Я часто вспоминаю своего дедушку.

Сейчас, спустя много лет, воспоминания о нем туманны и как бы пропущены сквозь пыльные линзы очков моего детства. Если сесть и начать копаться в голове, можно выудить совсем немного: вот он со смехом подбрасывает меня в воздух, показывая мне три пальца – тогда мне исполнилось три года, а я радостно визжу от ощущения полета; вот я старательно и криво приколачиваю гвозди, а он наблюдает, как бы я не ударил себе по пальцу, чтобы вечно тревожная мама не устроила ему серьезный разговор; вот… Таких вспышек немного, а последнее, что я помню – печальная и грустная история, которая почему-то запомнилась мне совершенно отчетливо, как будто именно благодаря ей моя память повзрослела, устроилась на работу, накопила денег и купила нормальное оборудование для записи воспоминаний.

Лето

Когда мне исполнилось девять лет, я вдруг неожиданно осознал, что моя отправка на дачу к бабушке и дедушке была нужна скорее даже не мне, как все пытались меня убедить, а моим родителям. Нет, не скажу, что мне там не нравилось, но сама мысль, что кто-то получает от моей ежегодной ссылки за город больше выгоды, чем я, ставила меня на место бизнесмена, прогадавшего в крупной рыночной игре. После осознания этого факта я понял, что могу на них давить – и перед каждой отправкой родителям приходилось сравнивать счеты в этой игре купленными игрушками и сладостями. Одной из таких игрушек оказалась светящаяся звезда на цепочке, благодаря которой ее можно было носить на груди; кардинальное отличие этой вещицы от десятков безликих пистолетов и машинок окутывало ее в вуаль тайны и оттого делало еще более похожей на своих небесных собратьев, подмигивающих с ночного неба. Я гордо носил ее на груди, снимая только на время купания, а на расспросы сверстников лишь загадочно отмалчивался, как будто и вправду был хранителем настоящего космического огня; жизнь еще не успела объяснить мне, что на самом деле моя звездочка была изготовлена в пригороде китайского фабричного городка, а таинственный свет, то мигающий, то вновь появляющийся, объяснялся отнюдь не мистической природой ее существования, а лишь дешевизной установленного внутри светодиода.

Бабушка с дедушкой жили далеко за городом – и сколько я их ни спрашивал о причинах выбора дачи на таком огромном расстоянии от компьютера, удобных тротуаров, дворов с футбольными воротами и комфортного унитаза, каждый раз получал ворчливые ответы, которые никак не хотели уложиться в моем сознании – они говорили что-то о "настоящей природе", "лесном воздухе" и, как ни странно, о "тишине". И если с первыми двумя пунктами все было вполне понятно, то к третьему у меня были большие вопросы – кому нужна эта тишина и что в ней хорошего? Тогда мне казалось, что тишина была олицетворением потерянного времени, которой нужно было старательно избегать, чтобы не состариться раньше положенного. Из этого вытекал разумный вывод: стариками становятся тогда, когда начинают прислушиваться к тишине.

Насколько мне было известно, решение поселиться в деревне они приняли после того, как переступили пенсионный порог. С тех пор их дача пустовала только в те редкие мгновения, когда они уезжали в город за покупками или чтобы повидаться с многочисленной родней. Все, что у людей ассоциируется со словом "деревня", было и тут: необъятных размеров пруд, вселявший в меня первобытный ужас своей полутораметровой глубиной, ласковое и напоминающее маму летнее солнце, изумрудная зелень, деревенские жители, удивлявшие меня своей простотой взглядов на те вещи, над которыми городские люди чаще только хмурятся, и их дети, целыми днями околачивающиеся на улице, лениво пинающие мяч, играющие в прятки на желание (загадывали всегда почему-то одно и то же – неожиданно ухватить сверстницу за задницу, а затем стремительно убежать, бешено гогоча от прилива адреналина), дерущиеся насмерть до первой крови и сооружающие самопальные убежища в местах, оставленных другими людьми по причине несовместимости с нормальной жизнью.

Хоть они и приняли меня в свой коллектив совершенно просто и без каких-либо формальностей, их компанией я почему-то не особенно дорожил и уже тогда понимал, что вместе нас всех свела не дружба, а невероятная скука, и что скучать по-одиночке было гораздо невыносимей, чем вместе. А различные ритуалы и клятвы о вечной дружбе казались мне лишь попыткой сбежать от разъедающей бездны этой всепоглощающей скуки, и я, молча согласившись с негласными правилами этой игры, вместе со всеми резал руки во время братания и клялся, что "следующим летом точно уговорю родителей привезти меня пораньше".

Тем не менее, конфликты вспыхивали, и вспыхивали довольно часто – все-таки свежий воздух и горячий молодой нрав часто, пусть и ненадолго, брали верх над нерушимой дружбой. Одним солнечным днем я, как обычно, после завтрака выбежал на улицу и увидел, что ребята играют в прятки без меня, хотя мы всегда начинали играть только после того, как все соберутся вместе. Тем не менее, я терпеливо дождался, когда партия подойдет к концу, и только после этого приблизился к запыхавшейся компании.

Ребят было шестеро: Паша, Валентин, Васька, Андрей, Саня и Санек. Последних двоих вообще-то звали Александрами, но в целях устранения неразберихи было решено называть их именно так. Помнится, поначалу между ними было соперничество за право называться именно Саней – видимо, это имя казалось ближе к их настоящему, но вскоре ребята смирились. Поодаль, на лавочке возле дома Васька чинно сидела Дашенька – его семилетняя сестра. Вася говорил, что раньше у нее была заячья губа, но потом ее вылечили, и теперь она была почти нормальная. Меня всегда удивляли ее просто-таки огромные васильковые глаза – они казались мне неподходящими для такой мелкой девчонки. Она никогда не выказывала желание принять участие в наших играх, а мы и не настаивали. Впрочем, это не мешало ей постоянно следить за нами и быть как бы негласным участником нашей компании.

– Здорово, ребята. В прятки играете?

– Да, – кивнул Паша. Паша был довольно толстым и неловким, но свои недостатки компенсировал взрывным характером. Он дышал тяжелее всех, так как в предыдущей игре ему пришлось быстро пересечь немалое расстояние – от сада бабушки Марины, в котором он прятался, до точки сбора. Все его лицо было усеяно градом тяжелых капель пота. Отдышавшись, он вдруг категорично заявил: – Ты с нами сегодня не играешь, Миша.

– Это еще почему? – удивился я.

– А потому. Ты слишком хорошо прячешься. А когда мы сдаемся, не откликаешься. А нас родители ругают, если мы поздно домой возвращаемся, – сказал Андрей.

– Вот-вот! – поддакнул маленький Вася. У него был противный писклявый голос – казалось, что в его горле поселился вредный и такой же маленький гном и изо всех сил сжимал ему голосовые связки, не позволяя нормально говорить. – Меня вчера бабка по попе отхлестала. Сейчас даже покажу…

– Да не показывай ты… – поморщился Валентин. Он был самым рослым и широким в нашей компании, поэтому его всегда звали полным именем. – Все слышали, как ты вопил. Спать мешал своим нытьем.

Саня и Санек молчали и только согласно кивали головами.

– Ивовыми прутьями отхлестала, между прочим! Знаешь, как жгётся!

– Ивовыми прутьями, – поднял палец вверх Паша, как бы особенно выделяя этот момент. – Короче, сегодня ты с нами в прятки не играешь. В наказание.

Это было обидно до слез, но я сдержался. Не хватало еще зареветь перед пацанами! Да и было бы от чего расстраиваться! Лучше всех спрятался, а в итоге – наказание. Это было несправедливо, но, помня о черной бездне скуки, которая съест меня, если я не проглочу свою гордость, я лишь ответил:

– Ну и пошли вы… – Повернулся и ушел.

Дома обида захлестнула меня с головой. Горячие слезы лезли из глаз против моей воли, и я лишь размазывал их по лицу грязными ладошками, надеясь, что никто этого не заметит. Окна выходили как раз на улицу, где, весело хохоча, резвились мои друзья.

– А может, позовем Даню вместо Мишки? – донесся до меня писклявый голос Васька. Ну и засранец! Такой маленький, а предательства как во взрослом.

– Ну ты не борзей, Васёк. Он же все-таки друг, – пробасил Валентин.

Все-таки Валентин был самым хорошим в этой компании. И что он только тут забыл? Его родители очень богаты – это было видно по огромному кирпичному особняку, сразу бросающемуся в глаза с холма на въезде в деревню. Видимо, он, как и я, молча играет в догонялки со скукой.

В прихожей послышался шум, и я стал яростно стирать с лица слезы. Спустя пару мгновений в комнату вошел дедушка. Он был высоким и статным мужчиной, наверное, даже красавцем – и совсем не выглядел на свои пятьдесят с лишним лет. Казалось, будто внутри него всегда бурлил фонтан – настолько его распирало от энергии, и лишь едва заметная глазу сеточка морщин намекала на его истинный возраст. Он был военным в отставке, правда, я всегда забывал, в каком чине – но знал, что такой человек должен быть как минимум генералом. Иногда я думал о том, почему же его дочь, то есть моя мама, так сильно на него непохожа – не в пример дедушке она была спокойной, тихой и даже безынициативной, будто назло ему решила стать его полной противоположностью. Но я знал, что это не так, потому что они были дружны.

– Чего это глаза на мокром месте? – прищурившись, спросил он. На его лице плясала едва заметная улыбка, вот-вот готовая проглянуть, как солнце из-за отступающих туч. – А? Мишка! Чего случилось-то?

– Ничего, – проворчал я.

– А с ребятами чего не играешь? – Он подошел к окну и отдернул в сторону занавеску. – Вон, бегают же. А погода какая! "И в полях, и в небе рай", как говорится.

Дедушка часто вставлял в свою речь какие-то непонятные мне фразы.

– Не хочу.

Он внимательно поглядел на меня, подавил улыбку и присел на кресло напротив меня. Я всегда ненавидел это кресло – оно находилось напротив меня, когда я ложился спать в тихий час, который я тоже ненавидел, и его узор, кажется, навсегда врезался мне в память – совершенно дурацкий и безвкусный, мутно-фиолетовый с черными полосами.

Мы посидели в тишине несколько минут. Дедушка, откинувшись на спинку, о чем-то размышлял. В такие моменты он казался похожим на величественную статую – настолько красиво он размышлял. Может, он вовсе ни о чем и не думал, а просто смотрел в какую-то невидимую для меня точку в пространстве, но я все равно хотел бы уметь размышлять с такой же непоколебимой уверенностью на лице, как мой дедушка.

– А не хочешь со мной на охоту? – вдруг спросил он. – А, Мишка?

Я мгновенно забыл о своей обиде.

– Конечно, хочу, дедушка!

Он весело рассмеялся, вскочил с кресла, подхватил меня на руки и стал невысоко подбрасывать. Я, хохоча, вспомнил, как он когда-то в детстве так же подбрасывал меня в воздух, отмечая мое трехлетие. С тех пор прошла целая уйма времени, а все помнится, как будто было вчера.

– Тогда завтра тебе придется встать пораньше, – сказал он, опустив меня вниз. Я послушно закивал. На охоту! С дедушкой! – Но если увижу хоть каплю недовольства на лице, или начнешь бурчать, то уйду без тебя. Понял?

Я снова кивнул.

– А на кого охотиться будем? На медведя?

– Зачем нам медведь? – удивился дедушка. – Не думаю, что они у нас тут водятся… Да и вообще, медведя сложно убить. Только если прямо в голову попадешь… Нет, мы будем охотиться на уток. За лесом есть пара заманчивых местечек, вот там-то мы и разгуляемся.

– Уточек жалко…

– Значит, не идешь?

– Иду!

– Ну и все тогда. Сегодня вечером поищу тебе снаряжение. Будешь как настоящий охотник, вот увидишь! Ну ладно, я пошел бабушке помогать, а то она совсем в землю закопалась, бедная.

Напевая какую-то простенькую мелодию, он вышел из дома.

Попасть на охоту мечтал любой мальчишка, но желающих брать с собой на охоту ребенка, от которого в лесу будут только проблемы, обычно не находилось. Видимо, дедушка наконец понял, что я не буду обузой в походе.

Хотелось с кем-то поделиться этой новостью. Я подошел к окну и выглянул на улицу: прятки были в самом разгаре. Ребята только что разбежались, и ведущий – сейчас это был Паша – внимательно изучал окрестности. Прямо под моим окном росла пышная сирень, укрытая зарослями крапивы; это место редко выбирали для того, чтобы спрятаться, потому что нужно было успеть замести за собой следы и при этом не обжечься. Обычно здесь прятался я – ведущему будет лень ползти сюда, а я был достаточно ловким для того, чтобы обойти все препятствия. Но сейчас, пользуясь моим отсутствием, сюда забрался кое-кто другой.

Коварно улыбнувшись, я тихонечко приоткрыл окна и шепотом спросил:

– Прячешься, Васёк?

Вася, вздрогнув, поднял на меня глаза и дал понять, что не будет разговаривать. Я подождал, пока по дороге, шумя двигателем, проедет блестящий черный внедорожник с затонированными окнами – наверное, родители Валентина приехали – и снова шепотом:

– Да не бойся, не буду тебя подставлять. Угадай, куда меня дедушка завтра с собой возьмет? Ни за что не угадаешь.

Разрываясь между любопытством и нежеланием быть замеченным Пашей, все еще зорко оглядывающим кусты и заборы, он вопросительно мотнул головой. Я немного подождал, чтобы подразнить его, и сказал:

– На охоту. Круто, да?

– Врешь! – завистливо прошипел Васёк.

– Зуб даю.

– Все равно не верю. Ты это специально придумал, чтобы пацаны завидовать стали.

– Не хочешь, не верь. Завтра утром идем. Хорошо, что с вами в прятки играть не стал, а то дедушка не пригласил бы никуда. На уток будем охотиться.

– Все равно не верю!

– Васёк, ты в сирени, вылазь давай, я тебя вижу! – обрадованно заорал Паша. Видимо, Вася завидовал слишком громко. Злобно взглянув на меня, ворча и ругаясь, он стал выходить из зарослей, по пути нахватавшись крапивных уколов, а я, полностью удовлетворенный увиденным, закрыл окно.

Мы вышли совсем ранним утром, может быть, даже ночью. Но, помня о словах дедушки, которые он сказал накануне, а также благодаря волнению перед походом, я смог встать довольно быстро. Снилось что-то непонятное, и сон я толком не запомнил, хотя не уверен, что смог досмотреть его до конца. Перебарывая себя, я ополоснулся холодной водой, съел вареное яйцо и позволил полусонной бабушке снарядить меня в дорогу.

Дедушка надел шикарный охотничий комбинезон, и у меня не было сомнений, что, когда мы вступим в лес, он тут же начнет сливаться с окружением, как хамелеон. Сказать то же самое о моей охотничьей экипировке было нельзя: надетые на меня серо-зеленые лохмотья вряд ли можно было назвать камуфляжем, но с бабушкой спорить было бесполезно.

– Ба, ну не надо этот свитер, засмеют же…

– Будешь спорить, скажу деду, чтобы никуда тебя не брал, – проворчала бабушка. Было видно, что больше всего ей сейчас хотелось снова вернуться в кровать. – И кто тебя засмеет? Белки, что ли?

Действительно, глупо получилось.

Ружье мне, понятное дело, никто не доверил, да у нас и не было второго, но зато дедушка выдал мне самый настоящий нож в перемотанных черным скотчем ножнах. Когда я дернул за рукоятку, желая поглядеть на сталь, у меня ничего не вышло; я даже подумал было, будто дедушка специально сделал так, чтобы я случайно не поранился, но я не роптал и просто был рад тому, что нож у меня в руках.

Когда сборы были закончены, бабушка обняла нас с дедушкой, пожелала удачи и шутливо сказала, чтобы без добычи не возвращались, после чего отправилась в кровать, досматривать сны. Пока мы двигались по улице в сторону леса, я оглядывался назад, боясь, что бабушка передумает, нагонит нас и потребует, чтобы я оставался дома, но вскоре свет погас, и улица снова утонула в предрассветной тьме. Поглядывая на спящие дома, в которых в своих кроватях нежились мои деревенские товарищи, я вдвойне радовался ощущению от прикосновения к настоящей взрослой жизни.

Вдалеке, окутанный бледным утренним туманом, синел лес.

Мы долго шли по перепаханному полю, в основном молчали. Дедушка задумчиво поглядывал на верхушки деревьев, будто искал в них какой-то знак, а я старался не застрять в размокшей от ночного дождя земле. Грязь липла к сапогам, поначалу я пытался ее стряхивать, но потом бросил эту затею и смирился с тем, что она не отстанет до самого возвращения домой. К черным болотным сапогам дедушки грязь почему-то липла с куда меньшим энтузиазмом.

– Знаешь, куда идем? – спросил меня дедушка. Я отрицательно качнул головой. Он усмехнулся и доверительно сообщил: – Это наше секретное место. Про него никто в деревне не знает. Там, далеко-далеко, – он указал рукой куда-то налево, – есть озеро с утками. Все охотники только туда и ходят. Но мой отец, а твой прадедушка, узнал о небольшом притоке к этому озеру. Этот приток немного заболоченный, его довольно трудно найти, но утки там тоже водятся. Я редко туда хожу, поэтому они там не особенно подозрительные и внимательные, в самый раз для похода с таким шалопаем, как ты.

– Прадедушка тоже брал тебя на охоту, когда ты был маленьким?

– Да, несколько раз. Пока не… В общем, многому научился у него. Про приток вот узнал. – Дедушка помолчал. – Решил тебя взять. Твой-то папка занятой совсем, никогда не сводит…

Это было правдой. Мой папа – очень занятой человек, обычно я вижу его только по вечерам. Раньше я даже удивлялся, как это он, будучи таким занятым, смог найти время на знакомство с мамой, но она объяснила, что он был таким занятым не всегда. Он управляет какой-то крупной фирмой, постоянно в разъездах, а когда разговаривает с кем-то с работы по телефону, превращается в совсем другого человека – холодного, требовательного, грубого и властного. Видимо, таким он бывает на работе, и я бы не хотел, чтобы мой папа когда-то превратился в него окончательно. Когда я озвучил ему свое желание, он лишь весело рассмеялся и серьезным голосом пообещал, что не превратится.

Как только мы вступили в лес, над нами будто повис невидимый купол, скрывший нас от того, внешнего и шумного мира. Мы оказались в мире ином – тихом, спокойном и пахнущим совсем другими, непривычными и дикими запахами. Тишина здесь была непохожей на ту тишину, которую я мог слушать дома – она была всеобъемлющей, ложилась на плечи словно тяжелое одеяло, глушила голоса и заставляла напрягать слух. Каждый раз, когда под ногами стрелял хворост, или когда я сдвигал в сторону особенно наглую ветвь, преграждающую путь, мне казалось, что из лесного сумрака вот-вот вынырнут местные стражи-эльфы или феи и потребуют от нас с дедушкой немедленно покинуть их дом.

Дедушке явно нравилось гулять по лесу. Он будто обрел второе дыхание – походка стала бодрой и пружинистой, а движения – по-молодецки резкими и плавными. Иногда он замирал на месте, прикрывал глаза и глубоко, полной грудью вдыхал лесной аромат, после чего оборачивался ко мне восхищенными, чуть прищуренными глазами и проникновенно говорил что-то вроде:

– Какой здесь воздух! А, Мишка? Фантастика. Давай-давай, поглубже дыши, чтобы в школе потом рассказывать, как здесь хорошо.

Или же что-то вроде этого, но уже с ноткой печали:

– Эх, а ведь раньше здесь куда больше лесу было… Повырубали все к чертям. А почему? Потому что носы заложило совсем своими машинными газами, не могут учуять, что рубят и чего нас всех лишают. Только о деньгах и думают. Мы ведь всегда с природой бок о бок были, нельзя так с ней поступать…

При этом он становился похожим на чудаковатого мудреца-друида, недовольного медленным, но неизбежным поражением природы перед лицом человеческого прогресса. В силу своего возраста я не мог понять всего масштаба этой проблемы, поэтому просто вежливо молчал.

Иногда я тоже останавливался и, приоткрыв рот, вслушивался в шепот чащи. Звуки, тревожившие ее тишину, будоражили воображение и наводили трепет – треск и скрип деревьев, гуляющий в их волосах ветер, нежный шелест листьев, бесшумно опускающихся на лесной ковер… Интересно, какие секреты хранит чаща? Поделится ли она со мной хоть одним?

– У-у-у! – протяжно кричал я в пустоту, и чаща отвечала мне заинтересованным молчанием.

Путь занял около часа, но под конец мне казалось, что скоро начнет смеркаться, настолько сильно я устал. Когда я пожаловался дедушке, он сказал, что мы уже пришли – за ближайшим холмом откроется вид на озеро.

– Когда будем спускаться к воде, – наставлял он, – прекращаем все разговоры и стараемся не шуметь. У уток и так хороший слух, а когда вокруг такая тишина, подобраться незамеченным куда сложнее. И еще, когда я буду стрелять, прикрой уши, а то оглохнешь.

Я серьезно кивнул.

– Ну, тогда пойдем подстрелим какое-нибудь бедное животное, а то даже я не всегда уверен, шутит бабушка или нет. Вдруг и вправду не пустит домой?

Мы двинулись к холму – куда тише, чем прежде.

С вершины открывался вид на озеро. Вернее, никакое не озеро, а несколько заболоченных лужиц, усеянных трубками камышей и комариными облаками. Тины и болотной мути было куда больше, чем чистой воды – сначала я даже подумал, кому придет в голову жить в таком месте? Впрочем, в дальней от нас части притока дела обстояли гораздо лучше, и даже вода повиновалась слабенькому, но течению.

И действительно, у дальнего берега были заметны несколько маленьких черных фигур, по очертаниям напоминавших уток. Видимо, они спали. Я хотел спросить у дедушки, сможет ли он поразить хоть кого-нибудь на таком большом расстоянии, но вспомнил о наставлениях и просто молча наблюдал за его приготовлениями. Озверевшие комары уже стали потихоньку обращать на нас внимание, поэтому я мысленно молился о том, чтобы все закончилось быстро.

Дедушка стал возиться с ружьем – оно было стареньким, но он его очень любил и пронес сквозь года. Когда я натыкался на ружье в мастерской, меня всегда охватывало благоговение, которое испытывает любой при виде орудия смерти.

Мне показалось неправильным и даже жестоким нападать на уток сейчас, когда они находятся в объятьях сна, но таковы были правила охоты. Раз уж я сам напросился, то сейчас не время подвергать их сомнениям. Тем не менее, акт лишения жизни невинного существа был для меня слишком невыносим, и я решил отвернуться, чтобы этого не видеть. Дедушка удивленно взглянул на меня, когда я развернулся к озеру спиной, но ничего не сказал и продолжил наблюдать за жертвами, готовясь к одному точному выстрелу.

Лес не издавал ни звука, будто ему тоже было интересно, чем же закончится охота. Ни скрипа, ни треска, лишь веточки еле слышно раскачивались от лесного ветра. Хоть я и был запакован бабушкой по всем правилам, этот ветер все же пробирал до самых костей. Хотя, возможно, все дело было в близости к воде. Интересно, поймет ли утка, что она умерла, если все произойдет, пока она дремлет, подумал я. Возможно, звук выстрела на долю секунды пробудит ее, и она проснется лишь наполовину, и смерть у нее будет такая же – половинчатая и совсем неправильная? Она застрянет на границе между сном, жизнью и смертью и будет блуждать по этому лесному туманному озеру в одиночестве, как ежик из того мультфильма, пока не сойдет с ума. Или же она умрет во сне? Тогда ее сон никогда не закончится. Хорошо, если это добрый сон, и в нем можно прожить целую утиную жизнь, но что, если это вовсе не сон, а кошмар? Выходит, с моральной точки зрения было бы правильнее разбудить утку… Нет, глупости какие-то. С чего я вообще решил, что уткам снятся сны? Может, они здесь потому, что только и мечтают о том, чтобы их поскорее убили? Для чего-то ведь они приходят на этот заболоченный приток, изолированный от озера, покидают своих собратьев, каждый день после наступления третьей субботы августа рискующих своей жизнью в ожидании момента, когда можно будет сорваться с места и полететь в неведомые теплые края. А этим уткам, кажется, вовсе нет никакого дела до теплых краев. Может, они вовсе и не спят, а прекрасно нас видят и все понимают?..

И тут я увидел прекрасное сияние, беззвучно доносившееся из темной глубины леса. Словно фонтан, оно плескалось и переливалось по ветвям и листьям деревьев, текло по их шершавой коре и по зеленой траве, на миг принявшей его неведомый цвет. Это был необъяснимый, таинственный цвет, меняющийся каждую секунду и одновременно будто бы остававшийся неизменным – и настолько яркий, что казалось, будто он навсегда останется пятном на глазной сетчатке. На миг я забыл обо всем – об охоте, деревне, ребятах и об утках, застревающих между жизнью и смертью; мне захотелось раствориться в этом сиянии, искупаться в нем – нырнуть с головой и никогда не всплывать.

Я взглянул на дедушку. На его лице застыло немое изумление; с таким изумлением смотрят на пшеничные колосья, проросшие в разгар буйной зимы. Руки все еще удерживали ружье, но разум был уже далеко; в его широко раскрытых глазах отражалось растекающееся по лесу неземное сияние.

– Это что же такое, Мишка?.. – завороженно спросил он меня.

– Не знаю, дедушка, – прошептал я пересохшими губами.

Неизвестно, сколько времени прошло, пока мы глядели на это сияние. Наверное, выйди сейчас сюда одинокий путник, он бы увидел странное зрелище – две фигуры на берегу туманного притока, безмолвно наблюдающие за светом из-за холма. Впрочем, он бы наверняка тоже увлекся этим светом…

Наконец дедушка переборол себя. Немного дрожащими руками снова проверил, заряжено ли ружье, и сказал мне тихо:

– Пойдем, проверим… Но держись позади меня, хорошо?

Я кивнул. Мы осторожно пошли навстречу сиянию. Чем ближе было марево многоцветного пожара, пылающего за холмом, тем слабее становилась моя тревога. Разве оно могло нам навредить? Я не сомневался – это была упавшая звезда, редкость, к которой люди мечтают прикоснуться во все времена. Тут я почувствовал, что на груди у меня что-то еле слышно дрожит. Я отдернул в сторону один из многочисленных свитеров и вытащил на свет свою игрушечную звездочку.

Удивительно, но сейчас она тоже испускала сияние – хотя уже давно перестала работать. Как объяснил было папа, закончился срок службы. Как же он объяснит это? И почему мне сразу не пришла в голову мысль о явной связи между моим украшением и упавшей звездой? Да, сияние было во много раз слабее, но сходство было очевидным. Я спрятал звездочку обратно под кофту, чтобы дедушка не начал задавать лишние вопросы.

Когда мы приблизились к холму, дедушка остановился. Я прислушался: было по-прежнему тихо. Сияние не издавало ни звука, а лес продолжал безмолвствовать. Тем фантастичнее оно выглядело – словно сбежавшее из чьего-то сна, не до конца оформившееся в нашем мире.

– Побудь здесь, Миша, – сказал дедушка.

– Но… Дедушка!.. – заспорил было я, но он твердо прервал:

– Это может быть опасно! За себя я смогу постоять, но тебя подвергать опасности не хочу. – Я разочарованно взглянул на дурацких уток вдалеке, пряча наворачивающиеся слезы обиды. – Я вернусь быстро. Но ни в коем случае не ходи за мной, Миша. Если я не вернусь, не гляди на этот свет, хорошо? Возвращайся домой той же дорогой.

Мне стало тревожно.

– Дедушка, может, не стоит?

Он внимательно поглядел мне прямо в глаза. Такой взгляд я встречал редко – пронзительный и острый, как будто он пытался запомнить во мне каждую деталь.

– Я должен посмотреть на это, – тихо ответил он. И затем повторил: – Я постараюсь вернуться быстро.

Щуря глаза, он взглянул прямо на сияние, выползающее из-за холма, и стал подниматься наверх. Спустя мгновение его фигура пропала из виду. Все происходило в той же тишине, что и прежде. Я сел на землю и обнял руками колени. Мне было холодно и страшно – и еще страшнее, когда я вспоминал тот последний взгляд, которым меня одарил дедушка. Как будто он вовсе и не собирался возвращаться. Наверное, с таким взглядом на войну уходят мужчины… Утки были забыты, и даже когда мой испуганный взгляд скользил по их еле двигающимся темным фигурам, в голове у меня клубились совсем другие мысли.

Сияние растекалось по окрестностям, оно плясало на моих дрожащих руках, просилось в ладони, будто одичавший птенец, и я раскрыл пальцы, сжатые в кулаки, а после – зачарованно глядел, как оно меняет цвет, скачет между самыми невероятными оттенками так же ловко, как опытный танцор. Черное, белое, красное, зеленое, фиолетовое… И да, и нет. Оно меняло цвет так быстро, что мозг не успевал придумать этим полутонам названия. В ярких тенях я видел все, как будто мне довелось заглянуть в пророческий колдовской огонь – а может, мне просто мерещилось то, что я хотел увидеть. Далекие звезды, которые теперь были так близко, такие холодные и чужие, но такие заманчивые, и мои глаза тянулись к их свету, как мотыльки на горящий костер… Мир за пределами этого огня становился безжизненным, серым и невзрачным, и я даже поразился – как же я прежде мог не замечать этого?..

Сколько я так просидел, зачарованно глядя на отблески таинственного многоцветного сияния, я не знал. Просто в один момент я отвлекся – и мной снова овладел страх. Страх перед этой неизвестной силой, мерцающей с холма, обесцвечивающей весь мир, страх перед той молчаливой обреченностью, с которой ушел дедушка, страх перед этим лесом, неожиданно обнажившим свой секрет, перед которым мы были беззащитны… Казалось, в этом туманном месте время ведет себя совсем по-другому – растягивается, как ему захочется. Или, может быть, это все из-за страха? Да, наверняка дело в нем. Помню, однажды я принёс домой двойку по русскому, и ожидание родителей, которые непременно проверят дневник, было мучительно долгим. Я успел перемыть всю посуду, прибраться дома и выгулять пса, прежде чем они пришли, справедливо рассудив, что это поможет смягчить приговор. Но что, если эту силу страха использовать себе во благо? Если чего-то испугаться, то можно успеть сделать много дел… Главное, не нужно с ним бороться – если ты победишь его, то время снова станет прежним. Интересно, был ли какой-нибудь ученый, который исследовал зависимость между течением времени и страхом? Или я буду первым? Какие только мысли не лезут в голову!..

От размышлений меня отвлек шорох в траве. Спустя мгновение оттуда выпрыгнула маленькая грязно-коричневая лягушка. Я ее ничуть не испугался и даже попытался взять в руки, но в самый последний момент она смогла увернуться, и, произнеся укоризненное и протяжное "ква-а-а-а", попрыгала наверх, к сиянию. Тут я понял, что свет стал слабеть. Яркие тени еще продолжали бегать по моим пальцам, но их источник стал слабее. Я обернулся: и правда, холм и окружающая действительность стремительно набирали свои прежние естественные краски. Но глаза еще помнили ту фантастическую и яркую картинку, на короткое мгновение расцветшую перед глазами, и мне даже стало немного грустно, что такого откровения я больше не увижу. А дедушка все не возвращался. "Если я не вернусь, не гляди на этот свет"… . Но свет-то исчез! Значит, можно подняться и посмотреть, что там происходит.

Страх понемногу уступал место любопытству. Да, нужно подниматься. Вдруг с дедушкой что-то случилось? Тогда я спасу его, и он возьмет меня в следующий поход. Сияние окончательно растворилось в воздухе, и я стал медленно подниматься на холм.

Дедушка сидел прямо на земле, спиной ко мне, и неотрывно смотрел куда-то вверх. Вся вершина холма почернела – трава пожухла и прижалась к земле, словно отсюда только что стартовала ракета. Я подошел к дедушке и взглянул на него. В его глазах стояли слезы, а на лице застыла печальная и одновременно счастливая улыбка. Он заметил меня, быстро вытер слезы и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

– Дедушка… Где свет? – тихо спросил я.

– Исчез, – тихо ответил он. Затем, уже живее: – Растворился в небесах… Но он был очень красивым. Эх, Мишка, жаль, тебе нельзя было поглядеть на него.

– Почему?

– Долго объяснять, – сказал дедушка. – Слишком опасно. Он… Это как та черная собака из Воронцовского двора, помнишь? На вас, детей, скалится. И покусать может. А со взрослыми нормально себя ведет, даже команды выполняет.

– Не понимаю, – признался я и взглянул в небо, куда до этого глядел дедушка. – Свет может покусать?

– Можно сказать и так, – рассмеялся дедушка. Теперь он был прежним – грустная задумчивость исчезла вместе со слезами и той улыбкой. Его рука потрепала меня по голове, взъерошив волосы. – Но укусы будут куда опаснее. Бабушке лучше об этом не говорить. Это будет наш с тобой охотничий секрет.

Я кивнул. Я умел хранить секреты.

Кряхтя, дедушка встал с земли, подобрал ружье, лежащее в нескольких шагах от него, и сказал:

– Ну ладно, пойдем домой.

Вторя его словам, откуда-то из кустов раздалось уже знакомое "ква-а-а-а". Так и решили.

Обратная дорога была куда легче. Может быть, из-за того, что путь теперь лежал не к туманному притоку с печальными утками, а домой – к горячей еде и ребятам, по которым я уже успел соскучиться. Когда просветы между деревьями вдалеке стали шире, у меня даже проснулся какой-то азарт, и мне захотелось погулять по лесу подольше.

Дедушка шел молча и ни разу не заговорил со мной. Он явно о чем-то размышлял: по лбу ползали сосредоточенные морщины, а глаза были устремлены вниз – и размышления эти были явно вызваны недавним происшествием.

– Дедушка?

– Ну? – Его глаза вырвались из дум и посмотрели на меня.

– А как же утки? Мы ведь шли на охоту.

– Ничего, в следующий раз постреляем.

– Ты возьмешь меня в следующий раз? – обрадовался я.

– Возьму, возьму… – притворно-ворчливо сказал он. – Если вести себя хорошо будешь. А друзьям своим про приток не болтай. Это наша семейная тайна, помнишь? А то все охотники сюда ходить начнут…

Он снова замолчал, задумавшись.

– Дедушка!

– А?

– Я хотел спросить про… про тот свет.

– Спрашивай.

– Что это было?

– А ты как думаешь? – после небольшой паузы спросил он.

Я тоже замолчал, задумавшись. Мне вспомнилась моя игрушка, как всегда болтающаяся на моей груди.

– Я думаю, это была упавшая звезда, – ответил я.

Дедушка усмехнулся.

– Смышленый ты, Мишка. Все правильно. Упавшая звезда и была… Желание-то успел загадать?

– Нет…

– Как же так? Столько времени там просидел, а желание не загадал?

Я был раздосадован. Столько времени любовался сиянием, и даже не подумал о том, чтобы загадать желание!

– Ну, не расстраивайся, – промолвил дедушка, взглянув на меня. – Не последняя же это упавшая звезда в твоей жизни, еще успеешь…

– А ты успел загадать? – поинтересовался я.

– Нет, – признался он. – Да у меня и нет желаний. Все, что было нужно, у меня есть.

– Ты именно поэтому плакал, да? – понял я. – Потому что тебе нечего было загадать?

Дедушка остановился и внимательно взглянул на меня. После короткой заминки мы продолжили путь, и он будто с нежеланием ответил:

– Нет, не из-за этого. Глаза у меня уже старые, слезятся, когда на яркий свет смотрю. Поэтому и тебе не разрешил – рано еще зрение портить.

После этих слов мы оба замолчали и до самого дома не проронили ни слова. На улице, как обычно, веселились ребята – я помахал им рукой, и мне в ответ понеслись радостные приветствия, из чего я заключил, что срок моего наказания подошел к концу. Только Васек отличился – мгновенно посмурнел, отвернулся и стал делать вид, что невероятно сильно заинтересован воркующими друг с другом голубями. Видимо, все еще не смог избавиться от зависти.

Наше возвращение совпало с обедом – когда я вошел в дом, стол был уже накрыт, как будто бабушка каким-то шестым чувством узнала о нашем скором появлении. На улице, около рукомойника, она встретила дедушку, и тот стал ей что-то объяснять – наверное, рассказывал придуманную историю, из-за которой мы явились без добычи. Похоже, объяснение бабушку устроило, потому что вскоре они, болтая уже о чем-то совершенно другом, появились в столовой; бабушка отвесила мне подзатыльник за то, что я сел за стол с грязными руками, и мы принялись за еду.

***

Через пару дней мне приснился странный сон.

Я стоял на высоком холме, с которого открывался прекрасный вид на окрестности. Солнце клонилось к закату, торопясь спрятаться за горизонт; пруд, который всегда вселял в меня такой страх, напоминал бронзовое зеркало и слепил глаза. Деревня, вся в золоте, сияла в лучах закатного солнца, освещавшего аккуратные домики, фруктовые рощи, фонарные столбы и брошенные автомобили. Через всю деревню тянулась улица, по которой в сторону пруда неспешно шел незнакомый человек. Больше в деревне людей не было; тайна объяла ее, точно тучи, окутала туманом неизвестности, наводящим морок и пробуждающим неясную глухую тревогу. Этот морок был прекрасен, словно застывшая в вечном сне янтарная муха, и вызывал воспоминания о далеком детстве, когда удивление и удовольствие пронизывали таинство дней, а каждый рассвет и закат полнились неизведанными обещаниями и открытиями.

Я стал медленно спускаться с холма, продолжая изучать прекрасную иллюзию, и приближающийся пруд больше не пугал меня. Мне казалось, сейчас я был намного старше, а это место, хоть и было похоже на деревню из моего детства, было совсем другим, далеким и чужим; но, как и во всяком сне, это чувство блуждало на зыбкой грани восприятия и путало мысли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.