Владимир Киреев
По далеким и близким дорогам

Разговор с Распутиным

На Тулунской земле, встреча с писателями Николаем Зарубиным и  Владимиром Киреевым

14 марта 2015 года мы простились с великим русским писателем Валентином Григорьевичем Распутиным. И сейчас, по прошествии времени, эта утрата для нас становится все более значимее. Почему нам так запомнились его повести и рассказы, почему они ложатся в самое наше сердце, кто бы его ни читал учителя, врачи, студенты, крестьяне. Он – наша земля, наша совесть, наша боль. Он болел за Родину, за Сибирь, за Ангару, за человека. И боль эта проявлялась в тихом слезном горе, которое и породило его великое молчание. Каждый человек жил в его сердце. И не было у него отвлеченной Родины, а были Анна, Дарья, Настёна, Пашута – земля наша сибирская, с ее вековыми устоями и традициями.

Писатель долгие годы выступал в защиту озера Байкал, публиковал очерки и статьи по этой проблеме, принимал активное участие в работе природоохранных комиссий. И поэтому неудивительно, что в творчестве Распутина значительное место занимает защита природы и, прежде всего, «голубой жемчужины планеты» – озера Байкал.

Байкал предстает у Распутина, как живое, мистическое, уникальное творение, которое, как и Россию, «аршином не измерить». Берега Байкала бесценны и охраняются государством, часть имеет статус заповедных зон, часть получила статус национальных парков. Однако Байкал все равно страдает от экологических проблем. Туристы выбрасывают мусор, швыряют битое стекло в воду. Вырубается лес, по неосторожности или злому умыслу происходят лесные пожары. Браконьеры уничтожают рыбу и животных. Поэтому, как не нам, сибирякам, помнить о нашем достоянии и защищать его, священный и родной Байкал!

Распутин в своих статьях: «О чем звонят колокола», «В судьбе природы – наша судьба», «Воды наши – грехи наши», ставит экологическую проблему защиты Байкала, как проблему нравственную. И трудно не согласится с ним. Экология природы зависит от экологии нашей души. Человек, воспитанный природой, выросший на лоне природы, тонко чувствует ее, относясь к ней, как к живому существу.

В 2003 году Валентин Григорьевич из Иркутска приехал в Тулун по приглашению директора школы села Едогон. Во дворце культуры «Прометей» состоялась встреча жителей города и района с великим сибирским писателем. Здесь собрались и дети и взрослые, было заполнено все пространство зрительного зала, люди сидели на стульях, на полу, на ступеньках лестницы, просто стояли. Как говорится, яблоку негде было упасть. Никто, за исключением десятка присутствующих до этого в живую не видел Валентина Григорьевича.

Встреча длилась около 3-х часов. Он говорил о сегодняшнем времени, о судьбе Отечества, о нашем будущем. Глубокой обеспокоенностью за Россию были пронизаны его слова. По мнению Валентина Распутина, Россия никогда не устраивала западный мир, не устраивала многих и в самой России. И планы по развалу страны были благополучно осуществлены. Теперь мы погрузились в дикий капитализм. Нас пытаются лишить памяти, и мы уже стали забывать, что когда-то была многонациональная Россия с богатой историей, культурой и традициями. Русский язык и наша культура не могут существовать раздельно от русской земли. Нужно обязательно жить на своей Родине, разделяя её тяготы и невзгоды, заботиться о земле, возделывая её с любовью и трепетом. Тогда, земля будет передавать свою энергию людям, работающим на ней, помогать им, делать их добрее и целостнее!

Валентин Григорьевич остановился на базе «Казачка ИЯ», где мы с ним и встретились в более спокойной обстановке. Сразу скажу, что знакомы мы были еще задолго до приезда писателя в Тулун. Это знакомство состоялось в 1999 году в Иркутске в Союзе писателей России, неизменным членом которого Валентин Григорьевич был до конца своих дней. Председателем в это время был наш известный иркутский поэт Василий Козлов, который и познакомил меня с Распутиным.

Мы сидели за деревянным столом, под березой. Вокруг лежала почерневшая за долгую зиму листва. Была середина мая, солнце уходило на закат, но было безветренно и тепло, уже вовсю шел березовый сок, почки набухли и вот вот, должны были выбросить светло-зеленые смолянистые листочки.

Разговор был не долгим, но откровенным. Валентин Григорьевич поделился тем, что тревожило его душу в последнее время:

– Я пишу о деревне, потому что я вырос в деревне, она вскормила меня и говорить о ней мой долг. Наше отечество корчится в муках, но конец нашей истории не близится. Мы просто переживаем чудовищный кризис. Преодолеем. Нам нужно вновь обрести способность защищаться, надо расширить патриотическое поле.

– А на какой почве сегодня взрастить патриотизм.– Спросил я. – Реформа школы зашла в тупик. Вся пропаганда врагов России направлена на растление нашей молодежи. Произошел слом этических, экономических, абсолютно всех составляющих нашего бытия. Нравственные коды сместились настолько, что безнравственное стало естественным. Фонды Сороса, Карнеги раскинули свои щупальца по всей стране, порождая себе подобных в нашем Отечестве.

Его лицо омрачилось, он согласно закивал головой и тяжело вздохнул:

– Так-то оно так, но все же, пусть знают наши внутренние и внешние враги, что с русским народом шутки плохи. Ушла в небытие не одна непобедимая армия перед физической и духовной мощью нашего народа-богатыря. Но мы не жестокие по своей сути, мы страшны в битве, а когда победим, то вспоминаем о милосердии. В 1815-м мы дошли до Парижа. Мы не жгли Лувр, не рушили Версаль. В 1945-м после зверств Гитлера, могли бы не оставить в живых ни одного немца. Мстили бы до конца. Но в душе нашего народа есть жалость к побежденным. Мы никогда не уничтожали их культуру и национальные ценности.

Всему миру известны его повести и рассказы «Уроки французского», «Последний срок», «Деньги для Марии», «Живи и помни». Эти произведения проникнуты душевным теплом и состраданием. Писатель с болью в сердце описывает жизнь старшего поколения.

Повесть «Прощание с Матерой» в ряду этих произведений. Она представляет собой печальное слово памяти по сибирской деревне, уходящей под воду. В повести присутствуют глубокие личные переживания самого автора. Сибирская деревня Аталанка, где Распутин провел свои детские годы, тоже оказалась на дне Братского водохранилища.

При общении с Валентином Григорьевичем для меня стало очевидным, что сила его творчества проистекает из скрытой внутренней боли, его скромности и огромной любви к своей Родине.

Он сидел, слегка склонив свою седую голову к плечу. На смуглом сибирском лице, покрытом мелкими морщинами, была видна усталость. Его проницательный взгляд улавливал настроение собеседника, а лицо было спокойным и добрым, как у батюшки. Глядя на него, я иногда забывал, что передо мной не великий сибирский писатель, а простой, немногословный, даже застенчивый человек. Но в своих словах и убеждениях он был тверд и непоколебим.

Ведь не будь у писателя тайных душевных ран, твердого сибирского характера, его призывы к современному человеку не имели бы той силы воздействия, какую мы находим у Распутина в его произведениях и диалогах с ним. Главная героиня повести старуха Дарья в «Прощании с Матерой», рассказывает: «Тятьке как помирать, а он в памяти был, все меня такал… он говорит: «Ты Дарья, много на себя не бери – замаешься, а возьми ты на себя самое напервое, чтоб совесть иметь и от совести не терпеть». Раньче совесть сильно различали. Ежли кто норовил без ее, сразу заметно, все друг у дружки на виду жили. Народ, он, конечно, тоже всяко-разный был. Другой и рад бы по совести, да где ее взять, ежли не уродилась вместе с им. За деньги не купишь. А кому дак ее через край привалит, тоже не радость от такого богачества. С его последнюю рубаху сымают, а он ее скинет, да ишо спасибо скажет, что раздели».

Она с огромной болью воспринимает известие о том, что на кладбище поруганы могилы предков. Для неподобный поступок – признак одичания человека. Смысл своей жизни Дарья видит в том, чтобы хранить и передовать память о людях, которые честно жили на этой земле. Дарью терзает мысль о том, что они с сыном Павлом так и не успели перенести на другое место могилы своих предков. Свою избу перед поджогом Дарья убирает, белит и обряжает, как обряжают покойника перед похоронами. Она оплакивает ее и прощается с ней всю ночь накануне поджога. А после сожженья избы – Дарья не в силах уехать с острова, еще с двумя старухами ютится в негодном бараке.

А сколько таких Матерых по стране, по Сибири. Из Иркутска я каждое лето езжу в Мариинск. Станция эта узловая, поэтому поезда стоят здесь долго, иногда по тридцать – сорок минут.

Именно сюда ранней весной 1902 года приехали мои предки в теплушке из Черниговской губернии.

В те времена, день и ночь по транссибирской железнодорожной магистрали на восток шли поезда, с российским людом, смело снявшимся с насиженных мест и пустившимся во все тяжкие. Словно пробудившись ото сна, сотни тысяч крестьян отправлялись осваивать неизведанные земли за Уральским хребтом. Причем ехали в основном молодые, крепкие, здоровые, полные энергии люди. Подобно строевому корабельному лесу, они стремились отвоевать себе место под солнцем, и в этом стремлении были сплоченными и напористыми; крестьяне решительно заполняли те пустые земельные пространства, которые были пригодны для земледелия, рассредоточиваясь по всему бескрайнему материку. Подобно тому, как семь веков назад волны кочевников устремлялись на завоевание Великой Руси и Европы, теперь русаки, хохлы и белорусы надвигались на азиатские просторы, обживая таежные распадки, заселяя собой огромные площади земли, пуская «крепкие корни», производя на свет сынов и дочерей – сибиряков по рождению.

Но прошли годы и стали нещадно разорять деревни, срывая с обжитых мест крестьян. Ни американцы, ни немцы, ни какие-нибудь другие оккупанты, а свои выросшие в этих же деревнях и облачившиеся властью самодуры, выполняя волю партии, соревнуясь друг перед дружкой в своих злодеяниях. Десятки тысяч деревень, и вместе с ними крестьянская цивилизация в России в 20-м веке была полностью уничтожена. Ну и как тут не вспомнить слова Валентина Григорьевича:

И превратился он, бывший великий народ, в обузу: поить-кормить надо, пенсию прибавлять, успокоить, что все идет правильно, туда, в те Палестины, где и найдет он окончательное успокоение.

Да, забыл: одна служба все-таки осталась. Голосовать. Одно применение народу нашлось. («Эти двадцать убийственных лет»).

Валентин Григорьевич с глубоким чувством беспокойства говорил о судьбе нашего Отечества. О его настоящем и будущем: « Нас пытаются лишить памяти, и мы стали забывать, что когда-то была сильная Россия, монархическая, со своей историей, экономикой и деревней. 1917 год провел грань, что было до и после».

– Наша литература сегодня находится в очень тяжелом положении. В условиях «дикого» рынка ей не выжить. Вообще вся культура государством брошена на произвол судьбы. За исключением той ее части, которая прислуживает власти…

Я попытался его успокоить и сказал ему о том, что в наше время появилось много писателей, «деревенщиков», которые пишут о деревне без приукрашивания, честно, как бы искупая вину, за написанные ранее произведения в угоду политическим настроениям.

– Не люблю, когда меня называют "деревенским писателем», – сказал Распутин. – Писатель должен быть ни деревенским, ни городским, а человеческим. Я просто лучше знаю пока деревню, чем город, но когда-нибудь напишу что-нибудь совсем не деревенское. А то, что пишут правдиво, это хорошо.

Он всегда был патриотом и приверженцем правды и справедливости, отвергал рыночные реформы, губительные для жителей нашей страны. Распутин заставлял уходить от навязываемого нам бездумного отношения к природе, к жизни. Но патриотические чувства не возникают на пустом месте. В основе их всегда присутствует любовь. Любовь к истории своего рода, к своему краю, к родному очагу и родному слову. Этим и объясняется его неудержимое стремление противостоять реформам, сохранить существующий уклад жизни, национальные обычаи и наш русский язык.

Летом прошлого года я был в Анадыре. С аэропорта на автобусе поехал на 10-й причал. Сюда с интервалом в два часа приходит катер и перевозит пассажиров через лиман в Анадырь. До следующего катера было время и я спустился с причала на каменистый берег анадырского лимана. В мутной воде стояли сети и коренные жители этих мест чукчи, периодически при помощи веревки вытаскивали их на берег. Затем они выбирали из сетей рыбу, которая на исходе своих сил, из далеких морей шла на нерест. Это была в основном кета. Живых самцов бросали не в воду, а здесь же на берегу, самок потрошили, выдирали из чрева икру и тушки также бросали в общую кучу. Зловоние гниющей рыбы витало в воздухе, полчища зеленых мух облепляли дармовую добычу.

Я смотрел на это безумие и вспомнил слова, Валентина Григорьевича в книге Сибирь, Сибирь…: «Кто-то из наблюдательных умов с поразительной точностью сказал: проклятое настоящее. Проклятое – потому что бессовестно захватывает оно себе припасенное для многих поколений, оставляя для будущего лишь то, до чего не дотянулись его руки. Это, должно быть, называется безволием пополам с утратой инстинкта к вечной жизни в своих внуках и правнуках».

Рассказ, который оставил неизгладимый след в моей памяти – «В ту же землю», написанный в лихие 90-е. Дочь Пашута – пожилая, неработающая женщина застигнута в врасплох: Как похоронить мать, у которой нет городской прописки, а у самой ни копейки денег? Она говорит: «Время настало провальное, всё сквозь землю провалилось, чем жили… Ничего не стало. Встретишь знакомых – глаза прячут, не узнают. Надо было сначала вытравить всех прежних, потом начинать эти порядки без стыда и без совести». Мы оттого и прячем глаза, не узнаем друг друга – стыдно… стыд у нас от старых времен сохранился».

Она едет на другой конец города к знакомому ей человеку Стасу Николаевичу. Кроме Стаса, не осталось у Пашуты ни одного человека, кому бы она могла довериться. Она уже приняла решение: похоронить мать тайком в пригородном лесу, а Стаса попросила сделать гроб и вырыть могилу. Когда везли гроб с телом покойницы к вырытой могиле, то в темноте проехали свороту в лес. И как пишет Распутин: «Обратно поехала Аксинья Егоровна, должно быть, первая из покойников». Прошла зима, а весной Пашута приковыляла к могиле матери и ахнула: по обе стороны от материнской могилы вздымались еще два холмика. Целое кладбище, целую нахаловку расчали…

– Ничего не меняется, – говорит Распутин в книге «Эти двадцать убийственных лет» – одни, не тратя слов выгребают последние наши закрома, над другими продолжают издеваться рекламой красивой жизни, бесстыдной и наглой.

Нет и не может быть сейчас никакой консолидации: страна, общество, население расколоты пополам, а если вглядеться – на несколько частей, между которыми глубины несовместимости. И трудно ожидать, чтобы в ближайшее время они заросли и наступило что-то похожее на согласие. Его, этого согласия, не может быть по следующим причинам:

Во-первых, богатые становятся богаче, а бедные – беднее.

Родился и вырос Распутин в краю, где стремительно несла свои воды Ангара, вдоль ее поймы простирались степи, пашни, чуть дальше дремучая тайга с диким зверем, который чувствовал себя там полным хозяином.

– Самое важное, – говорил писатель, – что я имел всё-таки счастье родиться в глухой Сибири. В деревне, где всё ещё присутствовало – язык, и старые обычаи, и традиции, и люди, как говорится, прежней ещё формации. То есть они были совершенно не испорченные цивилизацией.

У Распутина сибирские корни, он наш местный писатель. Здесь его знают, ценят, любят и уважают. И когда он от московской суеты приезжал в Сибирь, то его всегда с открытой душой встречали на родной земле.

А что для нас всех наша Малая Родина? Для меня это место, где я родился, вырос, где живут мои родители. После смерти отца, мать осталась в доме одна. Как та Дарья из «Прощание с Матерой». Она не хочет ехать к своим детям, считая это лишней обузой для них. Здесь она сама себе хозяйка. Здесь ее чугунки, кастрюли, каждый стоит на своем месте годами. Здесь же, в серванте, ее любимая чашка и ложка с кружкой. Все ее родное, и к нему она привыкла за свои 96 лет. Променять это на что-то другое ей не хочется.

Есть такая штука, память называется. Там хранится всё: события, факты, навыки, мысли и, конечно же, информация о предках, об их жизни, обычаях и традициях. Человека, не знающего о своих предках ничего, называют Иваном, не помнящим родства. Род – основа всего.

Вот и я, как отец, решил показать младшему сыну Родину, привез его в Мариинск. В деревянном доме в районе лесокомбината жила наша семья и родители в последние годы перед пенсией работали на этом предприятии, которое занимало огромную площадь, расположившись на берегу реки. Отец работал механиком в гараже, а мать на мебельной фабрике.

Сюда, на берег Кии, выгружался лес. Сплавляли его по реке молевым сплавом по несколько тысяч кубометров за летний сезон. Зимой и летом бесконечно вывозили лесовозами из отдаленных поселков, Казанка и Таежная Михайловка, за добрую сотню километров, а то и подалее.

Рев тракторов и грохот бревнотасок стоял здесь днем и ночью. Выгруженный лес перерабатывали на тару для оборонки, делали мебель, распускали на доски и брус для строительства нового жилья, отгружали крепи на шахты Кузбасса, а деловой лес отправляли в степные районы страны. Даже запустили производство древесной муки для нужд военной промышленности.

Я хорошо помнил огромное здание ремонтных мастерских, где имелось до десяти-двенадцати боксов, вулканизаторная, цех по ремонту двигателей, топливной аппаратуры, коробок скоростей, других узлов и агрегатов. Цеха никогда не пустовали, потому что заготовка древесины – это нескончаемый конвейер, обеспечивающий работой бригады в лесосеках, шоферов по доставке леса на нижний склад и рабочих по переработке древесины в цехах предприятия.

Из года в год наращивал производство лесозавод и к восьмидесятому году превратился в широкопрофильный комбинат. Но в начале девяностых грянула перестройка.

И вот в это свое детство и юность я вез своего сына.

Из окна автобуса сквозь густой и вялый морок утреннего тумана я вдруг увидел разобранные заборы, разрушенные наполовину цеха, остовы трелевочных тракторов.

От увиденного я оторопел, не веря своим глазам.

Слезы навернулись сами собой.

– Вот и гараж, где раньше работал твой дед, – повернувшись к сыну, дрогнувшим голосом сказал я, показывая рукой на развалины оставшиеся от него. Ничего кроме сожаления, не вызывала в душе представшая перед нами картина, – и покачав головой, добавил, – а за ним был – нижний склад.

– Это где черные бревна из земли торчат? – вглядываясь вдаль, спросил сын.

– Да, это там. Видишь, до самой реки все чисто. Ничего не осталось от комбината, только одно воспоминание да земля, развороченная гусеницами тракторов.

Он с удивлением посмотрел на меня, – это и есть твоя Родина?

А мне нечего было ему сказать.

И вновь возвращаюсь к Распутину. В книге «Эти двадцать убийственных лет», он говорит о том же: « С мясом, с кровью содрали с ее днища, бросили клич: обогащайся кто и как может! – и разбоем прошлись по городам и весям, все уворовали, разбомбили, даже и то, что считалось Божьим, припасенным для бедующих поколений. Все растащили, по новым законам присвоили – и негде стало человеку приложить руки. Совсем негде, хоть обрубай их. Вся карусель жизни построилась на торгашестве чужого товара, попала в зависимость от бандитов и бандитских законов»

Повесть «Прощание с Матерой» – это исповедь нравственности. Расставание с родным местом, с домашним теплым уголком земли редко кого оставит равнодушным. Ведь любой человек носит в себе частичку детства, связанную с ранними воспоминаниями из жизни.

Та же старуха Дарья образно и емко рассказывает о красоте тех мест: «На острову у нас могила есть. Тепери-то ее без догляду потеряли, гдей-то пониже деревни по нашему берегу на угоре. Я ишо помню ее, как маленькая была. Лежит в ей, сказывают купец, он товары по Ангаре возил. И вот раз плывет с товаром, увидал Матеру и велел подгребать. И до того она ему приглянулась, Матера наша… пришел и говорит: «Я такой-то и такой, хочу, когда смерть подберет, на вашем острову, на высоком яру быть похоронетым. А за то я поставлю вам церкву Христову»… Ну вот, так и поставили нашу церкву, освятили… А вскорости после того привезли его сюды, как наказывал, на вековечность».

Сам Распутин признается: «Первые мои впечатления связаны с Ангарой, потом с матерью и бабушкой. Я понимаю, что должно быть наоборот, ведь не Ангара вспоила меня грудным молоком, но сколько ни веду я в себе раскопки, ничего прежде Ангары не нахожу.

Глядя на новую Ангару, закованную в каскад гидроэлектростанций, превративших ее в болото, Распутин с горечью пишет: «Не стало Ангары молодой, быстрой и завораживающей, в которую я беспрестанно вглядывался в детстве. Теперь она, обузданная плотинами, изъезженная, распухшая, гнилая, лежит в беспамятстве, теряя свое имя. Я кажется, последним пропел ей сыновью песню со словами, которые она в меня наплескала…».

Главная тема Валентина Распутина – столкновение ценностей народной жизни, вековых традиций с агрессией цивилизации. Этот застенчивый человек, выделялся своим неповторимым голосом, преисполненным любви к родной Сибири. При общении с ним я понял одно, что для Распутина смысл слов Россия и Родина, это не Москва и Европа, а Сибирь и Байкал. Здесь он родился, вырос, здесь его корни, его душа.

В нынешних условиях сознание народа целенаправленно уничтожается, а наш язык подвержен немыслимому нашествию иностранщины, и трудно порой понять, где, правда, а где ложь.

В начале ХХ века цель школьного образования в России понималась, как созидание мыслящей личности, отвечающей достойному представлению о человеке и высоким задачам, стоящим перед обществом. Это было правильное стратегическое направление школы, направленной на воспитание нашей молодежи. А фактически все новации в школьном деле приводили в основном к снижению уровня знаний. ЕГЭ привело к тому, что дети перестали самостоятельно и творчески мыслить.

Распутин говорит о русском национальном воспитании, как о грандиозной проблеме, которую может решить только учитель исключительно образованный и просвещенный. Такой учитель должен опираться прежде всего на отечественную педагогическую мысль. Таким примером для нас является Константин Дмитриевич Ушинский и его последователи. Задача истинных учителей истории и литературы – на примерах прошлого воспитать в молодых гражданах России стойкость и обострить желание бороться со злом.

Сегодня мы видим как поменялись ценности. Деньги заменили всё. Да, они были ценностью всегда, но никогда еще они не заменяли России всё доброе, разумное и вечное. Вспомните меценатов прошлого столетия. Третьяков создал картинную галерею, Сава Морозов помогал деньгами Московскому художественному театру, Максиму Горькому, Антону Чехову. Способных рабочих со своих фабрик, отправлял на курсы повышения квалификации, во время обучения выплачивал им стипендии. Морозов считал, что для улучшения благосостояния людей необходимо развивать технологии, науку и учить людей труду.

Савва Мамонтов активно поддерживал различные виды творческой деятельности, оказывал финансовую помощь организациям культуры, художникам: Илье Репину, Виктору Васнецову, Валентину Серову, музыканту Федору Ивановичу. Шаляпину и многим другим. Именно он открыл миру Михаила Врубеля.

Для кого они все это делали? Для себя? Или, как сегодня говорят, для пиара? Для царя? Нет для народа. А кто из наших олигархов построил национальный театр или картинную галерею? Березовский, Фридман или Абрамович? Нет у них другие задачи. Выкачать деньги из недр нашей страны и вложить их в Западные банки или содержать иностранные спортивные клубы. Благотворительность – это не про них.

Может ли писатель своими книгами, улучшить жизнь, исправить ситуацию в стране, повлиять на нравственность, сказать, как надо жить, что бы услышали? Я считаю, что нет, не может. Писательское слово никогда не обладало такой силой. Взять хотя бы Федора Абрамова, который десятки лет пытался повлиять на умы своих односельчан, что бы в их колхозе дела пошли лучше. Из правления не вылезал, каждому в душу стремился забраться, убеждал, доказывал. Книги об этом писал. И что же?

Ежегодно, осенью на Иркутской земле с 1994 года проходят «Дни русской духовности и культуры «Сияние России». Вдохновителями и организаторами этого праздника были Валентин Григорьевич Распутин и Александр Шахматов.

Это они в самые разрушительные годы перестройки заразили своей убежденностью всех, в ком еще жил патриотизм, кто имел силы противиться телевизионному разгулу бесконечного насилия и бесстыдства.

А сиять в России есть чему. Это ее самобытная культура, театральные и музыкальные коллективы и исполнители, а также артисты, художники, писатели, музыканты со всех уголков нашей необъятной страны. Чтобы не растерять накопленные веками духовно-нравственные ценности, обсудить вполне конкретные животрепещущие темы, с этой целью и проводится этот традиционный фестиваль, с каждым годом привлекая все больше и больше творческих людей.

На этих мероприятиях я впервые встретил Валентина Распутина, узнал Ивана Гончарова, общался с Василием Лановым, Александром Михайловым и многими другими. Эти люди открыты для общения, их объединяет одно – любовь к своей Родине.

А выступление творческих коллективов заслуживает особого внимания. Что стоит выход певицы Татьяны Петровой на сцену. Выходит русская красавица статная и высокая. Голос льется свободно и легко. В одном ряду с Руслановой и Шульженко. Сразу скажу, что после выступления в Иркутске Татьяна приехала с концертом в Тулун, где ее встретили сотни поклонников. А еще Евгения Смольянинова с ангельским неземным голоском и Кубанский казачий хор. А еще хор Сретенского монастыря.

Только благодаря Распутину иркутская земля соприкоснулась с такими культурными и духовными сокровищами. Распутин дарил нам эти праздники. Справедливости ради нужно назвать и губернатора Бориса Александровича Говорина, помогавшего писателю.

О чем бы Распутин не говорил, для него важен зрительный образ, мучительный, страдающий когда речь идет о людях. Который заставляет читателя жить зрительным воображением и чувствовать, как поток этих образов неудержимо льется в твою душу. И он прав в том, что в любой деревне, как в капле воды, отражается вся страна. Один пьёт, другой работает. Он хорошо знает сибирскую деревню, вырос в ней и с детства вобрал в себя память деревни. Об этой памяти он сказал устами крестьянки Надьки в повести «Живи и помни»:"Ты не знаешь, как все внутри головешкой обуглилось, уже и не болит больше, а горелое куда-то обваливается, обваливается…" Это простые и страшные, как сама жизнь, слова.

Распутин был человеком трагических предчувствий, человеком большого предупреждающего накала – он говорил о том, как погибает Россия, что с ней творится, как она горит, как её затапливает. Но вместе с тем в его работах всегда сквозила уверенность в том, что такая страна и такой народ всегда будут бессмертны.

Значение слова Распутина велико и сегодня, в начале нового столетия, ибо подтвердилось его предвидение. Достаточно назвать повесть «пожар» и последовавшие в перестроечные годы статьи и выступления: «Время и бремя тревог», «Россия уходит у нас из под ног» и многие другие высказывания. Сегодня, как никогда, важно понять сказанное Распутиным о судьбе России, Сибири, отечественной культуре. Это необходимо не только читать, но и необходимо действовать, доносить это до читателя, внося свою лепту в борьбу со злом.

Сегодня мы должны проявить смелость и патриотизм, чтобы переломить тяжелую социальную ситуацию. Для этого нужна опора в духовности и воспитании людей, которые повторят подвиг Минина и Пожарского и разгонят тучи смутного времени и властного безвластия ХХI века.

Мы, сибиряки, особо благодарны писателю – за его умение передать устами героев своих повестей и рассказов наш сибирский диалект русского старожилого населения – потомков известных первопроходцев. Ведь у казаков, первооткрывателей землепроходцев, искавших воли, и славы народной была своя эпоха великих географических открытий, собственное «Эльдорадо» – Сибирская земля, только не за морем, а за Уральским хребтом. И до сего дня их потомки живут на сибирской земле.

Иркутская земля всегда была хлеборобной, Сегодня на бывших колхозных полях, где когда-то буйно колосилась пшеница, овес, ячмень, где раньше горели маленькими солнцами и радовали глаз подсолнухи, рос горох, теперь сплошной стеной стоит бурьян. Там, где тихо шелестела листьями на ветру молодая, сочная кукуруза, – целое море колючего осота. Да, как видно и здесь наше смутное время бесконечных перестроек и реформ оставило свой разрушительный след.

Все сельское хозяйство в Сибири рухнуло вместе с великим Советским Союзом, рухнуло в одночасье. Сейчас в Сибири поля кое- где все-таки пашутся, в основном, крупными животноводческими комплексами, и там, где фермеры занимаются заготовкой леса.

На полях поднимаются молодые сосны вперемешку с ольхой и березой. Когда я смотрю на запущенное поле то мне всё время чудится его живой голос:

– Люди! Что же вы сделали со мной?!

Действительно, люди! Что же мы сделали с нашим Полем, с нашей Землёй, с нашей Жизнью, с нашей Родиной?! Кто за всё это в ответе? И, к сожалению, это трудное время продолжается, и мы со стороны наблюдаем, что происходит в нашей деревне, ждем, когда в ней хорошо станет, но сами туда не едем жить. От Бреста до Петропавловска-Камчатского стоят тысячи таких деревень. В них нет работы, нет крепких хозяев, нет ничего, кроме грязи, бурьяна и поголовного пьянства. Государству откровенно наплевать на нужды сельского населения, а сельскому населению откровенно плевать на власть. Повсюду нищета, разруха, апатия и полная безысходность.

И конечно же крестьяне живущие в этих деревнях понимают, что сегодня вся наша страна всем своим нутром втянута во внешнюю политику. На всех государственных каналах говорят о проблемах внешнего мира. Это Украина, Сирия, Венесуэла и другие, у СМИ нет времени и желания оглянуться на себя. Ну так давайте сначала для себя все сделаем, для своего народа, для наших детей. Давайте не будем собирать по телевизору копейки, что бы помочь ребенку сделать операцию за границей. В это же время, когда чиновники разных уровней воруют миллионы. Парадокс, но мы не можем в своей стране лечить детей. Если на своих детей не можем найти деньги, то какая Венесуэла, какая Украина, какая Сирия. Мы великая страна, у нас все есть: нефть, газ, уголь, алмазы, золото. Выходит, что, прежде всего, у нашего правительства нет ума и патриотизма, ответственности к своей земле, к своему народу.

Когда молодые люди, имеющие высшее образование и какой-то капитал, спрашивают меня: Можно ли заниматься бизнесом?

Сегодня ни в коем случае нельзя заниматься предпринимательской деятельностью. Сегодня у нас самый неблагоприятный климат, который только может быть для работы в бизнесе. Работать сегодня можно пойти наемным сотрудником в крупную компанию либо в государственное учреждение.

Если вы собираетесь производить какой-то продукт, создавать рабочие места, платить заработную плату, отчислять налоги в бюджет и думать, что у вас все получится и вам за это скажут спасибо? Нет! Этого не будет.

Предприниматель сегодня вынужден работать, но прибыльности практически нет. Есть прибыль у банковской сферы, микро финансовых организаций и федеральных торговых сетей. Все остальное существует, чтобы выживать.

Сбыт продукции практически не возможен, люди покупают мало, потому что денег не хватает. У вас будет образовываться долги, в том числе и по налогам. Потому что все работают без прибыли. Оборотных средств не будет, а это основное условие для работы любого предприятия. Без оборотных средств предприятие умрет. Налоговая арестует ваши счета и все долги, как снежный ком накатятся на вас. На вас подадут на банкротство.

А потом придут приставы. И вы вымученные, выжатые как лимон останетесь без работы и никто из государственных служащих, не скажет вам спасибо, что вы отдали свою жизнь, здоровье, время и нервы на работу предприятия.

В своё время замечательный русский писатель Владимир Солоухин написал злобную антикоммунистическую книгу «При свете дня», в которой наглядно и талантливо показал, какую Россию мы потеряли, благодаря Ленину и его эксперименту по созданию «первого в мире государства рабочих и крестьян». Я далёк от того, чтобы идеализировать Российскую Империю и грустить по её упоительным вечерам, сопровождающимся хрустом французской булки, но было в романовской России много такого, чего совершенно нельзя было терять. Одной из таких безвозвратных потерь была сибирская деревня.

Мы земляки Валентина Распутина при всей его всемирной славе, мало задумываемся над тем, что значило его присутствие для нас.

Распутин пытается возвратить интерес людей к своей Родине, к их корням. Неоднократно писатель рассуждает на тему разрушения вековых традиций и изменение склада ума у молодежи. И в этом есть величие, мудрость, историческая ценность этого уникального писателя!

Я разделяю мнение Валентина Григорьевича, потому как малая Родина всегда должна оставаться в сердце человека, но не болью. С ней должны быть связаны самые светлые и теплые воспоминания. И не важно, что именно привлекает в обстановке – теплая печь или парное молоко, горячий чай или деревенская тишина.

В повести «Возвращение к себе» я писал:

«Всякий раз, возвращаясь в родные места, испытываешь одно и то же щемящее чувство. Казалось бы, ну чем таким особенным способны привлечь тебя эта тайга, эта разбитая вдрызг дорога, эти обмелевшие за последние годы речные перекаты, эти горные кряжи, маячащие в дымке на самом краю горизонта! Но душа неумолимо откликается на неслышный зов родимого земного пространства, завоевывать которое довелось твоим предкам, что решились оставить края, где был их жизненный корень, и, поддавшись таинственной страсти к поиску своего места на Земле, пустились в долгое странствие на Восток. Здесь родились их дети и внуки, в сердцах которых все так же живет стремление к поиску собственного счастья. И когда, где закончится это движение, наверное, знает, один Бог.

Я наверное никогда не забуду, как однажды осенью встретил Валентина Распутина и Василия Козлова в Тулуне, на туристической базе «Казачка – Ия.» Они собирались в Саянскую тайгу за ягодой. Я подошел к ним, они сидели на скамейке рядом с рюкзаками. За ними должен был подъехать ГАЗ-66, на котором они и должны были отправиться в дальнюю дорогу. Валентин Григорьевич пригласил меня составить им компанию. Я прекрасно понимал, что это приглашение дорогого стоит. Два-три дня побыть с великим писателем в тайге, побродить по ягодникам, посидеть у костра, поговорить, может быть о самых простых вещах, но которые со временем наполнятся для меня большим смыслом, а может быть и счастьем. Я понимал это, душа моя стремилась в Саяны, но суета нашей жизни не позволила мне сделать решительный шаг. Обещания и заботы, люди, с которыми ты работаешь, в конце концов, долг перед ними заставил меня вернуться на работу к своим обязанностям. Конечно, в глубине души я жалею об этом, но время не вернешь. Также жалею, то при жизни Валентина Григорьевича не сподобил меня Господь побывать в родной деревне писателя – Аталанке.

Бывая в Иркутске, всегда стараюсь найти время и зайти в Знаменский монастырь, где покоятся мощи святителя Иннокентия Кульчицкого. Сразу, за воротами, на территории монастыря расположен некрополь. Идя в храм, не возможно пройти мимо могилы Валентина Григорьевича Распутина. Этот человек многому научил нас в жизни. Любить свою Родину, быть скромными, честными и трудолюбивыми. Я кланяюсь и прошу у Господа царствия небесного этому великому русскому человеку. Считаю для себя счастьем, что я был знаком с ним.

По пути паломника

В воскресный день мы с женой Лилией стояли на службе в Покровском храме. К нам подошла Надежда, постоянная прихожанка храма, и предложила съездить в Енисейск, к старцу Севастьяну. Этот город находится на севере Красноярского края, на расстоянии более тысячи километров от нашего города. Она рассказала о том, что они с мужем Александром не раз уже ездили в Енисейск к отцу Севастьяну. На что я ей ответил, что я тоже два раза бывал в Енисейске и один раз был на службе в монастыре, и там встречался со старцем. Правда, было это давно, лет восемь тому назад.

– Вот и хорошо, – обрадовалась она, – еще раз встретитесь с ним, правда, теперь он не в монастыре живет, а уехал в поселок, туда только по зимнику можно добраться или летом на вертолете. Я звонила знакомым, по зимнику уже лесовозы ходят.

Мы с женой посоветовались. Стоит ехать, не стоит?

– Ведь к старцу едут люди за помощью, со своими просьбами и проблемами, – сказал я, – а у нас вроде бы все хорошо. О чем мы с ним разговаривать будем?

– Он сам с вами заговорит, вы об этом даже не думайте, – ответила Надежда, – он все видит и знает.

Тут в разговор вмешался Александр:

– Не обязательно о чем-то просить, съездите просто, как паломники.

Жена, немного подумав, взяла меня за руку и сказала:

– Ведь потом жалеть будем. Ведь всего три дня дороги. Я хочу туда съездить, посмотреть на этого человека.

Все и решилось здесь же, в храме. Мы обсудили с Надеждой и Александром, что нам нужно взять в далекий путь и поехали собираться.

Будильник зазвонил в четыре часа. Декабрьская ночь длинна, а день короток. Вещи собрали с вечера, поэтому, наспех попив чаю, стали грузиться в машину. Вскоре нас осветили фары подъезжающего автомобиля. Это приехали наши попутчики, Надежда и Александр. Оставив машину наших друзей в ограде, мы сели в нашу машину и тронулись в путь. Термометр показывал минус четыре градуса, небо затянуло тучами, шел мелкий снег. Для путешествия это очень плохо. Потому что на дороге сплошной гололед, дует ветер, метет поземка, дорожники не успевают чистить падающий снег, и при свете фар встречной машины ничего впереди не видно, кроме белой мглы. Я сидел за рулем и понимал, что двигаться нужно медленно, соблюдая безопасную скорость. Навстречу нам шли в основном большегрузные машины. За три часа мы доехали до Алзамая, передохнули; раннее утро дышало холодным зимним ветром. Женщины попили чаю в кафе, мы в это время с Александром заправили машину, поменялись местами. Он сел за руль, а я рядом, на пассажирское сидение, и тронулись дальше.

Александр высокий, крепкого телосложения мужчина пятидесяти лет. Человек он скромный, добрый, любит рыбалку и пиво. Большую часть своей трудовой жизни отработал на предприятиях с вредным производством. Сначала – на Красноярском алюминиевом заводе, затем работал в Тулуне, на гидролизном заводе, пока тот не закрылся. У него – небольшая рыжая бородка, поэтому он из всех нас больше всех походил на русского паломника.

Темнота и гололед шли с нами до границы с Красноярским краем, потом темнота отступила, и наступил долгожданный рассвет, а гололед и снег так и остались на дороге. Объехав Красноярск по объездной дороге, мы повернули на север.

Долго мы ехали. Я успел заснуть, проснуться, а мы все едем и едем. Я начинаю приходить в беспокойство и задавать себе вопрос: когда же будет конец этому пути? В моей затуманенной от долгого пути голове крутятся рассказы о священной истории. Я чувствую себя странствующим паломником, а хлопья снега, что летят навстречу машине, принимаю за манну небесную. Вспомнились слова Святого Тихона Задонского: «Всяк живущий на земле есть путник».

Александр, сидя за рулем, как бы между прочим, сказал:

– Скоро Казачинское.

– А давайте в храм заедем, – неожиданно предложила Надежда, – там находится чудотворная и очень почитаемая местными жителями и паломниками плачущая икона Казанской Божьей Матери. Мы в прошлом году с Сашей были, а вы ведь не видели ее?

– Я вообще впервые здесь, – ответила Лилия, – хотелось бы увидеть.

– Давайте заедем, – согласился я.

Мы свернули с объездной дороги и поехали по широкой асфальтированной улице. В центре села, в узком переулке, стоял небольшой деревянный храм, крыша которого венчалась куполом и колоколенкой. От храма веяло чистотой и спокойствием. Переулочек, на котором приютился Свято-Троицкий храм, казался тихой пристанью приезжих путников. Нас ласково встретила женщина в передней, а в храме шла вечерняя служба в честь Николая-угодника. Ведь завтра, 22 декабря, праздник этого святого. Мы, честно говоря, об этом не подумали раньше и обрадовались тому, что на такой праздник будем у старца.

Надо сказать, нам повезло, потому что через несколько минут началось елеепомазание, и мы по очереди подошли к батюшке. Елейное масло благоухало розами, и этот аромат расходился по всему храму. После окончания службы каждый из нас подошел к чудотворной иконе, приложился к ней, помолился о своем.

Эта икона стала первой во вновь возрожденном Свято-Троицком храме, который до основания был разрушен перед войной. Среди прихожан эта икона стала самой любимой и почитаемой. Перед этим образом читаются каноны и акафисты, поются духовные песни, произносятся горячие молитвы. И едут со всех сторон люди за милостью Заступницы со своими просьбами, мольбами и благодарностями.

Женщину, которую мы встретили при входе в храм, звали Анна Семеновна. Она рассказала нам, что 18 марта 2001 г. в середине Великого Поста, на Крестопоклонной неделе, одна из прихожанок читала акафист об исцелении отца перед образом Казанской Божьей Матери. И вдруг она увидела слезы на глазах Богородицы – она плакала. Позже заметили слезы и на глазах младенца Христа.

Через некоторое время слезы подсохли, но 9 октября 2003года, в день празднования Успения апостола Иоанна Богослова, глаза Богородицы и Божественного младенца вновь наполнились слезами. С этого времени слезы продолжают течь постоянно.

– А отчего замироточила икона? – полюбопытствовал я.

– Весной 2002 года в селе произошел пожар, который уничтожил около 70 домов. Прихожане считают, что поэтому и стала плакать Богородица. Но настоятель Свято-Троицкого храма считает, что вовсе не в пожаре дело. Почему же? Ответ прост: для утверждения веры. Ведь Новый и Ветхий Заветы были полны чудес, люди через них уверовали в Бога, согласились пойти за Ним, принять Его учение.

Никто из погорельцев не верил, что государство возместит потери: сгоревшие дома и имущество и поможет жильцам. Но вышестоящие власти чутко откликнулись на горе людей, и деньги на строительство новых домов были выделены в срок. И спустя какое-то время в храм зашла женщина и опустилась на колени перед чудотворной иконой, она пришла благодарить Богородицу за новый дом. Потом стали приходить другие жители села с благодарностью. Теперь жители Казачинского живут в новых домах, гораздо лучше старых. К батюшке часто подходят люди и рассказывают, что просимое ими выполняется, проблемы отступают, приходят нужные ответы, невидимая помощь не оставляет просящих.

Чудо, свершившееся в селе, помогло и помогает людям, влияет на их жизнь, делая их лучше, чище, хотя они сами порой этого не осознают.

Мы поблагодарили Анну Семеновну за содержательную беседу и тронулись в путь. Долгие северные сумерки уже затемнили окрестные поля и лес. Машина также ехала по скользкой извилистой дороге. Создавалось такое впечатление, что современную трассу проложили по пути первопроходцев, которые продвигались из Енисейска в сторону Красноярска. Как шли лошади зигзагами, обходя препятствия, так и прошли за ними потомки, нисколько не спрямив пути.

После Каргино, перед Лесосибирском, стоит небольшой поселок Усть-Тунгуска. В этом месте наша Ангара широко и мощно вливается в Енисей. Этот поселок назван так не случайно. Верхняя Тунгуска – старое название Ангары. В нижнем течении Ангара – самый крупный правый приток Енисея, единственная река, вытекающая из озера Байкал. Длина ее около 1800 километров. Протекает по территории Иркутской области и Красноярского края. Участок от истока до города Иркутска представляет собой Иркутское водохранилище. На северо-западе Иркутской области, на Ангаре, находится Братское водохранилище, на котором стоит Братская ГЭС. После излучины на Ангаре, ниже Братского водохранилища, расположено Усть-Илимское. Затем река поворачивает на запад – в Красноярский край, на Богучанское водохранилище, и возле Усть-Тунгуски впадает в Енисей.

Каскад из четырех гидроэлектростанций полностью и безвозвратно похоронил под водой поселки, пашни, изменил климат, уничтожил ценные породы рыб, изменил флору и фауну двух регионов.

При въезде в город Лесосибирск перед нами выросла стела, состоящая из трех частей: герба и названия города, а также диска циркулярной пилы, символизирующего основное производство в городе – переработку древесины.

После Великой Отечественной войны здесь было построено несколько крупных деревообрабатывающих предприятий, на которых занимались переработкой ангарской сосны. Среди этих предприятий: Новомаклаковский и Новоенисейский лесопильно-деревообрабатывающие комбинаты, лесоперевалочный комбинат и лесоперевалочная база. Также в послевоенные годы была построена железнодорожная ветка, соединившая Ачинск и Лесосибирск. После чего построили речной порт для сообщения с Норильском. Современная промышленность города представлена большим числом предприятий. Главными промышленными отраслями Лесосибирска являются деревообрабатывающая, пищевая и лесохимическая. Продукция лесосибирских предприятий по-прежнему экспортируется во многие европейские страны.

В Лесосибирске традиционно мирно уживаются представители разных религиозных конфессий: мусульмане и христиане. Православная община города была основана в 90-х годах XX века. В Лесосибирске был построен самый большой православный собор Сибири – Крестовоздвиженский. В 1997 году мусульманская община построила мечеть. Мечеть стала не только местом проведения служб и мусульманских обрядов. Здесь также преподают арабский язык.

Впечатление от города осталось хорошее. Широкие чистые улицы, обустроенные дворы, свет рекламных щитов. Кафе, гостиницы. Жизнь в городе бьет, что называется, ключом.

И вот мы подъезжаем к Енисейску, позади почти тысяча километров дороги. Енисейск был основан как острог в 1619 году и благодаря своему выгодному географическому положению быстро стал административным и экономическим центром Восточной Сибири, отсюда происходило движение русских землепроходцев на юг и восток. Вначале Енисейский острог был подчинён Тобольску, потом приписан к Томской области. Где Тобольск, и где Томск? Более тысяч километров водного пути между ними. И на таких огромных расстояниях управление территориями осуществлялось письменными распоряжениями различных уровней власти, которые доставлялись нарочными или посыльными. О значимости Енисейска говорит тот факт, что в 1856 году в Енисейске насчитывалось 10 церквей, 989 домов, 164 лавки.

После открытия месторождения золота Енисейск превратился в центр снабжения старателей техникой и продовольствием. Наибольшее оживление началось с 1842 года.

В связи с прокладкой Московского почтового тракта, а затем Транссибирской магистрали город утратил своё административно-экономическое значение, и дальнейшего развития он не получил.

Гостиницу найти оказалось непросто. Городская гостиница, что стояла на берегу, разорилась. В частной, – в центре города, не было мест. После недолгих поисков мы поселились в двухэтажной гостинице возле речного порта.

В Енисейске в настоящее время насчитывается более ста памятников истории и культуры, архитектуры. Многочисленные архитектурные памятники: Спасо-Преображенский монастырь, основанный в 1642году, Богоявленский собор, Воскресенская церковь, Троицкая церковь, Успенская церковь, здание Енисейского краеведческого музея. Все эти сооружения были построены в XVIII веке. Своеобразный облик Енисейску придают каменные здания конца XIX – начала XX вв. в стилях эклектики и модерн.

Енисейск замечателен не столько отдельными зданиями, сколько всей сохранившейся застройкой, которая дает возможность представить, как город выглядел сто и двести лет назад. Уникальны деревянные купеческие особняки в стиле модерн. Замечательная резьба на деревянных зданиях. На окраинах старого города – бывшие деревянные дома-усадьбы конца XIX века с типичными балконами-галереями, украшениями, резьбой, подражающей орнаментам каменного сибирского барокко, или близкой деревянной резьбе в Тобольске и Поволжье.

Это город – музей. На центральной улице стоят несколько домов постройки конца прошлого века. Они походят на стариков – аристократов, впавших в нужду: пусть одежда в заплатах, но все равно – порода видна. Фасад этих домов ужасен, но, возвышаясь над одноэтажными домиками городка, они еще хранят следы прошлой красоты.

Глядя на город, даже не вникая в подробности, понимаешь, что на протяжении многих лет архитектуру не сохраняли должным образом. На каменных фасадах в некоторых местах отвалилась штукатурка. Время и равнодушное отношение к памятникам культуры, особенно к жилым домам, привело к их запустению. Разве тяжело подправить штукатурку и побелить. Видно, что в последние годы власти пытаются сохранить архитектуру города, например, повесили вывески на купеческие дома с именами хозяев, коим эти дома принадлежали.

Удивительно. Поднявшись рано утром со своей кровати, я почувствовал, что отдохнул прекрасно. Все наши мысли просились в дорогу. Мы были в ожидании чего-то нового, неизвестного. Собрались, и в половине шестого тронулись в путь. Раннее, раннее утро. Енисейск. Городок еще спал, только где-то слева, там, где маленькие домики скрылись в снегу, громко лаяли собаки. Ночная пурга слегка замела дороги и крыши домов.

План у нас был такой. Александр сказал, что до села Маковское, он, наконец, вспомнил его название, по зимнику ехать три часа. Поэтому в половине девятого мы должны быть на месте. Служба начинается в девять, поэтому у нас будет возможность пообщаться с отцом Севастьяном полчаса до службы.

Дорога широкая, укатанная лесовозами. У нас их скромно называют «дорогами районного значения». Машина едет по ней, как катер по морским волнам.

Я спросил у Александра:

– Маковское на каком притоке Енисея стоит?

– На Кети. Это приток Оби.

– Как Оби? – встрепенулся я.

У меня что-то екнуло внутри, и только потом я сообразил: Обь и Енисей – это же транспортная магистраль. Некогда здесь проходил знаменитый Маковский волок, по которому шли русские покорители Восточной Сибири. В дальнейшем существовал развитой торговый путь, описанный во многих источниках. По нему первопроходцы тащили волоком суда от притока Оби – реки Кеть – до Енисея.

Через Маковскую пристань в период освоения Сибири шел основной грузопоток Ангаро-Кетского пути. В течение 120 лет волок был единственной транспортной "артерией", связывавшей Восточную Сибирь, Забайкалье и Дальний Восток с Россией. Именно в этот период всего за восемьдесят лет и была присоединена к России восьмая часть планеты. А потому значение волока среди всех других дорог, по которым осваивалась Сибирь, самое важное.

Вот по этому пути зимой и летом беспрерывно двигался конный транспорт: зимой на санях, летом на волокушах. Отсюда и название дорог – волоки. Размер перевозок был огромен, волок полностью обеспечивал сибирские города хлебом, солью, деньгами, одеждой, оружием и инструментами. И люди, и лошади, и даже собаки пришли в Сибирь этим путем.

Проезжая по этой старинной дороге, я представлял себе русского человека, идущего за лучшей жизнью, а кто-то шел за смертью; шли кто босиком, кто на коне, осваивая, заселяя новые территории. Этот путь по Оби, Енисею, Ангаре, Лене и другим сибирским рекам, на мой взгляд, является неотъемлемой частью истории России и русского народа.

По этому пути купцы ездили на Ирбитскую ярмарку. В Ирбите с XVII века (открыта в 1649 г.) существовала знаменитая Ирбитская ярмарка, где встречались и обменивались западные купцы с восточными.

Функционирование Сибирского речного пути способствовало интенсивному хозяйственному и культурному развитию Сибири. По всему маршруту возникали поселения, население которых наряду с хлебопашеством и скотоводством занималось извозом. Вдоль тракта располагались сотни постоялых дворов, фуражных складов, тележных, санных и сбруйных мастерских, занятых обслуживанием нужд тракта.

История государства Российского неотделима от истории ее главной дороги, идущей по сибирским рекам. На протяжении нескольких веков по ним расширялось пространство Российской империи, включая в себя все новые земли и народы.

Построенные города и населенные пункты с храмами, с ментальной составляющей, связанной с именами известнейших исторических лиц – уникальный культурный ландшафт России.

Примечательно, что в 1637 году в Енисейск по этому волоку пришли будущие знаменитости: Ерофей Хабаров, Максим Перфильев, Петр Бекетов и Семен Дежнев. А весной 1638 года они все вместе ушли из Енисейска в большой сибирский поход на Лену «для проведывания новых землиц».

Путь каравана занял не один месяц, так что у этих людей было время близко познакомиться и рассказать о своем прошлом и своих планах на будущее, поделиться суждениями об успехах и неудачах колонизации этого края.

Вернувшись в 1640 году из витимского похода в Енисейск, Перфильев писал государю, что на Шилке, возле устья реки Урки, в горе, добывают серебряную руду, из которой местные князьки плавят серебро. Затем его продают за соболей и торгуют с китайцами. Этим самым Перфильев на три столетия определил будущую каторгу на рудниках в Шилке и Нерчинске. Впоследствии там нашли еще и золото.

По Маковскому волоку зимой 1662 года везли в ссылку неистового протопопа Аввакума Петрова. В 1675 году с посольством в Китай здесь ехал ученый Николай Спафарий Милеску. В 1734 году волоком проезжал Герард Фридерик Миллер, первый исследователь Сибири.

В годы советской власти село служило местом ссылки. В 1923 г. через Маковский волок на Кеть ехал отбывавший енисейскую ссылку удивительный человек ХХ века, епископ Лука Ташкентский (в миру Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий), профессор медицины и хирург с мировым именем.

Маковский волок активно функционировал еще в начале Х1Х века. Но реально свое значение волок стал терять с появлением в 1740-х годах Московско-Сибирского почтового тракта и, позднее, со строительством железной дороги. Именно по ним и пошло основное освоение Сибири.

Мы планировали добраться быстрее, но Александр оказался прав, только через три часа утомительного зимника мы, наконец-то, приехали к занесенному снегом селу. В начале 21 века, проехав по волоку на японском автомобиле «Тойота Прадо», мы устали. А 400 лет назад пешком или на коне с поклажей! Зимой – мороз за сорок, летом – полчища таежного гнуса. Невольно начинаешь задумываться, какие сильные люди были наши предки.

Перед селом, на укатанной машинами площадке, стояли груженые лесом машины. За ними была дорога на центральную улицу.

– Сейчас главное, чтобы дорога к храму не была занесена снегом, – проговорил Александр.– А то в прошлую зиму оставляли машину на центральной улице и шли пешком через сугробы.

Но снегу в этом году выпало мало, и дорога к храму была укатана машинами паломников.

Свернули вправо и увидели в стороне старинную деревянную церковь. Наши предки умели находить самые красивые места для храмов, старались, чтобы церковь была видна из самой дальней дали. Церковь в Маковском – не исключение. Типична и ее судьба. Она была закрыта в тридцатых годах. Вначале что-то в ней хранили, затем забросили совсем. Но строили раньше добротно, и она сохранилась. Несколько лет назад игумен Севастьян организовал прихожан, и отремонтировали с Божьей помощью храм. Поменяли сгнившие бревна, построили колокольню, провели косметический ремонт. Вот и возвышается она, сверкая куполом и крестом, стремящимся в небо.

Мы остановились у небольшого дома, как раз напротив церкви. Было еще темно, часы показывали половина девятого. Перекрестившись, мы зашли в храм.

Войдя, мы с удивлением обнаружили, что идет служба. Шла праздничная литургия в честь Николая Чудотворца. Ведь сегодня было 19 декабря.

Немного погодя я спросил у рядом стоящей женщины:

– Когда началась служба?

– В половине восьмого.

– А почему так рано?

– После праздничной литургии соборование будет.

С благородной проседью в бороде статный священник читал молитвы.

Запела женщина на клиросе. Голос высокий, дребезжащий, слова было разобрать трудно. Священник стал кадить. Вначале он кадил у алтаря, передвигаясь от одной иконы к другой. Затем батюшка спустился к прихожанам. Священник был пожилой. Быстрый, внимательный взгляд; одет в праздничную рясу, на ногах валенки. Тем временем он подошел к аналою, пару раз взмахнул кадилом, и я почувствовал запах ладана.

Чтица, мгновением ранее произнесшая: «Слава Тебе, Боже наш, Слава Тебе», перекрестилась, и все тоже перекрестились.

Словно какая-то большая, теплая волна, подхватив, захлестнула меня. Раздражавшее своей фальшивостью пение чтицы неожиданно стало умилительно-нежным, ласкающим душу. Но самое главное было не в этом. Вся моя жизнь в мгновение ока пролетела передо мной. Жизнь непутевая, бестолковая, грешная. Непутевая – по своей бесцельности, бестолковая – по той суетности, что делала мое существование одним сплошным мельтешением, и грешная – ибо любил я в жизни только самого себя. Даже те поступки, в которых можно было бы найти доброту и бескорыстие, по сути дела только ласкали мое тщеславие и самолюбие. Вспомнились слова Базарова: «Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения».

Обо всем этом я мог бы рассуждать долго, а иной раз, раньше, я не без удовольствия поругивал себя, – но здесь, в церкви, здесь … было иначе. Мне стало жаль себя, жаль моих друзей, живущих так же бестолково. Вдруг представился день моего ухода из жизни, равнодушное сочувствие окружающих. А вероятнее всего, никто и не заметит моего ухода. Я взглянул на иконостас. Христос глядел мне прямо в глаза. Нет, не так – в душу мою Он глядел, но не было суровости в этом взгляде. Была любовь, которая доселе мне неведома, которая испепеляла меня. Я отвел глаза. Но и с других икон на меня смотрели… смотрели живые люди. Николай-угодник, Сергий Радонежский, наконец, сама Божья Матерь, распростершая в своих руках святое покрывало.

Раньше в школе, в институте я читал о них в атеистических брошюрах, рассуждал о суевериях нашего народа, а сегодня, сейчас я ощущал реальное присутствие этих святых и смой Божьей Матери, их настоящее участие в моей судьбе. Они одновременно судили меня и как бы говорили: еще не поздно.

– Здесь благодать Божия, – прозвучал тихий голос за спиной.

Я вначале кивнул, соглашаясь, и лишь после этого обернулся. Голос принадлежал невысокому, плотно сбитому мужчине с курносым и веснушчатым лицом, с внимательными и серьезными глазами. Словно лучше давая мне почувствовать всю благодать данного места, он вдохнул в себя с шумом воздух и также шумно, закрыв глаза, выдохнул.

Я тихо спросил у него:

– Как зовут священника?

– Отец Амвросий, – так же тихо ответил он.

Затем наступил момент исповеди. Все присутствующие в храме прихожане стали подходить и исповедоваться у отца Амвросия. Вначале мужчины,

потом женщины. Я не готовился к исповеди и даже не думал об этом. Но увидев, как исповедаются прихожане, мое сердце вдруг стало биться, как барабан. Мне было непонятно это волнение. Руки вдруг стали потными. Окружающие меня лица были, как в тумане. Нет человека, который бы не имел за собой каких-нибудь грехов. И когда крайняя женщина отошла от батюшки, я шагнул вперед, поклонился прихожанам и пошел на исповедь. Батюшка спросил меня, откуда я приехал, давно ли крестился? Потом была исповедь. Следом за мной пошли жена и Надежда. После того, когда все желающие исповедовались, отец Амвросий вынес из алтаря чашу и причастил нас. После окончания службы отец Амвросий поздравил нас с исповедью и причастием, а также с праздником Николая Чудотворца.

В эту церковь постоянно приезжают паломники. Вот и сегодня, уже часов в десять утра, прибыл микроавтобус, полный прихожан из Лесосибирска.

Божьи люди, они были так разочарованы, что служба началась раньше обычного и к их приезду уже закончилась. Но батюшка их успокоил, сказав, что сейчас начнется соборование.

Много туристов приезжает на своих машинах посмотреть на церковь, на иконы и пообщаться со старцем. Тяга к святыням неистребима, а духовная жажда – такое же внутреннее состояние человека, как и жажда физическая. Ни водка, ни пиво, ни "Давай поженимся", ни "Поле чудес" эту жажду утолить не смогут – к счастью для страны.

В алтаре мелькнула маленькая, сутуловатая фигурка. Двери алтаря открылись, и я увидел медленно идущего старца. Вид у него был самый обыкновенный: седая борода, покрытое густой сетью морщин лицо. Одет он был в рясу, поверх которой была застегнутая на все пуговицы безрукавка, в руках – черная парусиновая сумка.

Голос у него высокий, хриплый, будто он не откашлялся или долго молчал.

Помолившись о близких своих и о здравии своем, мы покинули храм.

Только когда вышел на улицу, понял, что не напрасно я приехал на

исповедь в самую древнюю церковь Восточной Сибири в день Николая Чудотворца. Совсем не случайность, что ради этого события нам пришлось преодолеть более тысячи километров.

Я подошел к крутому берегу реки. Кеть была покрыта льдом, заметена снегом, и от нее веяло каким-то уныньем. Такой она, наверное, была и 400 лет назад, когда в 1618 году сюда пришел отряд Тобольских казаков во главе с боярским сыном Петром Албычевым и стрелецким сотником, боярским сыном Черкасом Рукиным, возглавлявшими экспедицию с целью проведения дорог к Енисею и Тунгуске и объясачивания енисейских тунгусов, живших на восточном берегу Енисея. В этом же отряде служил подьячим Максим Перфильев, который много лет спустя основал Брацкий острог и первым по Лене и Витиму пришел в Забайкалье.

Казаки из Тобольска по Иртышу спускались до устья, а затем шли вверх по течению Оби мимо современных городов Сургут и Нижневартовск до Нарыма, который стоит в устье реки Кеть. От Нарыма по Кети до Маковского. Сколько километров составлял этот путь, я даже затрудняюсь сказать, но думаю, что не менее тысячи километров.

Из-за недостатка продуктов отряд был вынужден зазимовать на Кети. Они построили небольшой острожек, в котором им пришлось выдержать осаду кетского князя Намака, который был очень зол на непрошеных гостей, вторгшихся в его владения. Но вскоре был вынужден уйти на юг. Острог долго служил укреплением и был экономическим центром на пути к Енисею. Когда-то здесь была судоверфь, жили торговые люди, плотники, кузнецы, ямщики.

Через год этот же отряд основал Тунгусский острог (Енисейск).

В первой половине 17 века в селе была построена церковь Покрова Пресвятой Богородицы, из которой мы только что вышли.

Достав из кармана куртки сотовый телефон, я старался снять храм, но снимок всей церкви не получался, для этого нужно было отойти на приличное расстояние, а там уже были сугробы снега. Вариантов не было: в ботинках я зашел в глубокий снег и сделал несколько снимков.

Историческое значение Маковского острога велико, ведь он явился своеобразным «трамплином» к созданию более мощного и долговременного острога на Енисее, а затем и города Енисейска, который стал служить восточными воротами для освоения среднего и верхнего течения реки Енисей, а также дальнейших просторов Восточной Сибири, вплоть до берегов Тихого океана. Отсюда пошли первые пути в Китай и Монголию.

По этому пути пришли крестьяне, которые в первой половине XVIII века из Илимского воеводства расселились вверх по рекам Ока и Ия и создали земледелие в современных Тулунском и Куйтунском районах.

Интересен тот факт, что после победы русских войск над шведами под Полтавой, часть пленных шведов везли этим путем до Илимского и Усть-Кутского острогов, где они работали землепашцами более десяти лет. Также в Илиме отбывал ссылку шведский генерал Канифер.

Прошли годы, Северная война между Россией и Швецией закончилась полным поражением Швеции. В августе 1721 года был подписан Ништадтский мир, согласно которому Россия получила выход к Балтийскому морю и вернула себе исконно русские земли. Швеция потеряла свое влияние в Европе. Петр I был провозглашен императором.

Указом Петра I от 8 октября 1721 года предписывалось освободить шведских офицеров и солдат весною по воде, а генералу Каниферу выделить суда, гребцов, припасы, деньги, проводников и немедленно отправить в Тобольск

Мы приехали в село еще затемно, и в свете фар вдоль главной улицы были видны только ветхие двухквартирные дома советской постройки. Они покосились, сгнили и обветшали. В некоторых уже никто не жил, там не было окон и дверей. А сейчас я увидел, что в селе есть добротные, ухоженные дома, рубленные из лиственницы. Одним много лет, другие построены сравнительно недавно. Дома, построенные до революции, выглядели лучше и благороднее. Невольно возникает непонимание того, что делали в годы советской власти. Сломали и закрыли церкви, а вместо них построили двухквартирные дома, больше похожие на бараки. На большее ума не хватило.

Отец Севастьян жил в доме, который стоял напротив храма. К нему мы подъехали утром. Низенький, аккуратно сложенный из бревен, с уютным палисадником. Домику, наверное, было лет сто. Поскольку село за свою историю ни разу не горело, то некоторые дома сохранились еще со времени их постройки. Рядом стояли такие же небольшие, но основательные избы с маленькими оконцами и кровлями. Для отвода воды к крышам домов были прикреплены желоба, сделанные из распиленных наполовину бревен.

Старец пригласил нас к себе. Мы остановились в нерешительности.

– Если стесняетесь войти, то это напрасно. В дом ко мне все заходят, мои двери всегда открыты.

Он открыл калитку, потом тяжелые дощатые двери, и, пропуская нас во двор, спросил:

– А вы надолго сюда?

– На один день.

– Что так скоро? Поживите. Тут замечательно.

– Нам домой надо. На работу. Хотим сегодня засветло до Енисейска добраться.

– В старину люди пешком сюда ходили. А сейчас на машинах ездят, другое время, это намного легче.

Весь двор по-казачьи был обустроен под одну крышу. Баня, туалет, дровяник и кладовая. Перед входом в дом располагалось невысокое крыльцо из двух ступенек. Мы зашли в дом.

Когда вошли в дом, показалось, что я уже был здесь. В доме инокиня Сусанна, что в переводе с еврейского означает Лилия, готовила обед. Женщина лет сорока, одета в монашеское обличье, смуглое лицо, большие карие глаза. Она приехала в село из женского монастыря с благими намерениями: помогать старцу Севастьяну вести хозяйство в доме. Здесь работников из соцзащиты нет, а ведь многие знают, что в доме, который стоит в селе, работы непочатый край, особенно летом. За огородом нужно ухаживать, забор ремонтировать. Не говоря уже о таких элементарных вещах, как сготовить обед, постирать белье.

Отец Севастьян пригласил нас в свою комнату. Тихо горели лампадки. На стенах – иконы. Фотографии царской семьи. И я подумал, что же открывается его взору из этой крошечной комнатки, ставшей местом духовного притяжения многих людей.

Он стал читать церковное писание, в котором определены грехи наши.

Губы мои будто сами собой стали шептать молитву. Словно какой-то нарыв прорвало. Я не искал слова, они приходили сами. Сейчас, когда я пишу это, мне уже не удается вспомнить те слова, вернуть то состояние. Помню только, что будто увидел себя со стороны и жизнь свою увидел, грешную и бестолковую, в которой было столько показного, ненастоящего, столько суеты и пустых слов, хождения в потемках, самомнения.

Потом старец пригласил нас к столу. Мы разговорились. Оказалось, что игумен Севастьян приехал в село семь лет назад из Енисейского монастыря. Раньше он служил в Кемерово, потом в Киселевске и 16 лет в Енисейском монастыре. Повидал он на своем веку немало, много где бывал, но лучше места, чем здесь, в Маковском, еще не встречал. Как долго пробудет здесь? А Бог его знает. Может быть, останется навсегда.

Услышав про Кемерово, я обрадовался:

– Батюшка, а я из Мариинска. Там у меня мать и старшая сестра живут.

– Да! – удивился он. – Я знаю этот город. Я служил там, правда, недолго, пока священник был в отпуске. А так я служил в Кемеровской епархии.

Он замолчал, задумался, а потом, как бы спохватившись, засмеялся и громко произнес:

– А сюда только вертолетом можно долететь.

– А вертолет к вам часто летает? – спросил я.

– Два раза в месяц. Для всех жителей это праздник. Мне письма привозят от людей со всей страны. Другим пенсии, третьим водку. Ведь пенсию на что-то нужно тратить. Вот и веселится село до следующего рейса с «большой земли».

– Батюшка! – обратилась к старцу Надежда. – Если Вам плохо здесь, поедемте к нам в Тулун. Там дом купим. Жить будете хорошо и в достатке.

Отец Севастьян внимательно выслушал, по-детски улыбнулся и сказал:

– Спасибо вам за предложение. Вы знаете, что я хочу вам сказать. По всему видно, вы добрые люди, но поймите меня. Много ли человеку в жизни надо? Дом у меня есть, храм через дорогу. Хожу на службы. Встаю рано – не спится, иду в церковь, печи топлю, чтобы прихожанам тепло было на службе.

А искушения, они есть везде.

Сусанна рассказала нам, что накануне в деревню заявился медведь-шатун. Рядом заготавливают лес, вот и разбудили хозяина тайги. Зашел во двор, разорвал собаку. Глава местной администрации Александр Ефимович Земляной сообщил по рации в полицию. Приехали полицейские из Енисейска на «УАЗике». Проехали по деревне, медведя не видно. Уже собрались уезжать. Тут к ним подошел отец Амвросий.

– Я на службу боюсь ходить, он вчера рядом с храмом бродил, того и гляди, что набросится. Он же голодный.

Полицейские остались и почти сутки дежурили в поселке, разъезжая по его окрестностям. Вечером следующего дня шатун вновь появился в поселке, где и был застрелен.

Также Сусанна рассказала нам, что в настоящее время население здесь живет за счет охоты, рыболовства, сбора дикоросов, пчеловодства. В селе имеется начальная школа, в которой учится с десяток школьников. Люди живут сейчас здесь не местные, без корней. Часть из них приехала в советский период по распределению, другие – по оргнабору в химлесхоз, третьи – ссыльные. Раньше жило много староверов.

Связь села с районом – летом только вертолетом, да по рации.

– Угощайтесь, – приглашал отец Севастьян, предлагая жареную рыбу в чугунной сковороде, покрытую бронзовой корочкой, – мясо нам нельзя, а вот рыбу, пожалуйста, кушайте.

– Батюшка! – спросила Надежда. – Пост ведь идет. Нам можно рыбу есть?

На что старец улыбнулся и, подняв на нее глаза, строго сказал:

– Конечно, можно, сегодня большой праздник. А вообще, я вам так скажу, ешьте, что угодно, главное, не ешьте друг друга.

Мы сидели за столом, разговаривали. Надежда спрашивала отца Севастьяна о своем, жена моя, Лилия, интересовалась тоже житейскими делами. Я отвлекся в разговоре с Александром и уже не помню, о ком шла речь, только услышал, когда Надежда сказала:

– Ну он же хороший человек, батюшка.

На что старец ответил:

– Добрым людям в России всегда нелегко живется.

Сегодня я часто вспоминаю эти слова, сказанные тихим, но твердым голосом, и они, безусловно, отражают нашу реальную действительность.

Мы с Александром вышли во двор. К нам подошел мужчина в суконной куртке, без шапки, с бородой, в зимних сапогах. Его я видел в храме, это он говорил о благодати. Познакомились. Нашего гостя звали Валерий. Он спросил, здесь ли отец Севастьян?

Александр ответил утвердительно.

– Вы чем занимаетесь в деревне? – полюбопытствовал я.

– Я пустынножитель, – смущенно улыбаясь, сказал он.– Ну, то есть я веду…, – и он замялся.

– Аскетический образ жизни, – подсказал я.

– Да! Да! – обрадовался он, что нашелся правильный ответ.

– Я не живу здесь. Я пришел сюда помолиться и подлечиться. Простыл я. Я живу в Ворожейке. Это 50 километров вниз по реке. Деревня, брошенная людьми, а дома стоят целые, заходи и живи. Даже церковь сохранилась, хоть и заброшена. Только пока никто туда не едет. Живу один в деревне.

– А чем занимаетесь? – спросил я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.