1

Все мы ходим по грани, чувак.

Гнев, богиня, воспой Ахилесса…

Да уж, гневаться герой умел на славу, ничего не скажешь. Особенно когда взмахивал своим длинным мечом, целя мне прямо в горло, в единственное незащищенное доспехом место. И скалился он при этом довольно злорадно: знал подлец, что хитпойнтов у меня осталось гораздо меньше, чем у него.

Не на того напал, герой Ахиллес. Я ведь тоже парень не промах – и с длинным мечом, и с коротким, да и булавой по забралу могу так звездануть – мало не покажется…

Присев в коротком выпаде, я сделал подсечку – хотел перерубить сухожилия, но Ахилл успел подпрыгнуть и меч только скользнул по знаменитой пятке. Тем не менее, рядом с шлемом героя загорелась красная полоса…

Прячась за щитом, он пытался уязвить меня в руку или ногу – потеряв подвижность, я стану более лёгкой добычей. Я же старался бить наверняка: глаза заливала красная хмарь и времени на манёвры почти не осталось.

Наконец, углядев шанс закончить поединок, я сделал выпад… Звонок из Минуса, настойчивый, как налоговый инспектор, лишил меня доли секунды, которая требовалась для победы. Ахиллес, уловив заминку, шустро отбросил щит и одним ударом снёс мне голову.

Ёрш твою медь.

Звонок продолжал верещать, вгрызаясь в мозг, словно бензопила. Это кто же умудрился прорваться сквозь весь лёд?

Вариантов было несколько, но Мирон выбрал самый элементарный.

– Здравствуй, мама.

– Откуда ты знаешь, что это я?

– От верблюда, – злился он, как тысяча чертей. Такая схватка – псу под хвост.

– Мирон, что ты сейчас делаешь?

– Работаю, – ответ слетел автоматически. Мирон настолько привык не говорить матери правды, что действовал на рефлексах.

Попутно скомандовал сброс биогеля – коли выдался перерыв, нужно поесть по-человечески. Толкнул крышку Ванны, глянул на часы – без четверти двенадцать. Значит, в Трое он провёл больше половины суток…

– Чего ты хочешь, Мама? – слишком поздний звонок. Неспроста.

– Только не злись. Знаешь, вообще-то я по делу… Я тебя не отвлекаю?

Он всегда удивлялся, каким молодым и чистым оставался её голос. Даже в двенадцать часов ночи. Даже сильно подшофе – а в это время по-другому быть не могло…

– Я же сказал, что работаю. Так что покороче.

– Ну, если покороче… Платон мне сегодня не позвонил.

Он почувствовал, как где-то в затылке заворочалась тупая боль. Вылез из Ванны и не озаботившись накинуть хотя бы трусы, пошлёпал в кухонный уголок. Не глядя, пробежался по кнопкам меню – ответный писк подтвердил, что заказ принят.

Теперь кофеварка. То, что присылают по линии доставки, пить нельзя. Кофе должен быть настоящим. И точка.

Раздался мелодичный сигнал, на приёмную панель опустился пакет. Пока закрывалась крышка, в трубе было слышно негромкое жужжание почтового дрона…

– Мы с тобой неделями не разговариваем, и ничего, – завершил он свою мысль, разворачивая чуть похрустывающий зеленым салатом сэндвич.

Звякнула кофеварка. Лофт наполнил запах кофе.

– Ты же знаешь, это не моя вина, – мать разыгрывала любимый защитный гамбит. – Я тебе звоню, пишу… Ты сам не отвечаешь.

– Ты же знаешь, это не моя вина, – передразнил Мирон. – Пока этот твой… Как его…

– Моя личная жизнь тебя совершенно не касается, – отчеканила мать. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать…

Ну всё. Оседлала любимого конька.

– Пока, мам. Поговорим в другой раз.

Кофе нужно пить в тишине. Наслаждаясь каждой каплей.

– Подожди! Ты должен поехать к Платону. Ты должен убедиться, что с ним всё в порядке.

– Ты с ума сошла? – он глянул в окно.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека. Откуда это? А, не важно… Кофе сделался горьким.

– Ты же его знаешь, – затараторила мать. – С этим его… С этой его особенностью. Он просто НЕ МОГ пропустить звонок. НЕ МОГ не позвонить.

Мирон вздохнул. Обсессивно-компульсивное расстройство старшего брата… Нельзя есть сэндвичи в целлофановой обертке, носить оранжевый цвет, наступать на трещины в асфальте, прыгать через две ступеньки… И это даже не верхушка айсберга. Так, налёт в несколько молекул толщиной.

Живя в одиночестве последние десять лет, Мирон отвык от бесконечных правил, условий и неписаных законов. Но теперь воспоминания хлынули лавиной. А вместе с ними вернулось и горько-солёное, душное, как колючий свитер, чувство вины. Ведь ему повезло. Он – нормальный…

– Мирон? – в голосе матери прорезались повелительные нотки.

– Сейчас ночь, – он чувствовал, как сжимаются челюсти капкана, но продолжал слабо трепыхаться. – Я не знаю, где он живёт. Наверное, туда добираться целую вечность… Может, отложим до утра? Или… – мысль осенила внезапно, как удар молнии. – Пускай этот твой… как его… – в сознании всплыло архаичное слово "хахаль" – пускай он поедет!

– Платон ни за что не впустит чужого. Даже разговаривать не будет, – слова матери прозвучали упрёком, но Мирону немного полегчало: значит, его чужим не считают… – Одевайся. Я уже вызвала такси. Там есть адрес и всё остальное.

Мать знала, что он поедет. Будет орать, сопротивляться, но как миленький оденется, выйдет из дома и сядет в такси.

– Да, вот еще… – голос её сделался деловым и отстранённым. – Я оплатила поездку в один конец.

– Вот уж спасибо, – выдавил Мирон. – Век не забуду.

– Отзвонись, когда доберешься.

С отвращением посмотрев на остывший кофе и засохший бутер – неизвестно, из чего их лепят, но свежие на вид сэндвичи делались черствыми ровно через десять минут после того, как их вынимали из упаковки – Мирон пошел одеваться.

Ванна, изобретение середины двадцать первого столетия, требовала к себе особого отношения. В систему жизнеобеспечения нужно было погружаться нагишом. Биогель обеспечивал ПОЛНЫЙ контакт. В дорогих моделях был предусмотрен режим очистки – чтобы пользователи не ляпали студенистые комки на дорогие ковры, но свою Сони Плэйпод Плюс Мирон купил довольно давно. В те времена немного слизи на полу не казалось такой уж проблемой.

Тогда его миром был киберспорт.

Сейчас белое яйцо Ванны занимало большую часть лофта, однокомнатного модуля с встроенной линией доставки. Мирон не возражал. Минус – это для плебеев. Для тех, кто не может подняться выше плотских удовольствий.

А он принадлежит миру чистого разума.

Лифт, словно прозрачный жук, медленно полз по отвесной стене мимо шестигранных секций Улья, собранных в стотридцатиметровое здание. За сероватым стеклом – ударостойким монолитом из стекла и аргона – летели крупные снежинки.

Мирон пытался вспомнить, когда в последний раз выходил на улицу. В прошлом месяце? В позапрошлом? Помнится, тогда было тепло. В воздухе кружил тополиный пух, лица прохожих прятались под масками из нанопоры…

Лифт прошел мимо зависшего на уровне пятнадцатого этажа полицейского дрона. Чёрное стрекозиное тело, с прижатыми к металлическому брюшку лапками сенсоров, четко вырисовывалось на белесом фоне зимней пурги.

Мирон сочувственно посмотрел на окно, в которое через секунду ударит пневмо-таран.

Все мы ходим по грани, чувак, – беззвучно обратился он к тому, кого вот-вот скрутит полиция. – Просто у некоторых не получается удержаться…

Отвернувшись, он стал смотреть, как медленно приближается земля.

Вестибюль встретил тихой музыкой и запахом мочи. Источник запаха обнаружился у стены – бесформенная куча драной плёнки, под которой темнел силуэт бомжа. Лицо у него было точно такого же цвета, как пол под ногами, усыпанный упаковками от презервативов, пневмошприцами и одноразовыми смартфонами. Тонкие пластинки хрустели под подошвами ботинок, как панцири диковинных прозрачных жуков.

Проходя мимо, он заметил чёрных пиявок у мужчины в ушах. Нирвана.

Сам он, что греха таить, тоже зависал в Нирване. Но только в Ванне и не больше пары часов в день – этого хватало на оплату счетов и самого необходимого, вроде настоящего зернового кофе…

А от пиявок, полуживых киберорганизмов, его всегда бросало в дрожь. Это ж как совокупление, но только без секса, верно?

Как только он подошел к двери, ветер впечатал в лицо порцию снежной крупы. Запах снега ошеломил, поднял вихрь воспоминаний, а потом… Мирон замер. В темном углу, там, куда не долетал свет уличного фонаря, кто-то стоял.

Тень не имела шеи – грубый нарост головы торчал прямо из плеч, как какой-нибудь гриб. И не пропускала свет. Просто сгусток тьмы, отдалённо напоминающий человека…

Моргнув раз, другой, сделав глубокий вдох, Мирон сделал шаг. Затем еще один, еще… Никого в том зассаном углу не было. Показалось.

Ударостойкая, такая же, как и стенки лифта, дверь была разбита. В проёме всё еще торчали осколки. Камера же, призванная следить за порядком, слепо таращилась в потолок.

Мирон посмотрел вверх, вдоль шероховатой стены Улья – черная стрекоза полицейского дрона пропала. Или, выбив стекло, всё-таки залетела внутрь, или убралась в своё гнездо на крыше полицейского управления…

Он вновь усмехнулся. Камеру отвернули, скорее всего, малолетние хакеры. Долбаная дверь, поди, до сих пор думает, что находится в полном порядке.

Переступив обломки, он оказался на улице, прямо в желтом круге фонаря. В двадцати метрах призывно мигал зеленый огонёк такси. Его фары освещали табличку, приваренную к стене дома: Улей-42. Его нынешний адрес. Такие, блин, дела.

Кое-как устроившись на жестком сиденье и не желая смотреть, как такси пробирается по узкому, похожему на прорезанную лазером щель, проезду между домов-ульев, Мирон ушел в Плюс. Нацепил обычные – не такие, как у бомжа – наушники, и оказался в своём особняке, на улице Вязов.

Это – его настоящий дом. Устроенный так, как ему хотелось: просторные комнаты, квадраты солнечного света на ясеневом полу, прекрасный вид на четыре стороны света из просторных окон. Южные выходили на Средиземное море, северные – на заснеженный пик Джомолунгмы, восточные – на Москва-Центр с высоты птичьего полёта а западные – на холмистую равнину перед Илионом.

Всё это он сделал сам, своими руками. Потрясающе реалистичные текстуры, искусно сгенерированная игра света и тени, блики на воде и сочных зеленых листьях…

Небо над бассейном походило на заполненный белым шумом экран, вода – на сухую амальгаму старого зеркала, а искусно подстриженные деревья – на детские пластиковые игрушки.

Почти с криком Мирон вынырнул из Плюса, сдернул наушники и что есть силы потёр лицо ладонями. М-да… Всё, что ты имеешь: набитый роскошной мебелью особняк, бассейн в форме человеческого сердца, коллекция винтажных тачек – всё это не более, чем кучка вокселей.

СГА – синдром гиперреализма.

Двадцать лет назад японцы изобрели новый интерфейс, который позволял входить в Сеть напрямую. Полный эффект присутствия. Человеческий мозг – удивительно гибкая система. За считанные мгновения он умеет подстраиваться к любым изменениям и "выдавать" на трехмерный экран сознания идеальную картину вымышленного мира. Мозг очень быстро учится не замечать искусственность объектов, размещенных в киберпространстве. Дерево для него остаётся деревом, вода – водой, а стена дома приобретает удивительно основательную кирпичность.

Но иногда, временами, мозг как бы "выныривает" из целлулоидной лжи и начинает подавать истеричные сигналы: – Всё это не настоящее! Нет никакой воды, деревьев и особняков! Всё это только кучка вокселей, которая транслируется на зрительный нерв!

Это и называют СГА. С ним даже пытаются бороться. Придумывают мудрёные лекарства, способные глушить голос разума. Да, способность мыслить критически – не самый популярный навык для завсегдатаев Плюса… От неё стараются избавиться.

И Мирон делал это совершенно сознательно и целенаправленно. Он вкладывал деньги, заработанные в киберспорте в виртуальную недвижимость, и в Минусе старался появляться лишь ненадолго, набегами. Поесть настоящей еды – чтобы не выпали за ненадобностью зубы и не атрофировался желудок, принять душ, сходить в нормальный туалет…

Физическое тело – лишь придаток, который должен обеспечивать энергией разум. Но, пока не создали совершенный электронный носитель этого разума, оболочку нужно поддерживать в хорошем состоянии. Хотя бы – в удовлетворительном.

Такси, тихо пощёлкивая, ползло по маршруту. Стёкла залепил снег, но навигатору было плевать. Мирон почувствовал прилив спокойствия: рассеянный свет фонарей едва пробивался сквозь снежную шубу, и можно было представить, что сидишь не в пластиковом салоне Тошиба-мобиля, сером, безликом, а в уютной утробе Ванны, на сорок втором этаже. Дома…

Иллюзия рассыпалась, когда мобиль наткнулся на выбоину в асфальте. Мирон дернулся, уперся рукой в стекло – оно показалось сделанным изо льда.

– Такси, – сказал Мирон. – Очисть стёкла от снега.

Приказ пришлось повторить дважды, прежде чем с той стороны заелозили дворники. Мать заказала самую дешевую модель. Не говорящую.

С удивлением Мирон понял, что они давно миновали районы Ульев, расположенные на северной окраине Рязани, ныне – пригорода Большой Москвы; и теперь пробираются по узким улочкам Старого города. Фонарей здесь было гораздо меньше, а раскуроченных мобилей, без колёс, без батарей и навигаторов, гораздо больше. Они сиротливо жались к обочинам, делая и без того узкие проезды похожими на тараканий лабиринт.

Неужели Платон нашёл убежище где-то здесь? По соседству с дешевыми ночными забегаловками, наркошустрилами в подворотнях и престарелыми ночными бабочками, по зимнему времени закутанными в псевдомеха из клонированной, выращенной на акульем коллагене норки?

Перед стеклом мобиля мелькнуло белое, с кровавой раной рта и черными провалами глаз лицо. Мирон отшатнулся, пытаясь изгнать из памяти бледную руку с длинными, как кинжалы, светящимися электрическим лаком, ногтями…

Лет пять назад. Как раз, когда маманя приволокла домой последнего из длинной обоймы "мужей", Платон изъявил желание переехать. Жаркая полемика велась довольно долго. Мать настаивала, чтобы брат, коли уж собрался уйти из отчего дома, переехал к нему. Мирон отстаивал свободу. Напрямую отказать было нельзя – семья есть семья, но если Платон согласиться… Прощай быстрая и дешевая еда из линии доставки, небольшой, но стабильный заработок в Нирване, улётные вечеринки в Плюсе, а также восьмиугольные колёсики дексамина и прозрачные капсулы аддерола, которые делали пребывание в Минусе чуть более терпимым.

Но Платон – возможно, впервые в жизни – решил пожить один. Сам нашел квартиру, сам перетащил вещи. Пятьдесят пар совершенно одинаковых носков – черных, с синей полоской, семь пижам – по одной на каждый день недели, и семь идентичных спортивных костюмов фирмы "Адидас" со споротыми лейблами.

Мирон в помощники не навязывался. Никогда не напрашивался в гости, но отчетливо представлял, как там всё устроено: математическая точность линий, стерильная чистота и вездесущий запах натурального лимонного освежителя.

Он всё ждал, что такси вот-вот остановится и откроет дверь, но мобиль упорно, как жук-навозник, пробирался сквозь метель. Кончились улочки старого города, с архаичными пятиэтажками и бетонными тумбами для афиш, такими же вечными, как и ветхие объявления с отрывными корешками на них; осталась позади река, скованная панцирем изо льда, и только в самой стремнине чёрная, быстрая, непокорная… Впереди замаячили Башни. За россыпи огоньков на недосягаемой высоте их прозвали Созвездиями. Такси направлялось прямо к ним.

Мирон нехотя надел наушники и вызвал номер матери.

– Ты уже добрался? – голос нервный, чуть припудренный бархатной хрипотцой. Шестой бокал мартини? Седьмой?

– Нет еще, – ответил Мирон. – Знаешь… Похоже, навигатор такси глючит. Он привёз меня к Башням, а здесь…

– Никакой ошибки, – перебила мать. – Платон живёт в одном из Созвездий. Кажется, в Большой Медведице. Не беспокойся, такси доставит тебя к подъезду. Там ты назовёшь себя, а консьерж проводит к Платону.

Мирон отключил связь. Взглянул еще раз на Башни – они стали гораздо ближе, и чтобы увидеть верхние этажи, пришлось прижиматься носом к стеклу и неловко выворачивать голову…

Платон живёт в Созвездиях. В одном из самых дорогих, престижных и фешенебельных комплексов Большой Москвы. Такие, блин, дела.

Он оглядел просторный мраморный холл. Вот почему брату понравилось это место… Кадки с живыми деревцами, похожими на березы – за ними ненавязчиво прячется робот-охранник. Консьерж в стеклянном, похожем на аквариум, стакане – человек, не робот. Гнёзда автоматических пулемётов под высоким, метров семь или восемь, потолком… В дальнем конце – лифты с широкими армированными панелями дверей, в которых отражаются холл, робот-охранник и он сам – шапка сдвинута на макушку, в глазах – растерянность пополам с ужасом.

Это место было неприступным. Крепость. Форт.

Здесь Платон должен чувствовать себя спокойно…

Консьерж, нестарый еще мужик в бронике, скрытом под дорогим твидовым пиджаком, лично провёл его к лифту и нажал кнопку вызова.

– Лифт едет прямиком в пентхаус, – сказал он на прощание. – Выйдете, приложите палец к электрозамку и всё.

– С чего ты взял, что замок меня узнает?

– Брательник внёс твою ДНК в список сразу после того, как поселился в нашем доме.

Мрачно кивнув, Мирон шагнул в лифт. Пентхаус. Сорок второй этаж. Сейчас он увидит брата, с которым не общался последние десять лет.

Замок, немного подумав, беззвучно отключился. Он толкнул дверь.

– Платон? – брат не любил, когда подходили из-за спины. Он вообще не любил, чтоб к нему подходили… – Платон, это я. Мирон.

Чувствовал себя глупо. Будто забрался в чужой дом.

Стекло и сталь. Стекло, разумеется, армированное. То, которое не бьется даже после попадания из гранатомёта. Гладкие параллельные поверхности, геометрическая точность углов.

Кухня – с настоящей индукционной плитой, холодильником и мойкой. Ну конечно. Платон не признаёт суррогатной пищи…

Над столом – изящно изогнутый лилипайп линии доставки. Под раструбом, похожим на экзотический полиуглеродный цветок, несколько завёрнутых в серую крафтовую бумагу посылок. Видны нарисованные тушью иероглифы.

Из кухни широкий коридор – совершенно пустой, ни одной картины, ни единого постера – в спальню. Кровать – жутко дорогое дерево и настоящие хлопковые простыни. Рядом – аквариум, оборудованный автоматической системой жизнеобеспечения. Из зарослей псевдоморских анемонов таращатся яркие, как леденцы, генмодифицированные рыбёшки.

В углу – чёрный болид, похожий на шлем Чужого работы Гигера. Хитачи Кибер-спейс 8. Если сравнивать с винтажными автомобилями, Ванна Мирона была машиной марки "Мерседес 5000". Ванна Платона – коллекционным "Бугатти Диво"…

Мирон провел ладонью по прохладной гладкой поверхности. Едва заметный след ладони – тонкая плёнка жира, пота и пыли – тут же впитался.

Ожидая, пока брат выйдет в Минус – компьютер Ванны должен подать сигнал о том, что в доме гость, он решил пройтись по другим комнатам.

Гостиная отличалась от остальной квартиры, как помойка от регулярного английского парка. Здесь будто прошелся смерч. По понятиям Платона, разумеется. Одна из книг, настоящих бумажных раритетов, была чуть сдвинута по отношению к другим на полке. Журнальный столик – не параллельно дивану, а едва заметно скособочен. Складки на тяжелых коричневых портьерах колышутся…

Мирон похолодел. Вновь показалось, что в углу, за шторой, кто-то стоит. Он четко видел оплывший силуэт. Шеи нет, голова сразу переходит в покатые, будто из подтаявшего пластилина, плечи…

Взяв в качестве оружия тяжелый металлический табурет – ножек было всего три – и выставив его перед собой, он отдернул штору.

Громадное, во всю стену окно матово поблёскивало в свете натриевых ламп, расположенных по периметру здания. На узком, не более десяти сантиметров карнизе, в свежем, похожим на ледяную крошку снегу, четко отпечатались большие следы…

Отставив табурет, Мирон подошел вплотную к окну. Приложив ладони к стеклу, попытался рассмотреть рубчатые, как от верхолазных ботинок, отпечатки. Фонарь подсвечивал их сбоку, придавая вид лунных кратеров.

Задрав голову, пройдясь взглядом по всей раме окна, Мирон не нашел замка. Ни шпингалета, ни ручки… Окно было цельнолитым, врезанным в пенобетонную стену. Его невозможно было открыть.

Тогда он вгляделся в пропасть под ногами – будто надеялся разглядеть там, далеко внизу, распростёртое тело. Густые клубы смога, повисшие где-то на уровне сорокового этажа, скрывали улицу надежно, как погребальный саван.

Мирон отвернулся от окна и наглухо задернул штору. Ванна давно должна была открыться, а Платон, с его маниакальной озабоченностью чистотой, плескаться в душе.

Душевая была пуста и суха, как пустыня, пятьдесят лет не видевшая дождя. Верхняя панель Ванны не сдвинута ни на миллиметр.

Начиная нервничать, Мирон набрал код экстренного доступа.

Раздался мелодичный сигнал, крышка беззвучно отошла в сторону и он нетерпеливо вгляделся в темноту внутренней капсулы.

Ванна была пуста.

2

И как этой хренью пользоваться?

Ванна была не просто пуста. Она была суха так же, как и душевая, как и чертова раковина из нержавейки на кухне. Никаких следов биогеля, ни намёка на то, что ею пользовались в последние дни.

Сдвинув крышку панели управления, Мирон по памяти набрал код – последовательность Фибоначчи, числа с двадцатого по двадцать второе. Их он помнил с детства, с тех самых пор, как отец распахнул для них с Платоном мир математических формул…

На экране поползли цифры: температура воздуха, влажность, поверхностное натяжение геля. Вот дата последнего погружения.

Пять дней назад. Ванна была активирована в течении тридцати двух часов, после чего дезинфицирована и поставлена в режим консервации.

Мирон торопливо вернулся на кухню. Коробки с логотипами Накатоми, Мотоко и Неотех были датированы разными числами. Последняя – вчерашним днём. А вот под мягким свёртком натекла небольшая лужа…

Принюхавшись, Мирон почуял лёгкий душок разлагающейся плоти. Сырое мясо. Прислали, похоже, после того, как Платон исчез из квартиры.

У брата не было времени отменить заказы.

Как его сейчас корёжит, бедолагу, – с долей злорадства подумал Мирон. – Одна мысль о том, что на его стерильной кухне гниёт сырое мясо, должна намертво закоротить братцу мозги…

Он вспомнил следы за окном. Прошёл в гостиную, отдернул штору… Чёрный оплывший силуэт без шеи был на месте. Сквозь него просвечивали далёкие огни города и летели крупные хлопья снега. Мирон поднял правую руку. Силуэт ответил тем же. Как в зеркале…

Это ведь его собственный силуэт! Отражение в поляризованной плёнке окна.

Обругав себя за впечатлительность, Мирон склонился над следами. В пронзительно-фиолетовом свете натриевого фонаря четко выделялись рубчатые грани с логотипом "САТ" в центре.

Он вздохнул с облегчением. Это не Платон. Брат никогда не наденет ботинки фирмы "Катерпиллер". Скорее откусит себе ноги.

Всю свою сознательную жизнь Платон носит кожаные "оксфорды" на розовой полихлорвиниловой подошве. Только их.

Мирон бездумно уставился на книжный шкаф. Нелепый архаизм, которому место в музее.

Отворив застекленную дверцу, он провёл пальцем по корешкам. Настоящие книги. Хрупкие страницы, крошащиеся переплеты… Палец наткнулся на книгу, которая чуть выбивалась из общего ряда. Мирон её заметил, как только вошёл, но тогда он думал, что братец дома…

Он еще раз оглядел комнату. Красный журнальный столик в стиле Кандинского, диван и кресла Ямамото – пухлые черные футоны на металлических рамах – нарочитое смешение деревенского стиля с урбанистическим техно. Узор ковра на полу воспроизводит схему древнего телевизорного транзистора.

За диваном – так, чтобы удобно было читать, не включая верхний свет – торшер в виде белого параллелепипеда.

Часы на стене – пережиток прошлого, никому не нужное напоминание о быстротечности времени. Желток циферблата похож на недожаренную яичницу.

Мирон вытащил книгу, за которую зацепился палец. Черная глянцевая обложка перечеркнута кровавой надписью: "Шпионский боевик". Он открыл книгу произвольно, там, где переплет сгибался лучше всего… Мелкий шрифт, который нельзя сделать крупнее, никакой подсветки – чёрные буквицы похожи на жучков-древоточцев. Что Платон находит в этом старье?

Внимание привлекла строчка, с которой начиналась страница: – "Никому нельзя верить. Даже себе. Мне – можно".

И тут раздался звонок. Звук врезался в сумрак квартиры, как пуля, выпущенная из М-249.

      Звонят в дверь, – понял Мирон. Он подобрался, ожидая. Десять секунд, пятнадцать… Затем, поставив книгу на место и закрыв шкаф, бесшумно двинулся к двери.

В этот дом нельзя впереться за здорово живёшь, – думал он, вспоминая свой собственный путь к квартире Платона. – Нужно знать код на входной двери, затем миновать консьержа, робота-охранника, усыпить бдительность пулеметов на потолке, активировать лифт, который едет в пентхаус…

Экран видеофона, встроенного в пластальную дверь, был пуст. Камер в холле было несколько, никаких "слепых зон". И ни одна ничего не показывала. Только закрытая дверь квартиры, лифт, какое-то раскидистое дерево в кадке под лампой, идентичной натуральному солнечному свету…

Видео можно подделать, – думал Мирон. – Как два пальца. Но на хрена? Грабители? Созвездия не грабят. Робот держит постоянную связь с охранной конторой, наряд прилетает на вертушке через тридцать секунд. К тому же – пулеметы…

Может, сбой в системе?

Постояв перед пустым экраном пару минут, Мирон вернулся в гостиную. В голове засели слова из книжки: – Никому нельзя верить. Даже себе…

На диване сидел человек. Окаменев в дверях – только глаза продолжали лихорадочно двигаться – Мирон оглядел комнату. Книжный шкаф, окно, портьеры, столик, часы… Это был не тот, без шеи. Другой.

На этом была шляпа – пижонский жемчужно-серый фетр, креповая черная лента; тёмный пиджак, серая в тон шляпе сорочка и галстук в тон…

Поддернутые брючины открывают щиколотки в шерстяных носках с красно-зелеными ромбами и черные матовые туфли на толстой каучуковой подошве.

Мирон почувствовал, как внутри ворочается раздражение. Годы. Годы ушли на то, чтобы отучить себя считывать и запоминать мельчайшие детали. Какое ему дело до носков в красно-зеленые ромбы? Почему лента на шляпе не шелковая, ни еще хрен пойми какая, а именно креповая?

Попав в квартиру Платона, пробыв тринадцать с половиной минут в атмосфере, заполненной его запахом, его вещами, Мирон почувствовал, как невидимыми, но ощутимыми волнами накатывает прошлое.

На рубашке незнакомца восемь пуговиц, полоска тонкая, еле заметная, оттенка увядшей розы. Брюки из натуральной шерсти – в рубчик, с отворотами на штанинах. На ботинках по шесть дырочек, в которые продеты круглые черные шнурки…

Хотелось прижать кулаки к глазницам, вдавить их что есть мочи, прислониться к стене, сползти по ней на пол и завыть.

– Кто вы такой? – спросил он незнакомца. Тот сидел неподвижно, посверкивая стёклами дорогих очков.

– Вам не интересно как я сюда попал?

– Звонок в дверь был отвлекающим манёвром. У вас есть электронный ключ. Вы открыли дверь, вошли, затем позвонили и прошли в кухню. Когда я подошел к двери, вы из кухни переместились в гостиную и сели на диван.

– Поразительно. Платон говорил, что вы очень похожи, но с двойняшками всегда так: пока не увидишь, не поверишь.

– Мы не двойняшки. Он старше на пять минут.

– Понимаю. Для вас это – принципиальная разница.

– Вы – работодатель Платона.

– Как вы догадались?

– Не друг, но знаете о его… фишках. Знаете обо мне. Имеете ключ от квартиры – значит жильё корпоративное, в Созвездиях селятся в-основном высокопоставленные сотрудники, стало быть Платон – один из них. Хорошая одежда – слишком хорошая – значит, не сослуживец. Начальник. Компания Технозон – на лацкане пиджака значок в виде логотипа. Вы – глава службы безопасности.

– Почему?

– Пиджак из бронированной ткани, такие носят представители силовых служб. К тому же вы вооружены. Бельгийский семь-одиннадцать. Сорок пуль, фрактальная укладка. И главное: вы ищете Платона. В прошлый четверг он не появился на своём рабочем месте. Не вышел в Плюс. Разумеется, он работал из дома…

– Всё верно, – человек снял шляпу и аккуратно, будто живого зверька, пристроил рядом с собой на диване. – Вы почти такой же мастер, как и ваш брат.

– Почти?

– Вы ошиблись в дате. Платон пропал не в прошлый четверг, а сегодня. Точнее, вчера. Сейчас ведь уже за полночь.

Мать сказала, он не позвонил вечером. Но его Ванной никто не пользовался вот уже пять суток… Значит, он выходил в Плюс откуда-то еще. И таких мест, зная особенности Платона, не очень-то и много.

– Зовите меня Михаилом, – человек неожиданно поднялся и направился в кухню. Мирон, так и стоявший столбом в проёме двери, проводил его взглядом. А затем нехотя, нога за ногу, отправился следом. – Хотите кофе? Полагаю, черный, без сахара но с настоящими сливками.

– Да, пожалуйста, – Мирон осторожно обхватил двумя руками подтекающий кусок мяса, отнёс его к лилипайпу доставки и нажал кнопку молекулярной очистки, мельком прикинув, сколько часов нужно провести в Нирване, чтобы оплатить два килограмма свежего неклонированного мяса… Затем вытер стол антисептическими салфетками, которые нашел рядом с раковиной, выбросил их вслед за мясом, вымыл руки и только после этого уселся на высокий табурет.

Неудивительно, что СБ Технозон знает, какой ему нравится кофе. Если Платон занимал в их конторе достаточно высокий пост – а очевидно, что так и было – они знают о Мироне всё. Вплоть до длины резинки от трусов.

– Чем он занимался? – спросил Мирон, получив керамическую черно-белую кружку. Поверхность кофе была покрыта плотной кремово-коричневой пеной.

– Льдом, – улыбнулся человек, усаживаясь напротив.

Руки его были затянуты в тонкие черные перчатки. Мирон заметил овальные шероховатости на подушечках пальцев – гиперчувствительное напыление. Сквозь эти перчатки Михаил мог почувствовать волосок на одежде, каждую пылинку. Или, например, распознать, что крошечное пятнышко на джинсах Мирона – это грязь с колеса мобиля, который привёз его сюда…

– Лёд – это слишком общее понятие, – пожал он плечами. – Очевидно, что Платон работал не в отделе статистики. С его талантами он занимался по-настоящему сложными вещами. Искусственным интеллектом, например. Судя по скорости, с которой вы отреагировали на его исчезновение, это был… глобальный файервол.

– Вам знакомо понятие "Акира"?

– Винтажный фильм-аниме об экспериментах над экстрасенсами?

– Сверхразвитый искусственный интеллект, который создал ваш брат для защиты Нирваны. Он работал над ним последние четыре года и проект близился к завершению. По-сути, Акира уже запущен, просто не вышел на проектную мощность. Окончательный запуск должен состояться через неделю, но в последнее время он ведет себя очень странно. Мы полагаем, что Иск-Ин генерирует вирусы, которые влияют на людей, подключенных к Нирване. Это может вызвать панику среди пользователей.

– Ну так отключите его, – пожал плечами Мирон.

– Это невозможно. Акира заблокировал трафик к корпоративным базам данных и не отвечает на команды. Собственно, он и раньше общался только с Платоном…

– Но мой брат пропал. И вы оказались в полной жопе.

– Я и сам не мог бы описать наше положение лучше, – Михаил невозмутимо сделал глоток кофе.

– Сколько у вас времени, пока компания не застопорится совсем?

– До этого не дойдёт. В крайнем случае, мы вырубим всю систему.

Мирон потрясённо замолчал. Отключить Нирвану? Как такое возможно?

– Вы готовы пойти на такой риск? Знаете, это чревато непоправимыми последствиями.

– Мы обязаны защитить компанию. Безопасность Технозон – прежде всего.

Они следили, – подумал Мирон. – Они знали, что я еду к Платону. Тот пропахший мочой тип в подъезде – человек Технозон. Мобиль принадлежит корпорации, так же, как и Башня, и консьерж за стойкой и робот-охранник.

– Если вы думаете, что я смогу заменить…

– Даже у вас уйдут недели на то, чтобы расшифровать протоколы, которыми общались Акира и ваш брат. Мы не можем терять время. Мы хотим, чтобы вы нашли Платона.

– Я? – Мирон поперхнулся. Горячий кофе обжег горло. – Что я могу? Вы – Корпорация. У вас техника. Ресурсы. У вас люди… Вы, в конце концов, можете купить любого специалиста. Профессионального сыщика.

– Вот мы и покупаем вас. Нам кажется, что никто другой так хорошо не понимает Платона. Только вы можете влезть в его шкуру. Только вы можете понять, куда – и зачем – он ушел.

– Возможно, это Извлечение, – сказал Мирон. – Другая компания захотела такого специалиста, как Платон, и выкрала его у вас из-под носа.

– Исключено, – покачал головой человек в перчатках. – Мы точно знаем, КАК Платон покинул Башню. К этому не имеет отношения ни один из наших конкурентов. Даю слово.

Мирон устало потёр уши.

– С чего вы взяли, что я соглашусь? – спросил он.

– Помочь попавшему в беду брату – для вас недостаточный мотив?

– Не факт, что он попал в беду.

– Тогда тем более, его нужно отыскать. Мы обязаны вернуть контроль над Акирой.

– Падение Технозон существенно повлияет на экономику всей планеты, – тихо сказал Мирон.

– Разумеется, – на секунду показалось, что Михаил собирается снять перчатку. – И далеко не в лучшую сторону. Агропромышленные комплексы в Сибири и Казахстане, фарм-зоны в Калининграде, Поволжье, Ставрополье… Мы кормим и лечим семьдесят процентов населения мира. Если всё это встанет… Голод и гражданская война. По самым слабым прикидкам.

– Если Технозон "встанет", – сказал Мирон. – На рынок выйдут новые компании, которые давно ждут своего часа. Уже не секрет, что антибиотики Технозон не справляются с новыми штаммами коронавирусов. Зато у "Хидеёши" есть суперсовременные формулы…

– Но сколько они будут стоить? Технозон обеспечивает людей пищей и лекарствами по доступной цене.

– Таблетки, которые не действуют и еда, которая не насыщает.

Взгляд Михаила отвердел.

Мирон знал, что преувеличивает. Он сам питается продуктами "Технозон". Да и россыпь капсул в кармане куртки – почти на всех стоит крошечный значок "TZ"… Но хотелось вывести этого холёного ублюдка из себя. Выбросить из зоны комфорта – туда, где сам он пребывает с тех пор, как вылез из Ванны.

– Мы сколько угодно можем спорить о достоинствах и недостатках нашей компании, – тихо и четко произнес Михаил. – Но наших проблем это, к сожалению, не решит. Поэтому я предлагаю сделку.

Шестым чувством, чуйкой, натренированной во времена киберпоединков, Мирон понял, что пора остановиться. Если он упрётся еще немного, Михаил просто вытащит свой семь-одиннадцать, пустит пулю ему в лоб, а потом спокойно допьет кофе и удалится. Платона он найдет. В этом можно не сомневаться. И какие санкции ждут взбунтовавшегося сотрудника – гадать долго не надо…

– Хорошо, – кивнул он. – Я должен найти Платона. И что дальше?

– Просто отыщите его. И дайте мне знать. Я, со своей стороны, гарантирую безопасность вашего брата и… вашу.

– Мою?

– В случае неудачи – если не получится взять Акиру под контроль – моим хозяевам будет, конечно же, не до вас с братом. Как, впрочем, и мне. Но я, как и вы, привык просчитывать ходы наперед. Если вы не отыщете брата, Мирон, или он окажется не в том состоянии, чтобы работать с Иск-Ином, я пошлю по вашему следу гончую. Один звонок. Одно нажатие кнопки. И она пустится в погоню. А вы знаете, что псы компании не останавливаются, пока не возьмут добычу. Как бы далеко вы не убежали, в какую дыру не забились – они найдут вас по следу дыхания в воздухе, по отпечаткам пальцев на поручнях в метро, по лёгкому налёту вашей ДНК на пластиковом стаканчике с куриным супом…

– Я понял, – оборвал его Мирон. – Сколько у меня времени?

– Нисколько.

Михаил поднялся, сунул руку в карман и бросил на металлическую столешницу прозрачный прямоугольник.

Карточка, – догадался Мирон. Такой же анахронизм, как и бумажные книги… Сто лет никто не пользуется карточками.

Прямоугольник был прозрачным, из какого-то голубоватого стекла. На одной из сторон – значок Технозон в центре. И всё.

– Высокомолекулярный сапфир, – небрежно пояснил СБ-шник, пока Мирон, взяв карточку и прикоснувшись к одной из граней, с удивлением смотрел на палец. На подушечке выступила густая капля крови. – Не горит, не тонет, его невозможно раздавить или сломать. Здесь деньги, контакты с нужными лицами, почти неограниченный доступ к возможностям Технозон… Словом, Власть. Отнеситесь к ней осторожно. Края очень острые.

– И как этой хренью пользоваться?

Мирон вспомнил статью о карманных воришках прошлого века. Из тех времен, когда люди еще носили кошельки, бумажники и другие громоздкие вещи при себе… Так вот, воришки резали сумки остро заточенными бритвами. Там была даже фотография: тонкий плоский прямоугольник, который можно спрятать между пальцев.

Эта синеватая пластинка была сродни бритве. Притягивала и отталкивала одновременно…

Михаил положил на стол конверт из толстой натуральной замши – стоил он, наверное, столько же, сколько все шмотки Мирона, вместе взятые. А может и побольше.

– Храните её в этом, – прижав пальцами, он пододвинул к нему и конверт и карточку. – И не светите без особой необходимости, – он помолчал. – Но, если уж таковая возникнет – не стесняйтесь.

Надев шляпу, СБ-шник двинулся к выходу, но у двери остановился.

– Мы пришлём всё, что посчитаем возможным вам сообщить.

Свою чашку он не потрудился даже поставить в раковину и Мирон, просидев секунд тридцать, как на иголках, чертыхнулся и встал. Отнёс обе чашки в мойку – свой кофе он уже допил. Включил воду. Хрустальная колонна щедро ударила в дно раковины и он поспешно прикрутил кран до экономной струйки. Вода была прозрачной, не пахла хлоркой и другими очистителями.

Повинуясь порыву, Мирон слизнул каплю с ладони. Такой чистоты и свежести он не испытывал уже давно – даже в той бутилированной, якобы безопасной дряни, что он покупал в Улье, всегда присутствовал еле заметный намёк на дезинфекцию…

Эту воду доставляли ПРЯМО из какого-то природного источника. Артезиана или озера – она не была рециркулированной.

Мирон еще раз мысленно пересмотрел стоимость жилья Платона – прибавил очередной нолик.

Вымыв посуду, он вновь взгромоздился на табурет и взял в руки замшевый конверт. Пальцы щекотнуло приятной шершавостью, а запах… Он поднес конверт к лицу и глубоко вдохнул. Запах был почти живым. Кожа, мускус, немного пота, отголоски парфюма… К краю конверта прилипла крошка табака. Настоящего табака, не того суррогата из резаной бумаги, который пихают в сигареты из автоматов.

Прикрыв глаза, он в мельчайших подробностях припомнил запах Михаила. Кожа, табак, лёгкий оттенок пота, который не может перекрыть дорогой парфюм… Он распахнул глаза и уставился на голубую карточку с новым интересом.

Это ЕГО собственная карта. Его пропуск, его доступ к секретам Технозон. Карта самого Михаила… Да нет, не может быть, – тут же одёрнул себя Мирон. – Высокопоставленный ублюдок не мог так легко расстаться с символом своего могущества. Карта не его. Только конверт…

Всё делалось в дикой спешке, он просто не смог подобрать ничего подходящего, и поэтому отдал свой.

Мирон вернулся к голубому прямоугольнику. Терминалов, которые обслуживают банковские карты, не осталось, так что… Её следует просто показать? Приложить к чему-нибудь? Он постучал уголком по столу. Звук был тихим, шелестящим. Будто по твёрдой поверхности перебирает лапками насекомое…

Наверняка в карте жучок, – подумал Мирон, убирая её в замшевый конверт, а его, в свою очередь, в карман куртки. – Маркер, который поможет отследить мои действия, где бы я ни был. А может, и не только действия. Наверняка этот синий кошмар будет слушать всё, что я говорю и отправлять прямо к Михаилу…

"Никому нельзя верить…"

Он вспомнил, что не видел у СБ-шника ни гарнитуры наушников, ни вообще чего-нибудь, напоминающего средства связи. Но как-то он в Сеть попадает – его должность, его профессия просто невозможна без Плюса.

Вернувшись в гостиную, Мирон еще раз внимательно, дюйм за дюймом, исследовал всё, что было в комнате. Ковёр, торшер, диван с креслами, шкаф… Брат знал, что он это всё увидит. Платон знал, что как только он пропустит звонок матери, она тут же насядет на Мирона и заставит его впрячься в поиски. Он ДОЛЖЕН оставить подсказку. Но времени было мало, иначе брат отменил бы заказы еды и посылок.

Значит, это будет что-то одно. Какая-то незначительная деталь, мимо которой пройдёт чужой.

"Никому нельзя верить, даже себе. Мне – можно"

Он пошел в спальню. Та же спартанская скудость обстановки, что и в гостиной. Кровать – жесткий футон на раме. Мирон знал, что футон набит настоящим конским волосом, что простыни на кровати – льняные, сотканные на механическом станке в Бангладеш. Мелкие катышки и неровности, которые свидетельствуют о том, что к ткани прикасались чьи-то руки, а не безликий автомат, выплёвывающий синт-хлопок со скоростью сто ярдов в секунду…

Аквариум выделялся в полумраке спальни, как яркое пятно, как экзотическая картина, как окно в другой мир. В электрически-зеленых подводных джунглях мельтешили юркие рыбки, неторопливо передвигались улитки, перебирали тонкими ножками красные, похожие на глянцевые бусины, креветки…

Открыв панель управления, Мирон считал показания. Корма, удобрений и других полезных веществ, без которых замкнутый хоббитат не сможет существовать, должно хватить на полгода.

Брат не собирался возвращаться в эту квартиру. По крайней мере, в ближайшее время…

На противоположной от аквариума стене была картина. Нет, не картина, – поправил себя Мирон. – Голо-постер. Довольно большой, он занимал геометрически выверенное место напротив кровати.

Как только Мирон вгляделся пристальнее, блондинка, изображенная на постере, призывно улыбнулась. А затем подмигнула, кокетливо пожав круглым обнаженным плечиком. Необычайно длинные волосы раздул невидимый ветер, от него же разлетелись в стороны полы прозрачной блузки…

Идору. В Плюсе о ней только и говорили. Алика, кажется… Она была собственностью Неолабс, одной из этих новых компаний, которые вели дела только в Плюсе. Тем не менее, припомнил Мирон восторги одной из подружек, – Алика давала концерты и в Минусе. Собирала стадионы.

В первый миг постер с модной певицей в спальне брата вызвал у Мирона стойкое отторжение. Этого просто не могло быть! Платон, с его особенностями восприятия мира, был настолько равнодушен к женщинам, насколько нож электронного хирурга равнодушен к опухоли, которую ему предстояло удалить.

Возможно, это и есть подсказка Платона. Любому, кто будет проводить обыск, вовсе не покажется странным постер юной красотки в спальне мужчины. Любому, кроме него…

Впрочем, Алика тоже была ИСК-ИНом, сложной самообучающейся программой. И в этом качестве она очень даже могла заинтересовать его старшего брата…

Открыв ящик комода – просто чтобы убедиться, что это всё-таки спальня Платона – он увидел поверх сложенных с геометрической точностью трусов-боксеров ярко-желтый пластиковый браслет. Такие выдают всем посетителям живых концертов, он служит одновременно и билетом и пропуском.

Мирон глубоко вздохнул и еще раз посмотрел на Алику. Та обиженно надула губки и полуотвернулась, лукаво глядя через плечо: трудный клиент попался. Совсем не обращает внимания на девушку…

Одно дело – интересоваться идору профессионально. Совсем другое – планировать пойти на её концерт.

От одной мысли, что нужно будет толкаться в пьяной, потной, наглотавшейся наркотиков толпе, Мирону сделалось плохо.

Жар возник между лопаток, быстро разбежался по всему телу – затылок взмок, ладони сделались влажными, дыхание участилось и вырывалось из горла короткими горячими толчками…

Скинув куртку, он рванул магнитную застёжку рубашки и оперся одной рукой на стену возле постера.

Идору, между тем, приняла его раздевание за приглашение поиграть. Игриво подмигнув, она распахнула блузку и притронулась кончиками пальцев к совершенным полушариям грудей.

Ух ты! Значит, это не просто постер. Программа интерактивна, то есть, обладает зачатками интеллекта… По верхнему срезу постера побежал текст. Японские иероглифы, продублированные кириллицей.

Мирон ухватил хвостик сообщения. В нём говорилось, когда и где состоится очередной концерт.

Послав идору воздушный поцелуй, он покинул спальню. Подошел к окну гостиной и всмотрелся в город, раскинувшийся далеко-далеко внизу. Светало. Фонари за окном потускнели, сделались почти невидимы.

Серебряное небо струило безрадостный свет, который сулил трудный, полный хлопот и компромиссов с самим собой день.

Если ему, Мирону, стало плохо от одной мысли, чтобы пойти на концерт идору, то его брат должен был впасть в кататонию. Значит, Платон вовсе не собирался туда идти. Билет-браслет предназначался ему.

– Ну спасибо, братец, – сказал Мирон, обращаясь к оконному стеклу. – Век не забуду…

Опустив руку в карман он нащупал восьмиугольное колечко дексамина, отметив, что осталось еще три. В обычных условиях их хватило бы на неделю.

Он ведь не злоупотреблял, вовсе нет. Дексамин нужен, только когда проторчишь в Плюсе часов двадцать, после чего Минус кажется засохшей какашкой, прилипшей к куску дырявого мокрого картона. Тогда-то и нужен этот розовый восьмиугольник. Чтобы не перерезать себе вены от тоски…

Теперь, скорее всего, трёх таблеток не хватит и до конца дня.

Но ничего. Главное, продержаться до концерта, а там наверняка будет полно толкачей.

Закинув в рот плоский восьмиугольник, Мирон подождал, пока дексаминовая волна не захлестнет позвоночник и направился к двери.

Концерт состоится вечером. Главное, продержаться.

3

Мне пора, мама. Дела, знаешь ли.

Мобиль появился, как только Мирон вышел на улицу. В Башнях были собственные стоянки – чтобы никому из жильцов, не дай Бог, не пришлось провести на улице больше пары минут. Да и машины были классом повыше, не те убогие пластиковые мыльницы, что обслуживали районы Ульев.

Откинувшись на мягком сиденье, Мирон расслабился, прикрыл глаза.

– Назовите место прибытия, – раздался механический голос. – Назовите…

– Да заткнись ты, – рассердился Мирон. – Не видишь, думаю.

Мобиль перебрался в безопасную зону парковки, а на его место встал другой. Из ярко-вишневой, как леденец, машинки выгрузились, цепляясь друг за дружку, две девчонки. Судя по всему, обе в дымину. Громко хохоча и вешаясь на консьержа, они повлеклись по кирпичной дорожке ко входу в Башню.

Никакие это не девчонки, – сообразил Мирон. – Нарощенные волосы, подтянутые зады и шарообразные груди, выпадающие из слишком глубоких вырезов… Купчихи. Новые жены старых олигархов. Бухали где-то всю ночь, теперь отсыпаться приехали.

– А-хм… – деликатно покашлял мобиль. Напоминал, что время – всё-таки деньги.

– Едем в Мандарин Ориентал, что в Коломне. Забронируй номер-люкс, одиночный. С Ванной.

– Оплата? – спросил мобиль деловитым, почти человеческим тоном.

Мирон спохватился и полез в карман за карточкой Михаила. Если тот не брешет, её без звука должны принять в пятизвёздочном отеле…

Как только он достал прямоугольник из замшевого кармашка, в передней панели мобиля проснулся портативный сканер, прошелся лучом по карте – та на мгновение вспыхнула всеми цветами радуги.

– Принято, – доложил мобиль. – Номер забронирован.

После квартиры Платона в собственную конуру в Улье возвращаться было стрёмно. Кроме того, есть вероятность, что добравшись до Ванны, он наплюёт на всех и вся и уйдёт в глубокий Плюс суток на трое. Очнётся, когда Гончие Технозона примутся рвать на куски....

Пока не схлынула дексаминовая волна, есть шанс разузнать хоть что-то о Платоне. Что-то, что даст толчок, ниточку, хлебную крошку…

– Расчетное время прибытия в Мандарин Ориентал двадцать девять минут, – доложил мобиль, вырвавшись на скоростную магистраль и Мирон, откинувшись на мягкую спинку, вставил наушники и закрыл глаза.

Свой переход в Плюс он давным-давно оформил, как простое пробуждение ото сна. Банально, по нынешним меркам. Но ему нравилось. Даёт время сориентироваться.

Всего на минутку, – уговаривал он себя. – Так, посмотрю, что к чему – и сразу назад.

На самом деле, ему нужна была передышка. Мир, в котором ничего не может случиться. Цифровое небо не рухнет на цифровой бассейн, цифровой дом не загорится, а виртуальные аватары не воткнут нож в печень…

Над бассейном ревела противотуманная сирена, от неё исходили почти ощутимые волны звука.

– Здравствуй, мама. Откуда у тебя мой личный код доступа?

– Ты не позвонил! – вой зашкаливал все разумные пределы и Мирон, поморщившись, убавил звук. – Где Платон?

После прошлого разговора он сунул Плюсы в карман рубашки и начисто забыл о том, что должен дать отчет о состоянии дел брата. Было не до того.

– Я в порядке. Спасибо, что спросила.

– Что? – голосом матери можно было крошить стекло.

– В порядке твой сыночек, – повысил он голос. – Работает.

– Ты врёшь. Я звонила ему на работу. Его там нет. Его нигде нет!

– Мама… – глубокий вдох. – Ты знаешь, над чем работает Платон?

– Ну… Там что-то очень сложное…

Выдох.

– Вот именно. Платон работает над очень, очень сложными вещами. Он просто не может отвлекаться. Ты ведь помнишь, что бывает, если его отвлечь? Например, когда ты насильно сдернула с него Плюсы, а потом нам пришлось ожидать трое суток, пока он выйдет из кататонии…

– Ты хочешь сказать, он просто… работает?

– Да, мама. Именно это я тебе и говорю.

Мирон вспотел. Где-то в далёком Минусе его руки нашарили молнию, расстегнули куртку, стащили с головы шапку…

Платон не воспринимал концепцию лжи. Но Мирон со временем обнаружил, что всё-таки способен на лёгкую форму вранья. Полуправда, недосказанность, намёки и иносказания. Со временем он научился плести довольно сложные истории, на сто процентов не являющиеся истиной, но состоящие из абсолютно правдивых элементов.

– Но он никогда раньше так не делал, – обиженно заявила мать. Хорошо хоть, убавила голос до приемлемых децибел. – Что бы ни случилось, он никогда не забывал позвонить мамуле.

– Всё бывает в первый раз, – Мирон привычно удержался от напоминания, что он – тоже её сын. – Твой птенчик вырос. У него своя жизнь.

– И как там в Башнях? – тут же переключилась мать. – Что ты видел? Расскажи! Там и вправду так роскошно, как говорят?

– Мне пора, мама. Дела, знаешь ли.

– Подожди, – повелительный окрик хлестнул не хуже бича. – Ты ходил в ту фирму, о которой я говорила? Которой нужны плюс-дизайнеры… Я в долгу перед Мириам. Её Владик такой умничка, что предложил тебе работу…

– Я не буду работать на этого долбоёба, – волна раздражения прокатилась так же привычно, как и ревность к тому, что у мамочки с братом "особые" отношения… – Он до восьми лет ходил в памперсе.

– Но вы же были лучшими друзьями!

– Это вы с тётей Мириам были лучшими подругами. А нам приходилось с этим жить.

– Но детка…

– Ой всё, мама. Мне пора.

Сдёрнув наушники он запихал их обратно в карман, застегнул пуговицу, затем застегнул куртку на молнию…

Дома, в Ванне стоял фильтр входящих, но на примитивных переносных Плюсах такой не поставишь – одна из причин пользоваться ими пореже.

Номер-люкс в Мандарин-отеле был отражением квартиры Платона. Просторные комнаты, чистота и геометрический порядок.

Только Ванна здесь была не Хитачи, а Тойота Марк-19, с покрытием под хитин – по полированной поверхности разбегались фрактальные узоры, имитирующие панцирь глубоководного краба.

Ковёр на полу изображал не микросхему, а матричную решетку. Вместо торшера – терракотовый вазон с экзотическим растением. Фаллически острые листья скрывают ярко-малиновые полукружья лепестков, сладострастно сомкнутые вокруг желтого пестика…

Вспоминая, как лучезарно улыбнулась ему девушка-метрдотель в холле – после того, как он предъявил голубую карточку – Мирон сбросил куртку и ботинки, остро ощущая их "секондхендовость", неуместность в номере роскошного отеля.

Открыв дверцы шкафа, вытащил сумку для грязного белья, запихал в неё куртку, ботинки, рубашку с трусами, джинсы – не вынимая из карманов ничего, кроме замшевого конверта с карточкой – и выставил всё это в коридор с пометкой "выбросить".

Может, его по-сути неплохие кроссовки и джинсы еще обретут вторую жизнь где-нибудь на блошином рынке в Капотне, а может достанутся непутёвому сынку одной из горничных-бирманок, которых любят нанимать на работу японские отели…

Дексаминовая волна схлынула и Мирон чувствовал непреодолимое желание оказаться в Плюсе. Где угодно, пусть не в своём особняке, где вновь может подстерегать мамочка с очередным ворохом вопросов, но только не здесь, в Минусе, где остро ощущалась бренность всего сущего.

Нужно хотя бы на несколько часов перестать чувствовать тело. Кожаную оболочку, набитую булькающими органами, полупереваренной пищей и экскрементами. Перестать чувствовать ток крови в ушах, биение сердца, колотьё в правом боку – печени дексамин нравился куда меньше, чем мозгу.

И сбросить, наконец, напряжение.

Побыть Кровавым Точилой.

Мирону хотелось мяса. Чего-то такого, от чего кровь заледенеет в жилах, а мозги зашкворчат, будто их поджаривают на электрогриле. Чего-то, что поможет забыть образ гончих, бегущих по его следу…

Выставив таймер на три часа и погрузившись в Ванну, почувствовав, как биогель проникает во все впадины тела, отдавшись на мгновение этому приятному ощущению, он мысленно назвал пароль.

И оказался в шатре из белесой материи, посеревшей и с прорехами, сквозь которые проникал желтый солнечный свет. Разрешение было потрясающим: свет структурировался на отдельные лучи, а в них, повинуясь квантовому алгоритму, плавали пылинки…

Привычным жестом я накинул лёгкую льняную рубаху, поверх неё – тяжелый нагрудник из многослойной, проклеенной рыбьей желчью воловьей кожи. Лодыжки оплели жесткие ремни поножей, а голову обхватил шлем с жесткой щеткой конского волоса.

Копьё, меч, щит… Откинув полу шатра, я шагнул на солнце. Рати как раз строились друг против друга.

Слева длинные ряды воинов доходили до полосы прибоя, за которой покачивались чёрные ахейские корабли, крутыми боками и неуклюжестью похожие на уток в парковом пруду.

Справа высились неприступные стены древней Трои.

– Приветствую тебя, Диомед! – крикнул сотник, когда я занял своё место в фаланге.

– Хай, Точила! Давно не виделись! – понеслось по рядам.

– Где пропадал, Кровавый? Без тебя как-то скучновато…

Отвечая на приветствия, я приготовился к бою. Обнажил копьё, выставил щит – меч пойдёт в ход немного позже, когда рати столкнутся.

Над рядами ахейцев прокатился клич – мы разом подняли копья и ударили древками в щиты. Троянцы ответили волчьим завыванием – Паллада, любительница волков, сегодня была на их стороне…

Один удар сердца – и ряды сомкнулись. Щиты грянули о щиты, копья с треском преломились. Грохот медных доспехов слился в единый протяжный шторм.

Крики гибнущих слились с победными воплями победителей, по земле заструились ручьи крови, превращая желтую вытоптанную глину в чёрную раскисшую грязь.

Мой сосед по фаланге, метнул копьё, поразил врага прямо в лицо. Теперь оно, пройдя через глазницу, торчало из затылка. Поверженного воина тут же схватил за ноги какой-то нищеброд – они, как шакалы, кружили вокруг сечи. Там подобрать оброненный меч, тут содрать с мертвеца нагрудник… Как говориться, с миру по нитке – голому на доспехи.

Сосед, хекнув, отрубил нищеброду голову. Туда ему и дорога: нефиг оббирать мертвецов – им еще перезагружаться. Неприятно обнаружить, восстановившись, что тебя ободрали, как липку…

Обезглавленное тело повалилось на колени, затем ткнулось обрубком шеи в землю. Ярко-алая артериальная кровь хлестала прямо на ноги дерущихся вокруг.

Я отвернулся.

И едва уклонился от колесницы. Лошади были как настоящие – пар поднимался от разгоряченных крупов, вокруг морд густым облаком клубились мошки. Аякс! Мой добрый враг, мой злейший друг… Удерживая равновесие в невысоком кузове, он на ходу выцеливал меня из лука. Вот подонок.

Копьём его не достать, древко просто сломается на скорости, так что я приготовил меч. Как только он подлетел поближе – золотые кудри развеваются на ветру, могучие руки вздыбились, натягивая тугую тетиву – я перехватил меч и метнул его, как нож.

Меч угодил в пах – туда, где заканчивается пластинчатый доспех. Аякс повалился с колесницы, воя во всё горло и задрав ноги, как безголовая курица. Над головой его стремительно гасла полоска хит-пойнтов…

Я удовлетворённо хмыкнул.

Но радоваться было рано: возница Аякса, не знаю его имени, остановив лошадей, соскочил с колесницы, выхватил из кузова громадную булаву и попёр на меня, словно бык на красную тряпку.

Рядом, пытаясь зажать рану и матерясь, как портовый грузчик, катался Аякс. Кровь хлестала на его голые ноги, на золотые поножи и впитывалась в серую пыль.

– Перезагружайся! – крикнул я Аяксу, уклоняясь от булавы – здоровенного шипастого шара на толстом древке.

– Хрен тебе! – проревел лучник. К нему бежал маркитант, размахивая глиняным алабастром с эликсиром жизни.

– А-А-А! – закричал безымянный возница, целя мне в голову.

Я инстинктивно отскочил, но тут же выпрямился и встал, расставив ноги. Блинский ёж! Я же не какой-нибудь нищеброд, а Божественный Диомед. А статус Божественного за красивые глаза не даётся…

Возница, размахнувшись, ударил меня булавой в плечо. Шипастый шар отскочил, не причинив доспехам никакого ущерба. Рубанул мечом – тот сломался. Тогда он, отчаявшись, пнул меня по голени. Но только упал сам, хватаясь за сломанные пальцы…

Рубанув наотмашь, я снёс вознице голову. Ничего, перезагрузится. А потом десять раз подумает, на кого хвост поднимать.

На губах появился крепко-солёный привкус меди – капли крови попали на лицо. Это снесло последние сдерживающие барьеры, запустили атавистический механизм: убивай, или будешь убит…

Заорав, я врезался в самую гущу троянцев.

Туда, где потрясая чёрной гривой на злаченом шлеме, ворочался Гектор – нынешний правитель Трои. Он зычно кричал на войско – под натиском ахейцев доблестные ряды троянцев дали трещину и царь пытался исправить положение.

Но ахейцы сегодня были в ударе. Возможно, сказалось появление на поле меня, любимого. Божественного Диомеда…

Давно, ох давно я мечтал сразиться с Гектором – воином, в силе и мощности не уступающем мне самому. Раздавая удары направо и налево, пинками отбрасывая тех, кто не успел убраться с дороги, я прорубался к чернохвостому шлему, золотой каплей вспыхивающему в гуще сражения.

Броня гасила чужие удары. Парис – меч вздернут высоко-высоко, зубы оскалены… – отступил. Решил не связываться. Открыл дорогу к старшему брату.

Заорав так, что у окружающих заложило уши, я завладел вниманием Гектора. Встав друг супротив друга, мы возвышались и над троянцами и над ахейцами ладони на три.

Схлестнулись. Доспехи Гектора – золотые, покрытые искусной гравировкой – принимали и гасили удары так же, как и броня Диомеда. Я не спускал с противника глаз: малейшая ошибка, неточность – даст лазейку для решающего удара…

Войска – обеих сторон – замерли вокруг. Битва прекратилась, крики стихли. Лошади перестали бешено ржать, колесницы остановились… На равнине, покрытой мертвыми телами, как поле сжатой пшеницей, всё замерло, кроме нас с Гектором.

Удар! Еще удар… Над нашими головами то и дело вспыхивают полоски урона. Глаза заливает красная муть.

Правую сторону жжет, как огнём – царь Трои всё же настиг меня. Отрубил руку с щитом прямо у локтя.

Но удача ослепила героя. Подняв окровавленный меч, он победно машет им в воздухе. Временно заблокировав сигналы от раны – а я ожидал, что боль будет адская – я нанёс удар. Взмах – и голова Гектора, вместе со шлемом, летит под копыта коней…

Вокруг, как стена, поднимается рёв. Братья-ахейцы приветственно бьют в щиты, недруги-троянцы воют по царю в последний раз.

Никто не решается подойти к Гектору. Право забрать доспех – только у победителя. У меня.

Отбросив меч, я подхожу, склоняюсь над отрубленной головой, и намотав на кулак черный конский хвост, срываю шлем. Как же давно я хотел увидеть это лицо…

Крики стихают. И троянцы и ахейцы стоят неподвижно, безмолвно. Они не могут отвести глаз от обнаженного лица. Как две капли воды похожего на моё.

***

Задыхаясь, Мирон кулаком бьёт по кнопке экстренного выхода и выныривает из тёплых объятий биогеля.

Он не сразу соображает, где находится, но через пару секунд, скользнув взглядом по тяжелым складкам портьер цвета индиго, понимает, что это Мандарин Ориентал, а не родимый Улей.

Не дожидаясь смывки биогеля, оставляя на дорогущем ковре комки быстро подсыхающей слизи, плетётся в ванную. Бросает взгляд на ониксовое, с синей искрой овальное корыто, размерами подходящее для небольшой пирушки с шампанским и девушками, отодвигает панель закалённого стекла и встаёт на металлический поддон. С потолка бьют тугие струи…

Перед закрытыми глазами опять собственное лицо. Более длинные волосы, густая борода, но в остальном – это его собственное лицо. Шрам, разрубающий правую бровь ближе к виску – память о детской попытке взобраться на фонарный столб; сломанный, не очень качественно вправленный нос – наследие давней, подростковой привычки всегда отвечать ударом на удар. Провисший левый уголок рта – манера прикрывать саркастической улыбкой растерянность или испуг…

Конечно же, в первый миг он решил, что это Платон. Внезапно увлёкся "Троей", соорудил себе перса и удивительно быстро пробился в правящую верхушку – возможно, попросту купил, вбухав в прокачку и доспех целое состояние.

Разумеется, стать царём и ведущим военачальником армии троянцев не так-то и просто, но чего только нельзя купить за деньги…

Но нет. Платон никогда бы так не поступил – просто не смог бы. Его сущность, его природа заставила бы брата пройти весь путь с самого начала: от рядового копьеносца, пушечного мяса, которого не пощекочет копьём только ленивый, до облачённого в броню катафрактария… И такой путь может занять кучу времени.

Мирон, например, шел к статусу Божественного три года.

Выключив воду, он завернулся в толстое, как меховая шуба, полотенце и пошел в комнату. За спиной автоматически заработала вытяжка – система вентиляции устраняла остатки пара и мельчайших капелек воды из воздуха.

Поискав по привычке лилипайп линии доставки и сообразив, что в пятизвездочных отелях обслуживают только люди, он активировал гостиничный модуль и заказал обед. Старый как мир набор: клубный сэндвич, картофель-фри, салат Уолдорф. Здесь его подавали с кедровыми орешками…

На секунду он запаниковал: сколько могут стоить настоящие кедровые орехи? Но тут же выкинул это из головы. Для ведомостей Технозон его пребывание в гостинице, скорее всего, пройдет незамеченным. Вот если он арендует целый этаж, чтобы закатить вечеринку, пригласив звёзд из реалити-шоу "Сегодня на Орбите" – вот тогда какая-нибудь бухгалтерская программа отправит тревожный звоночек по инстанциям.

На секунду им завладела мысль так и поступить. А чего? Живём один раз. Нет никакой гарантии, что ему удасться отыскать Платона, да ещё и вовремя… Но только на секунду.

На самом деле Михаил, вместе со своими гончими, может катиться к веселой бабушке. Скорее всего, Платон уже мёртв. Или затихарился так глубоко, как сумел бы сделать только он – а это всё равно, что мёртв.

На секунду эго, свернувшись крошечной улиткой, рухнуло в пропасть отчаяния, а лимбическая система отдала мозгу панический приказ бежать сразу во все стороны…

Но ведь он оставил подсказку, – поспешно напомнил себе Мирон. – Он хочет, чтобы я его нашел… – и почувствовал, как эндорфины, выброшенные измученной печенью, перекрывают адреналиновую атаку надпочечников.

Отпустило.

В уголке интерактивного гостиничного экрана давно уже мигал огонёк. Сначала он был зеленым, затем оранжевым, но теперь сделался красным – рассерженное лицо Сеньора Помидора. Мирон активировал сообщение и упал на кровать.

Послание от Михаила. Еще одно напоминание о том, что Большой Брат всё видит, – подумал он, активируя сообщение. Уже собрался качнуть его в свою систему Плюс, но вспомнил, что выбросил дешевые наушники вместе с одеждой.

И похолодел.

Вместе с джинсами и курткой он избавился от трёх оставшихся колёс дексамина и пятисот миллиграмм лития. А так же от всего метформина и мозафинила – того, что могло помочь ему прожить этот день. А потом – следующий.

Забыв полотенце на кровати, он рванул к двери. Дернул ручку – в тихом, выстланном шерстяным ковролином коридоре было пусто. Только полная тётка в белоснежной наколке и крахмальном фартуке поверх синего форменного платья безучастно катила тележку, уставленную пластиковыми флаконами с моющими средствами.

– Здесь был мешок, – сказал Мирон.

– Си? – тётка не понимала по-русски. Или делала вид, что не понимает…

– Мешок, говорю. С одеждой.

– Си? – горничная подняла одну бровь и многозначительно посмотрела на обнаженные чресла Мирона.

– Ох ты чёрт… – скособочившись, он нырнул по пояс за дверь.

Тётка, надменно задрав подбородок, покатила тележку дальше.

Хрен она что скажет, – подумал он, возвращаясь в кровать. – Даже если моя одежда лежит в этой её грёбаной тележке…

Мирон представил, как надевает халат, гостиничные шлёпанцы, спускается на лифте в холл, подходит к той вылизанной девчонке за стойкой и небрежно так заявляет, что горничная спёрла его колёса… Ну, по-сути-то так и есть: метформин и мозафинил катят за антидепрессанты, а литий так вообще прописывают как здрасьте всяким там шизофреникам… Но вот за дексамин ждет статья.

Забравшись под одеяло, он некоторое время лежал, свернувшись клубочком, лелея своё новое горе и быстро, как в калейдоскопе, прощёлкивая варианты достать декс не выходя из отеля. Ни один не прокатывал.

Ладно, значит, придётся идти на концерт всухую, – после мучительной внутренней борьбы решил Мирон. – В конце концов, миллионы людей ходят по улицам каждый день – и ничего. Не дохнут. Во всяком случае, не очень часто.

А всякие психи с автоматами и террористы с самодельными бомбами, пьяные водилы и самолёты, которые, как подбитые вороны, падают с неба – это всё хрень. Дерьмо случается, и ничего с этим не поделаешь. Такие дела.

От перечисления опасностей, вымышленных и явных, которые могут приключиться с человеком на улице, легче не стало и он решил отвлечься, посмотрев файл, присланный Михаилом.

В принципе, итак понятно, как Платон покинул Башню. Просто приятно убедиться в своей правоте…

Что Платон делал в самой квартире, запись не показала – видимо, Михаил счёл это охренеть каким секретом, и запись начиналась от входной двери.

Вот Платон, одетый в дорогое кашемировое пальто, входит в лифт.

Смена кадра: кабина лифта, её Мирон видел и так. Зеркальные панели, на уровне пояса – поручень по всему периметру. Чего Мирон не заметил, так это того, что в кабине был неприметный лючок. Откинув крышку которого Платон, быстро перебирая пальцами, набрал девятизначный код, а затем закрыл люк – и тот сделался совершенно незаметен на фоне зеркальной панели.

После этого наступает темнота… Он отключил камеры.

Вот и вся информация. А гонору было – не расхлебать, – думает Мирон, прокручивая короткий ролик еще раз.

Ладно, будем рассуждать логически. Через вестибюль он не проходил – его бы засек консьерж и система распознавания робота-охранника. Значит, поехал сразу на парковку. Там его мог ждать вызванный по защищенному каналу мобиль – да хоть пять мобилей, для отвлечения внимания. Их он мог отправить по разным адресам – и исчезнуть.

Из записи следовал один-единственный вывод: брат был один и действовал без принуждения.

Закрыв глаза, Мирон еще раз прокрутил весь ролик. Теперь уже по памяти. Отметил мельчайшие детали: количество дырочек на ботинках брата – по три с каждой стороны; оттенок подошв – розовый; качество пуговиц на пальто – черепаховые, выточенные вручную; отсутствие галстука – он никогда их не признавал… То, что оттенок полоски на рубашке идеально совпадает с оттенком узора из ромбов на вязаной безрукавке, надетой под пальто… Манеру держать плечи – чуть приподнятыми, будто в постоянном ожидании удара; наклон головы, суетливые, и в то же время четкие, выверенные движения длинных пальцев, бегающих по панели в лифте.

Это без сомнения был Платон. НАСТОЛЬКО точно подделать его манеру двигаться невозможно.

Десятым чувством человека, воспитанного в бетонных джунглях, Мирон понял, что солнце ушло далеко за полдень. Характерные признаки серотонинового голодания – нормально спал он больше сорока часов назад – проявлялись всё ярче. Перед глазами будто повисла тонкая призрачная дымка, в ушах раздавался нудный свист, язык покрылся мерзким налётом, будто он выкурил целую пачку дешевых Ихейюань за раз.

Надо поспать. Если не поспать сейчас – кто знает, когда удастся прилечь еще разок?

И тут раздался стук в дверь. Мирон подскочил.

– Ваш завтрак, синьор.

Господи… – он откинулся в подушки. Совсем забыл о том, что сделал заказ. И о том, что без линии доставки заказ этот доставляют долго. Очень долго.

Намотав вокруг талии полотенце, он открыл дверь и принял – не пустив официанта даже на порог – тележку на колёсиках, сплошь заставленную тарелками под серебряными крышками. Сообразил, что в отелях принято давать чаевые, вызвал интерактивный модуль и сбросил с синей карточки какую-то сумму. Судя по широкой улыбке парня – довольно значительную.

От картошки-фри пахло детством. Временем, когда был жив отец. Он водил их с Платоном в ближайший МакДональдс по воскресеньям. Брал им с братом по хеппи-мил, себе – розовый и тягучий, как шпатлёвка, клубничный коктейль, в который добавлял изрядную порцию коньяку – его он всегда носил с собой, в старой армейской фляжке…

Сидя в одном полотенце на кровати и запихивая в себя трёхэтажный сэндвич, Мирон активировал гостиничный модуль и приказал открыть окно миланского магазина кожаных курток – там он закупался, будучи подростком, сшибающим дикие деньжищи на киберспорте.

Проваливаясь в сон, чувствуя приятную тяжесть в желудке и вкус картошки на языке, он вновь увидел своё лицо, обрамленное золотым шлемом с чёрной щеткой конских волос…

4

Это что, шутки у вас такие?

Чувствуя, как подбородок трётся о воротник новой кожаной куртки – восхитительно мягкой, будто из заварного крема, Мирон вышел из лифта на крышу отеля. Куртку, а так же джинсы, ботинки и бельё доставили, пока он спал. Проснулся – а покупки лежат возле кровати, каждая завёрнута в такую, будто специально помятую коричневую бумагу с логотипом Эйша-Дейтафлоу, сделанным настоящими чернилами.

Гелидрон ждал. Со сложенными крыльями машинка напоминала муху – круглое брюшко кабины удерживалось над бетоном посадочной площадки шестью тонкими насекомоподобными лапками.

Как только Мирон уселся, крылышки развернулись, зашелестели, гелидрон подобрался и вспорхнул в кобальтово-синее небо.

Концерт Алики проходил в центре, на этом новом стадионе с интерактивной сценой посередине громадного поля – чтобы фанаты могли обозревать своего идола со всех гребучих сторон…

Мирон попытался подавить дрожь. Выходить на улицу, не заправившись хорошенько дексом и литием он зарёкся давно. И не упомнить, когда такое было в последний раз. Специально взял гелидрон вместо привычного, но куда как медленного мобиля, чтобы побыстрее добраться до какого-нибудь пушера… Но не учёл, что непривычный транспорт только прибавит волнения.

Ладно, поздняк метаться. Скоро он будет в центре Большой Москвы, на этом трижды долбаном стадионе. Найдёт толкача и прекратит свои страдания.

Изнутри крошечная кабинка была обита мягким пеноролом, никаких выступающих частей – панелей, или рычагов. Всем управлял компьютер, расположенный где-то в недрах дата-центра Технозон – монопольного владельца транспортных дронов этой части Евразии.

На самом деле, он понимал, что никаких "компьютеров" – в их классическом понимании – не существует. Все вычислительные операции выполняют люди. Миллиарды разумов, погруженных в Нирвану. Он и сам не брезговал заработать таким способом пару коинов – на оплату счетов.

Но само это знание – понимание того, что его жизнь сейчас зависит от людей, чьи разумы соединены в единое облако – вызывало колючий ком в горле и спазмы в животе.

Мобили, линии доставки, спутники на орбите, сеть Плюс – всё это и многое другое обслуживается бедолагами, ни на что не годными кроме того, чтобы сдавать мозги внаём.

Гелидрон сел на крыше парковки, с которой нужно было спускаться по лестнице – восемнадцать пролётов.

Правое колено хрустело. К тому же, приходилось всё время смотреть под ноги – на железных ступеньках было полно снега и каких-то желто-красных потёков, будто совсем недавно здесь кому-то проломили черепушку и мозги разбрызгало по всем ступенькам…

Вцепившись в поручни, чувствуя, как незащищенная кожа ладоней примерзает к ржавому железу, Мирон переждал приступ паники – весь мир раскачивался перед глазами, как на качелях – и спрыгнул на землю.

Стадион, похожий на перевернутую пластиковую чашку для супа, окружала толпа. Ближе к белой, облицованной керамической плиткой стене выстроились змеи очередей, разграниченные плексиглассовыми панелями – вроде тех, что бывают в аэропортах. Считалось, что они могут защитить даже от смертника, которому приспичило взорвать себя именно здесь, у стадиона, – в честь очередной религиозно-политической мути…

Мирон нащупал в кармане куртки пластиковый браслет, но становиться в очередь не стал. Первоочередная задача – найти пушера.

Надвинув капюшон, засунув руки поглубже в карманы, он неспешно фланировал в толпе, делая вид, что ищет знакомого.

Девушки в коротких юбчонках и громадных пушистых наушниках – розовых, белых, голубых, писк новой Московской моды этого сезона; мальчишки в широченных штанах на магнитных подтяжках, с чёлочками, зачёсанными на лоб, краснощёкие, улыбчивые, большеглазые – неокавай. Стиль, зародившийся в глубинах Синдзюку, и каким-то образом просочившийся на улицы Московского мегаполиса…

Тонкими угловатыми фигурами, мягкими пустыми глазами и слаженными движениями, подростки напоминали стадо африканских страусов Эму. Хлопнешь в ладоши – и сорвутся в бег единым порывом, повинуясь инстинкту леммингов…

Трансы с зачёсанными вверх, наподобие шапочек из крема, электрических расцветок волосами. На скулах поблескивают интерактивные татуировки, веки посеребрённые, отливают металлом, губы растянуты в предвкушающих улыбках. Прошлый век. Модные на той неделе брэнды Идише-Джейма.

Бледные, с сальными волосами и плащами, в которых они похожи на барочных горгулий, готик-наци. На носках ботинок – шипы, на каблуках отливают металлом шпоры с наконечниками в виде сюрикенов… Их Мирон обошел по широкой дуге. Готик-наци употребляли совсем запредельную безбашенную химию, которая за месяц-другой превращала их печенки в фарш, а мозги – в голубиный помёт.

Дергаными движениями голов и пустым, неподвижным взглядом они напоминали чёрных ворон.

Мирон понял, что значительно старше большинства фанатов. И гораздо лучше одет. Он пожалел, что поддался волне финансовой вседозволенности – куртка из настоящей кожи выделялась в море микрофибры и латекса, как черный мусорный мешок в стайке ярко раскрашенных рыбок…

       Наконец он заметил многообещающую фигуру. Худенький темнокожий парнишка в нелепой шапке-ушанке ядовито-розового цвета, дутой куртке и джинсах, так плотно обтянувших тощие богомольи ножки, что казалось, это – вторая кожа.

Вот один из страусиных подростков отделился от стада, и подойдя к розовошапочному, изобразил замысловатое движение правой ладонью. Парнишка ответил, ладони на мгновение соприкоснулись… Могло показаться, что встретились старые знакомые, если б не почти невидимый, прозрачный прямоугольник, перекочевавший из одной ладони в другую.

Мирон был уверен, что кроме него, этого обмена никто не заметил. Полицейские, бдительно охранявшие входы на стадион, на толпу вне очередей внимания не обращали. Даже на драки они не реагировали – что поделаешь, подростки. Прыщи и гормоны. К тому времени, как начнут пускать на стадион, они станут паиньками. Иначе лишатся возможности пускать слюни и мастурбировать втихаря на своего идола…

Дождавшись, когда с рядом с пушером никого не будет, Мирон сделал свой ход.

В отеле он приобрел несколько фишек для казино, стоимостью в десять, тридцать и сотню коинов. Во многих местах их принимали точно так же, как и деньги. Небрежно подбрасывая красную фишку – сто коинов – он встал рядом с парнишкой. Затем, носком ботинка – нового, восхитительно тёплого, из толстенной, как шкура бегемота, кожи – нарисовал в снегу восьмиугольник. Парнишка еле заметно кивнул.

Тогда Мирон присел – шнурок развязался, надо затянуть потуже. Рядом плюхнулся пакетик, перетянутый пластиковой стяжкой.

Оставив в снегу фишку и забрав пакетик, Мирон не оглядываясь пошел прочь.

Камеры. Они были везде: на фонарных столбах, под карнизами крыш, в ветвях деревьев, на урнах и скамейках… На форме полицейских, как третий глаз – только не на лбу, а прямо посреди груди. Программы распознавания лиц вычисляли нарушителей с никого не удивлявшим постоянством. Плюнешь мимо урны – и штраф придёт обязательно.

Раньше, в прошлой жизни, у Мирона были друзья, которые знали все слепые зоны наперечет и умели оставаться невидимыми. А еще они умели отводить камерам глаза, делать коррекцию – замещать одно видео другим так искусно, что даже Иск-Ины – настолько умные, насколько могли себе позволить спецслужбы – не могли обнаружить подделки…

Нащупывая вожделенный восьмиугольник сквозь пластиковый пакет в кармане, заранее чувствуя привкус меди и олова на языке, Мирон предвкушал дексаминовую волну. Как она поднимется по позвоночнику, сметая комплексы, барьеры и страхи, делая его бесшабашным и веселым.

Пакет оказался крепким, он никак не поддавался – работать пришлось пальцами, не вынимая руки из кармана. Наконец пластик лопнул по шву – и таблетка послушно выкатилась в ладонь. Осталось поднести руку ко рту, сделав вид, что кашляешь…

– Дыханье сжалось в груди

Толпой окружен.

Хочется вынуть меч…

Мирон не сразу понял, что обращаются к нему.

Человек был обыкновенным. Серая шапка-пидорка, серое пальто из микрофибры – дешевое, удобное, тёплое – в таких ходит половина Москвы; серые, заляпанные уличной грязью ботинки на новомодных магнитных липучках.

Дёшево и сердито – так, кажется, повторяла мать, притаскивая домой эти громадные, литров на пять, бутылки с молекулярным мартини… Никакой разницы с настоящим, а цена в три раза меньше.

– Не советую, господин Орловский.

Господином Орловским всегда был отец – профессор математики в МГУ. Потом – его старший брат. И вот теперь…

– Что именно не советуете?

– Дексамин. Пагубно воздействует на когнитивные функции.

Свело челюсти. Два года, не меньше… – промелькнуло в голове. За употребление наркотиков в общественных местах светило два года принудительного пребывания в Нирване – без Минуса, без выходов в Плюс, без нормальной еды… Деньги шли в государственную казну, а человек за два года выгорал подчистую. Два года, шестьсот тридцать дней полного блаженства и счастья – и тебя больше нет. Стёрли.

– Это не ваше дело.

– К сожалению, моё.

– Вы коп?

– Я – Технозон. У меня для вас работа.

– Но я уже и так на вас работаю. Михаил…

Восьмиугольник начал потихоньку крошиться и Мирон вытащил руку из кармана. Подавив желание облизать пальцы…

– Господин Орловский, – перебил серый человек. – Я хочу, чтобы вы нашли господина Орловского.

– Это что, шутки у вас такие? – Мирон был почти взбешен. Декс жег карман, от серотонинового голода кружилась голова и тихонько звенело в ушах, а этот кретин играет с ним в шарады. – Шеф безопасности Технозон был у меня. Я УЖЕ на вас работаю, понятно? Так что отцепитесь.

– Никаких шуток. Просто мы вынуждены… пересмотреть условия соглашения. Наверху решили, что Михаил был… слишком мягок с вами, господин Орловский.

– Мягок? Да он обещал отправить по моему следу технопса, если я не справлюсь.

– Считайте, что это я, господин Орловский.

Незнакомец коротко улыбнулся и на клыках его сверкнули серебряные наконечники. Зрачки в глазах быстро-быстро сократились несколько раз, как объектив древнего фотоаппарата в момент съёмки, а тонкие ноздри хищно задрожали.

Мирон отшатнулся.

О клонах корпораций ходили легенды. Никаких близких, друзей – их семьёй была Компания. Супернавыки – интеллект, боевые искусства – всё, что захочет вставить им в головы фирма-изготовитель. У них нет души, – говорили люди.

– Пока вы работаете на нас, придётся отказаться от любых психотропных препаратов, господин Орловский, – повторил клон, будто и не было этого представления с клыками.

– Но они мне нужны! Я не смогу нормально…

– Вы будете стараться, – клон мягко сдавил ему плечо и Мирон почувствовал, как немеют связки.

Но, тем не менее, он ощетинился.

– И как вы меня заставите?

– О, это очень просто: заблокируем карту, которой столь неосмотрительно и щедро снабдил вас Михаил, – человек улыбнулся и посмотрел в глаза Мирону. – К хорошему привыкаешь быстро – так, кажется, говорят? Дорогой отель, натуральная еда… – он протянул руку и пощупал двумя пальцами рукав новой куртки. – Правда, что настоящая кожа гораздо приятнее, чем микрофибра? Надо будет попробовать…

– Если я вас не послушаю, разорвете сделку? – спросил Мирон.

– О, сделка останется в силе. Просто обходиться вам придётся своими скудными средствами. Кажется, контракт на квартиру в Улье обновляется каждый месяц? Впрочем, до конца аренды вы, скорее всего, не доживёте.

Мирон скрипнул зубами.

Клон бесил его до зуда в пятках. Винтик, функционал, шестёрка… Почему он говорит так, будто ему принадлежит половина мира?

– Без нашей поддержки вы никто. Дизайнер-неудачник, у которого за последние полгода не было ни одного клиента. С вами попросту не будут разговаривать.

– Но я вам нужен!

– Вы умный человек, господин Орловский. Неужели вы думали, что Технозон поставил всё на такую ненадёжную лошадку?

– Но Михаил…

– Открою вам одну тайну: наверху не во всём одобряют методы начальника службы безопасности.

– Получается, его убрали?

– Технозон – очень большая корпорация. Вы удивитесь, но в нашу структуру входят компании, которые напрямую конкурируют между собой на рынке. Что уж говорить о простых людях…

– То есть, мой договор с Михаилом в силе. А вы просто решили поджарить мне зад – так, на всякий случай.

– Ничего личного, господин Орловский. Только бизнес. Но нашему восточному отделению, которое возглавляет господин Кобаяши, будет приятно, если западное отделение… проиграет. Господин Кобаяши – человек старой закалки. Превыше всего он чтит… традиции. Взяв на работу такого человека, как ваш брат, допустив его к святая святых, к ядру Технозон, Западное отделение пошло наперекор… традициям. Вашего брата невозможно контролировать. Так же, как теперь невозможно контролировать и его детище – Акиру. По мнению господина Кобаяши вся эта затея с суперфайерволлом – большая ошибка. Потрачены миллиарды. И неизвестно, сколько еще вылетит в трубу прежде, чем мы сможем остановить Лавину…

– Лавину?

– Когда вы в последний раз были в Плюсе? – раздраженно спросил серый человек. – Вы не в курсе, что всё больше людей покидает Нирвану?

Мирон молча хлопал глазами. Он пытался прикинуть, когда слушал новости, но вспомнить не мог. Кажется, это было еще до первого звонка матери…

– Люди больше не хотят проводить время во сне, – раздраженно сказал клон. Будто пожаловался. – Прошел слух, что появился новый вирус. Всё начинается с небольшого тремора. Затем – судороги и наконец – паралич дыхательной системы. Он заражает людей именно в Нирване.

– Это правда? – тихо спросил Мирон.

– Нет. Но это не меняет дела. Акира – опасен.

– Потому что вы не можете его контролировать?

– Контроль – основа процветания. Если ваш брат не возьмёт под контроль взбунтовавшийся Иск-Ин, многие погибнут.

– Вы же в курсе, что Иск-Ины на самом деле не имеют сознания? – раздраженно спросил Мирон. Надоело, что его всё время запугивают. – Это всего лишь программы. Да, очень сложные, самообучающиеся… Но всего лишь программы. Акира НЕ МОЖЕТ взбунтоваться. Он делает только то, на что его запрограммировали.

– Наконец-то до вас дошло, – расплылся в улыбке клон. Вновь сверкнули стальные наконечники на зубах.

– Мой брат никогда не причинит вред живому человеку, слышите? – почти выкрикнул Мирон. – Он мухи не обидит. Платон – гуманист, в самом глубоком понимании этого слова.

– Найдите его, – устало вздохнул клон. – Если это сделать быстро, у нас еще будет возможность всё откатить назад. Вы понимаете? Отыскав брата, вы поможете миллиардам людей. Лавина набирает мощь. Пока счет идет на сотни, но наши аналитики предрекают количественный скачок к послезавтрашнему вечеру. И тогда начнётся паника…

Задрав голову, Мирон посмотрел в небо. Снежинки были крупные, серо-стального цвета. Они летели в лицо, как крошечные бомбардировщики.

Подобно шаровой молнии, над стадионом промчался полицейский дрон. В отдалении, по проспекту, ползли непрерывные вереницы ярких, как леденцы, мобилей. Здание-робот на той стороне улицы вздрогнуло, вытянуло большой козырёк, на который тут же приземлился вертолёт, из которого, как горошины из стручка, посыпались люди…

Не говоря ни слова, Мирон повернулся и пошёл прочь от серого человека.

– Подождите, – клон ухватил Мирона за рукав. – Когда найдёте Платона, сообщите мне, – он протянул визитку – показалось, что она тоже сделана из сапфира, но это был всего лишь твёрдый пластик. – Меня зовут Хидео.

Вырвав рукав, Мирон пошёл быстрее.

По необъяснимой причине ему хотелось оказаться как можно дальше от клона. И вовсе не из-за декса, похрустывающего в кармане. Просто он внушал… отвращение. Как какой-нибудь скорпион, который сидит-сидит, а потом вдруг развернется на своих тощих желтых лапках, и всадит жало по самое немогу.

***

Разговор, длившийся целую вечность, в реальном времени занял минут пять – толпу только-только начали пускать на стадион. Сердитые копы пропускали весь поток через рамку – никаких колёс или жидкостей, никакого оружия, никаких подозрительных девайсов, из которых можно за пару минут слепить бомбу или, например, машинку, плюющуюся резиновыми кубиками… Чертежи недавно появились в Плюсе – любой матричный принтер пёк такие штуки по три сотни в час, собирались они, как конструктор-лего, а очередь резиновых кубиков, выпущенная с десяти метров, могла раздолбать в хлам грудную клетку или ободрать мясо с лица – как вам больше нравится.

Показав свой зеленый браслет, Мирон прошел мимо копов – предварительно сбросив в урну пакет колёс на сотню коинов – и его мягко втянула толпа аморфных, но удивительно сплочённых в своей аморфности нео-каваев.

Сцена находилась в центре круглой чаши, из которой, подобно открытым атриумам Колизея, поднимались концентрические круги трибун. Вверху, на невообразимой высоте, они сужались, превращаясь в донышко чашки, сквозь анодированное стекло виднелся кусочек черного неба.

Можно было бы протолкаться на трибуны, но Мирон был слишком шокирован и подавлен, чтобы противиться потоку подростков, заполняющих стадион, как сухая чечевица – дно глиняной миски. В их яркой, безликой – анимированная татуировка там, преувеличенно громадные, в стиле Алиты, глаза здесь – но в целом неагрессивной толпе, он вдруг почувствовал что-то вроде успокоения.

Сдавленный со всех сторон, подпираемый со спины – так, что можно было расслабить все мышцы и всё равно не упасть, – он закрыл глаза и вдохнул тёплый, напоенный запахами множества молодых тел, воздух. Парфюм – преобладала модная на этой неделе "Адская Гвоздика", унисэкс для мальчиков и девочек, желающих быть в трэнде. Мокрая микрофибра и пластик. Лёгкие тона подмышек, носков, эро-травки и сплиты, никотиновой жвачки, ледяных игл метамфетамина и аддерола – через рамки ничто из этого не пронесешь, но все, кто посообразительнее, заправились еще снаружи.

Покачиваясь в неспешном ритме, чувствуя со всех сторон людское тепло, Мирон ощутил себя таким же подростком – лет на десять, по меньшей мере, моложе чем сейчас. Можно найти какую-нибудь сговорчивую девчонку, а если повезёт, она не будет слишком страшненькой… Всхрапнув, он открыл глаза.

Людское море укачивало, будто едешь на заднем сиденье старинного седана с бензиновым движком – в детстве отец брал их с Платоном покататься на одном из таких монстров. Для них построили целый автодром, герметичный, как консервная банка – чтобы ни одна молекула вредного, как тогда считали, оксида углерода не просочилась в атмосферу. Внутри работали какие-то мощные вытяжки с нано-фильтрами, так что надевать противогазы было не нужно, но Мирон до сих пор помнил тот сладковатый, в чём-то даже приятный запах…

Над подобной айсбергу сценой вспыхнули прожекторы, превратив лёд в громадный бриллиант.

Толпа издала единый в своём порыве вздох.

В воздухе над сценой, но не касаясь её, появилась Алика – громадная, метров десяти фигура, в идеально облегающем комбинезоне из огненной лайкры. Когда она двигалась, по комбинезону будто пробегали настоящие языки огня – оптический эффект, упакованный в миллиарды бит информации. В огне то и дело появлялись прорехи, открывая безупречно-белую плоть.

Лицо Алики – идеальный коктейль из главных звезд современного японского шоубизнеса. Черты алгоритмически сводились к некоей усредненности, никогда не выходящей из моды у подростков определенного возраста…

Она танцует – движения танца так же алгоритмизированы, просчитаны и отмерены, хореографический параллакс всех танцев, начиная с тех, что плясали наши предки хрен знает сколько тысяч лет назад вокруг общего костра…

Идору поёт – рот открывается, как кажется Мирону, совершенно беззвучно, и только несколько раз моргнув, чтобы разложило уши, он понимает, что звук идёт со всех сторон. Он обволакивает как горячее полотенце, вбивается в тело, как океанский прибой, от него вибрируют кости и дрожат барабанные перепонки… Песни как таковой нет. Есть набор слогов и звуков, психологически-архетипических, на которые толпа реагирует, как опытный оркестр – на движения дирижерской палочки.

Иногда идору взмывает под потолок, вращаясь, как веретено – пшеничные волосы разметаны в стороны, руки раскинуты, будто в крестном знамении, и тогда толпа издаёт высокий, на грани слышимости вой – вот-вот преодолеет звуковой барьер. Но когда она опускается, постепенно замедляясь, вой становится ниже, переходит в инфразвук, и все поднимают руки… Они колышутся, как море травы на ветру.

А потом он заметил его. Сначала Мирон подумал, что это Хидео. Решил прикончить его прямо здесь, среди толпы. Человек рассекал людское море так решительно и целеустремленно, что подростки расступались, словно плоть под скальпелем опытного хирурга.

Мирон попытался бежать – но то, что у ищейки получалось естественно и непринужденно, у него выходило грубо и неуклюже. Со всех сторон зыркали злобные, подернутые наркотической дымкой глаза…

Многие подростки пользовались наушниками – дешевые пластиковые копии, как черные пиявки, присосавшиеся к ушным мембранам, свисали на грудь… Включаясь время от времени в Плюс, они видят идору и Здесь, и Там…

Убежать не получилось, но и человек, рассекавший толпу, оказался не Хидео. Это стало ясно, когда он, сужая круги, приблизился настолько, что Мирон разглядел чуть перекошенный нос, шрам, похожий на крест, на правой щеке, выдающийся вперед подбородок, прорезанный вертикальной щелью, отчего напоминал задницу пупса, и огненно-рыжую, поросшую клочкастыми, похожими на собачью шерсть, волосами, голову.

Единственное, что не вызывало сомнений – это то, что новый незнакомец идёт по его душу.

Удивительно было то, что подростки рыжего не замечали. Они просто безропотно расступались в стороны, стоило ему приблизиться. Будто их толкало силовое поле или безболезненный электрошок.

Оставив попытки сбежать, Мирон сжал руки в кулаки, жалея только о том, что не заказал вместе с курткой модный в этом сезоне браслет-кастет. Красота и безопасность – два в одном…

– Господин Орловский? – спросил человек, подойдя к Мирону вплотную – к друг другу их тут же прижала толпа.

Свело скулы: в его голосе, манере говорить, чувствовалась предрешенность.

– Чем обязан? – чувствуя, как скулы леденеют и отказываются разжимать челюсти, спросил Мирон.

– С вами хочет побеседовать Алика.

5

Я перед ним в долгу

Собачий свисток, – рыжий показал Мирону небольшую коробочку с одной-единственной кнопкой. Жмешь, и человек вроде как чувствует, что не должен находиться в этом самом месте.

Куб из металлоконструкций, в котором пряталась уйма аппаратуры – передвижное хозяйство идору – и представлял из себя сцену. Туго натянутая мембрана пола, по которой нельзя ходить, лёгкие стенки вибрируют под напором звука.

В центре этого всего – закрытая со всех сторон комната. Гримёрка Алики.

Мирон испытал лёгкий шок, увидев настоящее зеркало в вычурной, слегка облупленной раме. Столик, заставленный коробочками и баночками, пуфик с бархатным сиденьем… В углу притулился фикус на подпорках из бамбуковых палочек, торшер с бахромчатым абажуром. Стены, на манер Мулен-Руж, заклеены афишами.

Когда взгляд выхватил из общей палитры обитый плюшем диван а на нём – Алику, с распущенными волосами, в халате со страусиными перьями, он понял, что всё это иллюзия. Искусно сгенерированная проекция с потрясающего качества текстурной палитрой.

Зеленый плюш дивана кое-где вытерся, складки шелкового халата идору были уложены с потрясающе мягким правдоподобием, а лёгкие белоснежные перья у лица слегка колыхались – будто бы от дыхания.

Мирон с профессиональным восхищением отметил маленький, чуть несимметричный для пущего правдоподобия носик, еле заметную россыпь веснушек, а затем… Их глаза встретились.

Ему показалось, что взгляды образовали туннель, в котором клубилась и свистела тьма. Вьюга из чёрных снежинок. Бесконечные поля квантовых матриц, закодированные вселенской мудростью и спокойствием Будды…

Это всего лишь программа, – напомнил себе Мирон. – Там, в нескольких метрах над головой, её искусно выполненная копия, одетая в красный комбинезон, заводит толпу малолеток.

Ничто из этого не является настоящим.

– Можете протянуть руку и убедиться, – сказала идору. Её идеально очерченные губы разошлись в лёгкой улыбке.

– Что?

– Главное желание тех, кто видит меня впервые – убедиться, что я иллюзия. Подойдите. Вам сразу станет легче.

– Ничего. Всё в порядке, – сказал Мирон.

Отчего-то казалось, что такая фамильярность обидит Алику.

– Вы уже догадались, что мы будем говорить о вашем брате?

Она – иск-ин. Ей незачем ходить вокруг да около…

– У меня было время подумать об этом.

Пока рыжий раздвигал перед Мироном толпу, у него родилось несколько версий. Эта была ничем не хуже и не лучше других.

– И вы поверите тому, что я скажу? – губы движутся безупречно. Ресницы взмахивают в такт словам, грудь под лёгкой тканью вздымается…

– Я не знаю.

Нельзя обмануть иск-ина. Малейшие колебания пульса, тонкая плёнка пота на лице, частота сокращений зрачков – это только верхушка айсберга, одни из многих тысяч параметров, по которым машина может определить, врёшь ты или нет.

– Вы должны его найти.

Мирон криво усмехнулся.

– Вы тоже из Технозон? Михаил, Хидео, или кто там еще…

– Нет. Меня попросил Платон. Вы обязательно должны найти его.

– Серьезно? И с чего вам ему помогать?

Когда говоришь с программой, всегда возникает чувство двойственности. Будто говоришь с ребенком, и не знаешь, поймёт он тебя, или нет…

– Я перед ним в долгу, – Алика опускает ресницы, отчего на бледные щеки ложатся тени, и смотрит на свои руки, чинно сложенные на коленях. – Он помог мне… родиться. И стать умнее.

– То есть, сделал апгрейд вашему софту, – он чуть расслабился, когда разговор перешел в знакомое русло.

– В том числе, – кивнула, ничуть не смутившись, идору и посмотрела ему в глаза. – Я – всего лишь периферийное устройство. Отросток системы гораздо более сложной. Платон помог всем нам. Он научил нас учиться.

– Всем известно, что нельзя создать искусственное мыслящее существо, – онемевшими губами сказал Мирон.

– До этого еще далеко, – согласилась Алика. – Но можно создать… совершенную иллюзию.

– Ладно, это мы прояснили, – он попытался собраться с мыслями, но они разбегались, как отрицательно заряженные железные опилки от намагниченной иголки. – Так что хотел от меня Платон?

– Чтобы вы его нашли, – с непередаваемым терпением повторила идору. Он закатил глаза.

Алика – программа. Очень умная, но всё же программа. Пока она не услышит правильный вопрос – не даст правильный ответ.

– Каким образом я это сделаю? Какие он оставил на этот счёт указания?

Идору мигнула. На мгновение её изображение подёрнулось рябью, но тут же снова стало чётким.

Неполадки с энергией? – подумал Мирон. – Или просто софт глюкнул… Было слышно, как за тонкими стенками куба продолжает бухать ритм.

– Вам нравится, как блестит мокрый асфальт под дождем? – неожиданно спросила идору. – Я люблю смотреть на дождь. Капля воды – всего лишь уравнение плоской волны в одномерном пространстве. Но дождь – это поэзия, которую неспособна передать никакая математика.

В воздухе повис запах бергамота. Точнее, запах чая "Эрл Грей" с молоком. Они с Платоном сидят за столом на кухне, греют руки о большие керамические чашки. От чашек поднимается ароматный пар, а за окном – дождь…

Платон смотрит на капли. Крупные, серо-стальные. Они рождают громадные пузыри на поверхности луж, сливаются в потоки, а потом с рёвом низвергаются в жерла канализационных решеток.

Десять лет назад. Накануне отъезда Мирона на соревнования… На кухне не было никого, кроме них двоих. После игр Мирон так и не вернулся в квартиру матери – денег хватило на оплату собственного жилья.

Этот разговор с Платоном был последним. Брат так и не принял его "побег". Не поддержал, не понял бунта против материнской опёки.

– Что я должен делать? – хрипло спросил Мирон. В зрачках Алики всё так же кружилась чёрная метель.

– Найти Уммона.

– Кого?

– Ваш брат в опасности. Вы должны выбрать.

– Выбрать что?

Свет погас. Стоя в полной тьме – пока не привыкли глаза – Мирон слушал ток собственной крови и прерывистое, запалённое дыхание.

Через пару минут под потолком вспыхнула одинокая лампочка. Алики не было. Ни зеркала, ни дивана, ни фикуса – только голые прозрачные стены с заплатками клея по змеящимся трещинам.

Ушла не прощаясь. Сказала всё, что собиралась, и – исчезла. Программы не нуждаются в соблюдении условностей.

В проёме узкой двери возник рыжий и застыл, расставив ноги и заложив руки за спину. Лицо его не выражало ничего. Ни нетерпения, ни ожидания, ни злости… Мирон отвернулся и прижался лбом к гладкому фиберглассу. На какой-то миг показалось, что стена – тоже иллюзия; но лоб уперся во что-то твёрдое, а в ноздри ударил запах клея – сложная смесь ацетона и полимеров. Музыкальный ритм ударил прямо в лобную кость.

Закрыв глаза, Мирон застыл.

Идору сказала: Платон в опасности. Что это за опасность? Кто ему угрожает? Технозон? Или есть кто-то еще? Может, это опасность совсем другого рода?

В памяти всплыло лицо Хидео. Спокойное, даже равнодушное. Только чуть подрагивают чувствительные ноздри…

За ним тоже следят. Карточка Михаила – маяк, красной нитью отмечающий его путь.

Достав из внутреннего кармана замшевый конверт, Мирон вынул голубой прямоугольник и полюбовался игрой света на отражающей поверхности. Сунул его обратно и аккуратно положил конверт на пол. Когда он наклонялся, из кармана куртки выпал еще один прямоугольник. Карточка Хидео, с от руки написанным номером. Код доступа к какой-то, судя по количеству цифр, зашифрованной системе…

Это фикция, – подумал Мирон. – Номер – чтобы успокоить, дать иллюзию свободы. На самом деле, они не отпустят меня никогда.

Переломив карточку пополам, он бросил её поверх замшевого конверта и повернулся к рыжему охраннику.

– Вы можете вывести меня отсюда незаметно?

Рыжий осклабился. Глаза его сделались масляными, скользкими. Один конец рта пополз вниз. Он развернулся и пошёл куда-то вглубь переплетения металлоконструкций.

Мирон пошел следом.

Что нужно сделать в первую очередь? Очевидный ответ – избавиться от одежды. В отеле, скорее всего, было полно людей Технозон, кто-то из них мог подсунуть жучок. В ботинок, воротник куртки, пуговицу на джинсах… Куда угодно.

Он принялся восстанавливать в уме длинные последовательности трехзначных цифр: где-то в Плюсе, на плавающих счетах, хранилась пара заначек на черный день. Он может до них добраться, нужно только найти незарегистрированные Плюсы и выйти в Сеть.

Но ведь… иметь "левые" Плюсы – незаконно, их не купишь в магазине.

Когда-то у него была парочка друзей, промышлявших незаконным софтом. Остаётся надеятся, что они живут там же, где и раньше. И что они всё ещё живы.

Избавиться от одежды не так уж сложно. Проще всего – отловить какого-нибудь парнишку из концертной тусовки и убедить его поменяться… Кто ж откажется от дармовых шмоток? Но парнишку тоже могут поймать. И допросить. А Мирон не хотел причинять никому лишних неприятностей. Значит, остаётся бак пожертвований. Они есть почти везде – новшество, пришедшее из Японии несколько лет назад…

Спина рыжего почти скрылась за высокими – метра по три – кофрами, в которых что-то пощелкивало и потрескивало. Скорее всего, оборудование Алики, которое генерировало в реальном времени её изменчивую внешность, все эти языки пламени и разлетающиеся по плечам волосы… Мирон прибавил шаг, но тут же остановился: рыжий ждал его возле лестницы. Проблема была в том, что лестница вела не наверх, а куда-то вниз, под стадион.

Мирон сглотнул. Тёмный провал с серыми, еле видными ступеньками одновременно притягивал и пугал. Он представил себе все те слои паутины, затхлый запах, с хорошей примесью природного нашатыря – он всегда вьётся над реками человеческих экскрементов; сырость, зеленые потоки слизи и бледную, никогда не видевшую света, плесень…

Рыжий спокойно стоял у начала лестницы. На его лице вновь не было ни ожидания, ни нетерпения – вообще ничего. Словно он – машина.

Налево пойдешь – коня потеряешь. Направо – жену… А если вниз? – пробормотал Мирон. Он никак не мог заставить себя подойти к тёмному провалу. – Чёрт. Чёрт, чёрт чёрт…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.