Смерш – военная контрразведка. Солдаты России
Летопись защитников Отечества из рода Дуюновых
Николай Дуюнов

«Сурова жизнь, коль молодость в шинели, а юность перетянута ремнем»

Корректор Елена Зорина

© Николай Дуюнов, 2020

ISBN 978-5-0051-1317-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

По происшествии стольких лет после того, как закончилась самая кровопролитная война в истории России, написано столько книг, снято фильмов, причем порой с совершенно противоположным смыслом, что мне, сыну фронтовика, внуку фронтовиков-родственников, выросшему и видевшему живых героев войны со множеством боевых наград, инвалидов без рук и ног, изувеченных, но не сломленных, захотелось сказать поколениям, выросшим в мирное время, ту правду, которую я видел каждый день, которая воспитала меня патриотом Родины, которую позже и мне пришлось защищать в двух войнах – во Вьетнаме и дважды в Афганистане.

Наше поколение, родившееся после войны, пережившее вместе со страной период восстановления сел и городов, заводов и фабрик, помнящее великого Сталина, его смерть, приход к власти Маленкова, Булганина, Хрущева, раздрай в высших эшелонах, свержение Хрущева, приход к власти Брежнева, годы мирной и счастливой жизни, перестройку Горбачева, развал СССР, Ельцина с камарильей, которая пропивала наше могущество, сдала страну американцам, сама сдала, без войны и крови, раздербанила наш суверенитет, наплодила хапуг и ворюг нашей общей собственности, сделала нищими миллионы честных, верящих правителям простых людей и ввергла страну в череду санкций, ограничений и непонятного будущего.

В это время мне и моим сверстникам пришлось повоевать во Вьетнаме, Эфиопии, на Кубе, в Афганистане, а затем война пришла и в дом. Чечня, международный терроризм, до развала России оставалось совсем немного. Провидение послало вместо пьяницы Ельцина простого парня из КГБ Путина Владимира Владимировича.

С приходом этого человека Россия встала с колен, восстановила армию, флот, авиацию, военную промышленность, сельское хозяйство, авторитет на мировой арене, дипломатия начала думать о своей стране. Многих из тех, кто грабил страну, удалили от власти и кормушек, многие сами сбежали за рубеж.

Это не может не радовать, но еще столько надо перестраивать в обществе, убрать пятую колонну, убрать многих «прихватизаторов» присосавшихся к кормушке, разобраться с братьями-славянами, с бывшими нашими союзными республиками, и когда думаешь об этом, приходит мысль: а по силам ли одному человеку это сделать? Вот и мы, его ровесники, ветераны боевых действий, труда и ветераны Вооруженных сил, должны помочь Гаранту наладить жизнь наших людей, воспитать патриотов своей Родины на наших примерах, людей, отдавших лучшие годы свой жизни службе в Вооруженных силах, на погранзаставах, в авиации и флоте, в ракетных войсках, обобщить опыт молодых людей, защищавших конституционный строй в Чечне. Об этом и своем маленьком вкладе в сохранность целостности Родины, о работе по помощи своим боевым друзьям я и хочу поведать в этой книге. Особенно хочу отметить роль своих предков – прапрадедушек, дедушек и родственников, которых военная судьба забросила в Среднюю Азию и где они защищали славянский мир и мир в этом регионе. Нынешние правители бывших республик еще не до конца осознали, что без защиты российской короны их попросту уже бы не было. Осознание приходит медленно, тяжело, но время покажет, что только в союзе с русскими они могут выжить. Иначе их ждет судьба индейцев в Америке, ливийцев в Ливии, иракцев в Ираке – примеров много. Изучайте историю, господа.

Все начиналось в далеком 1945 году. Году Победы нашего народа в Великой Отечественной войне над фашистской Германией.

Война

Мой отец Дуюнов Аким Васильевич, 1913 года рождения, воевавший на фронте в должности старшины роты, в одном из боев под Кенисбергом в ноябре 1944 года, ныне Калининград, получил тяжелое ранение в левую ногу, помощь пришла не сразу, и он пролежал, истекая кровью, почти четыре часа, пока его не подобрала повозка, на которой двое бойцов везли обед на передовую. Не было тогда промедола, была просто портянка из сапога, которой он перетянул левую ногу выше колена и ждал, когда либо подберут санитары, либо он умрет от потери крови. Кричать и звать на помощь не было сил, но когда ехала повозка, просто взмахнул рукой, и его заметили. Бойцы ехали вперед на передовую, везли обед, и, естественно, в медсанбат он попал уже спустя семь часов, полностью обездвиженный и ослабший от потери крови.

В медсанбате также не сразу прооперировали, так как раненых было очень много, не справлялись врачи с таким потоком покалеченных, обожженных, страдающих бойцов, и когда дошла до него очередь на операцию, он почти не дышал, но благо, что врачи были опытные и сделали все, чтобы привести его в чувство, влили сто граммов спирта ему вовнутрь и стали резать, убирая то, что уже нельзя было оставить. Таким образом, ему удалили почти всю голень на левой ноге, обработали остальные повреждения на голове, руках и положили в реанимацию, чтобы приходил в себя, до момента эвакуации в тыл.

Как он выдержал всю эту боль, перевозку в тыл на бричке, запряженной лошадьми, не берусь описывать, он и сам не помнит об этом времени. В тыл везли его на перекладных несколько суток, пока он не попал в госпиталь под Псковом, где пролежал почти два месяца. Когда стали снимать швы и подлечивать раны на теле, стало понятно, что больше он не боец и, скорее всего, подлежит комиссованию по ранению и определению инвалидности. Все происходило на уже освобожденной территории, и врачи не спешили выписывать инвалида в 31 год: куда ему теперь спешить, костыли на долгие годы обеспечены, так что лежи и наслаждайся жизнью.

Отец и мать

А в Киргизии в это время уже была весна, распускались сады, и его ждала семья: двое детей, отец и мать, братья и сестры, из которых двое уже были на войне и вернулись калеками, залечивали раны водкой и воспоминаниями о боях. Так что пополнение инвалидов в село Чалдовар Панфиловского района Киргизской ССР прибыло. Отправили его домой в середине февраля 1945 года на перекладных через всю Россию, на юг он добрался как раз перед началом марта. Высадили инвалида из теплушки на станции Мерке, Казахстан, что в 17 километрах от Чалдовара, и он пешком, на костылях, по шпалам железной дороги пошел домой. Как он дошел до прудов на окраине Чалдовара, он и не помнит, помнит, что его увидел знакомый сосед по улице Советской, дом напротив, Сашка Шамаев, сидевший на рыбалке с ребятами, которые увидели солдата на костылях и бросились к нему, узнали друга Акима Дуюнова и на руках принесли его домой, а это километра четыре.

Домой до села он добирался почти двое суток, спал около железнодорожной колеи, благо, что уже было не так холодно и он не простыл, а идти на костылях и по колее было очень тяжело. Но солдат преодолел и это препятствие, и вот он дома.

Дома был переполох: вернулся живой сын, брат, отец детей – это главное, а что ранен, так кто не ранен из бойцов, воевавших на передовой, нет таких.

Возвращение отмечали целую неделю, приходили друзья детства, сами воевавшие и инвалиды, родственники, просто знакомые, чтобы поговорить, расспросить его, не встречал ли на фронте их друзей, детей, да просто выпить самогонки и побалакать, все село было сплошь хохлацкое: фамилии Сергиенко, Гордиенко, Галушкины, Овчаренко, Саенко, Винницкие – все родственники. Короче, гудели, обсуждали, делились воспоминаниями о войне, и отец отходил душой, так положительно действует такая атмосфера: раны заживают быстрее и желание жить возвращается, а здесь молодая жена и дети, в общем, жизнь налаживается.

Съездил в военкомат, встал на учет, выписали белый билет, назначили пенсию по инвалидности и за ордена – Славы третьей степени, Боевого Красного Знамени, это была какая-то поддержка в то непростое время, денег не видели годами, работая за трудодни и получая только натурой: сахаром, мукой, кукурузой, свеклой, которую выращивали в колхозе и которой потом жили в течение года, до следующего урожая.

Отец, Дуюнов Аким Васильевич и мать

Дуюнова Мария Михайловна с внучатами

Времена были непростые: все для фронта, все для Победы, жили впроголодь, излишков не было, хватало только от урожая до урожая, а в колхозе расчеты шли только после окончательной уборки с полей и сдачи государству всего, что запланировано, колхозу, а что осталось – начислялось на трудодни. К зиме производились расчеты, и колхозник получал натурой продукты и какие-то денежки, самую малость, но жили, выкручивались, а ведь надо было обувать и одевать детей, да и самим в чем-то ходить.

Выздоровление проходило удачно, отец поправлялся, и в конце года, 12 декабря 1945-го, родился я, назвали Николаем, в честь Святого Николая-угодника зимнего. Так что год Победы – был победой и Акима Дуюнова: родился сын, наследник его боевой Славы, которому суждено было стать военным.

Отец и мать, сидит сестра Лида,

стоит Дуюнова Любовь Ивановна, невестка

Детство

Родился я в 1945 году, а метрики о рождении получали родители аж в 1947 году и поэтому зарегистрировали 1 января 1946 года, мать решила, что так позже в армию заберут. Так что я по паспорту именинник 1 января, а день рождения отмечаю 12 декабря. Вот такой парадокс.

Шли годы, я рос, родились в 1948 году брат Петр, в 1950-м – сестра Люба, в 1958 году – сестра Лида. Люба не выжила, умерла в 1952 году от кори, остальные выжили, и дай бог здоровья им на долгие годы.

Отец до войны окончил техникум механизации, был дипломированным специалистом и работал механиком в МТС (машино-тракторной станции) в Казахстане, это рядом, ибо село Чалдовар расположено на границе Киргизии и Казахстана, до МТС было около пяти километров, и отец каждый день совершал этот путь дважды в день на костылях, туда и обратно. Можете представить, как это было, не было в то время ни автобусов, ни такси, да и денег на них тоже.

Жили не тужили, как могли отмечали дни рождения, праздники, рождение детей и похороны близких – в общем, все как надо в сельской местности. В те далекие годы что бросалось в глаза – большое количество калек, вернувшихся с войны без рук и ног, которые были отправлены «на юга», в надежде, что не умрут от голода и холода, лечить их было негде, да и не на что, выживали бедолаги как могли, но не очень долго жили – заболевали, умирали, спивались и тоже умирали. Хоронили всем селом, так как родственников рядом не было, жалко, конечно, но по-другому не получалось. Кое-кто из них устраивался в примаки: у многих женщин мужья погибли в войну, а как ей, молодой и красивой, без мужика, да никак, поэтому и привечали инвалидов, пусть в доме хоть мужиком пахнет, а то, что инвалид, так что ж из того, ведь мужик он и есть мужик.

Отец и мать, сестра Лида,1964 год

В селах дети, как правило, жили с родителями или рядом, благо земли тогда нарезали на семью порядка гектара, стройся не хочу. Так, рядом с домом деда, Дуюнова Василия Андреевича, отец построил свой дом, разделял участки глиняный дувал, забор с калиткой для прохода, в которую мы проскакивали, учуяв, что бабушка что-то печет.

Село Чалдовар, в переводе с киргизского «черный топор», расположено на границе Киргизии и Казахстана. Маленькая речушка Аспара делит эти две республики. А дорога Фрунзе – Ташкент идет как раз через все село и через Чалдовар, день и ночь идут машины с грузами из Казахстана в Узбекистан. Село большое, в основном украинцы и узбеки, которые поселились около базара и занимаются торговлей. Люди очень приветливые, добрые, трудяги, у них дома чистенькие, уютные, дети ухоженные, воспитанные, отношения с ними всегда были приятными.

На все село было всего две семьи киргизов, но они уже были как русские. Говорили хорошо по-русски, ели свиное сало и отзывались на русские имена.

Село имело много улиц и площадь, где торговали, базар, куда приезжали все киргизы из близлежащих сел, привозили свой товар и, продав его, устремлялись в столовую, где пили пиво, водку и, напившись, устраивали аламан-байгу – гонки на лошадях, а потом спорили до драки, кто быстрее и у кого лучше лошади. Дрались до крови, падали побитые, и мы их подбирали, оттаскивали в тенек и ждали, когда за ними приедут родственники. Село Курпульдек – киргизское, там у нас были даже родственники, женившиеся на русских женщинах и всегда на праздники приезжавшие в Чалдовар попить самогоночки и повидать родных.

Само село располагалось на большой территории, где было много прудов, был проложен арык, по которому текла вода с гор. Она использовалась для полива огородов и полей, в ней стирали белье и купались. На прудах водилась рыба, и я научился рыбачить еще в пять лет и к семи годам снабжал семью свежей рыбой. С едой были проблемы, родители всегда на работе, и я с утра на пруд, к обеду приносил карасей и красноперок, которых мы поджаривали на масле и уплетали за обе щеки.

Летом мы пропадали на прудах, купались, ловили рыбу и к осени были такие черные, как негритята.

Моей задачей было накосить травы для коровы, накормить утром куриц и поросенка, встретить корову и привязать ее в конюшне, подмести во дворе, покормить собачку. В общем, на мне, как на старшем мужчине, лежали обязанности по дому, и приезжающие с работы родители были уверены в том, что в хозяйстве все в порядке.

Так было до моего отъезда в Суворовское училище, после меня эту проблему решал уже мой младший брат Петр.

Я, брат Петр, друг Мерщиев Владимир

Немного остановлюсь на своем дедушке. Дуюнов Василий Андреевич из донских казаков, воевал в Первую мировую войну, сражался доблестно, два Георгия сияли на груди, его отец Дуюнов Андрей Федорович дослужился до звания подъесаула, имел также два Георгия.

Род Дуюновых имел корни на Дону, в Астраханской, Ростовской областях. В Астраханской области даже есть село Дуюново, где живут, очевидно, наши предки и родственники. Деды служили, как и все казаки, царю-батюшке, имели наделы земли и большие семьи. Имели коров, лошадей, овец, свиней, этим и жили. Война – значит, на войну, мир – значит, рожаем детей, женим их и ждем внуков-казаков. Но царь-батюшка повелел, и часть казаков с Дона были направлены в Среднюю Азию для защиты уже живших там православных от нападения иноверцев, для защиты рубежей Российской империи, куда и были посланы мои прадеды, где потом родились мои дед и отец.

Времена были очень неспокойные: с территории Китая на Среднюю Азию постоянно совершали налеты и грабежи дунганские отряды, которые не щадили православных – вырезали целыми селами и детей, и матерей, насиловали даже малолетних, отрезали уши, головы, которые потом насаживали на пики и носились по долинам Узбекистана, Киргизии, Казахстана.

Воинские гарнизоны располагались только в больших городах – Ташкенте, Верном, Алма-Ате, Пишпеке, Фрунзе, и реакция на подобные вылазки была, конечно, жесткой, но порой очень запоздалой.

В этих условиях казаки, конечно, защищали свои семьи, но служили далеко от домов, и не всегда помощь приходила вовремя.

Мой прадед служил в полку в Верном, это 265 километров от Пишпека и еще 95 до Чалдовара, где была семья. Мой дед служил в сотне, располагавшейся в Пишпеке. Прадед был 1835 года рождения, дед родился в 1870 году, ровесник Ленина.

Вся семья жила в большом православном селе Чалдовар со своей церковью в центре села, недалеко от кладбища, они, как правило, так и строились, или, наоборот, кладбища располагались неподалеку от церквей, чтобы хоронить было удобнее – отпели и на кладбище. Село большое, много земли и пастбищ, прудов и речек, которые текли с гор, расположенных на севере села, в шести-семи километрах, куда мы мальчишками ходили на охоту и рыбалку. Село расположено на границе Киргизии и Казахстана, граница по речке Ала-Арча, маловодной и неширокой, впадающей в пруды Казахстана. Рыбы водилось много, и тем и жили казаки и их семьи, помимо выращивания скота и лошадей.

Все было бы ничего, но в июле 1916 года как раз шла империалистическая война, царское правительство издало указ о привлечении местного населения Средней Азии к строительству укрепрайонов на западе страны, куда призывалось большое количество трудоспособного населения этих республик, тогда губерний. До этого их молодежь не служила в царской армии, и поэтому указ о мобилизации был направлен в первую очередь против бедноты, которая перебивалась случайными работами и кормила свои немаленькие семьи.

Указ взорвал в первую очередь Узбекистан, где произошли массовые волны неповиновения и открытого саботажа. Масла в огонь подлило то, что местные чиновники, далекие от понимания процессов в среде мусульман, всеми силами выполняя указ царя, отлавливали и отправляли на работу порой единственных кормильцев семьи, обрекая их на голодную смерть.

Узбекистан, его южная часть, пошла на штурм городских управ, громя и убивая всех служивших там без разбора, причем с такой жестокостью, что власти опешили. Но в Ташкенте располагались казачьи части, и они вступили в бой. На подмогу восставшим прибыли бандиты из Китая, дунгане и уйгуры, которым было все равно, кого убивать и грабить, лишь бы был повод. Было убито свыше 10 000 православных, разграблены храмы и учреждения власти, хранилища зерна и техники.

Все это не могло остаться безнаказанным, и губернатор, генерал Куркоткин Алексей Николаевич, применил войска для подавления беспорядков и уничтожения бандитов.

Это было в Узбекистане. А в это время в Киргизии начались такие же мятежи против власти, и начались они на Иссык-Куле, где прибывшие из Китая дунгане склонили киргизов к мятежу против власти и организовали поход мятежников на Пишпек, громя по дороге населенные православными села и хутора.

Прибыли погромщики и на юг Чуйской долины, где находится Чалдовар, возмутив киргизов на восстание – перебьем всех русских, захватим их села, посевы, скот и к осени заживем богато, русские богатые и есть чем поживиться.

Они заскочили на рассвете в Чалдовар, стали громить и убивать учреждения власти, лавки, скотные дворы.

Как рассказывал дед, у него на пруду были своя мельница и несколько больших лодок для рыбалки, он первым делом собрал детей и женщин и перевез их на мельницу, там текла река, и добраться через запруду они быстро не смогли бы. Да и имелось несколько винтовок и ружей, так что они спаслись, но многих односельчан киргизы, которых хорошо знали в лицо и с которыми прожили не один десяток лет, убили, дома разграбили, причем так же жестоко, как и узбеки. Пока эта информация дошла до властей в Ташкенте и Верном, было убито около полутора тысяч людей.

Из Ташкента, а это почти 750 километров, прибыли на подавление всего порядка 50 казаков, из Верного – около 60 казаков, и это воинство стало истреблять мятежников, которых было больше трех тысяч. Но казаки были беспощадны к ним и планомерно очищали село за селом, убивая и вешая зачинщиков и бандитов. К ним присоединились все казаки, жившие в Чуйской долине, со своим оружием и к зиме разгромили восставших, восстановили властные органы и полицию, которая и начала проводить дознание по этим событиям.

Дед делился происшедшим со мной и остальными внуками. Мы, конечно, понесли урон: были вытоптаны наши поля, разграблены склады и погреба, но мы выжили, и это главное, все восстановили, а вот с киргизами было сложнее. Они к зиме оказались без мужского населения, имеется в виду взрослого, их все-таки отправили на работы на запад, это тех, кого не расстреляли по приговорам и не посадили в тюрьмы. Они остались без рабочих рук, у них наступил голод, который косил их десятками. Они брали последнее, что у них было, а среди них были и довольно богатые люди, и шли менять свое добро на хлеб.

Жалко было смотреть на этих худых и оборванных людей, просивших милостыню или предлагавших какое-то барахло за кусок хлеба, но когда перед глазами вставали земляки со вспоротыми животами, женщины и дети, убитые зверски, не было желания им помочь.

Восстание было подавлено везде, много восставших было убито, повешено по приговорам, и губернатор стал наводить порядок. Первым делом увеличили количество войск, вооружение. Создали среди казаков отряды самообороны, вооружили их, отработали способы оповещения, приготовили окопы и защитные укрепления по окраинам сел, организовали дежурства – в общем, приготовились к возможному повторению событий, но с другим финалом.

Больше ничего подобного не произошло, деда вскоре отправили на фронт, где он провоевал до конца 1917 года, и только революция вернула его и многих сослуживцев домой.

Все эти события, поражающие своей жестокостью и бессмысленностью в то далекое время, когда было убито, искалечено, изнасиловано большое количество православных людей, коммунисты замалчивали, представляя восставших борцами за освобождение угнетенных дехкан против царизма, а на самом деле поощряя их самостийность, русофобию, и к чему она на самом деле привела, я знаю уже на своем примере, когда наступил развал СССР. Как нас гнали киргизы в Россию – «русские в Рязань, татары в Казань». И как мы, русские, родившиеся в этой самой Киргизии, поднимавшие ее благосостояние, защищавшие ее от истребления и безграмотности, видели зарождение новых баев, вершителей судеб этой маленькой республики. И недаром там произошло аж четыре революции, больше, чем где бы то ни было, и ни один из их президентов не ушел по-доброму со своего непонятного для них и нехарактерного президентского поста. Всех смели, арестовали или выгнали из Кыргызстана, как они любят себя называть.

Мой дед не принял советскую власть, не явно, конечно, а в душе, ибо я часто слышал от него плохие слова про эту власть, не понимая, конечно, смысла. Наверное, он мог за это поплатиться свободой, но благо в селе не было доносчиков, да и он не особо это афишировал. У деда умерла его первая жена, мать моего отца, оставившая ему троих детей – отца, дочерей Ульяну и Анну. Он женился на вдове, у которой было также трое детей, и у них в совместном браке родилась еще двойня – сын Геннадий и дочь Мария, моя крестная. Так что семья состояла из восьмерых детей, и представьте, сколько у меня двоюродных и троюродных братьев и сестер, потом племянников, которых не то что запомнить, пересчитать невозможно было.

Все селились рядышком, выходили замуж, женились, работали в колхозах имени Калинина и «Победа», учились в трех школах, потом уезжали на учебу в село Калининское, там был техникум, в город Фрунзе, 93 километра от села, возвращались, а многие нет, находя работу в столице или уезжая в Россию, Казахстан, Узбекистан, – в общем, зона родни расширялась по всему Советскому Союзу.

По линии матери все было еще сложнее. Она была из ветви Овчаренко, владельцев коврового производства в Средней Азии – в Коканде, Самарканде и Бухаре, где ее дяди владели ткацкими производствами ковров, в то время приносившими большую прибыль, так как труд местных мастеров и мастериц оплачивался намного меньше, чем в России, что и послужило поводом для экспроприации их производства с приходом к власти большевиков, правда, туда они добрались только к середине 20-х годов. И поэтому родственников Овчаренко собрали в кучу, зачитали приговор для отца и братьев, расстреляли их и объявили решение о выселении семьи в Среднюю Азию, в Киргизию и Казахстан. Это произошло в конце 1929 года, род Овчаренко жил в городе Конотопе Сумской области, их раскулачили, отобрали все имущество, причем раскулачивал дядя мамы – Ковпак Сидор, двоюродный брат матери мамы, Овчаренко Глафиры, бывший тогда председателем райисполкома, не пощадивший во имя революции ближних и направивший их в Киргизию. К месту жительства они прибыли только в 1931 году. Мать приютила семья Галушкиных, это сестра ее матери, и мама имела двойную фамилию – Овчаренко-Галушкина, правда, в целях безопасности больше откликалась на фамилию Галушкина. У нее было две сестры и два брата, которые вместе с ней приехали в далекий Чалдовар, – Александра и Анна, Николай и Никита, их также приютили Галушкины, у которых уже было шестеро своих детей. В то время это считалось нормой, своих и чужих детей не бросали, как бы тяжело ни было самим. И вот эта семейка прибыла в село Чалдовар на границе с Казахстаном и потихоньку стала обживаться. Люди трудолюбивые, не чурались никакой работы, построили дома, обзавелись живностью, потихоньку повыходили замуж, поженились и продолжили род уже на новом месте.

Мама, Дуюнова Мария Михайловна, с внучками

Чеченцы

Особо хочу отметить, что в селе проживало с 1944 года большое количество высланных в Киргизию с Северного Кавказа чеченцев и карачаевцев, которые поселились рядом с нами, и мы волей-неволей приобщались к их языку, традициям, праздникам, обрядам. Эти люди исповедовали ислам, непонятный нам с первого взгляда, но надо отдать должное им, они в тяжелое военное время как могли поддерживали не только своих соплеменников, но и тех из христиан, которые нуждались в помощи, ибо, как они говорили, Бог един и все люди – его паства. Ислам – мирная вера, и поэтому они никаких проблем в общении с нами не испытывали. Жили дружно, вместе отмечали и Уразу, и Курбан-байрам, мы были на их свадьбах и похоронах, учились вместе в школах, играли, ссорились, мирились и дружили. Были среди них в основном взрослые мужчины, молодых не было видно, очевидно, либо служили, либо сидели в лагерях.

Что поражало и вызывало удивление – это их обряды и отношения между взрослыми и молодежью. У них культ возраста: я никогда не слышал, чтобы, когда молодому человеку давалось поручение или какая-то команда, он бы рассуждал или прекословил, такого не припомню, все четко выполнялось без скрипа и лени.

Запомнился мне мальчик-чеченец, звали его Джохар Дудаев, он учился на класс старше и занимался, как и я, волейболом, вместе играли за школу, ничем особо не выделялся. Кроме того, что он был отличником по всем предметам, физически развит хорошо, прекрасно говорил по-русски, был дружелюбен и общителен. Кто знал тогда, что из этого мальчика вырастет прекрасный летчик, который с отличием окончит авиационное училище, будет служить в бомбардировочной авиации, дослужится до командира дивизии, примет участие в войне в Афганистане, разработает методику коврового бомбометания и будет без сожаления уничтожать своих соплеменников по вере, получит орден Ленина, звание генерал-майора, т. е. человек был заслуженный, в почете, ему бы служить и служить России, но судьба распорядилась так, что у властей предержащих не хватило ума и дальновидности все это оценить и превратить его в союзники. Президент Ельцин, министр обороны Грачев Павел Сергеевич, в период суверенизации республик попросту уволили его, и он возглавил Чечню, которую любил и был ей предан, и поднял вооруженную борьбу за независимость Ичкерии. К чему это привело – мы все знаем: гражданская война, жертвы среди мирного населения и военных, и только благодаря изменению политики власти и жестким мерам, по уничтожению международного подполья террористов в Чечне стало относительно спокойно.

Вся эта лирика имеет цель просто показать, как складывалась судьба этих людей в Киргизии, из которой они в 1959 году вернулись на Родину в Чечню. Уезжали они со слезами на глазах, Киргизия стала второй Родиной, где у них появились новые друзья, семьи, и мы еще несколько лет переписывались со своими сверстниками, пока сами не повзрослели, не появились новые друзья и интересы. Мой одноклассник Казбек Мукашев стал министром госбезопасности Ичкерии, воевал против России, т. е. против меня, это очень большой человек, а ведь в детстве мы были как братья.

Юность

Моя судьба сложилась совсем по-другому. Учился я на отлично, имел похвальные грамоты, подарки – в виде книг, картин и планировал стать юристом. Но, видно, там, наверху, рассудили по-другому, и судьба забросила меня на военную стезю. Не буду здесь описывать все перипетии жизни, поступление в Курское суворовское военное училище в 1956 году, переезд на Дальний Восток в город Уссурийск в 1958 году вместе с частью преподавателей и имуществом училища, почти месяц тряски в теплушках, еще помнящих тепло и запах наших бойцов, возвращавшихся с войны, устройство на новом месте, где, кроме казармы и котельной, ничего не было, тяжелый быт первых лет, неустроенность семей офицеров-воспитателей все – пришлось пережить, и вот сейчас, глядя на наших детей и внуков, думаю: они выдержали бы такое испытание? Ответа однозначного не нахожу.

Особо хочу заметить здесь, что ребята, прошедшие школу взросления в Суворовском училище, причем семилетники, т. е. те, кто обучался 7 лет, с 10 до 17, совсем другого склада ума и жизненной подготовки, ибо пришлось им с детского возраста бороться за место под солнцем. Отстаивать свое имя в жесткой конкуренции с другими сверстниками, порой кулаками, а в учебе надо было быть первым, на крайний случай вторым. Воспитатели были у нас такие, что не принимали жалоб и нытья, сами прошли войну и видели столько слез и горя, что разжалобить их было невозможно. Ты растешь мужчиной, а мужчина не плачет и не ноет, стойко переносит все тяготы воинской службы. Да и если честно сказать, опыта педагогического у них не было никакого. Каждый воспитывал нас так, как его самого в детстве воспитывали родители, и поэтому весь процесс подгоняли под себя. Из нас воспитывали патриотов, будущих офицеров, защитников Родины, достойных продолжателей традиций Красной Армии. А историю Красной Армии мы изучали каждодневно и с воодушевлением. Выходили мы из этого учебного заведения хорошо подготовленными теоретически и настоящими патриотами.

Жизнь показала, что из выпускников Суворовских училищ вышли многие командующие округами и армиями и в настоящее время они занимают руководящие должности в Вооруженных силах России.

В 1959 году умирает дедушка, было ему 89 лет, умер за рабочим верстаком, когда стругал очередную табуретку для внука. Бабушка, не родная мне, так как была мачехой отцу, прожила еще лет 15, умерла на руках мамы.

Мои приезды домой были праздником как для меня, так и для родных. Отец, обладая крепкой силой воли, натренировал себя так, что перестал пользоваться вначале костылями, потом палочкой и, наконец, стал ходить без них.

Один из эпизодов его военной биографии я хочу осветить более подробно. Он не любил вспоминать войну, но мне рассказал, что был командиром разведвзвода, старшиной по званию. Хотя за период службы, имея среднетехническое образование, окончил курсы офицеров и к началу войны был уже капитаном. Командовал ротой в Туркестанском военном округе, в городе Кушке. Там его подразделение привлекалось для борьбы с басмачами, они еще долго тревожили покой местного населения. Грабили магазины, громили школы, убивали активистов из местных жителей, учителей. Только к началу сороковых годов удалось немного уменьшить их количество и активность, но это стоило многих жизней.

Начало войны он встретил уже начальником штаба батальона и в этой должности бомбил начальство рапортами об отправке на фронт. Семья жила в общежитии. На свет появились девочки Таисия и Валентина, которых он очень любил, но которые в годы войны умерли уже в Чалдоваре, куда мать уехала после его отправки на фронт.

На фронт он попал только в 1942 году, в войска Рокоссовского, который тогда еще не был маршалом, и пережил отступления и наступления. В одном из боев, когда они штурмовали немцев под Вязьмой, было такое сопротивление немцев и венгров, что погибло много его бойцов, и когда они все-таки сломали их сопротивление, закидали гранатами их траншеи и вытащили на свет божий оставшихся в живых, то среди них обнаружились и русские, воевавшие на стороне фрицев. Этого отец не смог пережить спокойно. Как же так, ты, сволочь, русский и воюешь против нас, русских? Ответ пленных поразил в самое сердце: «Мы воюем за свободную Россию, против вас, большевиков, и принесем свободу всем народам вместе с немцами, за которых и сражаемся с вами».

Не знаю, как бы я поступил с предателями Родины, а отец вывел их за бруствер всех семерых и из ППШ расстрелял, не дожидаясь суда.

Прибывшие особисты тут же его арестовали, посадили в машину и увезли в Особый отдел армии, где он просидел до суда Военного трибунала, который разжаловал его до рядового и отправил в штрафную роту, такие роты уже существовали в армии Рокоссовского. Он провоевал в роте до первого ранения и был возвращен в войска, но только в чине старшины. Вернули медали и орден Боевого Красного Знамени. Там его назначили командовать взводом разведки. Отцу было в то время уже 30 лет, взрослый был старшина.

Во время проведения разведки боем они встретились с немцами, которые также проводили разведку боем, и они наткнулись на такую же разведгруппу, он полз первым. В ходе ночной борьбы отца оглушили, видя погоны старшины, связали ноги и, продев веревку под мышками, потащили к себе. Дело было на нейтральной полосе. Бойцы отошли к своим позициям и тут же сообщили о захвате своего командира. Батальонная артиллерия начала обстреливать пути отхода группы захвата немцев, и в тот момент, когда немцы притаились и перестали его тянуть, а он был от них метрах в четырех, он попал в лужу воды и, придя в себя, обнаружил, что связан. Причем одна рука была свободна: веревка протянута под мышкой левой руки, а правая рука свободна. Этого хватило, чтобы он сорвал с пояса гранату РГД-шку, зубами выдернул чеку и, понимая, что при взрыве вряд ли останется жив, но это лучше, чем плен, бросил ее вперед метра на четыре-пять. Взрыв, пламя, и он потерял сознание. Когда пришел в себя, увидел, что его тащат уже наши солдаты, которые, увидев взрыв, поняли, что это он бросил гранату, подползли к месту взрыва, обнаружили трупы трех здоровых немцев и его, лежащего неподалеку. Они забрали документы немцев, которые были при них, в основном карты и оружие, и притащили отца в свое расположение. Он был ранен в голову, посечены плечи и тело, но врачи в медицинской роте обработали его и отправили в медсанбат. Там он пробыл около двух недель и, подлечившись, вернулся в роту.

За этот бой, за мужество и находчивость отца представили к ордену Слава 3-й степени, который он получил, вернувшись из медсанбата.

Рассказывая об этом эпизоде войны, отец говорил, что он не считает себя героем, просто в тот момент он думал, что лучше погибнуть, чем попасть в плен. Тем более на тот момент уже был известен приказ Сталина №227, в котором было четко прописано, что нужно делать с попавшими в плен бойцами. Все они считались предателями Родины, и им и их семьям грозила незавидная судьба. А когда он думал о том, что могло ждать его жену и дочерей после его пленения, он решил, что лучше погибнуть, чем оказаться в плену. Вот такой патриот был мой отец.

Сержант Дуюнов Николай, 3 курс ОЗАУ, 1966 год

Суворовское училище, кузница кадров для военных училищ, прививало своим воспитанникам такие качества, как самостоятельность, умение постоять за себя и товарищей, умение выживать в любых жизненных ситуациях, учило жить без папы и мамы, готовить себе самостоятельно еду, стирать и убирать за собой – в общем, воспитывала настоящих мужчин. И по жизни мы пронесли все лучшее, что в нас заложила эта добровольная кузница малолетних патриотов, которые любили и любят свою Родину-мать, не всегда справедливую, не щедрую на подарки, но свою.

Военное училище

Брат и сестра подрастали, я же после окончания Суворовского училища был зачислен в Оренбургское зенитно-артиллерийское училище имени Г. К. Орджоникидзе, был назначен командиром отделения, сержантом, занялся боксом и выступал на первенстве Приволжского военного округа, где занял третье место. Учился прилежно, окончил училище на хорошо и отлично. Во время учебы был принят вначале кандидатом в члены КПСС, а по выпуске принят в члены КПСС, в 20 лет.

Выпускной взвод ОЗАУ, 1966 год

Этот факт был принят в Чалдоваре как подвиг, ибо из всей нашей родни только дед мой по линии матери Алексей Сидоров, в войну ковавший лошадей, как-то умудрился вступить в партию, чем очень гордился, так как на всех собраниях сидел в президиумах, в общем, был уважаемый человек. А тут приезжает какой-то лейтенант из военного училища, молодой, безусый, и надо же, равноправный член КПСС, дед этого пережить не мог и дня два разглядывал мой членский билет, надо же, такой, как у него. Потом количество выпитого перешло в качество, и все стали пить за членов партии коммунистов, за него и за меня, так я стал полноправным членом коммунистической партии в селе Чалдовар.

Я в музее города Смоленска, 1965 год

Отпуск подходил к концу, август заканчивался, и я засобирался на Дальний Восток, куда сам напросился, ведь там начиналась моя военная служба еще в молодости.

Добираться из Киргизии в Хабаровск было делом непростым: поезда ходили только до Иркутска, да и то с пересадками. Все вещи со мной, вещмешок и просто мешок, где были шинели, мундиры, сапоги и прочее, таскал сам по перронам и вагонам и к середине сентября 1966 года добрался я до цели, штаба КДВО в Хабаровске. Оказалось, что я опоздал к распределению, моя должность в Комсомольске-на-Амуре уже занята, и что делать со мной и еще одним выпускником Тбилисского зенитного училища, кадровики 11-й армии ПВО не знали.

С любимым командиром взвода старшим лейтенантом

Полищук Виктором Дмитриевичем, 1963 год

Мы были отпущены в город изучать его достопримечательности, сходили на берег Амура, посидели в ресторане, попробовали пива, чего ранее не могли себе позволить, и стали ждать решения нашей участи. Кадровики долго думали и придумали, направили нас в Политическое управление армии, где целый генерал-майор стал нас вербовать в политработники. Это было что-то новое, и мы не сразу для себя решили, соглашаться или нет. Это другая ветвь армии, но упор он делал на то, что мы члены партии и тут думать нечего, нужно соглашаться, в армии нужны замполиты. Это опора командиров, воспитатель солдат, старшин и офицеров, руководитель партийной и комсомольской организаций. Проводник линии партии в войсках. В общем, на то он и генерал-политработник, чтобы привлечь нас на свою сторону.

Курсант Дуюнов Николай, 1964 год

Мы дали согласие, он крепко жал нам руки, сказал, что будет следить за нашим ростом, и отправил в кадры. Мне было предписано прибыть в 24-ю дивизию ПВО на острове Сахалин замполитом роты командного пункта дивизии, моему невольному спутнику предложили Камчатку, 29-ю дивизию ПВО, также замполитом роты.

Через пару дней нам купили билеты, и мы убыли туда, куда нам определила судьба начинать офицерскую жизнь.

Я телеграфировал родителям о распределении, обещал написать, как устроюсь.

Сахалин

Самолет взлетел, и я, откинувшись в кресле, думал, правильно ли я поступил, согласившись на эту должность. Я ведь понятия не имел, чем должен заниматься замполит, меня в училище подготовили к должности командира взвода стартовой батареи С-75 комплекса ПВО сухопутных войск, я получил 3-й класс специалиста, а здесь замполит.

В общем, будь что будет, я ведь только начинаю службу, все может перемениться, а может, и здесь все будет как надо.

С этими мыслями я вышел в аэропорту Южно-Сахалинска и, следуя инструкции, которую получил в кадрах, сел на автобус и поехал в город, до 14-й школы, где, выйдя на остановке, без труда нашел штаб дивизии и направился в политотдел дивизии получать приказ о назначении.

Вся процедура беседы со мной начальника политотдела дивизии полковника Телегина, его заместителя полковника Смирнова заняла около двух часов. Меня расспросили об учебе в Уссурийском СВУ, Оренбургском училище, о семье, родителях, братьях и сестрах, о том, как я стал членом Коммунистической партии Советского Союза, погоняли по материалам съездов партии, по нынешней обстановке в мире и, довольные, вызвали к себе командира роты КП капитана Сокола Григория Ивановича. В кабинет зашел капитан двухметрового роста, худощавый и стройный, с улыбкой на лице, и принялся жать и трясти мою руку, говоря, что заждался заместителя по политчасти, так как его нет уже полгода, старый ушел на повышение на роту в селе Охотском и вся работа встала, народу много и за всем не уследишь. «Но теперь дела пойдут, есть замполит. Вникнешь, освоишься и наладишь работу всех звеньев роты». Я был ошарашен его напором и поведением перед большими начальниками: говорил он, а они только слушали и поддакивали.

Сокол забрал меня, вызвал пару солдат, и они забрали мои вещи и куда-то отнесли, а мы сразу пошли в роту.

В роте все были в сборе: командиры взводов в количестве четырех офицеров и одного старшины, который также был командиром взвода, старшина роты и заместители командиров взводов. Командир роты представил меня, заявив, что по должности я являюсь его первым заместителем и исполняю все обязанности командира в его отсутствие, а товарищей офицеров попросил выполнять все требования замполита как его собственные.

У меня пошла кругом голова – вот это подход, это было так неожиданно, что я чуть было не стал задавать глупые вопросы, уточняющие мои возможности, я ведь и дня еще не командовал в роте, надо ознакомиться с личным составом, сержантами, командирами взводов, секретарями партийной и комсомольской организаций, что в первую очередь рекомендовали начальник политотдела и его заместитель, но вовремя остановился и представился присутствующим, сказав, что окончил Суворовское училище, Оренбургское военное училище, где вступил в члены КПСС, и по распределению назначен в роту. Посыпались вопросы об опыте работы, об общем состоянии партийно-политической работы в войсках, но Сокол пресек дебаты, сказав, что замполит сам вас пригласит на беседу и там вы обо всем поговорите, а сейчас старшина проведет лейтенанта к месту его размещения в казарме и даст возможность привести себя в порядок, сменить одежду на повседневную, а я был в парадной, и покажет, где что находится. На том и разошлись.

Мне выделили сержантскую комнату, это там, где они собирались и готовились к занятиям в центре коридора, который вел в спальный отсек. Далее располагались кубрики, где жили солдаты, но самое интересное было в том, что туалет и умывальная комната находились в другом крыле здания, где стоял дневальный, у входа в помещение. Чтобы пойти умыться или в туалет, солдаты проходили мимо комнаты сержантов, то бишь моей опочивальни, во все время суток, и стук стоял такой, что уснуть ночью было вначале невозможно.

Рота была по штату большая: кроме планшетистов, дикторов, считывающих был штат чертежников, художников, водителей, охранников штаба дивизии. Всего в роте по штату было 92 солдата, а реально у нас квартировало порядка 186 солдат и сержантов. Со своими солдатами, сержантами мы постоянно проводили весь комплекс политико-воспитательной работы: политинформации, политзанятия, комсомольские собрания, тематические вечера, встречи с коллективами школ, учебных заведений города, а вот остальные военнослужащие были закреплены за начальниками Управлений дивизии, начальниками служб, штаба, политотдела, разведотдела. Все они, как правило, были в сержантских званиях, служили в подчинении больших начальников и появлялись лишь тогда, когда надо было идти на завтрак, обед и ужин. Любая попытка заставить их соблюдать распорядок дня роты наталкивалась на упрек их начальников – чего вы мешаете моему подчиненному выполнять его служебные обязанности? А в чине лейтенанта трудно спорить с полковником или майором, так что в выигрыше всегда были эти не подчиняющиеся нам военнослужащие.

Командиром дивизии был генерал-майор авиации Пулов Григорий Иванович, Герой Советского Союза, летчик, который воевал в Великую Отечественную войну и в Корее и имел на счету семь сбитых самолетов американцев. Высокий, стройный, с обгоревшим лицом и руками, он произвел на меня сильное впечатление – Герой. Я видел впервые живого генерала – легенду ВВС.

Как замполит я присутствовал на всех совещаниях в штабе дивизии вместе с командиром роты, в его отсутствие сам представлял подразделение, и приходилось отвечать как начальнику штаба дивизии по вопросам дисциплины, так и командиру дивизии. Поражала его глубокая эрудиция, знание нюансов армейской жизни, на которые мы порой не обращали внимания, требовательность к подчиненным, которая сочеталась с заботой о них. Офицер прошел войну и знал цену каждому своему слову и поступкам подчиненных. Многому я поучился у командира дивизии и его подчиненных, это была большая школа для молодого лейтенанта.

Особенностью роты было и то, что в штате состояло еще и подразделение планшетисток, дикторов и считывающих, состоящее исключительно из военнослужащих девушек в возрасте от 20 до 28 лет, которые жили отдельно от роты, но вход к ним в казарму был через роту, ключи от входной двери были у дежурного по роте. И можете представить, что происходило после отбоя, когда все укладывались спать, а любвеобильные, в основном старослужащие открывали дверь и проникали в их жилье… Не надо было ходить в самоволку – тут все рядом. Но тут и возникали проблемы как с дамами, так и с бойцами. Они дрались за любовь красавиц, порой очень жестоко, и так как я жил в помещении роты, то приходилось ночью разгонять компанию желающих любовных утех вплоть до ареста и отправки на гауптвахту. И с другой стороны, нам не нужны были беременные солдаты, за которых потом спрос был с нас. А так как установить, от кого она беременна, не представлялось возможным, проблем нам было неразрешимых хоть отбавляй.

Так вот это подразделение, маленькое по численности, давало столько проблем, что мы порой за голову хватались. Сокол предупредил меня, чтобы я контролировал входную дверь к дамам, но это означало только одно: они выжидали, когда я усну, и пробирались в женскую половину. А это, в свою очередь, означало, что никакого полноценного отдыха у меня не было. Так продолжалось примерно месяц, я выматывался по ночам, и о какой работе можно было говорить с невыспавшимся человеком, засыпал прямо на ходу, появились вялость и усталость. Я предложил командиру роты свой способ борьбы с этой проблемой: закрыть наглухо входную дверь к дамам, опечатать печатью командира роты, а для них сделать отдельный вход с улицы со стороны штаба, в случае тревоги закрытая дверь распечатывается и открывается, а в обычном режиме она закрыта. Мы согласовали этот вопрос с комендантом штаба, начфин выделил на это денежные средства, и проблема была решена. Сколько я услышал «добрых» слов в свой адрес, вы не представляете, а как обиделись дамы…

Еще одной проблемой для меня стало проведение политзанятий в их взводе. Они имели разное образование и общее развитие, многие писали с ошибками, а как выражали мысли, тут и говорить не приходится. С другой стороны, я сам еще не имел опыта проведения таких занятий, и в итоге они превращались в вопросы и ответы, к теме не имеющие никакого отношения – откуда прибыл лейтенант, женат или нет, когда получишь квартиру и съедешь из роты, что любишь из еды и прочее, прочее, прочее. Хорошо еще то, что меня никто не контролировал, а так я бы заработал много претензий. Пришлось много времени изучать первоисточники основателей марксизма-ленинизма, которые конспектировали еще в училище, проштудировать материалы всех съездов партии, конференций, все это записать и запомнить – в общем, без дела не сидел. Кроме всего прочего на мне лежала обязанность проведения политинформаций, подведения итогов, комсомольских собраний, партийных собраний, а в роте было шесть коммунистов, и все это надо было облекать в письменную форму – дел было завались.

Наконец вспомнили и обо мне в политотделе, на занятия стали приходить офицеры политотдела, проверять рабочие тетради солдат и офицеров, давать указания, которые потом проверяли, короче, жизнь вошла в русло требований партии о работе в войсках.

Личной жизни не было никакой, просто времени не хватало на это, я еще умудрялся заниматься боксом, тренироваться, в вечернее время, конечно, и утром в спортзале, водить служащих вечерами в кино, на встречи в пединститут, обновлять Ленинскую комнату, беседовать с командирами взводов, а это было тоже непростым делом. Офицеры роты имели возраст под 30 лет, выслуги, очевидно, было мало, и их направили на Сахалин для получения выслуги лет, все-таки год за полтора. Поэтому они, конечно, старались, но их убивало то, что замполит моложе их лет на 10 и еще командует, а по статусу я был все-таки начальник для них, контролировал их работу, да и по денежному окладу я их превосходил на 15 рублей, по тем временам это было ой как много, да и должность была капитанская, все-таки отдельная рота со своим номером, печатью и знаменем, командир отдельной роты – майор, так что надо было им стараться выполнять все «указивки» как командира роты, так и замполита.

Все командиры были «взрослые», т. е. больше 30 лет, в званиях – один лейтенант, остальные старшие лейтенанты и один старшина – Величко. Он учился заочно в юридическом институте и поэтому был назначен на офицерскую должность, да и выходец был из этой роты, служил еще срочную, возраст был за 40.

Они добросовестно выполняли свои обязанности, много времени проводили в роте, и солдаты имели хорошую подготовку.

Особенностью роты было то, что она входила в состав войск РТВ – радиотехнических войск дивизии и подчинялась по службе начальнику радиотехнических войск дивизии. Сама дивизия ПВО страны состояла из авиации, зенитно-ракетных войск, РТВ. «Закрывала» Сахалин и Курильские острова. Серьезное воинское соединение, соседи располагались на Камчатке, Чукотке.

Службу я осваивал успешно, познакомился со всеми солдатами, сержантами, старшиной роты Лакеевым Николаем Федоровичем, старожилом роты, отцом солдат, их кормильцем и поильцем, он их одевал, обувал, водил на завтраки, обеды, ужины, в баню, кино и т. д.

Политотдельцы меня опекали постоянно, проверяли подготовку к занятиям, конспекты, тексты политинформаций и методически грамотно готовили тексты, которые я озвучивал во время занятий. Они же вводили в курс дел комсомольской и партийных организаций, на мне лежала обязанность руководства общественными организациями, которые очень сильно влияли на жизнь роты – ни одно событие в стране, мире не проходило мимо внимания партии, и она требовала, чтобы воины осознанно выполняли воинский долг, считая его наиважнейшим на данном этапе их жизни. Служили солдаты и сержанты срочной службы по три года, на деле если его призвали в армию в сентябре, а тогда был один призыв, то увольняли в запас только к Новому году, и практически бойцы служили почти три с половиной года. И ничего, не ныли, не сбегали со службы, писали письма и все. За отличную службу поощрялись краткосрочным отпуском на 10 суток, не считая проезда к месту его проведения, это было поощрение, а не обязанность командира, его надо было заслужить.

Офицерам отпуск предоставлялся на 45 суток, здесь год шел за полтора, офицеры и старшины получали ежемесячно паек, которого хватало на месяц питания. Причем на всю семью, а холостякам вообще было хорошо, оставались даже продукты на следующий месяц. Я сдавал паек в столовую и питался вместе с солдатами в солдатской столовой.

Служба шла, дивизия проводила учения, выезжала на ЗКП, запасной командный пункт, где я должен был также организовать занятия с личным составом, оформить передвижную Ленинскую комнату, выпуск боевых листков, организовать питание, помывку в бане, отдых.

С этим я справлялся, все функционировало, претензий к работе роты не было. Ребята отражали обстановку на больших экранах, вели воздушные цели, специалисты РТВ по всему Сахалину давали цели, по которым работала авиация, и ЗРВ-обстановка, отраженная на экранах, фиксировалась и заносилась в журналы, в общем, шла боевая работа.

Дивизия – большой организм, разбросанный по всему Сахалину и Курилам. Он работал слаженно, и ни одна цель не проскочила не замеченной и не уничтоженной нашими возможностями.

Наступил Новый, 1967 год, смотрели новогодний «Огонек», увидели молодого Магомаева, Полада Бюльбюль-оглы, композитора Арама Хачатуряна и многих знаменитостей нашей эстрады. Поздравили личный состав начальник политотдела, заместитель, командир роты и я, замполит.

Наступал новый этап жизни, как роты, так и моей. Все же прошел этап становления моего как офицера, как политработника, работы было хоть отбавляй, но меня начала грызть мысль о том, что занимаюсь не своим делом – я же офицер-ракетчик, для чего меня готовили почти четыре года в училище, если я не применяю свои навыки и умение в службе, а занимаюсь воспитанием, но не обучением бойцов, для чего я тогда их приобретал? Червячок сомнения не давал покоя ни днем, ни ночью.

Жил я по-прежнему в казарме, в той же комнате сержантов, обещали квартиру, но это позже, а из-за этого не было никакой личной жизни – 24 часа на службе. Начальство хвалило за добросовестность, за прилежание при проведении мероприятий для личного состава, командиры взводов расслабились, им не надо было занимать личный состав по вечерам, есть для этого замполит, который всегда на службе, ибо живет в роте, так что личная жизнь мне только снилась.

Наступала весна, снега на Сахалине столько, что улицы были завалены по крыши домов, чистились только центральные улицы, вот тут я только понял выражение- «На Сахалине нет никакой погоды», – так как она в течение дня менялась по нескольку раз и определить, откуда дует ветер и несет снег, возможности не было, мело и все тут, а откуда и куда, неизвестно.

Но проходит время, и весна берет свое, текут ручьи, снег тает, рыбаки – на лед, ловить корюшку. Жизнь кипит, побывал и я на рыбалке на Охотском море, таскали корюшку десятками штук за час, потом вялил ее на ветру, и она шла под пиво, только так. Рыбалка на Сахалине – это как болезнь, ею жители «болеют» с рождения и до старости, их отрывает на льдинах, но они, рискуя жизнью, все равно едут на море за корюшкой.

Кроме этого, в Южно-Сахалинске есть еще одно притягательное место с горным воздухом, это горнолыжный спуск на сопках, куда все взрослое население и детвора едет, чтобы ощутить свист ветра и скорость спуска вниз с горки.

А вообще природа на Сахалине суровая: сопки, речки, постоянный ветер и снег, дождь, лето теплое, но ветреное и дождливое, загореть невозможно, просто в этом есть тоже своя прелесть, там все растет – грибы, ягоды: брусника, черника, черемша, виноград, лимонник. А про охоту вообще молчу: гусей и уток миллионы, на сопках водятся зайцы, летают вальдшнепы, есть лисы, медведи захаживают к речкам. Когда идет нерест – горбуша, потом кижуч, потом снова корюшка и так бесконечно, что-нибудь ловится.

Все это впоследствии я познал уже на своем опыте, когда минул не один год службы в этом «раю».

А пока шла плановая учеба, ученья и боевая работа дивизии, где мы играли не последнюю роль, мы были глазами и ушами командования.

Опыт приходил потихоньку, и я стал уже самостоятельно решать все вопросы бытия роты, которые на меня были возложены, и где-то в марте меня пригласили в КЭЧ дивизии и вручили ордер на квартиру в двухквартирном доме, однокомнатную, с печным отоплением, туалет на улице, воды нет, колонка рядом – в общем, какой-никакой, а собственный уголок. Мебель КЭЧевская, с инвентарными номерами, но ведь своя жилплощадь. Новоселье отметили вместе с командиром роты, старшинами и офицерами, холодновато было, но когда натопили печку, все повеселели, приготовили нехитрую закуску: икра лососевая, морская капуста, горбуша соленая, яблоки моченые, живи не хочу. Пили спирт, он продавался в литровых бутылках, водки не было в продаже, утром голова не болела, только пить хотелось. Потом привезли машину угля, для печки, перетаскали его на веранду, там был свой уголок для инвентаря и угля, и жизнь стала налаживаться. До службы пешком минут 20, кругом соседи, сослуживцы, утром компания собиралась большая, и все дружно шли на службу. Я привык рано вставать, подъем в роте в семь часов, и поэтому в роту я приходил к восемь ноль-ноль, как раз к завтраку. Затем развод, и начинался новый трудовой день.

В один из вечеров января мы посещали концерт иллюзиониста Кио в зале Дома культуры города, где я познакомился и потом подружился с лейтенантом Ульяновым Ильей Иосифовичем, выпускником Киевского училища связи, служившим в батальоне связи 1-го армейского корпуса. Жил Илья недалеко от Дома офицеров в бараке, носившем название «стоквартирный линкор», с одним коридором, вечно пыхтящим керогазами и примусами, туалет и вода на улице. Я частенько оставался у него на квартире, где поставил себе кровать и перенес часть вещей.

Позднее Илья женился на дикторше местного телевидения, и у них в 1968 году родился сын, которого назвали Владимиром, так что по свету ходит и живет полный тезка вождя пролетариата – Ульянов Владимир Ильич. Правда, я ему пожелал на дне рождения другой судьбы, чем у его именитого тезки.

Я стал по вечерам ходить в Дом офицеров, там была секция бокса, тренировался вместе со спортсменами СКА, познакомился с тренерами и был среди них как свой. Из училища я выпустился кандидатом в мастера спорта, и меня привлекли к соревнованиям на первенство 11-й Армии ПВО в Хабаровске, где я занял второе место, проиграв именитому мастеру спорта, обидно, но и почетно, серебро. Вернувшись в роту, вместо похвал я услышал, что надо бы не спортом заниматься, а делами роты, это мне сказал один из политработников, приближенный к начальнику политотдела дивизии. Ответ на мой вопрос: «А как же дружба со спортом?» убил: «Нечего отвлекаться от службы, спорт – это в личное время, служба – основное». Я спросил его: «Это ваше мнение?» – «Нет, это мнение руководства политотдела». Я понял, что это намек на будущее: не отвлекайся, парень, от своих обязанностей, служи и все.

Еще с суворовских времен, когда в училище спорт ставился во главу всей подготовки воспитанников и где мне внушили, что армии нужны здоровые офицеры, я был убежден, что занятия спортом – это главное в быту офицера, а позиция политотдела мне пришлась не по душе, что-то тут не так, воспитание физическое – неотъемлемая часть общей подготовки солдат, порой даже главная.

На этом мои мытарства не закончились, через месяц встал вопрос о моем участии в первенстве Зоны Дальнего Востока по боксу в Иркутске, куда я был «запланирован» в качестве члена команды Дальневосточного военного округа, при этом я призывался на двухнедельные сборы в Хабаровск, это означало, что я буду отсутствовать в роте минимум полтора месяца. Это известие восприняли в политотделе негативно: «ты должен служить, а не боксировать где-то, кто в таком случае будет выполнять твои обязанности, нет лишних людей, думай, прежде чем согласиться». В общем, я получил черную метку, первую за службу.

С учетом такого отношения я настроился только на победу в период подготовки и самих соревнований, моральный настрой, в сочетании с физической подготовкой, дал результат – из пяти боев я все выиграл, причем в бою за золото я встречался с сильнейшим мастером спорта из Иркутска, который также выиграл все бои, и поединок дался мне так непросто, что я не поверил, когда судья поднял мою руку. Соревнования носили статус зональных в СССР, и мне за победу Комитетом по спорту СССР было присвоено звание мастера спорта СССР. Правда, это произошло позже, когда я уже был в роте. Приехав в статусе чемпиона, я получил порцию поздравлений и от политотдела. Правда, в негативном плане. Мне было сказано, что это хорошо, что ты чемпион, но дела свои ты забросил и поэтому подумай: либо спорт, либо служба. Я понял, что служба моя в роте не очень удалась, выживут меня куда-нибудь в гарнизон, подальше от Южно-Сахалинска. Когда меня вызвали на очередные сборы в Хабаровск перед первенством Вооруженных сил СССР, я понял, что надо выбирать: либо спорт, либо служба.

Первенство Вооруженных сил проходило в Пятигорске Ставропольского края, где в упорном бою я занял второе место и вернулся в роту уже в другом статусе, в спорте это знаковое место, в кругу боксеров почет и уважение, а в службе наступали совсем другие времена. Мне было предложено написать рапорт о переводе в другую часть, предлагали замполитом в роту в Углегорске, где это, я знал, общался с замполитом на сборах, когда он приезжал в дивизию, дыра дырой, да и командир там пьющий, – в общем, хана тебе, Коля, спорт до добра не доведет.

Я подумал-подумал, сел и написал рапорт о переводе со следующими формулировками: «Поскольку я не считаю партийно-политическую работу приоритетной в офицерской службе, в чем смог убедиться за год службы в должности замполита роты, так как командиры взводов вполне могут выполнять эту работу, а замполит – это должность придуманная, для облегчения их не очень обременительного труда прошу направить меня по службе в зенитно-ракетный полк на должность командира стартового взвода, чему я учился 4 года, – в Хомутовский зенитно-ракетный полк, 4 километра от Южно-Сахалинска, где я мог бы применить полученные в училище знания и умения, не совсем забытые за год».

Этот рапорт я передал начальнику политотдела полковнику Телегину лично. Он пришел в ужас от написанного и заявил, что не подпишет этот рапорт, а передаст его в Особый отдел КГБ по дивизии, там мне быстро мозги вправят, и они найдут для меня место службы там, где Макар телят не пас.

Начальник политотдела – фигура очень влиятельная в дивизии, он руководит личным составом офицеров, солдат и надзирает за ним в плане их морально-политического состояния, а тут какой-то лейтенантишка бросает тень сомнения на всю партийно-политическую работу, да еще в письменном виде. Он пытался заставить меня переписать рапорт, но после его слов в мой адрес, что я, сосунок, не понимаю, что пишу, я отказался переписывать текст рапорта и был отпущен до принятия по мне решения.

Случай, как я потом понял, был исключительный, еще ни один из политработников не отказывался от этой кормушки, да еще с такой мотивировкой, поэтому решение по мне было принято не скоро. Я приходил на службу, где командиры взводов высказывали мне поддержку, не вслух, конечно, а втихаря, и предсказывали незавидную судьбу, так как я попер против политорганов.

Вызвали меня и в Особый отдел КГБ, располагавшийся в здании Управления КГБ по Сахалинской области, к начальнику Особого отдела КГБ по дивизии подполковнику Стрелкову Александру Александровичу, который принял меня по-отечески, прочитал мой рапорт, пожурил за необдуманные слова о политработниках и отпустил с напутствием никому не говорить о сути разговора, так как он не желает мне зла, а дальнейшая служба покажет, «на что ты, лейтенант, сгодишься».

Прошел еще, наверное, месяц, и пришел приказ откомандировать меня для дальнейшей службы в зенитно-ракетный полк, но не в Хомутово, а в Леонидово, что на севере Сахалина, в поселок Гастелло, в дивизион. Сборы были недолгими, проводила меня рота со словами: «Служи, лейтенант, не дури, все будет хорошо».

Гастелло

Из Южно-Сахалинска поезд до станции Леонидово идет ночь, и в обед следующего дня я вышел на станции, меня уже ждала машина с дежурным офицером, погрузили вещи, и мы поехали по поселку в полк. Там меня долго не мурыжили, поставили на довольствие вещевое, продовольственное, денежное, дали копию приказа и на машине отвезли назад в дивизион, который был в 120 километрах от полка. Никаких вопросов о причине перевода мне никто из командования полка не задал, но замполит майор Торопов не преминул уточнить, почему я из политработников вдруг захотел стать простым командиром взвода. Я ответил, что просто на тот момент не было свободных должностей в полках ПВО и я временно был назначен замполитом роты КП РТВ, а я ракетчик. Он покачал головой, было видно, что замполит в курсе причин моего назначения, да и командиры тоже. Я заметил, что я патриот ракетных войск и временное пребывание в должности замполита – это ожидание перевода в полк по специальности. Командир полка полковник Мельников пожелал удачи на новом месте и сказал, что в процессе службы еще не раз встретимся.

По приезде в дивизион меня определили на постой в общежитие офицеров, в одноэтажное здание, четырехподъездное с печным отоплением. До штаба дивизиона от дома километр, до позиции дивизиона три километра. Ох, как часто потом пришлось своими ногами мерить эти километры, кто бы знал. Дивизион нес боевое дежурство по охране воздушного пространства, расположен в 18 километрах от города Поронайска, на берегу залива Терпения Охотского моря. Вверху мы, море метрах в 500 от нас.

Боевое дежурство означало, что часть офицеров, дежурная смена, постоянно находилась на территории дивизиона в пятиминутной готовности к стрельбе ракетами по команде из полка, где несли службу офицеры такой же дежурной смены, и так месяц. Затем дивизион становился на поддежуривание – 20 минут готовности всему личному составу, еще через месяц 45-минутная готовность. В общем, я тогда не понимал, куда я попал, здесь свободным временем и не пахло, служба и еще раз служба.

Я был назначен командиром второго стартового взвода вместо убывшего на материк лейтенанта Казаченко. В стартовой батарее два взвода, по три пусковых установки, личного состава 27 солдат и сержантов, три транспортно-заряжающих машины, взводное укрытие и служба. Личный состав был с Украины, шахтеры Горловки и Краматорска, образование пять-шесть классов, сержанты с десятью классами, их пять, служат по два-три года, кто-то уже должен осенью увольняться, кто-то только что прибыл и только приступил к изучению сложной боевой техники.

Сразу оговорюсь: попал я на допотопную технику, комплекс С-75, «Десна», который мы в училище не изучали, там уже изучали «Волхов». «Десна» – шестикабинный вариант, а «Волхов» – уже трехкабинный, более модернизированная система ПВО. Я готовился офицером ПВО сухопутных войск, а это ПВО страны, совсем другая система, где все стационарно, закопано в землю и ни гу-гу.

Пришлось садиться за изучение схем пусковой, ракет, систем заправки и заряжания. Благо подготовка была хорошая, да и не очень много времени прошло, всего год, я быстро освоил вверенную матчасть и уже через месяц спокойно выполнял обязанности командира взвода. Народ в дивизионе был возрастной, техники, инженеры были в званиях старших лейтенантов, начальники станций – капитаны, командиры батарей – майоры, командир дивизиона – подполковник Квасков, ему было в ту пору более 45 лет. Жили с семьями, дети учились в школе, жены сидели дома, работы не было, поселок был лесхозный, заготавливали лес и перевозили в порт Поронайска.

Жители хорошо относились к воякам, всячески поддерживали при общении, так что служи, лейтенант, делай карьеру.

Все это не сразу пришло ко мне – и удаленность, и жесткость распорядка дня, отсутствие свободного времени и невозможность общения по интересам. Выручило то, что в дивизионе был спортзал, где можно было сутками заниматься боксом и никто не мешал. Наоборот, командир дивизиона похвалил за то, что я создал секцию бокса и привлек в нее порядка 20 человек, все ж без дела не шляются и занимаются спортом.

Из полка постоянно приезжали разные должностные лица, проверяющие состояние техники, дорабатывающие ее, проверяющие несение караульной службы, техническую подготовку личного состава, так что скучно не было.

В гарнизоне Гастелло располагался еще и мотострелковый полк, напротив нашей казармы были их казармы, были гауптвахта, строевой плац и территория с боевой техникой: БТРы, гусеничные тягачи, артиллерия, танковый батальон, связь, саперный батальон, отдельный, не входящий в состав полка. В общем, в гарнизоне жизнь кипела. Нас они считали белой костью, так как мы были маленькой, но очень грозной силой, режимной частью и попасть к нам было непросто, не то что к ним – проходной двор, заходи, выноси и т. д.

Прибыл в октябре к нам в дивизион и особист капитан Борисов Олег, на мотоцикле, с солдатом, расхристанный, не то что мы, застегнутые на все пуговицы, вальяжно поздоровался с командиром дивизиона, затем уединился с ним и через некоторое время стал приглашать к себе на беседу офицеров, солдат, сверхсрочников. Дошла очередь и до меня. Он запросто поздоровался со мной, спросив, нравится здесь или нет, с кем подружился, как дела во взводе, какие проблемы во взаимоотношениях с командованием. Я ответил, что все хорошо и проблем нет, офицеры подготовленные, помогают в изучении техники, в воспитании солдат и сержантов. В общем, все замечательно. Тогда он сказал, что начальник Особого отдела КГБ по дивизии подполковник Стрелков сообщил о том, что меня перевели из штаба дивизии в полк по моей просьбе, и поручил ему помочь мне во вхождении в жизнь дивизиона, по возможности оказать поддержку на начальном этапе службы, а дальше просто курировать мою службу. Я удивился: надо же, не забыл начальник Особого отдела про меня, поблагодарил его и сказал Борисову, что не подведу. Он заулыбался и попросил называть его просто Олег, заявив, что в каждый приезд будет беседовать со мной о делах в дивизионе, а начальнику доложит, что у меня все хорошо. На этом наша первая встреча и закончилась, он пробыл в дивизионе два дня и уехал в полк.

Далее в течение двух лет нашего общения Олег Борисов проявлял особую осведомленность в делах нашего подразделения, всегда вопросы, которые он задавал, были точными, острыми, он знал то, что и мы даже не знали о себе, о процессах в среде солдат, особенно во взаимоотношениях старослужащих и молодых, о неуставных отношениях, о нарушениях в охране караулов, при несении боевого дежурства, короче, мы удивлялись его осведомленности и искали стукачей среди нас, так как откуда он мог знать все, не бывая каждый день в дивизионе. Командир дивизиона за голову хватался, когда приезжал Борисов, и всегда облегченно вздыхал, когда тот покидал пределы гарнизона.

По соседству в мотострелковом полку также был оперуполномоченный Особого отдела КГБ, старший лейтенант Дубов Анатолий, который жил вместе с офицерами полка и знал все обо всех. Много информации он имел и о делах нашего дивизиона, и Борисов всегда встречался с ним и проводил много времени, обмениваясь, очевидно, информацией, которая была им интересна.

Вот такие дела творились у нас в Гастелло, служба шла, и по окончании третьего года офицерской службы мне было присвоено звание старшего лейтенанта, я сдал на классность, стал специалистом второго класса и был назначен заместителем командира батареи. Намечались боевые стрельбы на полигоне в Читинской области, в Домне, и мы стали готовиться к этому событию заранее, изучали глубже курс стрельб, технику, подготовку в боевой стрельбе, готовили личный состав, тренировали приемы заряжания и разряжания ракет, заправку с УЗС, универсальных заправочных станций, а это особая статья подготовки, так как заправляли таким отравляющим составом, что был необходим противогаз и специальный костюм, иначе был риск отравиться и погибнуть. Вся подготовка заняла более двух месяцев, и к лету мы были готовы сдавать экзамены на профессиональную готовность к реальным стрельбам по воздушным мишеням, так как в действительности мы, конечно, занимались тренировками с личным составом – заряжали учебную ракету по нескольку раз различными расчетами, отрабатывали сход и заряжание во время боевого дежурства и по плану боевой подготовки во время поддежуривания, но это имитация боевой деятельности. А реальные стрельбы – это другое. Короче, подготовились и ждали команды на выезд в Читинскую область.

Боевые стрельбы

Как всегда, команда пришла неожиданно, нас подняли по тревоге, построили, проверили экипировку, по фамилиям, по должностям и, погрузив на машины, отвезли на станцию Гастелло, где усадили в проходящий поезд на Южно-Сахалинск, и мы поехали в командировку в Читу.

Прибыв в Южно-Сахалинск, мы на машине были доставлены в аэропорт города, где нас ждал самолет до Читы, загрузились и полетели. Перелет занял около шести часов с посадкой и дозаправкой, и вот, наконец, аэропорт Чита, где, быстренько проверив личный состав, мы погрузились в Ан-12 и полетели на полигон. Другим путем туда не попасть. Примерно через час мы приземлились на полевой аэродром и оттуда на машинах добрались в глухую местность, там нас уже ждали и перевезли к месту размещения, в полевой лагерь. Обосновались быстренько, все было в наличии: казарма, умывальники, туалеты, столовая – в общем, все как надо для жизни в полевых условиях. Долго не тянули: инструктаж поведения на полигоне, распорядок дня, учебные классы, техника, которую надо изучить и привыкнуть, обслужить ее и подготовить к стрельбам.

Мы привыкли ко всем этим переменам еще в училище и поэтому быстро вошли в ритм полевой жизни. С утра подъем. Физзарядка, умывание, завтрак – и на полигон к любимой технике. По правилам мы должны были сдать инструкторам экзамены по знанию техники, показать практику ее обслуживания и боевую работу и после всего этого только получить право на подготовку к боевым стрельбам по реально летящей мишени, которой был радиоуправляемый макет Миг-15.

Вся неделя прошла в интенсивном темпе: сдача нормативов, прием экзаменов по матчасти, по боевой работе – заряжание-разряжение, слаженность при заправке компонентами топлива и т. д.

Подошли к финалу учебы – получила наша батарея, стартовая, твердую четверку, радиотехническая батарея под командованием майора Ярового – пятерку, взвод управления под командованием старшего лейтенанта Григора Михаила – пятерку, и в целом четыре с плюсом. Дивизион готов к боевым стрельбам. Командир дивизиона был новый, из замененных – майор Калюжный, поблагодарил нас и весь личный состав за хорошую работу и попросил так же серьезно отнестись к самим стрельбам, это итог всей нашей командировки и оценка на долгие годы будущей службы. Мы пообещали приложить все силы для подтверждения нашей профессиональной готовности, выполнить боевые стрельбы только на отлично.

И вот настал тот долгожданный день, когда мы на практике должны были показать свое мастерство и все то, на что способна техника, управляемая грамотными профессионалами.

Чтобы была понятна сама динамика стрельб, скажу, что радиотехническая батарея, имея на вооружении станцию наведения ракет – СНР, на начальном этапе получает данные о самолете от взвода разведки и целеуказания, у которого стоит П-15, станция дальнего обнаружения целей, и передает их на СНР, и как только самолет входит в зону поражения наших ракет, а это 35 – 40 километров, тут уже включается и СНР, цель захватывается и ведется вначале в ручном режиме, потом в автоматическом, станция сопровождает цель, и в эту же сторону смотрят и наши пусковые установки, которые синхронизированы со станцией, и по команде командира дивизиона офицер наведения, который отслеживает со своим расчетом цель, производит пуск ракет. Моя задача как командира взвода – зарядить пусковые установки ракетами, их три, и убрать личный состав взвода во взводное укрытие, так как в момент пуска с площадки, где находится ракета и производится пуск, летит во все стороны все, что плохо лежит около пусковой установки: щебень, грунт, незакрепленные предметы, случайно оказавшиеся рядом, и можно получить травму или погибнуть.

Все манипуляции с заряжанием ракет, приведением пусковых установок в боевое положение, доклад командиру батареи в кабину управления и его доклад командиру дивизиона о готовности стартовой батареи к пуску были выполнены в указанный норматив, и ракеты повернулись в сторону, в которую смотрели антенны СНР.

Прошло совсем немного времени, и вдруг раздался грохот на стартовой площадке, и две ракеты с интервалом в пять секунд взмыли в небо. По инструкции расчеты стартовой батареи должны прибежать к пусковой установке, подвезти новые ракеты и зарядить их на место стартовавших. Это в теории, а на практике мы знали, что больше пусков не будет, и поэтому никуда не побежали, а вышли посмотреть, как летят наши красавицы ракеты. Зрелище бесподобное: взмыв вверх, ракета через пять секунд сбрасывает стартовый пороховой двигатель, запускается жидкостной реактивный двигатель и на нем ракета совершает свой подвиг – уничтожает самолет и разрушается сама. Этого момента мы, конечно, не увидели, так как ракета, пролетев более 25 километров, приблизилась к цели, произвела подрыв, вторая догнала падающую цель и добила ее, это видно было только на экране офицера наведения. По громкой связи объявили, что цель уничтожена. Несмотря на маневрирование, ей не удалось уйти от поражения, причем двумя ракетами. Плакали авианаводчики, которые управляли мишенью, в случае промаха они были бы героями, а тут геройская смерть их детища, причем два раза. Мы же были героями. Стартовику главное, чтобы ракета сошла с пусковой, а там уже мастерство операторов радиотехнической батареи.

Короче, когда мы подбежали к пусковой установке, она горела. Горела краска, которой она была покрашена, мы ее натирали еще и уайт-спиритом, чтобы блестела, и вот теперь она горела. Мы быстренько потушили огонь, проверили ее рабочее состояние – все в порядке – и доложили командиру батареи, что все хорошо. Получили приказ строиться около станции наведения и пошли туда. Там уже стояла радиотехническая батарея, и мы заняли место в строю, чтобы выслушать заключение руководителя стрельб, нашего командира дивизиона, и получить оценку практическим стрельбам. Оценка была – отлично! Мы закричали: «Ура, ура, ура-а-а…»

В этот день я почувствовал, что не зря перевелся в ракетные войска, вот где жизнь, а там скука и безделье, прикрываемые словесной шелухой.

Не буду описывать обратный путь домой в Гастелло, приехали мы героями, сделали первый боевой пуск, проверили технику в экстремальной обстановке, получили боевой опыт. В общем, не зря готовились, тренировались, добивались слаженности расчетов, не зря служили.

Через несколько дней, когда мы уже обжились на своем месте, прибыл командир полка, который поблагодарил за службу, за выучку, а начальник штаба зачитал приказ, в котором нам всем была объявлена благодарность, солдатам и сержантам предоставлялся краткосрочный отпуск, не всем, конечно, а прослужившим более двух лет, я был назначен командиром батареи, мой комбат стал начальником штаба дивизиона, командиру дивизиона позже присвоили звание подполковника. Короче, всем сестрам по серьгам.

Служба продолжалась, получил и я отпуск и поехал в родную Киргизию повидать отца и мать, братьев и сестер, племянников. Коих не счесть. Привез с собой немного икры лососевой, сушеной корюшки к пиву, сушеных морских звездочек для подарков. А что можно еще привезти с Сахалина? Конечно, рассказы о красотах этого сурового края.

Отпуск пролетел очень быстро, как-то даже и не заметил, что отдыхал уже месяц, и настала пора возвращаться назад, домой, так стало тянуть в дивизион. С собой привез самогоночки, благо тогда не было таких правил, как сейчас, сушеных фруктов для компотов и чая.

Был уже октябрь 1969 года, стояла глубокая и теплая осень, красивая и по-своему завораживающая: тайга покраснела, периодически шли дожди, но было тепло, птицы улетали на юг, их косяки тянулись с утра и до вечера, рыба отнерестилась и погибла в реке, что шла рядом с дивизионом, кости белели на неглубоком дне. «Жизнь не вечна», – говорила природа, потихоньку сбрасывая весенний и летний узор. Мы постепенно переходили сначала на плащ-накидки, потом на сапоги и теплую одежду.

Все шло по плану боевой и политической подготовки, и ничто не предвещало никаких сюрпризов в жизни. Но, видно, наверху, я не знаю, или у начальства, или у Бога, были другие планы насчет нашего дальнейшего существования. Вдруг к нам приехало столько разных начальников и командиров в ранге генералов, что мы даже испугались, что такое, вроде ничего не натворили, а тут парад звезд и папах. Все забегали, гарнизон маленький, гостиниц раз, два и обчелся, куда их разместят, да и зачем столько командиров?

Все разъяснилось через день. Нас приехали проверить на благонадежность, побеседовать с каждым, прибыл и особист Олег Борисов, вот он мне и объяснил причину столь большого количества проверяющих: нас будут готовить в спецкомандировку в одну из стран. Куда, не сказал, это пока тайна.

Нас вызывали на беседы по очереди к разным должностным лицам из 11-й армии ПВО, управления ракетных войск дивизии, политического отдела дивизии. Я встретился здесь со своим куратором политотдела, который прояснял для себя морально-политическое «нутро» старшего лейтенанта Дуюнова, не захотевшего быть замполитом: можно ли его направить в спецкомандировку и не выкинет ли он чего-нибудь, находясь вдали от их бдительного ока.

Я отправляюсь в спецкомандировку во Вьетнам

Короче, вся эта карусель продолжалась долгие три дня, пока все не собрались в Ленинской комнате дивизиона и не вынесли решение по каждому из направляемых в спецкомандировку военнослужащих.

Решение было принято комиссией во главе с начальником отдела кадров 11-й армии ПВО – едут все. Принято решение было так потому, что разделить расчеты было невозможно, они сработались, знают, как подстраховать друг друга, взаимозаменяемость полная, и разрывать их нет смысла. Знали бы они наперед, как правильно поступили, действительность подтвердила, что это было единственно верное решение, и в жизни оно сыграло свою роль, когда пришлось под обстрелами малым количеством решать задачи спасения дивизиона.

Нам всем было интересно знать, а куда нас, собственно, планируют направить – на Кубу, в Никарагуа, Сомали, Эфиопию? Это были те страны, которые покупали наши комплексы и где нужны были наши специалисты.

Вьетнам

Действительность оказалась суровее. Нас планировалось использовать во Вьетнаме, где который год подряд шла война и где американцы чувствовали себя как дома – неуязвимыми. Я вспомнил рассказы командира нашей дивизии генерала Пулова, когда он делился опытом войны в Корее, где ему пришлось встретиться с американскими асами. Они храбрые, когда их много, и они страсть как боятся быть сбитыми, попасть в плен, они воюют за деньги и здесь очень боятся встречи с равными по силам и мастерству летчиками, зенитчиками. Поэтому наши и били их десятками.

Во Вьетнаме также были наши ракетчики, но в силу того, что мы не участвуем в этой войне и не афишировалась военная помощь, мы читали в секретных журналах «Вестник ПВО» скупые очерки о работе наших специалистов, где в основном описывались приемы применения зенитно-ракетных комплексов С-75 для борьбы с авиацией США и в которых ни слова не говорилось о наших потерях, проблемах, в основном только о победах.

Скоро ли, долго ли решался вопрос, но в декабре 1969 года нас собрали в дорогу. Техника оставалась на месте, уже шло заполнение дивизиона другими солдатами и офицерами округа, а нас посадили на поезд – и старым маршрутом в Южно-Сахалинск, потом во Владивосток самолетом и на Вторую речку, в порт.

Там нас «обшманали», грубо говоря, изъяли все, что напоминает о Родине, переодели в серые, как на заказ сшитые костюмы, изъяли все документы, которые говорили, что мы военнослужащие, и в один из вечеров привезли в порт на сухогруз, на палубе которого стояли сеялки, веялки, трактора и комбайны, и погрузили в трюмы, оборудованные кое-как для жилья: раскладушки, одеяла, стояли умывальники, туалеты и прочее. Дали последний инструктаж – не выходить на палубу ни в коем случае, особенно днем, не паниковать, если нас будут атаковать самолеты: мы идем с мирным грузом, а то, что внутри находится боевой дивизион техники, знать никому не следует. И вот мы, специалисты сельского хозяйства, пошли в неизведанный Вьетнам оказывать помощь в производстве сельхозпродукции.

Все было как во сне, особенно в первые дни, пока мы шли в наших водах, потом в нейтральных, уже за пределами СССР. Прошли Японию, Корею, вышли в океан и стали медленно приближаться к водам Вьетнама. Мы сидели как мышки в трюме, дышали в блистеры, которые можно было открывать, и только по ночам нам, офицерам, разрешалось выползти на палубу, спрятаться в спасательных шлюпках и немного поспать на свежем воздухе. А каково было бойцам внизу, около провонявших гальюнов, где и спали, и ели. В общем, полундра, как говаривали бывалые матросы, которые смотрели на нас как на какое-то недоразумение, с которым им приходится почему-то вместе идти к черту на рога. Ребята бывалые, помогали при укачивании, давали пить какую-то гадость, от которой, правда, потом становилось легче, следили, чтобы мы не высовывались на палубу, и когда мы стали в нейтральных водах, вот тут-то мы их зауважали.

Американские самолеты контролировали всю морскую гладь Вьетнама, пикировали на пароходы с воем, от которого кровь стыла в жилах, сбрасывали мусор на пароход. Его потом убирали наши доблестные моряки, которые просто игнорировали эту карусель и спокойно делали свое дело.

Так продолжалось каждый день. Днем американцы минировали вход в порт Хайфон, это порт Ханоя, столицы Вьетнама, по ночам их тральщики расчищали от мин вход и заводили несколько судов. Мы ждали своей очереди в нейтральных водах, наблюдая всю эту вакханалию, и надеялись на благополучный исход нашего мероприятия. В одну из ночей, уже в январе, когда шел проливной дождь и самолеты не летали, к нам приблизился буксир и повел нас в порт. Часа через три мы вошли без приключений в Хайфон, и началась сумасшедшая гонка по разгрузке судна. Вот тут мы увидели класс работы наших моряков и их кранов. Без суеты, зная каждый маневр, они поснимали всю технику с палубы и разгрузили нас, подъехали заправщики бензина и солярки, позаправляли тягачи и машины, и мы быстро стали уходить из порта на север Вьетнама, под населенный пункт, назовем его Хоанг Лиенг Шон, где нас ждали. Все движение было организовано тщательно, нас сопровождали наши советники и переводчики, кто-то из командования группировкой наших войск, этого я, конечно, не знал, так как делал свое дело по разгрузке, заправке техники, сбору своих подчиненных, они были рады окончанию почти месячного плена трюма и возможности размяться. Просто поговорить, так как обстановка на судне как-то не располагала к душевным беседам, а здесь раздолье, они и выговаривались.

Двигались мы, конечно, медленно: незнакомая дорога, колонна, в которой ни обогнать, ни свернуть с пути, только вперед за впереди идущей машиной. К рассвету, которому препятствовал дождь, а тут был сезон дождей, на что и был расчет наших стратегов, мы прошли около ста километров, а сколько еще – мы не знали. Но вот, наконец, мы куда-то свернули, в какое-то ущелье, показалась площадка, ровная, отсыпанная гравием и песком, и мы стали ее занимать, согласно правилам размещения боевого дивизиона. Вначале разместили радиотехническую батарею, потом поставили пусковые установки, забили сошники, которые держат ее во время пуска, стали тянуть кабели от пусковых установок к кабине управления – в общем, обычная работа. Станцию П-15, взвода управления, поставили в полутора километрах от дивизиона, так полагается, на возвышении, чтобы она видела дальше, и там шла своя работа. Короче, без дела никто не сидел, позавтракали, пообедали, дождь льет и льет, мокрые, а где обогреться? В радиотехнической батарее все в кабинах, там тепло, дизели запустили, они обогрелись, обсохли, а мы, стартовики, под дождем, и спрятаться можно только в кабине ЗИЛ-157, а там всего на максимум четверых места. Вот тут мы и поняли, за что нам давали яйца и молоко да отпуск больше на 15 суток, одевали не в тряпки, а в меховые куртки и штаны, чему завидовали техники из радиотехнической батареи – стартовика видно издалека, он весь из меха и морда красная, а эти от тепла и излучений вялые, бледные. Но в этом конкретном случае мы им завидовали.

Так продолжалось только до привоза на позицию двух взводных укрытий из дюралюминия. Мы закопали их в землю, предварительно выкопав под них экскаватором ямы, которые мы быстро закопали и стали оборудовать жилье, а это мы умели, научились еще в Союзе. Там было укрытие на взвод, а поскольку их было два, то каждый взвод после маскировки пусковых установок, кабелей принялся обживать. Была специальная печка-буржуйка на соляре, и вскоре, вернее, на третий день мы зажили, как и положено стартовикам, с комфортом. Вот тут обзавидовались техники, которые, придя к нам в гости, чуть в обморок не попадали, увидев гостиницы высшего класса, где не капает, тепло, уютно. Эти укрытия потом превратились в гостиницы, действительно, так нам предстояло нести дежурство расчетами, и много места было свободного, куда поселялись все, кому не надо было дежурить. А впереди ведь зима, которая во Вьетнаме тоже есть, правда, специфическая – не холодно, но зябко.

Это была лирика, а физика началась буквально сразу, как были решены все вопросы с размещением, обживанием территории и объектов быта. Мы замаскировали технику, подъездные пути, кабели, соединяющие нас с кабиной «А», управление, стали знакомиться с прибывающими к нам на стажировку и обучение вьетнамскими солдатами и офицерами. Нам в этом помогали наши советники, знавшие язык и помогавшие в общении. Все было несложно, да и у нас в стартовой батарее не так много сложностей, можно только раз показать, и эти ребята буквально копировали все наши движения, да и записывали они все это на бумагу, и потом наши переводчики их контролировали, так что не было особых проблем. Хуже дело обстояло в радиотехнической батарее: там столько аппаратуры и столько манипуляций надо сделать, чтобы она заработала, что нужно было иметь как минимум среднетехническое образование. Причем радиотехническое, чтобы вникнуть в суть проверок и настроек аппаратуры, иначе не совладать с ней этим горе-специалистам.

По срокам введения в строй вьетнамских товарищей мы были на первом месте, но и тут были такие нюансы, что просто смех разбирал. Нам, чтобы зарядить ракету с транспортно-заряжающей машины на пусковую установку, нужно иметь расчет из четырех солдат, кроме водителя, который заезжает на мостики перед пусковой установкой и стоит, а расчет снимает с тормозов заряжающий аппарат и должен поднять ракету, лежащую на стволе заряжающего автомата, выше направляющей пусковой установки. Для этого нужна работа четвертого номера, он должен быть физически сильным и своим весом наклонить ракету, лежащую на ТЗМ, транспортно-заряжающей машине, выше направляющей пусковой и опустить ее прямо на направляющую пусковой, первый номер должен ввести соединительную рейку в пусковую и, включив вручную передвижение ракеты по пусковой, переместить ее до упора на пусковую установку. Это сложно описывать, а на деле на это отводится всего 16 секунд.

Так вот, фишка состояла в том, что их номер, который должен выполнять эту манипуляцию, никак не мог поднять ракету выше пусковой и опустить на пусковую стрелу в силу недостаточного роста и веса, он просто не был в состоянии физически это сделать, так как наши братья-вьетнамцы малорослые, легковесные и там, где наш боец справлялся один, их требовалось минимум трое. А расчеты были всего из четырех человек. Как быть? Мы же не могли им помочь в случае, если бы они самостоятельно обслуживали технику и вели стрельбу, а нас рядом не было. Решение могло быть только одно – увеличить число солдат в расчете, что и было сделано. Мы со смеху падали, глядя, как трое богатырей-вьетнамцев повисали на стреле, пытаясь ее наклонить к земле и перевести ракету на пусковую установку, а затем, опуская ракету на пусковую, повисали в воздухе, пытаясь плавно положить ее на пусковую. Это было незабываемо. Бедная учебная ракета, столько раз ее били о направляющую пусковой установки, роняли на землю, т. е., не доводя до направляющей, стукали о землю, она была помятая, стабилизаторы погнутые, а ведь боевая ракета в таком состоянии не может быть запущена, она просто упадет, сойдя с пусковой.

Мы им объясняли этот момент, переводчики с пеной у рта переводили то, что мы говорили, они стояли, виновато улыбаясь, и обещали делать все правильно, но снова в момент тренировки ударяли бедолагу о землю или о направляющую, и тогда хотелось их всех послать куда подальше и самим выполнить загрузку, но нельзя, надо их научить, им же воевать.

Это снова лирика, куда ж без нее. А на деле мы исходили потом, пытаясь научить братьев по интернационализму военному делу, ведь им защищать свою Родину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.