Светлана Васильева, Ирина Эрлихсон
Преступление и наказание в английской общественной мысли XVIII века. Очерки интеллектуальной истории

Pax Britannica

Редколлегия серии «Pax Britannica»:

М. В. Винокурова, О. В. Дмитриева, Т. Л. Лабутина, Л. П. Репина, Л. П. Сергеева, С. Е. Федоров, А. А. Чамеев

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор А. Б. Соколов

доктор юридических наук, профессор Н. И. Полищук

В оформлении обложки использована иллюстрация У. Блейка к поэме «Европа: пророчество»

© С. А. Васильева, И. М. Эрлихсон (главы III, VIII), 2020

© С. А. Васильева (главы V, VI, VII, IX), 2020

© И. М. Эрлихсон (главы I, II, IV), 2020

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

Введение

По вольным улицам брожу,
У вольной издавна реки.
На всех я лицах нахожу
Печать бессилья и тоски.

Мужская брань и женский стон
И плач испуганных детей
В моих ушах звучат, как звон
Законом созданных цепей[1].

Преступление и наказание… Диалектическую сущность этих понятий связал не только бессмертный роман Федора Михайловича Достоевского, но, по сути, сам ход развития человеческого общества. С возникновением социума, как совокупности человеческих отношений, регулируемых нормами и правилами, неизбежно развивались запреты – как симметричный ответ на нарушение индивидом установленных границ. История человеческого общества может рассматриваться как история совершенствования норм, консервируемых религией, моралью и нравственностью, законом и традицией, и санкций, предусматривающих неблагоприятные последствия для лица, нарушившего содержащееся в норме правило.

Наука XIX в. «приросла» сугубо практической отраслью социального знания – пенологией[2], под которой принято понимать как учение об исполнении наказаний, так и научную дисциплину, задача которой на эмпирической основе разрабатывать оптимальные санкции наказания с целью исправления и ресоциализации преступника. Возникновение учения об исполнении наказаний традиционно связывают с исследованиями и практической деятельностью знаменитых англичан Джона Говарда и Иеремии Бентама, что дает нам основания искать «британский след» в пенологии, уводящий в противоречивую эпоху «Кровавого кодекса» – XVIII столетие. Авторы данной монографии предлагают читателю проникнуть в интеллектуальный контекст рассматриваемого периода, проследив отражение извечного вопроса о преступлении и наказании на страницах уникальных публицистических произведений.

В восемнадцатом столетии Англия столкнулась с прогрессирующим ростом преступности, который озадачивал и панически пугал просвещённую общественность. Наиболее остро эта проблема стояла в Лондоне, одном из самых населенных европейских мегаполисов. К криминологически значимым факторам, присущим жизнедеятельности больших городов, исследователи традиционно относят: высокую плотность населения, порождающую скученность людей; загруженность транспорта, торговых, зрелищных и других учреждений; повышенную частоту межгрупповых, межличностных контактов; повышенные психологические нагрузки, вызывающие значительное число стрессовых ситуаций; наличие большой внутригородской миграции, городскую агло-мерацию»[3]. Начавшаяся со второй половины XVI в. массовая миграция в столицу Англии, вкупе с устойчивым демографическим ростом привели к изменениям в географии Лондона, который в описываемый период выплеснулся далеко за границы старинных стен Сити. Трансформация культуры потребления и усложнение экономической жизни – все это стало питательным субстратом для криминализации городской жизни. По мнению современного историка-криминолога Ричарда Уорда, «комплекс социальных, экономических и культурных изменений, безусловно, дает основания очертить уголовные дела, слушавшиеся в Лондоне в особую группу, как в количественном, так и качественном отношении. К началу второй четверти XVIII в. перед судом Олд-Бейли[4]каждый год представало около пятисот человек, в то время как в соседних относительно плотно населённых графствах Эссексе и Суррей количество осужденных не превышало и ста человек в год. Была и еще одна особенность. В Лондоне приговоры выносились, в основном, за тяжкие преступления, связанные с покушением на чужое имущество, такие как кражи со взломом и вооруженный разбой, а также убийства»[5].

В XVIII в. преступление настолько прочно интегрировалось в жизнь англичан, что стало неотъемлемым элементом социокультурной реальности. Путешественник и филантроп Джонас Хэнвей в 1776 г. писал: «Какие леденящие душу кровь описания ежедневно появляются на страницах газет! Какое впечатление сложится у иностранцев о нашем правительстве? Грабежи, расследования грабежей, опознания преступников, судебные процессы, публичные казни – подобного рода заметки появляются чаще, чем объявления о свадьбах и рождениях!»[6]. Примечательно, что американский лоялист Сэмюэль Кёрвен в первую неделю своего пребывания в Англии, отметил в своем дневнике от 23 августа 1775 г.: «Был в офисе сэра Джона Филдинга на Боу-стрит, где допрашивают подозреваемых в кражах, разбое и прочих правонарушениях. Этот достопочтенный джентльмен, слепой (коим и полагается быть правосудию) ведет допрос мягко, но с удивительной проницательностью»[7]. Шестью годами позже Кёрвен, обозревая шествие висельников, препровождаемых в Тайберн[8], с горечью констатировал, что, несмотря на усилия властей, масштабы преступности отнюдь не уменьшаются, а скорее, наоборот.

Возрастающая криминализация общества находила отражение не только в периодических изданиях, мемуарах и дневниках современников, но и, главным образом, в отчетах о судебных процессах Олд-Бейли, первый сборник которых датируется 1674 г.[9] С 1678 по 1834 гг. материалы заседаний готовились после каждой сессии и публиковались на регулярной основе восемь раз в год. В рассматриваемый период они имели грандиозный коммерческий успех, предоставляя жителям мегаполиса возможность быть в курсе нюансов, касающихся преступного мира и способов противостояния таковому со стороны властей. В XIX в. читательская аудитория постепенно сузится до профессиональных юристов и чиновников, а в начале XX в. публикация криминальных отчетов и вовсе прекратится.

Уголовное правосудие XVIII столетия наследовало юриспруденции Средних веков, в рамках которой наказание рассматривалось преимущественно с точки зрения его карательной функции как симметричный ответ на преступление. Результатом роста преступности и неспособности правоохранительных органов с ней справиться стала резкая эскалация применения высшей меры – смертной казни – как «универсального средства» от галопирующей криминализации. Вышеперечисленные факторы в совокупности привели к тому, что XVIII в. Англия встретила с уголовным кодексом, в котором смертная казнь полагалась примерно за 50 видов преступлений, а завершила его со списком статутов, возросшим более чем в четыре раза! Британский писатель и журналист Артур Кёстлер, размышляя о «родословной Кровавого кодекса» выделяет три причины его появления: во-первых, утверждение промышленной революции, когда «внезапное распространение крайней бедности, в сопровождении – как и должно было случиться – проституции, детского труда, пьянства и преступности, совпадало с беспрецедентным накоплением богатств, что само по себе было дополнительным стимулом к преступлениям». Эту аргументацию поддерживают представители практически всех историографических школ и научно-исследовательских традиций. Во-вторых, отвращение англичан к власти, что помешало созданию эффективной полиции: «если бы это было сделано веком ранее, наше страна была бы избавлена от великого стыда и не менее великих ужасов». Столь категоричное утверждение об «отвращении к власти» можно было бы и оспорить, хотя эту позицию разделяют некоторые современные исследователи социальной истории эпохи[10], но факт отсутствия эффективной полиции до середины XIX в. подтверждали как современники, так и последующие серьезные научные изыскания[11]. Третья причина – особенности английского «прецедентного» права, когда судебное решение определенного должностного лица, вынесенное в отношении конкретных частных обстоятельств, регистрировалось и в дальнейшем служило прецедентом, на которые опирались последующие приговоры[12]. Так, например, в начале XVIII в. смертная казнь за преступления имущественного характера полагалась в случае вооруженного грабежа со взломом, а цепочка прецедентов, на которые опирались в дальнейшем новые приговоры, привела к тому, что в последней четверти века смертная казнь вменялась за кражу мелких предметов дороже двенадцати пенсов[13].

Бурный рост преступности и отсутствие инновационных методов борьбы с криминальной пассионарностью помогают частично осмыслить логику властей, которые, за неимением альтернативы существующей системе наказаний, придерживались экстенсивного пути. Это дало основание отечественному юристу-криминологу И.Я. Фойницкому определить Англию как «классическую страну применения смертной казни», по праву занимавшую первой место в Европе Нового времени по числу преступлений, за которые полагалась высшая мера, как в простой, так и в квалифицированных формах, включавших четвертование, колесование, кипячение в котле, заливание горла металлом и пр.[14] Однако, к концу XVIII в. стало очевидно, что поступательное движение существующего уголовного кодекса далее невозможно, и просто количественный рост «кровавых статутов не решит обозначенную проблему.

Правовой тезаурус эпохи «Кровавых кодексов» будет неполным без освещения роли и места двух важнейших реалий XVIII столетия: аболиционистской борьбы за отмену смертной казни и кризиса системы высылки преступников с Британских островов в заморские колонии. Теоретические и идеологические основы движения против смертной казни были заложены в знаменитом труде итальянского философа Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», опубликованном в 1764 г. Просветитель выступал с жесткой критикой современных ему уголовных кодексов Европы, протестовал против применения мучительных пыток и выдвигал убедительную аргументацию в пользу отмены смертной казни. Беккариа утверждал, что гораздо эффективней заниматься превенцией и профилактикой преступления, нежели дальше совершенствовать систему суровых наказаний – наследия Средних веков. Он последовательно проводил мысль о том, что осознание преступником неотвратимости даже незначительного наказания гораздо эффективней, чем страх перед более суровым наказанием, которого возможно избежать. Рассуждая о социальном фоне английского уголовного правосудия XVIII в., Дж. Тревельян замечал: «Из шести воров, приведенных в суд, пять могли тем или иным путем спастись, тогда как одного несчастного вешали. Но, пожалуй, всех шестерых можно было удержать от преступления, если бы все они были твердо убеждены, что им неизбежно придется отбывать за него определенный срок заключения»[15]. В контексте критики «нелогичного хаоса законов», Ч. Беккариа поднимает важный вопрос о праве государства на возмездие и лишение жизни гражданина: «Мне кажется абсурдом, когда законы, представляющие собой выражение воли всего общества, законы, которые порицают убийство и карают за него, сами совершают то же самое»[16]. Смертная казнь, рассуждал ученый, не оправдана ни с юридической точки зрения (так как приговор может стать результатом судебной ошибки, которая уже непоправима), ни с моральной, так как способствует распространению безнравственности и жестокости в народе. В юридической литературе Ч. Беккариа считают основоположником классической школы уголовного права и современной пенологии, а его аргументацию в пользу отмены смертной казни – «практически первым в истории теоретически убедительным выступлением такого рода»[17].

Философско-правовые взгляды Ч. Беккариа были восприняты англичанами даже с большим воодушевлением, нежели на родине писателя. Отечественный биограф Ч. Беккариа П.Я. Левенсон так отозвался об общественном резонансе труда итальянского пенолога: «Восторг лидеров философской школы, задававшей тон читающей публике, был безграничен. Вольтер, не откладывая дела в долгий ящик, написал обширный комментарий к этому труду. Брило де Варвилль и Дидро снабдили его примечаниями. Руссо, Бюффон, Д’Аламбер, Гельвеций, Гольбах поспешили завязать с автором дружескую переписку, осыпав его похвалами. Имя Беккариа было у всех на устах, оно стало известным в Англии, Германии и России. Бентам сказал о нем: «Вопрос о смертной казни так разработан Беккариа, что к его аргументациям ничего нельзя прибавить»[18]. Английским «рупором» теоретических идей Беккариа против смертной казни стал молодой парламентарий Самуэль Ромилли, посвятивший всю жизнь общественной борьбе за ограничение высшей меры и переходе к альтернативным видам уголовного наказания. Оценивая влияние идей Беккариа на первую английскую пенитенциарную практику, Левенсон пишет: «Желание не только смягчить жестокость уголовных кар, но и улучшить по возможности положение узников сделалось всеобщим в целой Европе. Англия первая устроила, в виде опыта, исправительные колонии в Ботанибее, в Австралии, в Вандименовой земле и на острове Норфолке. Призыв ее филантропов Джона Говарда, Бентама и других, воодушевленных проповедью миланского философа, не остался гласом вопиющего в пустыне»[19].

Еще одно противоречие эпохи «Кровавых кодексов» выразилось в кризисе системы высылки преступников в американские колонии. Растущий протест колониальной администрации против «предохранительного клапана в области уголовных наказаний» официально выразил Б. Франклин в риторическом вопросе к метрополии: «чтобы сказала Англия, если бы, в благодарность, за каждый транспорт преступников, Америка отвечала присылкой равномерного транспорта гремучих змей?»[20]. С окончанием войны за независимость и провозглашением Соединенных штатов Америки, практика высылки преступников в Новый свет завершилась. По оценке отечественного правоведа М. Филиппова «Английское правительство этим было поставлено в крайнее недоразумение. Тюрем, в настоящем смысле, у него не было; возобновить смертную казнь в прежнем ее широком применении, не встречалось уже возможности. Оставались два средства: строить тюрьмы на основаниях правильной тюремной системы, или же – приискать новую местность для ссылки»[21]. Очевидно, что подобные противоречия не могли развиваться бесконечно.

Итак, назревшая реформа системы уголовных наказаний «на основаниях правильной тюремной системы» должна была достичь триединой цели: возмездие, восстановление социальной справедливости и превенция потенциальных преступлений. Кроме того, необходимо было учесть такие реалии времени, как удовлетворение общественной и парламентской борьбы за отмену смертной казни и потерю места «экспорта» уголовных элементов – американских колоний. Таким образом, реформированная система уголовных наказаний должна была решить проблему преступности, не только максимально сохраняя жизнь преступникам, но и в географических границах британского острова. Результатом поиска эффективного средства сдерживания и противодействия преступности стала кардинальная реформа уголовного правосудия, стартовавшая в конце XVIII столетия и растянувшаяся на весь последующий век. Она привела к рождению пенитенциарной системы в современном ее понимании. Таким средством стала обновленная тюрьма, которую, чтобы не путать с карательными тюрьмами – наследием Средневековья, назвали пенитенциарием или реформаторием. Первой провозгласив принцип исправления наказанием, Великобритания явила передовую модель пенитенциарной системы, которая впоследствии была заимствована большинством европейских стран в XIX–XX вв. Тем самым за англичанами закрепилось реноме не только пионеров пенологии, но и «законодателей моды» и даже учителей пенитенциарного ремесла для других государств.

Современный историк-англовед Т.Л. Лабутина, подчеркивая «мощное интеллектуальное воздействие британской культуры» в эпоху Просвещения, провела интересный анализ трансферта передовых идей английских просветителей через политическую элиту США, Франции и России в идеологию и культуру этих стран[22]. Рецепция идей английских интеллектуалов в области пенологии – учении об исполнении наказания – интересовала исследователей – теоретиков и практиков тюремного дела – начиная с середины XIX в. До середины ХХ в. историческая пенология – подраздел научной дисциплины, который занимается изучением пенологических доктрин и их эффективности, исследованием эволюции как самих доктрин, так и пенитенциарных систем, созданных на их основе – развивалась строго в русле нормативистского подхода, используемого в истории права, который превращает историю английского уголовного правосудия XVIII столетия в историю норм, санкций, законов и постановлений. В таком контексте Век Просвещения в Англии рассматривается как смена парадигм в исполнении уголовных наказаний. Представители классической школы криминологии и уголовного права связывают трансформацию отношений общества и государства к исполнению уголовного правосудия с идеями Просвещения и утверждением гуманизма в качестве базового принципа человеческого общежития. Одновременно можно констатировать появление первой историографической школы, предложившей классическое осмысление феномена пенитенциарных реформ[23]. Научным апогеем зарубежных исторических исследований в русле классического «гуманистического» подхода к проблеме можно считать совместный труд супругов Уэбб «Местное самоуправление: английские тюрьмы»[24] и фундаментальное произведение Л. Радзиновича «История английских уголовных законов»[25]. Авторы рассматривают британские пенитенциарные реформы как серию последовательных нормативных актов, закрепивших гуманистические принципы содержания заключенных: правовую защиту содержавшихся под стражей, раздельное содержание мужчин и женщин, медицинское обслуживание, улучшение санитарно-бытовых условий и др. Постепенно под влиянием всех этих изменений система наказания приняла четко выраженный исправительный характер, ее эффективность отныне определялась не зрелищностью пыток и казней, как некогда, а осознанием неизбежности и неотвратимости возмездия. Так в историко-правовой науке были заложены основы государственно-правового подхода в оценке генезиса и характера реформ правосудия и системы наказания.

Особенностью первой классической школы стал интернациональный историографический почерк – сходство идейно-теоретических позиций и оценок у представителей отечественной (дореволюционной) и зарубежной научной мысли объясняется общностью дискуссионных площадок международных пенитенциарных конгрессов[26]. Отечественная история уголовно-исполнительной системы (аналог обособленного в зарубежной историографии междисциплинарного направления «историческая пенология») является правопреемницей дореволюционной научной школы с «говорящим» названием «историческое тюрьмоведение». Российские юристы-правоведы проявляли интерес к изучению мировой практики исполнения уголовных наказаний с середины XIX в. Анализируя британский опыт становления национальной пенитенциарной системы, известные ученые этого периода Д. Тальберг, М. Галкин, М. Фойницкий, С. Богородский, С. Гогель[27] не только заложили основы российской пенологии, но актуализовали нормативистский подход к пониманию и оценке эпохи «Кровавых кодексов». По мнению одного из основателей российской пенологии С. Познышева, первоначально тюрьмоведение представляло «особый и быстрорастущий отдел уголовного права»[28], что привело к жесткому доминированию в отечественной историографии политико-юридического подхода.

С формированием советской научной традиции отечественные и зарубежные историографические школы продвигались разными курсами, иногда сближаясь в критической переоценке классических взглядов исследователей предшествующего периода. Примером подобного сближения стала ревизия взглядов классического тюрьмоведения конца XIX – начала ХХ вв. в свете криминологической теории К. Маркса и его последователей. Последователи этой теории видят причину возникновения преступности в классовом расслоении общества, а причину перехода от смертной казни и телесных наказаний к принудительному труду в форме каторги, ссылки, галер и труда в условиях длительного тюремного заключения – в экономических условиях капитализма. Система становления принудительного труда рассматривается, в этой связи, как один из источников трудовых ресурсов – закономерный итог развития капитализма в странах Европы[29]. Продолжением классического марксизма в пенологии стали теории, связывающие появление тюрьмы с меркантильным желанием использовать труд заключенных на благо государства вместо «неэффективного» средневекового устранения провинившихся. На основе данной теоретико-методологической концепции все виды национальной каторги, английские работные дома, французские галеры, голландские ремесленные дома трактуются как общеевропейская тенденция в уголовно-исполнительной практике[30]. Квинтэссенцией «рыночного подхода» к наказанию является работа Г. Руше и О. Кирчхеймера[31], которые предлагали «сорвать с институтов наказания их идеологический покров… и описывать их в реальных производственных отношениях»[32]. Проанализировав соотношение наказания с существующими производственными отношениями и ситуацией на рынке труда, авторы приходят к выводу: в обществах, где труд избыточен (например «маргиналы» позднего средневековья – бродяги, попрошайки, нищие, итальянские лаццарони и пр.) широко распространена смертная казнь и калечащие наказания. Когда относительная ценность труда возрастает – меняются пенальные практики: галеры, каторга, переход к труду в условиях тюремных стен[33]. Следует отметить, что в западной историографии марксистскому подходу к анализу глубинных причин реформ уголовного правосудия уделяется несколько меньше внимания: критически воспринимая марксистские тезисы, трактуют эту теорию как одну из многообразных вариаций социологического направления в криминологии.

Советская историческая пенология испытывала большее влияние марксистской школы, нежели зарубежная историография соответствующего периода. В отечественной историографии советского периода опора на основные тезисы марксистской криминологической теории в оценке возникновения системы принудительного труда прослеживается более явственно. Советские ученые и практики (Л. Коган, М. Берман, Я. Рапопорт, И. Авербах) дополнили марксистскую пенитенциарную теорию идеологически-окрашенным тезисом о «безграничных возможностях трудового воздействия на формирование личности»[34], чем заложили основы еще одной сугубо практической науки – советское исправительно-трудовое право. В целом советское тюрьмоведение заимствовало методологические приемы, заложенные отечественными правоведами XIX-начала ХХ вв.: в трудах С. Познышева, Б. Утевского, М. Шаргородского[35] кардинальная трансформация английского уголовного правосудия представлена как синтез светских просветительских идей английских реформаторов Дж. Говарда и И. Бентама, облеченных в форму Пенитенциарных актов парламента[36]. Таким образом, советское тюрьмоведение явно увеличило крен в сторону нормативистского понимания истории трансформаций в уголовной политике и практике. В соответствии с позитивизмом в праве юридические нормы рассматривались в искусственной изоляции от социальных практик, как формально-юридические установления государства.

В зарубежной историографии вопросы, связанные с идейным генезисом современной системы уголовных наказаний и содержанием британских пенитенциарных реформ были подробно освещены и детально проработаны различными историографическими школами ХХ столетия. Идеологические, правовые, экономические и социальные и предпосылки «больших скандалов в традиционном правосудии», их практическая реализация, биографии знаменитых реформаторов и филантропов рассматривались историками, философами, криминологами и социологами с применением весьма разнообразных исследовательских методологий. Сторонники неклассического взгляда на рассматриваемую проблему в западноевропейской историографии объединены в условную исследовательскую группу приверженцев ревизионизма. В русле неклассического подхода ревизии были подвергнуты мотивы пенитенциарных реформ, как исключительно гуманистические, а также оспорен ее основной результат – переход к пенитенциарной (исправительной) системе – как безусловно-прогрессивный. Ревизионисты рассматривают процесс перехода к пенитенциарным учреждениям как результат изменения социальной природы наказания. Вдохновившись одной из самых провокационных теорий французского философа М. Фуко, изложенной в его работе «Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы», исследователи анализируют «бестелесность» уголовно-исполнительной системы Нового времени. Если целью и смыслом наказания в средние века был карательный захват «тела» и публичное причинение страдания, то реформированная система наказаний задумана таким образом, чтобы обеспечить применение закона не столько к реальному телу, способному испытывать боль, сколько к юридическому лицу, обладающему правом на жизнь[37]. Всемирно известный специалист в области юридической антропологии Норбер Рулан пишет: «большой спектакль физического наказания исчезает, – люди избегают смотреть на терзаемое тело. Стали искать иные решения, по-прежнему направленные на исправление виновного»[38].

Популярной вариацией ревизионизма стала распространенная в европейской и американской историографии теория «социального контроля». Американский исследователь Д. Ротман рассматривал тюрьму как один из элементов всеобъемлющей социальной программы по контролю над девиациями в обществе, наряду с психиатрическими больницами, школами, приютами и богадельнями[39]. «Теория социального контроля» стремительно набрала массу последователей, единодушных в оценке реформ конца XVIII столетия как отправной точки создания целого механизма контроля бедноты со стороны правящего класса посредством закона. В трудах ревизионистов панегирики в отношении просветителей-гуманистов – авторов и вдохновителей пенитенциарных реформ, таких как Дж. Говард, И. Бентам, Ч. Беккариа и др. – уступили место критике, подчас весьма суровой. Ревизионисты убежденно доказывали, что усилия реформаторов по созданию тюрем породили большую жестокость в сравнении с карательными традициями средневековья.

Интересный синтез гуманистического и ревизионистского подходов представил канадский историк М. Игнатьев (Майкл Игнатьефф) в работе «Справедливая мера страданий: тюремная система в индустриальной революции 1750–1850»[40]. Предположив, что так называемые «гуманистические мотивы реформы» были всего лишь маскировкой глубокого социального кризиса, выразившегося в стремлении среднего класса доминировать над стремительно выходящим из под контроля рабочим классом, он представил «поверхностный гуманитарный импульс» реформ как «доминирование разума» в попытке удержать господство правящих классов[41]. Появление междисциплинарного научного направления – гендерной истории придало «теории социального контроля» новое звучание. Полемизируя с М. Фуко с феминистических позиций, С. Бартки обратила внимание на тот факт, что «тело» наказуемого представлено им без определяющих половых признаков, что, на ее взгляд, существенно искажает анализ[42]. В русле гендерной исследовательской практики тюремная система, возникшая в ходе реформ конца XVIIIXIX вв., позиционируется как особый механизм исправления «женщин девиантного поведения», не вписавшихся в патриархальное общество, не ставших послушными жен и недостойных матерей[43].

Для историографии вопроса 1980-х гг. характерен «контр-ревизионизм». В 1981 г. вышеупомянутый М. Игнатьев выступил с аналитической статьей, в которой подверг критике ревизионистов, и в том числе свои предшествующие работы, за «упрощенный подход» к такой многосторонней проблеме как становление тюремных режимов[44]. Он подчеркнул преувеличенное внимание ревизионистов к роли государства в пенитенциарном реформировании и утилитаризм в понятийном аппарате, сводящем сложные социальные процессы к выстраиванию «вертикали подчинения». М. Игнатьев призвал к новой социальной истории и пересмотру устоявшихся взглядов на становление системы наказания. Одновременно были последовательно подвергнуты критики те положения теорий марксистской направленности, которые обуславливали переход к использованию труда заключенных исключительно развитием капитализма и колебаниями рыночного спроса на этот ресурс[45].

В начале 1970-х гг. одним из маркеров «культурного поворота» в мировой историографии второй половины XX в. стала работа выдающегося историка-медиевиста, одного из основателей культурантропологического направления в современной исторической науке Жака ле Гоффа «Является ли все же политическая история становым хребтом истории?»[46] Смещение исторических исследований в интердисциплинарное пространство, сближение истории с психологией, антропологией, социологией, методологические новации школ «истории ментальностей», «интеллектуальной истории», исторической психологии привели к возникновению новых способов реконструкции исторического мира. Ж. ле Гофф, констатировав освобождение историков от догматического марксизма и кризис традиционной политической истории, обозначил истоки «новой, антропологически ориентированной событийной истории»[47]. По мнению выдающегося историка современности Л. Репиной: «Глобализация, неразрывно связанная с коммуникативными процессами, включая коммуникацию идей, поставила на повестку дня новые вопросы и для тех, кто занимается изучением аналогичных процессов в историческом измерении, в том числе в пространстве культурно-интеллектуальной истории»[48]. Классик интеллектуальной истории, американский философ и историк А.О. Лавджой, автор книги «Великая цепь бытия» (1936), основатель издания «Journal of the History of Ideas», полагал, что, изучая любую произвольно взятую концепцию прошлого, историк уподобляется химику: он проникает в ее структуру, вычленяет и анализирует элементы (идеи) и реконструирует среду обитания (исторический контекст). По справедливому утверждению Л. Репиной, «исторический контекст, как ситуация, задающая не только социальные условия любой деятельности, но также конкретные вызовы и проблемы, которые требуют разрешения в рамках этой деятельности»[49] одержал убедительную победу в объяснительных моделях современной историографии.

Классик британской социальной истории Дж. Тревельян, будучи убежденным что «так как до сих пор слишком много было написано исторических книг, состоящих из политических анналов, лишь с незначительными ссылками на социальное окружение», предположил, что «обратный метод может быть полезен для того, чтобы восстановить равновесие»[50]. Значительным вкладом в изучение социальной истории Англии Нового времени является фундаментальный труд Дж. Кларка «Английское общество 1688–1832: идеология, социальная структура и политическая практика при старом режиме»[51]. Автор призвал к детальному рассмотрению исторических событий с опорой на источники и освобождение истории от устоявшихся предрассудков или «политических заказов». В частности Д. Кларк обратил особое внимание на роль церкви и христианского мировоззрения в структуре и ментальности английского общества в рассматриваемый период.

Призыв к новой социальной истории пенитенциарных практик сфокусировал внимание историков на отдельных аспектах проблемы генезиса пенитенциарных реформ и инициировал целый спектр микро-историй: историю тюремной администрации[52], историю тюремной архитектуры[53], исследование тюремной тематики в художественной литературе XVIII века[54] и др. Новые способы реконструкции исторического мира побудили исследователей от истории норм через историю идей осторожно приступить к воссозданию психологического склада отдельных исторических эпох. В этой связи научный интерес представляет исследование современного британского историка Малкольма Гаскилла «Преступление и ментальность англичан раннего Нового времени»[55], рассмотрению которого хотелось бы уделить особое внимание. Автор уже названием монографического исследования обозначил как приверженность методологии истории ментальностей, так и те социально-культурные практики, которые подверг детальному анализу. Формулируя главную цель своего труда, Гаскилл обращает внимание на лакуну в историографии истории уголовно-исполнительной системы Англии Нового времени, связанную с утратой мира социальной истории, который был затенен тщательно выписанной политической и экономической историей. Презентуя свой оригинальный метод, автор обращает внимание на то, что история преступности и уголовного правосудия Англии Нового времени скрупулезно изучена и описана поколениями историков, криминологов, социологов и правоведов предшествующего периода. Многочисленные фундаментальные исследования, монографического и коллективного характера, посвящены изучению правовых механизмов становления пенитенциарной системы, описанию юридической процедуры принятия судебных решений и назначения наказания. Прикладные историко-социологические работы представили развернутую характеристику преступности и сопутствующих социальных девиаций (бродяжничество, нищета, проституция) рассматриваемой эпохи. Гаскилл подчеркивает «поразительный консенсус», достигнутый в современной историографии, который, тем не менее, обнажает серьезный пробел в имеющихся исследованиях: «мы пришли к аргументированному согласию в вопросе о том, как действовал уголовный закон, но вопрос: почему он был именно таким, все еще остается открытым»[56].

До сих пор, убежден Гасскил, изучение реформирования английского уголовного правосудия отличалось исключительно нормативистским подходом, сосредотачиваясь на «количественной» стороне: спектр доступных исторических источников (статуты, законы, приговоры по уголовным делам и пр.) позволил представить статистическое измерение исследуемого вопроса. В своем исследовании он предпринял попытку посредством реконструкции ментальных паттернов, обуславливающие преступление и ожидаемое наказание, ответить на поставленный им же вопрос: почему уголовное правосудие в Англии Нового времени явило именно такую модель. В таком ракурсе исследование приобретает особое звучание еще и в связи с тем, что большинство европейских стран не прошли через этап теоретико-методологического генезиса тюрьмы как социального института, а воспользовались рецепцией уже готовой англо-американской модели. Своим исследованием он предлагает «приоткрыть завесу» скрывающую огромный массив информации, связанный со способами поведения, мотивацией, миропониманием «рядового человека» Нового времени, и тем самым приглашает последующее поколение исследователей перейти от истории того «что наши предки говорили и делали» к реконструкции того «что они на самом деле думали и имели в виду»[57].

Первым серьезным ответом на «вызов» М. Гаскилла можно назвать исследование канадского историка Лори Тронесса «Протестантское чистилище: теологические основы Пенитенциарного акта 1779 года»[58], который предложил глубокий разбор теологической основы пенитенциарных реформ, сосредотачивая интеллектуальный анализ на влиянии протестантского мировоззрения на теоретико-методологические принципы реформаторских проектов. В одной из критических рецензий эта работа названа «громким» вкладом в интеллектуальную историю пенологии XVIII в.[59] Л. Тронесс углубляется в содержание религиозного сознания и мышления англичан Нового времени, исследуя религиозные идеалы и представления, страхи и ожидания, молитвы и надежды, разделяемые как духовенством, так и мирянами. По мнению историка, в этих ментальных рамках следует искать интерпретационные модели тюрьмы как репрезентации чистилища – места и условия нравственного исцеления и обращения преступника-грешника.

В историографии XXI в. пенитенциарная тематика устойчиво пользуется популярностью среди зарубежных ученых[60]. В рамках истории, криминологии, социологии, филологии, пенитенциарной педагогики и других дисциплин защищаются диссертации, посвященные изучению становления социального института тюрьмы, и связанных с ним властных отношений. Особо отметим исследование Ф. Хардман «Истоки тюремной реформы конца XVIII в. в Англии»[61], основанное на методе лингвистического анализа дискурса английских пенитенциарных реформ XVIII столетия. Диссертант прослеживает «язык реформы» в политических дебатах и публицистической деятельности интеллектуалов эпохи, обращается к «языку реформы» на государственном и местном уровнях, анализирует «риторику власти» – призывы к реформе и «просвещенный оптимизм», которым эти призывы сопровождались. Признавая активную роль языка и текста, Ф. Хардман вписывает в социально-культурную историю английских пенитенциарных реформ еще одну страницу, которая демонстрирует возможность использования анализа нарративных структур в конструировании исторической реальности. Диссертационное исследование М. Уайта посвящено изучению эволюции системы публичных наказаний в Англии с 1783 по 1868 гг.[62]. Автор анализирует не столько сами практики экзекуций, сколько психологию толпы, реакция которой на «зрелищность» наказания представляется своеобразным маркером эпохи. Изменения в исследовательских практиках и складывание нового биографического жанра – персональной истории, «основным исследовательским объектом которой являются персональные тексты, а предметом исследования – «история одной жизни» во всей ее уникальности и полноте»[63] – в очередной раз привлекло внимание исследователей к личности и наследию Дж. Говарда[64].

Отечественная историография и методология по понятным причинам оставалась в стороне от «культурного переворота» в мировой историографии вплоть до середины 1980-х гг., равно как сравнительно дольше преодолевала влияние марксизма в исторических исследованиях. Прорыв в новом понимании исторической реальности, связанный с обогащением инструментария российских гуманитариев новыми тенденциями развития мировой науки[65], пришелся на 1990–2000 гг. Упоминаемая нами статья Ж. ле Гоффа появилась в общественно-научном альманахе «Thesis», созданного с целью ознакомить научное сообщество России с наиболее важными, но недостаточно известными для русскоязычного читателя, трудами ведущих зарубежных ученых в области общественных наук в 1994 г., и практически сразу была также напечатана в одном из ведущих реферативных журналов «Социальные и гуманитарные науки». Развитие в отечественных исследованиях нового исторического метода – интеллектуальной истории – изучение идей через культуру, биографию и социокультурное окружение их носителей, привело к появлению оригинальных и серьезных исследований социальных, культурных, религиозных и личностных практик в английской истории эпохи Просвещения[66]. Современные российские историки приступили к детальному рассмотрению исторических событий с опорой на источники и освобождению истории от устоявшихся предрассудков или «политических заказов».

К сожалению, отечественного тюрьмоведения этот процесс коснулся в меньшей степени, поскольку, следуя дореволюционной и советской историографической традициям, данная прикладная дисциплина развивалась как подотрасль юридических наук. Современные российские исследователи истории английского уголовного правосудия XVIII–XIX вв. продолжают развивать политико-юридический подход в толковании «эпохи Кровавых кодексов». П. Тепляшин, к примеру, задавшись целью «выяснить проработанность российской наукой теоретической парадигмы английского тюрьмоведения», разделяет взгляды дореволюционных и советских правоведов на преобразования системы наказания как «непреложной задачи государства и общества»[67]. На аналогичных позициях построены историко-правовые диссертационные исследования начала XXI в.[68] Воспользовавшись метафорической терминологией Ж. ле Гоффа, можно заключить, что подобная нормативистская история английской системы исполнения наказаний как определенного социального института является «становым хребтом» выработанной российской наукой «теоретической парадигмы английского тюрьмоведения». Используемый в истории права нормативистский подход превращает историю английской «эпохи карательной сдержанности» в историю норм, санкций, законов и постановлений (ле Гофф называет «узко-юридические концепции» и право – пугалом историка!!![69]), исключая из предметного поля исследования исторический контекст.

Обращая внимание на то, как далеко продвинулись зарубежные историки-пенологи в изучении процессов становления и трансформации системы исполнения наказаний, хочется выразить надежду на освобождение отечественного тюрьмоведения от «оков» политико-юридического подхода и ожидание появления аналогичных исследований, которые позволят реализовать интегративный потенциал современного социокультурного анализа. Представляемая вниманию читателя монография является попыткой заполнить существующую лакуну и представить отечественный «ответ» на «вызовы» зарубежных историков. Общим историко-методологическим ориентиром для авторов стал метод культурно-интеллектуальной истории, предполагающий постановку нетрадиционных вопросов к историческому источнику. По мнению Р. Шартье, предметом интеллектуальной истории являются коллективные представления, ментальное оснащения и интеллектуальные категории, имеющих всеобщее распространение в ту или иную эпоху[70]. Историки и социологи отходят от взгляда на культуру как на «отражение общества, надстройку, что-то вроде сахарной глазури на торте», и начинают рассматривать ее с антропологических позиций, включая в вышеозначенное понятие как высокую культуру, так и «культуру повседневности, то есть обычаи, жизненные ценности и образ жизни, стихийным представления и чувства, которые тут явно предпочитаются идеям и системам мысли»[71].

Современное гуманитарное знание, переосмысливая социальную реальность, предлагает «переопределить общество» и рассматривать его как систему, состоящую из конкретных людей и из отношений между ними. По справедливому утверждению А.В. Дроздовой, логика изучения повседневности высвобождается из рамок тотального классического дискурса и становится особым самостоятельным объектом изучения, ядром которого являются взаимодействие человеческих индивидов, как на физическом, так и на эмоционально-ментальных планах[72]. Здесь уместно процитировать Л. Февра, который отмечал, что «нет нужды долго доказывать, что психология, то есть наука, изучающая ментальные функции непременно должна вступить в связь с социологией… и что не менее необходимыми являются ее постоянные соотношения с рядом трудноопределимых дисциплин, чья совокупность традиционно называется историей»[73].

Предлагаемая читателю монография состоит из девяти глав, каждая из которых, словно мозаичная часть, является вкладом в изучение социокультурного контекста рассматриваемой эпохи. Форма структурирования материалы – научные очерки, объединенные в цикл, связанный общим сюжетом. Это позволило авторам сохранить собственный научный стиль и точку зрения. Идейный багаж английского Просвещения – неиссякаемый источник исследования для историка, правоведа, философа, социолога и педагога. Большинство английских просветителей уже нашли своих биографов, почитателей, подражателей, апологетов и критиков в российской научной мысли. Их наследие скрупулёзно изучено, положено в основу классических и фундаментальных теорий, на его основе построены учебники и до сих пор защищаются серьезные диссертации. В связи с этим ценной находкой для отечественного исследователя становится возможность открыть современному читателю еще не известные или малоизвестные имена, прикоснуться к еще не исследованному идейному «багажу» и проследить его рецепцию в последующих межкультурных коммуникациях.

Поскольку главы монографии представляют собой независимые очерки на основе интеллектуального анализа аутентичных исторических источников, удобнее представить материал по главам.

Первая глава посвящена уникальному историческому источнику – «Ньюгейтскому календарю»[74] или «Библии преступного мира» как называли эти издания современники. В истории уголовно-правовых учений «Календарь» традиционно презентуется как важная веха в становлении криминологии как науки[75]. К непосредственным источникам «Календаря» можно отнести материалы судебных заседаний центрального уголовного суда Олд-Бейли, но главным образом, это разнообразная печатная продукция в виде баллад, правдивых признаний, последних «предсмертных слов» и исповедей узников знаменитой Ньюгейтской тюрьмы[76], чья жизнь, как правило, заканчивалась петлей.

В зарубежной историографии проблема преступности Англии в XVIII в. и ее репрезентация в средствах массовой информации детально освещены в коллективных монографиях, исследованиях Э. Снелл, П. Кинга, Т. Хитчкока, Р. Шумахера, П. Лайнбо, Ф. Макклина, А. Маккензи, Дж. Спргаггс[77], а также целой серии работ Г. Дерстона[78]. Хочется особенно выделить монографию Р. Уорда[79], в которой представлена аналитическая панорама самых разнообразных жанров печатной криминальной литературы (столичные газеты, публицистика, гравюры, материалы судебных заседаний Олд-Бейли, исповеди преступников, записанные капелланами Ньюгейта, «Ньюгейтский календарь»), в то время как большинство других исследователей фокусируют внимание на каком-то одном из жанров.

В отечественной историографии «Ньюгейтский календарь» привлекает внимание преимущественно филологов, как предтеча «ньюгейтского романа» и английской детективной литературы, что нашло отражение в диссертационном исследовании и статьях И.А. Матвеенко[80]. Блестящая статья томского историка Н.В. Карначук, напротив, посвящена материалам, идейно предшествовавшим «Календарю», а именно английским плутовским романам, памфлетам, площадным балладам, анализ которых позволяет выявить диапазон, в котором трактовалась вечная тема преступления и воздаяния.

Уникальность интерпретации искомого исторического источника в данном следовании состоит в том, что она базируется на теоретических положениях психологической антропологии, до сих пор актуальных в науках о культуре. По определению Т.Р. Вильямса, «психологическая антропология изучает судьбу индивидов в специфическом культурном контексте и интерпретирует полученные данные разнообразными психологическими теориями»[81]. Ее предмет чрезвычайно обширен, но в избранном нами ракурсе рассмотрении преступления с точки зрения мотивации его субъектов, с одной стороны, и общественности в поиске универсальных форм нейтрализации преступной агрессии, с другой, мы фокусировались преимущественно на анализе эмоционально-психологических состояний[82], а также специфики проявления и восприятия насилия в социальном и духовно-интеллектуальном контекстах исследуемой эпохи. Поэтому мы привлекали широкий круг отечественных и зарубежных исследований по криминальной психологии, в числе которых классические труды Ч. Ломброзо, М.Н. Гернета, П.Н. Тарновской, Е.Н. Тарновского, А.А. Левенстима, Ю.М. Антоняна[83], а в части, касающейся специфики женской преступности обращались к идеям выдающихся философов XX столетия Симоны де Бовуар[84]и Эриха Фромма.[85]

Вторая глава «Анатомия преступлений в поздней публицистике Д. Дефо» логически продолжает развивать проблематику, связанную с психологической спецификой криминальной мотивации в социокультурном контексте описываемой эпохи. Классифицируя социальные характеры в европейской культуре раннего капитализма и более поздних эпох, Э. Фромм выделял эксплуататорский тип, реализующий себя через разрушение объекта своих отношений. Безусловно, к данному типажу относятся самые знаменитые лондонские преступники XVIII столетия – Джон Шеппард и Джонатан Уайлд, ставшие героями биографических очерков Даниэля Дефо, опубликованных в течение 1724–1725 гг.[86]

Безусловно, жизненный путь и творчество Дефо прекрасно освещены как в зарубежной, так в отечественной историографии, и библиографический корпус научных трудов, затрагивающих направления деятельности этого удивительного человека – литературной, политической, экономической, социально-реформаторской, – был бы слишком внушительным, чтобы приводить его в формате введения[87]. В ракурсе нашего исследования мы обращались преимущественно к тем работам, в которых в той или иной меры затронуты пенитенциарные аспекты его литературного наследия.

Коллизии жизни писателя складывались так, что ему пришлось познакомиться с тюремным бытом знаменитой Ньюгейсткой тюрьмы, может быть, поэтому его персонажи, оказываясь по ту сторону закона, вынужденно взаимодействовали с английской уголовно-исполнительной системой. Но в отличие от Молль Флендерс и Джека-полковника, рожденных фантазией Дефо, Шеппард и Уайлд – реальные люди, чьи биографии презентуются через призму мифологизации как одной из форм интерпретации событийной истории. Миф как синтез реального и идеального базируется на архетипе, проявляющемся в зависимости от социального измерения конкретной эпохи. Используя компаративно-биографический метод, мы показываем, как события жизни реальных исторических персонажей, преломившись через архетипическую оппозицию свой/чужой, трансформировались в миф, обретший самостоятельную жизнь в коллективном сознании и отразившийся в разнообразных сферах художественной культуры в течение последующих столетий. В подобном ракурсе биографии Шеппарда и Уайлда освещались в ограниченном числе зарубежных и отечественных исследований[88]. Детальный анализ оригинальных текстов, как с исторической, так и литературной точек зрения, позволил нам прийти к заключению, что именно они стали выполнять функцию ресурса для последующих дискурсов и репрезентаций образов Шеппарда и Уайлда.

Третья глава знакомит читателя с ярким текстом эпохи – малоизвестным трактатом одного из величайших мыслителей английского Просвещения Бернарда Мандевиля «Расследование причин участившихся казней в Тайберне»[89]. Идейное наследие этого философа-моралиста пока еще не удостоено в отечественной научно-исследовательской практике должным вниманием. Между тем, философские проблемы, которые публицист затрагивал в своих эссе, заслуживают глубокого интеллектуального анализа. Бернард Мандевиль – мыслитель, «остро чувствовавший пульс своего времени» – работал на стыке философии и художественной литературы, и зарекомендовал себя не только как глубокий философ и экономист, но и незаурядный психолог.

В зарубежной историографической традиции научный интерес к творчеству Б. Мандевиля возникает, благодаря фундаментальному оксфордскому изданию 1924 его «Басни о пчелах» в сопровождении грандиозного научного комментария, включающего биографические данные, критическое эссе, обширные библиографические сведения[90]. Среди работ, в которых освещались различные грани его нестандартных идей, можно назвать исследования Ф. Кэя, Р. Крэйна, Дж. Хардера[91], сборник статей под редакцией И. Праймера[92], монографии Т. Хорна и М. Голдсмита[93].

В отечественной научной литературе впервые «открыл» философско-этические и социально-политические взгляды Б. Мандевиля для советского читателя сотрудник Института философии АН СССР А.Л. Субботин в биографическом очерке серии «Мыслители прошлого» в 1986 г.[94] Сам автор называл свою работу «книгой о книге», так как предложил детальный философский анализ главного сочинения Мандевиля – знаменитой «Басни о пчелах»[95]. Между тем, иные социально-философские и политические памфлеты и эссе автора редко подвергались детальному научному анализу в отечественной историографии и истории философской мысли[96]. Рассматриваемый в третьей главе памфлет, который представляет глубокий социально-философский анализ проблемы преступления и наказания в Англии в первой четверти XVIII в., практически неизвестен российскому исследователю. В работе А.Л. Субботина упоминается только название эссе. Более детальный анализ памфлета представлен в исследовании К.В Кованова «Бернард Мандевиль и общественная мысль Англии первой половины XVIII века»[97]. Авторы данной монографии в серии статей рассмотрели трактат в социально-культурном контексте эпохи и открыли российскому читателю уникальное произведение богатого идейного наследия английского Просвещения[98].

В четвертой главе мы обращаемся к, пожалуй, самому малоизвестному произведению из творческого наследия английского романиста и драматурга Генри Филдинга – трактату «Исследование причин участившихся преступлений»[99]. Романы и пьесы Г. Филдинга традиционно являются предметом устойчивого интереса равно историков и филологов[100]. В отображении жизненных вех писателя также нет историографических лакун, первое посмертное собрание его сочинений, изданное Артуром Мерфи[101], уже сопровождалось литературно-биографическим очерком, а в XIX–XX вв. появились солидные жизнеописания, отличавшиеся исключительной детальной фактографией[102].

Шкала, по которой оценивается деятельность Филдинга на должности мирового судьи Вестминстера и Мидлсекса, простирается от патетического восхищения его гражданскими и личными добродетелями до более трезвой констатации, что великий писатель вполне коррелировал с духом времени, который не всегда требовал от человека идейной принципиальности. Независимо от исследовательской позиции, биографов роднит интерес к практической стороне деятельности судьи Филдинга, в то время как теоретическая составляющая, к сожалению, долгое время оставалась вне исследовательского фокуса. Не получили должного освещения анализируемые нами трактаты Г. Филдинга «Речь Большому жюри», «Истинное состояние дела Босаверна Пенлеза»[103], в котором Филдинг излагает свое видение относительно соотношения гражданской свободы и государственного вмешательства в частное пространство. Трактатом «Исследование причин участившихся преступлений…»[104] Филдинг фактически заложил теоретически-концепту-альные основы британской правоохранительной практики, реализуемой Джоном Филдингом на протяжении следующих десятилетий. Безусловно, процесс создания английской полиции и роль «слепого судьи» Филдинга – это отдельная тема, получившая великолепное освещение преимущественно в зарубежной[105], и отчасти в отечественной историографии[106], потому, выдерживая формат интеллектуальной истории, мы впервые в отечественной историографической традиции предприняли анализ его «Плана по предотвращению уличных разбоев…» (1753)[107].

Пятая глава посвящена анализу одной из работ английского филантропа, историка, путешественника и коммерсанта Хэнвея – трактату «Одиночное тюремное заключение»[108]. В зарубежной историографии Джонас Хэнвей обрел своего биографа: преподобный Р.Э. Джейн – священник методистской церкви – в 1929 г. составил биографию просветителя под заглавием «Джонас Хэнвей: филантроп, политик, автор»[109]. Социальная активность и филантропическая деятельность просветителя подробно освещены в монографическом исследовании британского исследователя Дж. Тейлора[110]. Детальное исследование взглядов и пенитенциарных проектов Дж. Хэнвея представлено в научных изысканиях современных историков: Ф. Додсворт рассматривает интеллектуальное наследие просветителя в области социального реформирования, выделив основной импульс его публицистики – стремление преодолеть негативный настрой английской элиты в отношении таких социальных девиаций, как проституция, преступность и нищета[111]. В диссертационном исследовании британского исследователя Филиппы Хардман представлен глубокий анализ пенитенциарных взглядов Джонаса Хэнвея[112].

В российской историографии об этом типичном английском интеллигенте XVIII столетия известно чрезвычайно мало. Энциклопедия Брокгауза и Ефрона в краткой биографической статье сообщает о купце и путешественнике Джоне Ганвее, который исследовал Каспийское море, подробно описал свое плавание и даже составил карту моря (однако неточную!)[113]. В качестве негоцианта Хэнвей путешествовал по России елизаветинских времен (даже пережил в России шестинедельный карантин после морской лихорадки, перенесенной в Иране) и изложил свои впечатления во внушительном четырехтомном издании «Историческое описание британской торговли через Каспийское море, с путевым журналом путешествия из Лондона через Россию, Германию и Голландию…». Даже этот его труд не получил должного внимания, и был «заново открыт» современными историками сравнительно недавно. В современной отечественной историографии к идейному наследию Хэнвея в области экономики и торговли впервые после значительного временного перерыва обратилась В. Сидорова[114]. Общественная и филантропическая деятельность Дж. Хэнвея вскользь упоминается в связи с основанием воскресных школ и «многих других благотворительных учреждений». Интеллектуальное наследие Хэнвея в области социальной политики: борьба с бедностью и нищетой, организация системы охраны материнства и детства проанализировано в работе Ю. Барловой и М. Осиповой «Настоятельный призыв к милосердию: Джонас Хануэй в истории английской социальной политики»[115]. Любопытное исследование деловых контактов английского купца Хэнвея и выдающегося русского историка В.Н. Татищева представил А. Майоров[116]. Таким образом, отечественная историография едва знакома с Хэнвеем путешественником и филантропом, идейному наследию просветителя в области пенитенциарного реформирования посвящены несколько статей одного из авторов данной монографии[117].

Шестая глава предлагает еще раз обратиться к самой, пожалуй, «раскрученной» и одиозной личности в истории пенологии – Джону Говарду и труду всей его жизни «Состояние тюрем Англии и Уэльса»[118]. В зарубежной историографии оценка исторического значения интеллектуального наследия и практической деятельности Говарда испытала несколько ревизий. Заложенное в XIX столетии классиками истории криминологии и уголовного права панегирическое отношение нашло подтверждение в трудах историков первой половины XX в. В упоминаемом выше исследовании польско-британского криминолога Л. Радзиновича Джон Говард позиционируется как «человек исключительных моральных качеств» и «первое величайшее имя в пенологии»[119], а в знаменитой классической работе супругов Уэбб филантроп представлен как «вдохновленный верой» борец за облегчение страданий узников[120]. Одним из лучших и наиболее подробных биографических исследований жизни и наследии Говарда в настоящее время считается работа М. Саутвуда «Джон Говард: тюремный реформатор. Рассказы о его жизни и путешествиях»[121].

В русле неклассического подхода наследие Говарда было пересмотрено: сторонники ревизионизма рассматривают процесс перехода к пенитенциарным учреждениям как результат изменения социальной природы наказания. Усмотрев в социальных реформах «разумный эгоизм», сторонники теории социального контроля склонны расценивать новаторства Говарда не как деятельность в пользу заключенных, а как естественную «санацию» общества от вредных элементов. Призывы реформатора к санитарии в тюрьмах (по медицинским соображениям) и к духовному попечению о заключенных (по религиозным), представлены как стремление огородить здоровое общество от «миазмов тюремной заразы» как в духовном, так и в медицинском плане. Так, Р. Купер охарактеризовал Говарда как «узколобого, нетерпимого, эгоцентричного, деструктивного и возможно умалишенного фанатика», который «провалил» движение за тюремную реформу[122]. А исследователь Р. Морган в провокационной работе «Божественная филантропия. Джон Говард: пересмотреть» убежденно доказывал, что усилия Говарда в отношении узников «породили большую жестокость, страдания и порок, нежели то, что он пытался своими действиями предотвратить»[123]. Появление в современной зарубежной историографии диссертационных исследований, посвященных мировоззрению и отдельным аспектам деятельности Дж. Говарда[124], свидетельствует об очередной актуальной ревизии наследия филантропа, интерпретации его идей с учетом социокультурного окружения и интеллектуального языка эпохи.

Для российского исследователя английский реформатор Джон Говард известен как врач, филантроп, инициатор и вдохновитель тюремных реформ, основатель социологического метода в юриспруденции. Говард дважды посещал Российскую Империю: исследовал госпитали и тюрьмы, декларировал перед российским правительством свои проекты пенитенциарного реформирования и устройства благотворительных лечебных заведений. В столетнюю годовщину смерти филантропа в рамках грандиозного по масштабам события – Четвертого Международного пенитенциарного конгресса в Санкт-Петербурге – русское правительство объявило конкурс «О значении наследия Дж. Говарда». Конкурсная комиссия в составе известных российских юристов под предводительством Н. Таганцева, оценив 15 работ, заключила, что ни одно эссе не заслуживает высшей награды (золотая медаль и премия), которую разделили между собой англичанин А. Гриффис и француз А. Ривьер, серебряную медаль присудили работе англичанина Э. Казалета[125]. В 1891 г. в серии «Жизнь замечательных людей» вышел первый серьезный отечественный биографический очерк, посвященный жизни и общественно-филантропической деятельности Говарда[126]. Эта работа создала образ английского реформатора в отечественной историографии, который, в отличие от историографии зарубежной, за десятилетия практически не менялся, обогащаясь отдельными исследованиями панегирического характера. Криминологи и правоведы возвели «культ» первого пенолога, детально изучив предложенные им принципы тюремного содержания. По оценке известного отечественного юриста С.К. Гогеля, в учении Говарда предложены идейные основы гуманного обращения с заключенными («рациональная система мер борьбы с преступностью»), оказавшие значительное влияние на мировую пенитенциарную практику[127].

Представляется интересным тот факт, что советская историография легко и без ревизии приняла «имидж» реформатора, сформированный в предшествующей научно-исследовательской традиции, а зародившаяся в 1960-е гг. наука – исправитель-но-трудовая педагогика с должным вниманием отнеслась к идеям трудового перевоспитания осужденных[128]. Советских медработников также заинтересовал Говард-врач, который сыграл большую роль в организации борьбы с чумой[129]. Современные отечественные правоведы и пенитенциаристы в целом придерживаются оценки наследия Дж. Говарда, сформированной еще в дореволюционном тюрьмоведении. Изложенные английским реформатором принципы религиозно-нравственных основ тюремного заключения: переход к практике исправительного труда, введение четкого разделения осужденных на категории, отказ от «позорящих» унизительных наказаний, религиозное и светское обучение арестантов, досрочное освобождение для трудолюбивых и хорошо учившихся арестантов являются базисом международного пенитенциарного права, на основе которого разработаны национальные уголовно-исполнительные кодексы.

Несмотря на относительную изученность вопроса, обращение к темам филантропии и благотворительности в эпоху Просвещения, позволяет открывать в деятельности английского реформатора все новые грани[130]. В стремлении сменить фокус нормативистского подхода к идеям Дж. Говарда, автором монографии опубликовано несколько научных статей, в которых наследие филантропа рассматривается в контексте христианского религиозного мировоззрения, характерного для идеологической основы социальных реформ XVIII в.[131]

Глава VII знакомит читателя с одной из самых ранних работ величайшего философа-утилитариста Иеремии Бентама, которая до сих пор остается неизвестной в российском правоведении – «Обзор законопроекта о каторжных работах»[132]. Трактат уникален еще и тем, что это первый печатный труд Бентама с обозначенным авторством. Со своей первой работой «Фрагмент о правительстве» (1776) молодой публицист выступил анонимно, но произвел ошеломляющий эффект на читающую публику, и «ее успех все-таки открыл молодому человеку вход в лучшие дома избранного общества, сблизил его с замечательнейшими людьми Англии и Франции»[133]. Вторая его работа осталась практически незамеченной не только для российских правоведов, но, что удивительно, для зарубежных исследователей, несмотря на многочисленные работы, посвященные вопросам реформирования системы уголовных наказаний в трудах знаменитого философа.

Как неисчерпаемо интеллектуальное наследие И. Бентама, так, кажется, невозможно упомянуть все многообразие исследовательских работ, посвященных его взглядам в области морали, права, философии, экономики и социологии. Поскольку для нас представляют интерес работы, посвященные анализу теории наказания И. Бентама, ограничимся упоминанием наиболее значимых в отечественной и зарубежной историографии. Основные проекты И. Бентама по вопросам реформирования системы уголовных наказаний приходятся на ранний период его деятельности – последнюю четверть XVIII столетия[134]. Монография на базе диссертационного исследования М.П. Мака «Иеремия Бентам: одиссея идей, 1748–1792»[135] посвящена как раз раннему творчеству мыслителя и детальному анализу отношения молодого Бентама к парламентским инициативам У. Идена и У. Блэкстона, а также его оценке деятельности и проектов Дж. Говарда. Исследование С. Финера[136] прослеживает дальнейшую эволюцию взглядов Бентама на преступление и наказание. Автор рассматривает первую работу мыслителя «Фрагмент о правительстве» как вхождение мыслителя в общественно-политическую дискуссию вокруг реформы уголовного закона и считает, что фигура Бентама (в том числе вследствие долгой жизни и творчества) обеспечивает преемственность между реформизмом восемнадцатого и девятнадцатого столетий. Из числа работ ревизионистов пенологии И. Бентама посвящены исследования Г. Химмелфар и Б. Родман[137]. В современной зарубежной историографии аллюзии к Паноптикону Бентама необычайно актуальны, и в связи с этим исследования взглядов мыслителя на цели и смысл наказания в современном обществе переживают настоящий бум[138].

Британский историк Дж. Сэмпл посвятила рассматриваемому нами трактату небольшую главу в академичном труде «Тюрьма Бентама: исследование Паноптикона», в котором обозначила некоторое пренебрежение исследователей к ранним работам и воззрениям И. Бентама и «затененность» памфлета более поздним нашумевшим проектом Паноптикона[139]. Кроме того, автор отметила «сумбурную» внутреннюю структуру произведения, когда комментарии автора практически неразделимы с пунктами законопроекта, приписываемого знаменитым законотворцам второй половины XVIII в. У. Блэкстону и У. Идену. Открывая для российского исследователя этот не известный ранее памфлет, мы постараемся заполнить небольшую лакуну в отечественной ревизии наследия великого интеллектуала, что позволит установить более раннюю отправную точку генезиса и эволюции взглядов И. Бентама на устройство современной системы исполнения наказаний.

В современной отечественной научной мысли анализ пенологических теорий Бентама представлен в контексте более широкого рассмотрения взглядов мыслителя на государство и право[140]. Рецепции многочисленных идей И. Бентама в России посвящены работы М.П. Айзенштат[141]. Бесспорно уникальным исследованием малоизученного аспекта научного творчества Бентама – взглядов мыслителя на бедность и социальную помощь – является работа Ю. Барловой «Надзор и прибыль» общественное призрение и социальная помощь в теоретических конструктах Иеремии Бентама»[142]. При рассмотрении проекта «Паноптикон» в традициях научной школы интеллектуальной истории автор актуализирует внимание на «знаке равенства», который мыслитель ставил между бедняком, попавшим в нужду, и преступником, как отправной точки построения его системы надзора за девиантами. Во всех упомянутых работах отечественной историографии в фокусе исследователей находится знаменитый Паноптикон, как воплощение консеквенциалистских взглядов И. Бентама. А. Ипполитова[143] ссылается на русскоязычный перевод, подготовленный А.В. Комаровой и А.Г. Севастьяновой, который нам обнаружить не удалось. При рассмотрении обсуждаемой работы Бентама мы пользовались оригинальной англоязычной версией[144].

Восьмая глава фокусирует внимание на острой памфлетной полемике двух неординарных мыслителей эпохи – ортодоксального священника Мартина Мэдана и парламентария Уильяма Ромилли. Трактатом «Размышления об исполнительном производстве относительно наших уголовных законов, в особенности на выездных судебных сессиях»[145] Мэдан обрушил критику на современную ему судебную систему, призывая не изобретать новых законов, а сосредоточиться на неукоснительном соблюдении существующих, то есть «кровавых статутов» в их кульминационной стадии! Ромилли ответил протестным памфлетом «Замечания по поводу недавней публикации “Размышления об исполнительном производстве”»[146], в котором, пожелав остаться анонимным, представил реформистскую позицию и выразил взгляды сторонников кардинальной либерализации и гуманизации системы уголовных наказаний. Однако в этом памфлетном поединке парламентарий не получил и половины славы, доставшейся трактату консервативного Мэдана!

Личность и интеллектуальное наследие популярного в свое время, но, по непонятным причинам до сих пор малоизвестного в отечественной историографии, Мартина Мэдана – религиозного и общественного деятеля второй половины XVIII в. – до сих пор не становились предметом исследовательского интереса ни в зарубежной, ни в отечественной историографии. Краткие биографические сведения о Мэдане содержатся в энциклопедических изданиях[147], а также на страницах тематических интернет-проектов[148], однако исследования, в котором в полной мере были бы отражены его политические, социальные и философско-религиозные взгляды пока не представлено. Крайне редко встречаются исследования, в которых эпизодически затрагиваются его политические, социальные и философско-религиозные взгляды[149]. Поэтому главным, а точнее выражаясь, единственным источником при анализе взглядов М. Мэдана послужили оригинальные полнотекстовые произведения, версии которых доступны для исследователей. Первая попытка всестороннего анализа взглядов Мэдана на проблему совершенствования уголовного законодательства представлена авторами монографии[150].

Политические взгляды Самуэля Ромилли в дискурсе пенитенциарных реформ XVIII в. изучены несколько более подробно. В зарубежной и отечественной историографии он обрел и биографа[151] и почитателей его пламенной парламентской борьбы за сокращение сферы применения смертной казни[152].

Последняя глава завершает презентацию редких публицистических работ XVIII в. анализом трех работ английского богослова, историка, публициста из города Стоктон-он-Тис графства Дарем Джона Брюстера. В истории английской общественной мысли Дж. Брюстер прославился как богослов и краевед. Плодотворная публицистическая карьера Джона Брюстера насчитывает более трех десятков лет и более десятка изданий богословского характера. Его проповеди, размышления и назидания в простой и доступной форме разъясняли прихожанам вопросы веры, спасения и покаяния, и были так востребованы, что выдерживали несколько переизданий. Популярность Брюстеру принесло, однако, краеведческое исследование вполне светского характера «Местная история и древности местечка Стоктон-он-Тис». Малоизвестным остается тот факт, что публицистическая карьера Джона Брюстера началась с двух изданий не исторической, а скорее социально-правой направленности. Первая работа «Проповеди для заключенных. С включением молитв, рекомендованных для узников одиночного заключения»[153] вышла небольшим тиражом в Стоктоне, где находился его приход, а второй трактат «О предотвращении преступлений и преимуществах одиночного заключения»[154] опубликован уже в Лондоне в 1792 г. В зарубежных исследованиях эти произведения упоминаются лишь эпизодически[155], российскому исследователю ни автор, ни его работы практически не известны[156].

Научная новизна представляемого исследования заключается в том, что оно представляет собой вклад в реконструкцию уникальной интеллектуальной культуры эпохи английского Просвещения посредством обращения к уникальным публицистическим материалам и источникам личного происхождения. Среди функций публицистики, соединяющей факты и их авторскую оценку, в контексте анализируемых источников мы акцентируем внимание на коммуникативной, аксиологической, эстетической, воспитательной и побудительной. «Специфика публицистического текста заключается в его способности оперативно и непосредственно воздействовать на аудиторию. Оперативная составляющая этого вида текстов вытекает из природы публицистика, деятельность которой связана с актуальными общественно-политическими вопросами: такой текст – всегда результат злободневных проблем, требующих мгновенной реакции»[157]. Проблема преступности в XVIII в. осознавалось современниками как острая социальная дилемма, именно поэтому она стимулировала исключительный всплеск творческо-интеллектуальной активности, специфику и содержание которой методологически оправданно изучать в рамках «истории идей».

Современная модель «новой интеллектуально-культурной истории» в первую очередь отдает предпочтение не столько истории идей, сколько взаимодействию между движением идей и их исторической «средой обитания» – теми социальными, политическими, религиозными, культурными контекстами, в которых идеи рождаются, распространяются, развиваются. Такой современный способ историописания явственно дистанцируется от статичного рассмотрения эволюции норм и институтов в сторону изучения истории социальных и культурных практик: «’’Практики” – один из лозунгов новой культурной истории: история религиозных практик вместо теологии, история речи вместо лингвистики, история экспериментов вместо научной теории»[158]. Представляя базовые принципы «новой интеллектуально-культурной истории» для российского исследователя, Л. Репина обращает внимание на важнейший постулат: «практики [социальные и культурные – авт.] развиваются в рамках институтов, в соответствии с нормами и ограничениями разного порядка, под контролем власти, но они, в свою очередь, являются источником мутаций институтов, замещения норм и производства новых властных отношений. Так формулируется концепция «культурной истории социального», центральным вопросом которой является соотношение между нормами, представлениями (репрезентациями) и практиками»[159]. Этот метод позволил пересмотреть предметное поле исследования, рассмотреть английские реформы уголовного правосудия, становление социального института тюрьмы, и связанные с ними властные отношения сквозь призму интеллектуального наследия выдающихся мыслителей английского Просвещения.

Следуя вызову и вдохновляющему примеру зарубежных исследователей, в данном монографическом исследовании предпринята попытка реконструировать интеллектуальный контекст эпохи «Кровавых кодексов» с целью выявления его специфики и идейных основ английских пенитенциарных реформ. Авторы попытались «восстановить утраченный мир социальной истории англичан» Нового времени, воспроизвести поведенческие стереотипы и мировоззренческие установки, касающиеся отношения к религии, государству, преступлению и уголовному наказанию. Применение методологического арсенала «социальной истории культурных практик» и «интеллектуальной истории» позволило рассмотреть проблемы, связанные с восприятием преступления и наказания сразу на нескольких уровнях исследования: индивидуального поведения, институциональных отношений и общественного дискурса.

Глава 1
«Кровавый реестр негодяев»: Ньюгетский календарь как исторический источник

«Ах, что за бред, Эжени! Лучше доверимся нашей матери-природе, побуждающей нас не считаться решительно ни с кем; прислушаемся к ее эгоистическому голосу – и ясно зазвучит разумный благой совет: услаждай себя самого, не важно, за чей счет. Кто-то возразит, что те, другие, могут отомстить… В добрый час! Кто сильнее, тот и прав. Таково первозданное состояние вечной войны и вечного разрушения, в которое мы ввергнуты рукой природы, и ей угодно, чтобы мы пребывали в нем и поныне»

Маркиз де Сад «Философия в будуаре» (1795)

«С прискорбием наблюдать в славной английской нации рост численности развращенного и ленивого племени отступивших от религиозных и гражданских принципов, презревших обязанности по отношению к Богу и людям, забывших уважение к принципу частной собственности ради жажды наживы… путешествуя по стране, прогуливаясь по улицам, посещая магазины, вкушая сны в кровати, добрые люди не чувствуют себя в безопасности от этих чудовищ в человеческом обличье. Мудрость и умеренность наших законов растаптываются этими презренными созданиями, а все попытки правительства смягчить их ожесточенные сердца и воздействовать на закосневшие умы бесполезны, и с каждым годом их полчища становятся все многочисленней и отчаянней, потому желательно отыскать метод для укрощения этой неуправляемой расы», – так открывался трактат 1731 г., принадлежащий перу некоего Джорджа Олиффа[160]. Автор, сетуя на криминальный разгул и бессилие правительства, рекомендовал применять пытки в качестве меры наказания за такие правонарушения, как убийство, разбой и поджог для усиления назидательного эффекта, а за менее серьезные преступления клеймить каленым железом лицо и руки, или вырезать на них соответствующие буквы и знаки. Идея не была оригинальной: тридцатью годами раньше в феврале 1701 г. анонимный трактат «Виселица – недостаточное наказание для убийц, грабителей с большой дороги и взломщиков» был представлен на рассмотрение парламента. Уголовный закон трактовался автором в духе радикальной кальвинисткой доктрины – как репликация небесной справедливости, воплощенной в человеческом законодательстве ради вечной борьбы со злом, о чем свидетельствовал данный пассаж: «Если в день Страшного суда грешники будут пребывать в муках, соразмерных их грехам, то почему бы нам не сымитировать божественное правосудие на Земле и не воздать преступникам за их деяния?»[161]

Фактически пророческим оказалось предупреждение о том, что через несколько лет путешествовать по Англии придется как в аравийских пустынях в компании вооруженных до зубов телохранителей»[162]. Количественное наращивание и ужесточение английского законодательного корпуса катализировало рост отступлений от «кровавого кодекса». В знаменитом «Трактате о столичной полиции», впервые увидевшем свет в 1796 г., Патрик Колхаун, автор закона о судьях Мидлсекса и инициатор создания речной полиции, вопрошал: «Можно ли считать правильную систему юриспруденции, которая налагает смертную казнь за разрушение плотины в пруду, вырубку фруктового дерева в саду; кражу носового платка или любой мелочи стоимостью выше двенадцати пенсов, в то время как другие преступления, гораздо более серьезные, наказываются высылкой и лишением свободы?»[163] Авторитетный английский правовед XIX в. сэр Дж. Стивен вынес суровый вердикт уголовному праву XVIII в.: «Быстрое приращение народного богатства и развитие общественного благосостояния во второй половине XVII и в течение всего XVIII столетий обнаружили недостаточность этой тощей и морщинами покрытой системы. Многие преступления сходили с рук безнаказанно, иные наказывались непропорционально вине»[164].

Государственный разум явно проигрывал изобретательности индивидов в генерировании идей и схем по удовлетворению своих желаний, в лаконичной трактовке Ж. де Местра, сводившихся к «движениям души к влекущему ее объекту»[165]. Джон Локк отмечал, что по здравому размышлению мы способны увеличивать силу собственного желания в точном соответствии с ценностью предложенного нам блага[166] посредством волевого и интеллектуального акта. «В этой способности ума (mind) воздействовать на желания и соответственно в волении (willing)… сам человек обнаруживает себя в способности быть свободным в качестве морального субъекта»[167]. По мнению Э. Кассирера, в эпоху Просвещения был преодолен разрыв между идеалом свободы и достоинства человека и учением о несвободе и испорченности человеческой природы, проистекавшего из догмата о peccatum originale[168]. Даже теология XVIII в. приспосабливалась к идейным веяниям времени, как это произошло в Германии, где ее представители, такие как Х. Вольф, И.С. Землер, Г.С. Рейнмарус, И.И. Шпальдинг, полагали идею первородного греха «совершенно абсурдной, оскорбительным нарушением элементарных логических и этических законов», при этом, не покидая и не преодолевая «почву догматики как таковой»[169].

Английский протестантизм был куда более консервативным и хранил верность традиционной догматике, особенно в вопросах, касающихся человеческого естества, что отражалось в публичном дискурсе по вопросам реформирования уголовно-исполнительной системы. В трактате «Метод для предотвращения частоты грабежей и убийств, предложенный в рассуждении…»[170]У. Ромейна (1754) утверждалось, что в естественном состоянии человеческая душа – грязна, и, следовательно, и эта скверна является питательной средой для всякого рода преступлений. Априори испорченная природа человека подвластна соблазнам, поддаваясь которым, он совершает внушительный список гнусных деяний. «Первородный грех – вот причина нравственного разложения человечества, начиная с грехопадения Адама, отошедшего от изначальной праведности; плоть и дух находятся в постоянной борьбе», – с кальвинисткой суровостью заключает автор, подчеркивая, что каждый человек уже фактом рождения навлекает на себя гнев Бога и его проклятие. В поисках аргументов достаточно обратиться к Священному Писанию: «И увидел Господь, что велико зло человека на земле, и что все побуждения помыслов его сердца все время во зло. И раскаялся Господь в том, что создал человека на земле, и скорбел в своем сердце»[171]. Грех постоянно совершается в мыслях, желаниях, он неотделим от сознания субъекта преступного деяния. Даже на заре нового XIX столетия этот аргумент оставался актуальным. Вышеупомянутый П. Колхаун утверждал, что причины преступлений связаны с избыточным накоплением богатства, провоцирующем аморальность и крайнюю распущенность масс. Тот факт, что Лондон был центром великой коммерческой империи означал также и то, что он был «центром моды, развлечений, а, следовательно, соблазнов и искушений к преступлениям», о чем судья Колхаун, долгие годы соприкасавшийся с криминальной изнанкой городской жизни, знал не понаслышке.

Реальность в своем неприглядном проявлении превосходила самое смелое воображение. Дороги кишели шайками разбойниками, останавливавшими почтовые кареты и расправлявшимися с пассажирами при намеке на сопротивление. И в предместьях больших городов, и на центральных улицах прохожим грозила опасность быть ограбленными и убитыми. «Утонченные формы порока, которыми наслаждалась аристократическая элита эпохи Реставрации, в последующие десятилетия проникли во все классы общества, превратившись в уличный разбой и циничный разврат…. в числе воров и грабителей сплошь и рядом попадались состоятельные люди из среды буржуазии, фермеры, купцы и даже юристы»[172]. Уильям Блейк поэтически называл Лондон «безграничным» или «духовным четверояким Лондоном вечным». Авторитетному биографу Лондона П. Акройду принадлежат выразительные строчки о городских реалиях XVIII столетия: «а далее протирался Лондон с мешаниной кривых и извилистых узких улиц, тесных, мрачных и длинных переулков, вонючих тупиков, темных и угрюмых дворов и затхлых задворок. Это был еще… старый Лондон, не ведавший хваленого смягчения нравов, которое наметилось только в последние годы XVIII столетия. Отрубленные головы преступников все еще украшали Темпл-Бар, биржа все еще привлекала толпы зевак и являлась публичным зрелищем, солдат все еще прилюдно избивали батогами»[173].

В 1751 г. Генри Филдинг сравнивал «Лондон и Вестминстер с пустынями Африки и Аравии так как многочисленные предместья, темные аллеи, переулки, дворики – идеальное место, чтобы совершать преступления, а затем скрываться от правосудия подобно диким зверям»[174]. Здесь надо сделать ремарку, что «идеальным» Лондон делала далекая от совершенства система уличного освещения. Французский мемуарист и путешественник Г. Миссон, посетивший Англию в конце XVII в. отмечал, что в каждом десятом доме в Лондоне установлены лампы из толстого стекла, изобретенные Э. Хеммингом[175]. Они горели с вечера до полуночи с каждого третьего дня перед полнолунием и до шестого после новолуния. В качестве топлива использовались растительные масла и китовый жир. Миссон не упомянул важного обстоятельства, что счастливые домовладельцы облагались довольно высоким прогрессивным налогом, превращавшим элементарную безопасность в труднодоступную роскошь. Когда в 1717 г. Хемминг потерял патент, по ироничному замечанию Ф. Макклина, лондонская преступность более чем на три десятилетия погрузилась в кромешный мрак во всех смыслах. «Респектабельные буржуа превращали свои дома в неприступные цитадели с “гарнизоном” слуг и выходили вооруженными до зубов на сумрачные улицы, кишевшие бесчисленными лежбищами и притонами, в которых розыск преступников был столь же затруднителен как поиск иголки в стоге сена»[176].

Преступление было одним из факторов, создававших социокультурную реальность, которая воплощалась в материальной форме реальных человеческих взаимодействий и отражалась в письменных источниках: материалах судебных заседаний, периодических изданиях, дневниках, записках путешественников, автобиографиях, произведениях художественной литературы. Работа с этими текстами предполагает учет «нарративных условностей конкретного времени и находящихся в употреблении риторических приемов и неизбежных умолчаний»[177]. На наш взгляд, их ценность заключается не только в содержащихся в них сведениях по истории преступности и развития уголовно-исполнительной системы XVIII в., но и в том, что они являются своего рода ключом к пониманию психологии преступления как точки зрения их непосредственных акторов, так и через призму литературной и личностной интерпретаций. Корпус подобных текстов слишком обширен, чтобы представить его анализ в рамках одной главы[178], потому фокус нашего исследования будет сосредоточен на «Ньюгейтском календаре», именуемый современниками «Кровавым реестром негодяев» или «Библией преступного мира».

Формат и структура «Ньюгейтского календаря» – справочник о заключенных Ньюгейтской тюрьмы, содержащий биографические данные арестантов и описание способов совершения преступлений. По общепринятой версии, авторами биографий были тюремные священники, исповедовавшие приговоренных к казни преступников, которые описывали свою жизнь, концентрируясь на совершенных преступлениях. Эти небольшие «исповеди» обобщались и публиковались в виде небольших брошюр «в назидание», а затем продавались на ярмарках и во время публичных казней в Лондоне. По мнению Дж. Уилсона, исследующего происхождение криминологии, эта область познания начиналась с литературных и этических рассказов о преступлениях и преступниках, написанных не учеными, а работниками криминальной юстиции: «… биографии преступников первоначально писались тюремщиками, а затем юристами, которые подробно описывали их жизнь, детали преступлений, признания, раскаяние и приведение приговора в исполнение»[179], последние слова осужденного, иногда до того, как он произносил их.

Важный вклад в создание «Ньюгейтского Календаря» внес издатель Джон Эпплби, который в своем журнале «The Original Weekly Journal»[180] регулярно публиковал официальные отчеты Ньюгейтской тюрьмы и сведения о заключенных в них преступниках. Как издатель криминальных историй, Эпплби обладал негласной монополией на публикацию «правдивых признаний» заключенных, полученных на исповеди ньюгейтскими капелланами. Естественно капелланы предоставляли информацию на возмездной основе, так, за особенно сенсационный материал можно было заработать до 25 фунтов. Молль Флендерс с горечью жаловалась на циничных тюремных священников, зарабатывающих кровавые деньги, в личных видах выманивающих признание и добивающихся разоблачения других, еще не пойманных преступников. «Но Эпплби частично изменил эту ситуацию, начав нанимать своих собственных анонимных журналистов в качестве биографов и выплачивая небольшую плату самим заключенным или пособия их семье за публикацию своих жизненных историй. «Исповеди» приобрели огромную популярность к 1720-м гг., и теперь их можно рассматривать как фундамент совершенно новой традиции светской биографии в английской литературе. К 1760 г. были опубликованы короткие биографии примерно 58 женщин и 1129 мужчин-заключенных Ньюгейта. Около половины были собраны капелланами Ньюгейта, а остальные – журналистами, нанятыми Эпплби и другими издателями на Флит-стрит, такими как Роберт Уокер»[181].

Тиражирование преступных биографий оказалось востребованным на весьма обширном рынке сбыта. На широкоформатном листе бумаги обычно печатались четыре страницы: каждая сторона располагалась так, чтобы покупатель мог сложить, прошить и разрезать ее, таким образом сформировав буклет. Дешевые издания – не более пенни за штуку – охотно раскупались среди городской бедноты, низкопробным чтивом с пикантными подробностями жизни маргиналов не брезговали добропорядочные буржуа и утонченные аристократы. Вокруг криминальных историй поднялся настоящий общественный ажиотаж, и предприимчивые издатели стали собирать листки в альманахи. Первая коллекция подобных записей под названием «Тайбернский календарь или Кровавый реестр злоумышленников» был издан в 1705 г. Г. Суинделом, в 1719 г. выходит «История жизней и преступных деяний самых печально известных разбойников, взломщиков и мошенников обоего пола, произведенных в Лондоне, Вестминстере и других частях Великобритании за последние сто лет» капитана А. Смита, а спустя год «Хроника Тайберна, или злодейство во всех его ипостасях». Трехтомное издание под названием «Ньюгейтский календарь или кровавый реестр негодяев, содержащий: подлинный и косвенный рассказ о жизни и деяниях, также предсмертные речи самых печально известных злоумышленников обоих полов, приговоренных к смертной казни в Великобритании и Ирландии государственную измену, убийство, пиратство, воровство, фальшивомонетчество… где показан переход от порока к добродетели и приведены полезные размышления о несчастных, ставших жертвами национального законодательства» вышло в свет в 1774–1778 гг. В XVIII в. «Календарь» переиздавался еще дважды, один раз в 1780 г. с посвящением сэру Джону Филдингу, в XIX в. – шесть, в XX в. – одиннадцать раз с вариациями в названии и содержании. Каждая новая коллекция либо пополнялась, либо сокращалась в зависимости от предпочтений публики и замысла редакторов, поэтому единого издания, включающего все криминальные биографии, не существует. В данном исследовании нами будут привлечены преимущественно первые два тома из коллекции «Ньюгейтский Календарь» под редакцией Э. Нэппа и А. Болдуина[182], а также «Полный Ньюгейтский календарь» под редакцией Дж. Л. Райнера и Г.Т. Крука[183].

«Ньюгейтский календарь» как и любой интерпретируемый текст, представляет собой вариативную целостность, незавершенную и открытую для толкований, в которой аккумулируется несколько культурных смыслов. Он представляет интерес с нескольких точек зрения: отражая специфику функционирования английского уголовного правосудия, он является уникальным свидетельством эмоционального режима, в котором функционировала рассматриваемая эпоха. Эмоции универсальны и атемпоральны, они являются психологической составляющей не только отдельной личности, но и интегральной характеристикой социальной структуры или культурной модели в разных временных и пространственных границах. «Эмоция может стать ключом к пониманию логики участников коммуникации, что открывает новые возможности для выявления различий в логиках текста и опыта, а значит, позволяет точнее и результативнее размышлять о культурных явлениях. Рассказ об эмоциональных событиях и их телесном проявлении помогает понять когнитивные акты, которые трансформируют как культурные основы, так и интерпретативные системы, определяющие их значения»[184].

«С признанием текучей и многомерной природы социальной жизни происходит пересмотр центрального тезиса феноменологии повседневности о “множественности миров” как “замкнутых” и “конечных” областей смысла. Социальные науки второй половине XX века стали отказываться от “обезличенных универсальных” типологических схем объяснения общества. Наметившаяся гуманистическая тенденция (антропологический вектор) сместила центр анализа социальной реальности с макроуровня на микроуровень “малых” социальных групп, отдельных людей, практики повседневной жизни»[185]. Истории реальных персоналий, ничем не примечательных людей, чьи имена оказались увековечены, благодаря специфическому, порой иррациональному стечению обстоятельств, позволяют реконструировать механизм различных видов преступлений с точки зрения субъектов криминальной активности и представителей уголовного правосудия, выявить степень социальной и психологической обусловленности противоправных деяний, лучше понять способы проявления чувств, а также охарактеризовать стратегии и ожидания издателей и потребителей информационного продукта в контексте социально-политических и идеологических координат эпохи. В этой связи анализ криминальных биографий уместно производить на основе междисциплинарного синтеза, в частности, с привлечением научного инструментария психологии.

Во введении к «Календарю» Э. Нэппа преамбулой выступает далеко не оригинальный тезис об экстренной необходимости мер по защите жизни и имущества подданных его Величества. Небольшой экскурс в историю смертной казни вполне ожидаемо начинается с апелляции к библейским текстам. Перст Божий только указал на Каина, первого убийцу, не обрекая его смерть, потому что при сотворении мира была всего одна семья. С ростом населения были приняты законы, наказывающие убийцу смертью; когда на карте мира появились империи, эта мера распространилась на виновных в государственной измене, а расцвет торговли и приток роскоши увеличили «каталог» преступлений, караемых высшей мерой. Здесь воспроизводится популярный аргумент о том, что преступление есть следствие трансформации нравов, обусловленных внедрением торговли и коммерции, влияние которой социально деструктивно.

Мы распределили мужские и женские биографии, представленные в первых двух томах издания Э. Нэппа и охватывающие период с 1700 по 1775 гг. по видам преступлений, и свели результаты в приведенной ниже Таблице 1. Естественно эти данные не претендуют на роль статистического источника, показывающего действительную картину, масштабы и характер и динамику преступности, так как в рамках предпринятого исследования нас интересует феномен преступления и его социально-психологическая подоплека в отображении общественного дискурса.

Таблица 1. Структура мужской преступности[186].

Безусловно, в количественном отношении и в красочности описания в «Календаре» превалируют насильственные преступления, причем значительную долю в их объеме занимают убийства на семейно-бытовой почве, которые в современной криминалистической науке выделяются в самостоятельный вид преступности. По наиболее устоявшемуся и распространённому определению, это «уголовно-наказуемые деяния, посягающие на жизнь, здоровье, половую неприкосновенность, честь и достоинство, а также имущество граждан, являющиеся результатом разрешения конфликта виновным, связанным с потерпевшим семейным, родственным, соседским или дружеским общением»[187]. В силу высокой латентности преступлений данного рода, реальность всегда оказывается далекой даже от официальной статистики, к которой как мы подчеркивали выше, «Календарь» имеет лишь опосредованное отношение, все же отражая универсальные криминологические закономерности. «Если рассматривать всю насильственную преступность, то основную массу потерпевших составляют мужчины… По семейно-бытовым насильственным преступлениям ситуация другая. По результатам исследований, лица женского пола являются потерпевшими в 75,8 % случаев семейного насилия. Например, женщины становятся потерпевшими в 70 % случаев угроз убийством или причинением тяжкого вреда. Так, жертвами таких преступлений чаще всего становятся жены и сожительницы виновных.»[188]. Как мы видим из Таблицы 1, из 117 убийств 39 (33 %) были совершены на семейно-бытовой почве, и в большинстве случаев пострадавшими являлись женщины. В этом плане «Календарь» – уникальный по насыщенности информации источник для анализа гендерных стереотипов, установок, идентичностей, встроенных в историко-социальный контекст рассматриваемого периода. Впрочем, это выходит за рамки нашего исследования, и потому мы ограничимся лишь анализом нескольких показательных биографий, чтобы проиллюстрировать такие криминологические характеристики семейно-бытовых преступления, как его причины, механизм, мотивация, социальные условия, свойства личности преступника и его жертвы.

Так, обвиненный в убийстве супруги Томас Уилфорд родился в очень бедной семье из графства Миддлсекс. У него был довольно редкий врожденный дефект – однорукость, и он занимался распределением обязанностей в работном доме прихода святого Джайлса, зарекомендовав себя человеком умеренного, даже кроткого темперамента. «Служебный роман» с его подопечной Сарой Уильямс, семнадцати лет от роду, но «с богатым жизненным опытом», завершился заключением законного брака, продлившегося не более месяца. Новоиспеченная новобрачная решила вспомнить прошлое и возобновить старые знакомства. Однажды вечером она собралась на прогулку и на вопрос мужа, ответила, что идет в парк: «Ее лаконичность взбесила его до такой степени, что между ними разгорелась ужасная ссора, а Уилфорд, распаленный ревностью, опрокинул ее на пол и вонзил ей в горло нож с такой силой, что ее голова оказалась почти отделена от туловища. Потом он спустился вниз и сообщил одной из постоялиц, что он убил жену, которую любил больше жизни»[189]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Блейк В. Стихотворения. Перевод С.Я. Маршака // Собрание сочинений С.Я. Маршака в 8 т. М., 1969. Т. 3. Режим доступа: http://lib.ru/ POEZIQ/BLAKE/stihi_marsh.txt. (дата обращения 14.12.2019).

Вернуться

2

Англ. penology: от лат. poena – наказание, гр. logos – наука.

Вернуться

3

Кобец П.Н. Важность криминологического изучения преступности современных мегаполисов // Международный научный журнал «Инновационная наука». 2015. № 1–2. С. 181.

Вернуться

4

Англ. Old Bailey – традиционное название английского центрального уголовного суда по тяжким и другим преступлениям, вызвавшим широкий общественный резонанс.

Вернуться

5

Ward R.M. Print, culture, crime and justice in 18th century London. L., 2014. P. 15–16.

Вернуться

6

Hanway, J. Solitude in imprisonment. With Proper Profitable Labour and a Spare Diet, the Most Humane and Effectual Means of Bringing Malefactors, who Have Forfeited Their Lives, Or are Subject to Transportation, to a Right Sense of Their Condition; with Proposals for Salutary Prevention. L., 1776. P. 62.

Вернуться

7

Journal and letters of the late Samuel Curwen, Judge of Admiralty, etc., a loyalist-refugee in England, during the American revolution. To which are added, illustrative documents and other eminent men. L., 1844. P. 36.

Вернуться

8

Англ. Tyburn – географическое название местечка в графстве Миддлсекс близ Лондона, со времен средневековья служившее официальным местом проведения публичных казней.

Вернуться

9

Уникальная коллекция материалов Олд-Бейли представлена в открытом доступе. Режим доступа: https://www.oldbaileyonline.org/ static/Publishinghistory.jsp (дата обращения: 22.04.2017).

Вернуться

10

См. например: Archer J.E. Social unrest and popular protest in England, 1780–1840. New-York, 2000.

Вернуться

11

Общепризнанный специалист по криминальной истории данного периода польский историк Лео Радзинович заверяет, что в 1720-х гг. большинство англичан даже не слышали слово «полиция», а о превентивной и сдерживающей функциях органов правопорядка не стоит поднимать вопрос до середины XIX в. См.: Radzinowicz L. A history of English criminal law and its administration from 1750. Vol. 3. New York, 1957. Р. 1.

Вернуться

12

Кестлер А., Камю А. Размышления о смертной казни. М., 2003. C. 9-11.

Вернуться

13

См. например: Кросс Р. Прецедент в английском праве / под ред. Ф.М. Решетникова; пер. Т.В. Апарова М., 1985.

Вернуться

14

См.: Фойницкий И.Я. Учение о наказании в связи с тюрьмоведением. СПб, 1889. С. 134–135.

Вернуться

15

Тревельян Дж. М. Социальная история Англии от Чосера до королевы Виктории. Смоленск, 2002. С. 376.

Вернуться

16

Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М., 2000. С. 128.

Вернуться

17

История политических и правовых учений / под ред. О.Э. Лейста. М., 2006. С. 237.

Вернуться

18

Левенсон П.Я. Беккария и Бентам. Их жизнь и общественная деятельность. СПб., 1893. Режим доступа: https://e-libra.ru/read/194223-ieremiya-bentam-ego-zhizn-i-obschestvennaya-deyatel-nost.html (дата обращения: 22.08.2019).

Вернуться

19

Там же.

Вернуться

20

Филиппов М.А. История и современное состояние карательных учреждений за границею и в России. СПб., 1873. С. 4.

Вернуться

21

Там же.

Вернуться

22

Лабутина Т.Л. Рецепция идейного наследия английского просвещения в США, Франции и России в XVIII веке // Диалог со временем. 2015. № 51. С. 151–164.

Вернуться

23

Пенитенциарные реформы – собирательное название институциональных изменений в системе исполнения уголовных наказаний в странах Европы и Америки в XVIII–XIX вв., выразившиеся в создании современных национальных пенитенциарных систем.

Вернуться

24

Webb S. and Webb B. English Prisons under Local Government. L. and New York, 1922.

Вернуться

25

Radzinowicz L. A history of English criminal law and its administration from 1750. Vol. 1. New York, 1948.

Вернуться

26

Пенитенциарные конгрессы – серия международных конгрессов (съездов ученых и практических деятелей, посвятивших себя тюремному делу), обусловленных потребностью в международном сотрудничестве в пенитенциарной области. Проходили в Европе и Америке с 1846 г. См. подробнее: Васильева С.А., Тарасов О.А. Влияние международных тюремных конгрессов на пенитенциарные реформы в Российской Империи // Современные тенденции в исследовании и преподавании новой и новейшей истории зарубежных стран: материалы Всерос. науч. – практ. конф. / под ред. И.М. Эрлихсон, Ю.И. Лосева. Рязань, 2010. С. 209–213; Васильева С.А., Тарасов О.А. Решение «женского вопроса» в рамках тюремных реформ XIX в.: по материалам международных пенитенциарных конгрессов // Гуманитарно-пенитенциарный вестник: науч. – публицист. альм. Вып. 3 / под общ. ред. Ю.А. Реента. Рязань, 2008. С. 49–61; Васильева С.А., Эрлихсон И.М. Вопросы религиозного воспитания арестантов в материалах международных тюремных конгрессов XIX столетия // Международный пенитенциарный журнал. 2015. № 3. С. 65–69.

Вернуться

27

Тальберг Д.Г. Исторический очерк тюремной реформы и современные системы европейских тюрем. Киев, 1875; Галкин М.Н. Материалы к изучению тюремного вопроса. СПб, 1868; Богородский С.О. Очерк истории уголовного законодательства в Европе с начала XVIII-го века. Т. I. Киев, 1862; Гогель С.К. Вопросы уголовного права, процесса и тюрьмоведения. Собрание исследований. СПб.,1906; Фойницкий М.Я. Указ. соч.

Вернуться

28

См.: Зубков А.И. Уголовно-исполнительное право России: теория, законодательство, международные стандарты, отечественная практика конца XIX – начала XXI века: учебник для вузов. М., 2006.

Вернуться

29

Melossy D., Pavarini M. The Prison and the Factory: Origins of the Penitentiary System. L., 1981. Р. 13–16.

Вернуться

30

Langbein J.H. The historical origins of the sanction of imprisonment for serious crime // The journal of legal studies. 1976. № 1–1. Р. 35–60.

Вернуться

31

Rusche G., Kirchheimer O. Punishment and Social Structure. New York, 1939.

Вернуться

32

Ibid. P. 20.

Вернуться

33

Подробно теория Руше и Кирчхеймера рассматривается: Везломцев В.Е. Смысл и назначение наказания в современном мире: социально-философский аспект. Рязань, 2015. С. 52–56.

Вернуться

34

Анисимков В.Н., Королева Е.В. Наука уголовно-исполнительного права и политика государства в сфере исполнения уголовных наказаний // Уголовно-исполнительное право. 2012. № 1. С. 7–10.

Вернуться

35

1950; Шаргородский М.Д. Наказание по уголовному праву эксплуататорского общества. Ч. 1. М., 1957.

Вернуться

36

См. например: Познышев С.В. Ук. соч. С. 7–9.

Вернуться

37

Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999.

Вернуться

38

Рулан Н. Историческое введение в право: учеб. пособие для вузов. М., 2005.

Вернуться

39

Rothman D.J. The Discovery of the Asylum: Social Order and Disorder in the New Republic. Boston, 1971.

Вернуться

40

Ignatieff M. A Just Measure of Pain: The Penitentiary in the Industrial Revolution 1750–1850. New York, 1978.

Вернуться

41

Ibid. Р. 207–215.

Вернуться

42

Bartky S.L. Foucault, Femininity, and the Modernization of Patriarchal Power // The Politics of Women’s Bodies: Sexuality, Appearance, and Behavior, 3rd ed. / Edited by R. Weitz. New York, 2010. P. 76–98.

Вернуться

43

См. например: Rafter N. H. Partial Justice: Women, Prisons, and Social Control. New Brunswick, 1990; Karlsen C. F. The Devil in the Shape of a Woman. New York, 1987; Dobash R.P., Emerson R., Gutteridge S. The Imprisonment of Women. New York, 1986 etc.

Вернуться

44

Ignatieff M. State, Civil Society, and Total Institutions: A Critique of Recent Social Histories of Punishment // Crime and Justice: An Annual Review of Research. 1981. Vol. 3. Р. 153–92.

Вернуться

45

Platt A.M. Rethinking and unthinking «social control» // Inequality, Crime and Social Control / ed. by G. S. Bridges, M. A. Myers. Oxford, 1994. P. 72–79; Weiss R.P. Humanitarianism, Labour Exploitation, or Social Control? A Critical Survey of Theory and Research on the Origin and Development of Prisons // Social History. Vol. 12, 1987. Iss. 3. Р. 331–350; Bender J. Imagining the penitentiary: fiction and the architecture of mind in eighteenth-century England. Chicago, 1987.

Вернуться

46

Ле Гофф Ж. Является ли все же политическая история становым хребтом истории? // Thesis, 1994. Вып. 4. С. 177–192.

Вернуться

47

См.: Ястребицкая АЛ. Предисловие к публикации / 95.01.045. Ле Гофф Ж. Является ли все же политическая история становым хребтом истории? / Перевод Дубровского И.В. Lе Goff J. L’histoire politique est-elle toujours l’epine dorsale de l’histoire? // Le Goff J. L’imaginaire medieval. Essais. P., 1981. Р. 333–349 // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. 1995. Серия 5: История. Реферативный журнал. С. 265.

Вернуться

48

Репина Л.П. Теоретические новации в современной историографии // Харювський 1сторюграф1чний зб1рник. 2010. Т. 10. С. 13.

Вернуться

49

Репина Л.П. Контексты интеллектуальной истории // Диалог со временем. 2008. Вып. 25-1. С. 6.

Вернуться

50

Тревельян Дж. М. Указ соч. С. 3.

Вернуться

51

Clark J.C.D. English Society 1688–1832: Ideology, Social Structure and Political Practice during the Ancien Regime. Cambridge, 1985. В 2000 г. вышло дополненное издание с измененным названием и расширенными хронологическими границами исследования: Clark J.C.D. English Society, 1660–1832: Religion, Ideology and Politics During the Ancien Regime. Cambridge, 2000.

Вернуться

52

McConville S. A history of English prison administration. 1750–1877. Vol. 1. L., 1981.

Вернуться

53

Evans R. The fabrication of virtue: English prison architecture, 17501840. Cambridge, New York, 1982.

Вернуться

54

Bender J. Op. cit.

Вернуться

55

GaskillM. Crime and mentalities in early modern England. Cambridge, 2000.

Вернуться

56

Ibid. Р. 19.

Вернуться

57

Ibid. Р. 11.

Вернуться

58

Throness L. A Protestant Purgatory: Theological Origins of the Penitentiary Act, 1779. Aldershot, 2008.

Вернуться

59

Smith G. Review of A Protestant Purgatory: Theological Origins of the Penitentiary Act, 1779, (review no. 882) // Режим доступа: http://www.his-tory.ac.uk/reviews/review/882. (дата обращения: 28.04.2017).

Вернуться

60

См. подробнее: Васильева С.А., Эрлихсон И.М. «Новая культурная история» (о перспективах методологии ««интеллектуальной истории» и «истории социальных практик» в междисциплинарных историко-пенологических исследованиях) // Вестник Рязанского государственного университета. 2017. № 3. С. 48–56; Васильева С.А. От истории норм к истории идей: к вопросу о новых методах исследования проблемы генезиса пенитенциарных реформ // Историческая психология и геополитика: мат. XLI Междунар. науч. конф. Санкт-Петербург, 18 мая 2017 г. / под ред. С.Н. Полторака. СПб., 2017. С. 136–141.

Вернуться

61

Hardman Ph.J. The origins of late eighteenth-century prison reform in England. PhD thesis, University of Sheffield. 2007.

Вернуться

62

White M.T. Ordering the Mob: London’s Public Punishments, c. 17831868. PhD thesis. University of Hertfordshire. 2009.

Вернуться

63

Репина Л. П. Новая биографическая история // Диалог со временем. 2001. Вып. 5. С. 7.

Вернуться

64

Erb M.C. The Rhetoric of Reform: Metaphors of Disease in John Howard’s The State of the Prisons. PhD thesis. University of Vanderbilt. 2009.

Вернуться

65

Пушкарев Л.Н., Пушкарева Н.Л. Ментальность (менталитет) // Энциклопедия «Кругосвет». Режим доступа: http://www.krugosvet.ru/ articles/ 105/1010513/1010513a1.htm (дата обращения: 23.01.2018).

Вернуться

66

См. например: Эрлихсон И.М. В поисках идеала: генезис английской утопической мысли второй половины XVII – начала XVIII веков. Saarbrucken, 2011; Соколов А.Б. Английский характер: немецкий травеолог XVIII века в зеркале современной культурной антропологии // Диалог со временем, 2012. Вып. 39. С. 59–78; Идеи и люди: интеллектуальная культура Европы в Новое время / под ред. Л. П. Репиной. М., 2014; Высокова В.В. «Светская» и «духовная» история в Британии в эпоху Просвещения: рационализация религии и секуляризация исторического письма // Диалог со временем, 2014. Вып. 48. С. 76–94; Айзенштат М.П. История в воспитании подрастающего поколения Британии XVIII века // Диалог со временем, 2019. Вып. 67. С. 315–322; Барлова Ю.Е. Помогать нельзя наказывать, терпеть нельзя просить? Бедность и помощь нуждающимся в социокультурном пространстве Англии Нового времени. Спб., 2018; Васильева С.А. «В темнице был, и вы пришли ко Мне…»: история зарождения практики тюремного служения в протестантской традиции и его влияние на ход пенитенциарных реформ в Америке, Европе и России. М., 2019 и др.

Вернуться

67

Тепляшин П.В. Истоки и развитие английского тюрьмоведения: монография. Красноярск, 2005. Режим доступа: http://refdb.ru/ look/1749013-p5.html. (дата обращения: 05.06.2015).

Вернуться

68

Маруков А.Ф. Тюремная политика Англии и Уэльса: историко-правовое исследование: автореферат дис… доктора юр. наук. СПб., 2001; Андреященко РА. Пенитенциарная система Англии и Уэльса в XVI–XX вв.: историко-юридическое исследование: автореферат дис… канд. юр. наук. Екатеринбург, 2006.

Вернуться

69

См. подробнее: Васильева С.А. Является ли история государства и права «становым хребтом» истории УИС? // Перспективные направления научных исследований по истории уголовно-исполнительной системы России: материалы Всероссийской научно-практической конференции (г. Москва, 6 марта 2018 г.). М., 2018. С. 21–25.

Вернуться

70

Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка? // Новое литературное обозрение. 2004. № 66. Режим доступа: http://magazines.russ.ru/nlo/2004/66/shart2.html (дата обращения: 10.06.2017).

Вернуться

71

Берк П. Историческая антропология и новая культурная история // Новое литературное обозрение. 2005. № 75. Режим доступа http:// magazines.russ.ru/nlo/2005/75/ne5.html. (дата обращения: 15.04.2018).

Вернуться

72

Дроздова А.В. Визуализация повседневности в современной медиакультуре: дисс… докт. культурологии. М., 2017. С.6.

Вернуться

73

Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 97.

Вернуться

74

The Newgate Calendar Comprising interesting memoirs of the most notorious characters / by A. Knapp and W. Baldwin. In 5 vols. L.1824–1828.

Вернуться

75

См. например: Уилсон Дж. Слово «криминология»: филологическое исследование и определение //Актуальные проблемы экономики и права. Т. 10. 2016. № 3. С. 227–250; Горшенков Г.Н. Креативные эскизы, навеянные «причинами экономической преступности» // Вестник Нижегородской академии МВД России. 2017. № 3(39). С. 207–209; Койсин А.А. История становления и развития уголовной (криминалистической) регистрации // Сибирский юридический вестник. 2018. № 2(81). С. 104–115.

Вернуться

76

Англ. Newgate, Newgate Prison – главная тюрьма Лондона с XII века по 1902 г. Расположена была у северных (Новых) ворот лондонского Сити, в непосредственной близости от уголовного суда Олд-Бейли, откуда в тюрьму перевозили приговорённых к смертной казни.

Вернуться

77

Albion’s Fatal Tree: Crime and Society in Eighteenth Century England / by D. Hay, P. Linebaugh, J.G. Rule, E.P. Thompson, C. Winslow. L., 2011; Snell E. Discourses of criminality in the eighteenth-century press: The presentation of crime in The Kentish Post, 1717–1768 // Continuity and Change. 2007. № 22(01). P. 13–47; Snell Е. Perceptions of violent crime in eighteenth-century England: a study of discourses of homicide, aggravated larceny and sexual assault in the eighteenth-century newspaper. PhD thesis. University of Kent, 2004; King P. Newspaper reporting, prosecution practice and perceptions of urban crime: the Colchester crime wave of 1765 // Continuity and Change. 1987. № 2. P. 423–454; King P. Newspaper reporting and attitudes to crime and justice in late-eighteenth and early-nineteenth-century London // Continuity and Change. 2007. № 22 (1). P. 73–112; Hitchhock T., Shoemaker R. London lives. Poverty, crime and making of modern city, 1690–1800. Cambridge, 2015; Linebough P. The London hanged: crime and civil society in the 18th century. New York, 2006; McFlynn F. Crime and punishment in 18th century England. Routledge, 1989; McKenzie A. Tyburn’s Martyrs: Execution in England, 1675–1775. Bloomsbury, 2007; Spraggs G. Outlaws and Highwaymen: the Cult of the Robber in England from the Middle Ages to the Nineteenth Century. Pimlico, 2001.

Вернуться

78

Durston G. Victims and Viragos: Metropolitan Women, Crime and the Eighteenth-century Justice System. L, 2007; Durston G. Crime and Justice in Early Modern England: 1500–1750. L., 2004; Durston G. Whores and Highwaymen: Crime and Justice in the Eighteenth-Century Metropolis. L., 2012; Durston G. Wicked Ladies. Provincial Women, Crime and the Eighteenth-Century English Justice System. Cambridge, 2013.

Вернуться

79

Ward R.M. Op. eit.

Вернуться

80

Матвеенко И.А. Восприятие английского социально-криминального романа в русской литературе 1830-1900-х гг.: дисс… доктора фил. наук. Томск, 2014., Матвеенко И.А. Генезис и жанровые особенности ньюгейтского романа (к постановке проблемы рецепции ньюгейтского романа в русской литературе XIX в.) // Известия Томского политехнического университета. Т. 309. 2006. № 6. Социально-экономические и гуманитарные науки. С. 211–215.

Вернуться

81

Psychological Anthropology. The Hague / ed by T.R. Williams. P., 1975. P. 26.

Вернуться

82

О методологическом инструментарии и перспективах историографического направления «история эмоций» см.: Чеканцева З.А. Эмоции как призма постижения истории // Историки в поисках новых перспектив / под ред. З.А. Чеканцевой. М., 2019. С. 339–353.

Вернуться

83

Ломброзо Ч. Преступный человек. Мидгард, 2005; Ломброзо Ч. Женщина. Преступница и проститутка. М., 2019; Гернет М.Н. Детоубийство. М., 1911; Тарновская П.Н. Женщины-убийцы. СПб., 1901; Тарновский Е.Н. Преступления против жизни по полам, возрастам и семейному состоянию // Юридический вестник. 1886. Кн. X. С. 276–297.; Левенстим А.А. Суеверие и уголовное право. М., 2012; Антонян Ю.М. Криминология. Избранные лекции. М., 2004.

Вернуться

84

Бовуар С. де., Сартр Ж-П. Аллюзия любви. М., 2013.

Вернуться

85

Фромм Э. Бегство от свободы. М., 2006.

Вернуться

86

[De/ое D.]The history of the remarkable life of John Sheppard. L., 1724; Defoe on Sheppard and Wild: The history of the remarkable life of John Sheppard. A narrative of all the robberies, escapes etc. of John Sheppard. The True and Genuine Account of the Life and Actions of the Late Jonathan Wild by Daniel Defoe/ ed. with an introduction by R. Holmes. Harper perennial, 2004; Defoe D. The true and genuine account of the life and actions of the late Jonatan Wild, not made up of fiction and fable,but taken from his own mouth, and collected from papers of his own writing. L., 1725.

Вернуться

87

В числе классических биографических исследований: Sutherland J. Defoe. L., 1937; Backscheider P.R. Daniel Defoe: His Life. Baltimore,1989; Guilhamet L. Defoe and the Whig novel: a reading of the major fiction. New York, 2010; Novak T. Daniel Defoe: master of fictions. Oxford, 2011; Каменский А.В. Даниэль Дефо. Его жизнь и литературная деятельность: биографический очерк. М., 2014. Режим доступа: https://www.litres. ru/andrey-kamenskiy/daniel-defo-ego-zhizn-i-literaturnaya-deyatelnost/ chitat-onlayn/ (дата обращения: 30.10.2017); Урнов Д.М. Дефо. М., 1990. Анализ литературного наследия Д. Дефо представлен: Leslie S. De Foe ‘s novels // Hours in a library. Vol.1. L. 1899. P. 1–47; Watt I. The rise of the novel. California, 2000; Molesworth J. Chance and the Eighteenth century novel: realism, probability, magic. Cambridge, 2010; Елистратова А.А. Английский роман эпохи Просвещения. М., 1966. Громова И.А. Среда и личность в романах Даниэля Дефо: автореф. дис… канд. филол. наук. Н-Новгород, 2005; Эрлихсон И.М. Третья» женщина эпохи Нового времени в английском просветительском романе (Даниэль Дефо) // Диалог со временем. 2013. Вып. 43. С. 281–307; Маслова М.А. Проблема жанрового определения произведений Д. Дефо и Дж. Свифта // Вестник Мининского университета. 2014. № 1(5). С. 7.

Вернуться

88

Howson G. Thief-Taker General: Jonathan Wild and the Emergence of Crime and Corruption as a way of life in 18th century England. L., 1970; Moore L. The Thieves’ Opera: The Remarkable Lives and Deaths of Jonathan Wild, Thief-taker and Jack Sheppard, House-breaker. Penguin books, 1998; Skirboll A. Thief-Taker Hangings: How Daniel Defoe, Jonathan Wild, and Jack Sheppard Captivated London and Created the Celebrity Criminal. L., 2014; Подгорский А. Английские романисты о первом гангстере Европы, «Верховном вороловителе» Англии: очерк Д. Дефо «Жизнь и деяния покойного Джонатана Уайльда», роман Г. Филдинга «История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого» // Факт и вымысел в английской литературе XVII–XVIII вв. Магнитогорск, 1993. С. 42–77.

Вернуться

89

Mandeville B. An Enquiry into the Causes of the Frequent Executions at Tyburn (1725) // Free ebooks by Project Gutenberg: Режим доступа: http:// www.gutenberg.org/files/37650/37650.txt (дата обращения: 01.07.2016).

Вернуться

90

Mandeville B. The fable of bees or, private vices, public benefits /ed. by F.B. Kaye. Vols.1–2. Oxford, 1924.

Вернуться

91

Kaye F. The writings of Bernard Mandeville. A Bibliographical survey // Journal of English and German Philology. 1921. №. 20. P. 419–467; Crane R. Bernard de Mandeville // Philological Quarterly. 1934. № 13. P.122123; Harder J. The authorship of A Modest Defence of publick stew, etc // Neophilologus. 1933. № 18. P. 200–203.

Вернуться

92

Mandeville Studies: New Explorations in the Art and Thought of Dr. Bernard Mandeville (1670–1733) / еd. by I. Primer. The Hague, 1975.

Вернуться

93

Horne T. The social thought of Bernard Mandeville. New York, 1978; Goldmith M. Private Vices, Publick Benefit: Bernard Mandeville’s social and political thought. Cambridge, 1985.

Вернуться

94

Субботин Л.Л. Бернард Мандевиль. М., 1986.

Вернуться

95

Мандевиль Б. Басня о пчелах или пороки частных лиц – блага для общества. М., 2000.

Вернуться

96

См. например: Эрлихсон И.М. Памфлет Б. Мандевиля «Благопристойные аргументы в защиту государственных публичных домов»: к вопросу о цели написания и жанре // Диалог со временем. 2011. Вып. 37. С. 66–87; Марков М.В. «Басня о пчелах» Б. Мандевиля и ее восприятие в экономической науке XVII–XVIII вв. // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 5. 2003. № 1 (5). С. 138–143.

Вернуться

97

Кованое К.В. Бернард Мандевиль и общественная мысль Англии первой половины XVIII века. М., 2013.

Вернуться

98

Подробно о трактате см.: Васильева С.А. Проблемы реформирования английской системы уголовных наказаний в памфлете Б. Мандевиля «Расследование причин участившихся казней в Тайберне // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. 2016. № 3 (251). С. 114–120. DOI 10.5862/JHSS.250.14; Эрлихсон И.М., Васильева С.А. К вопросу об отношении общества к преступности (по материалам английской публицистики первой трети XVIII века) // Вестник Рязанского государственного университета им. С.А. Есенина, 2016. № 3 (52) C. 48–58; Эрлихсон И.М., Васильева С.А. Мандевиль о реформировании уголовно-исполнительной системы (по материалам трактата «Исследование о причинах частых казней в Тайберне», 1725) // Политическая жизнь Западной Европы: античность, средние века, новое и новейшее время: IX Всероссийский научный семинар (к 85-летию профессора Е.В. Кузнецова). Арзамас, 12–13 октября 2016 г. С. 91–96; Эрлихсон И.М. Лондонская толпа на страницах английской публицистики первой трети XVIII века («Исследование о причинах частых казней в Тайберне» Б. Мандевиля, 1725) // Европа, Россия, Азия: сотрудничество, противоречия, конфликты: мат. II Международной научн. – практ. конф. Рязань, 2017. С. 281–285.

Вернуться

99

Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies, etc.. with some proposals for remedying this growing evil in which the present reigning vices are impartially disposed. L., 1751.

Вернуться

100

№ 10. С. 144–150; Дьяконова Н.Я. К вопросу о Филдинге как сатирике и просветителе // Вестник Ленинградского университета. Серия ист. яз. и лит. 1956. № 2. С. 95–104; Алексеев М.П. Сатирический театр Филдинга // Алексеев М.П. Английская литература: Очерки и исследования. Л., 1991. С. 110–170; Зыкова Е.П. Пастораль в английской литературе XVIII века: дисс… докт. филол. наук. М, 1999; Зыкова Е.П. Генри Филдинг как моралист // Известия РАН. Серия литературы и языка. Т. 70. 2011. № 5. С. 3–17; Зыкова Е.П. Эволюция классицизма в XVIII в. и английский роман // Studia Litterarum. Т. 3. 2018. № 3. С. 26–45; Уткина ОА. Английская провинция в романах Г. Филдинга: дисс… канд. филол. наук. Магнитогорск, 2006; Аникеева НА. Поэтика «комических эпопей» Генри Филдинга: дисс. канд. филол. наук. Балашов, 2006.

Вернуться

101

The works of Henry Fielding, Esq: with the life of the author; in twelve volumes / ed.by A. Murphy. L., 1783.

Вернуться

102

Lawrence F. The life Henry Fielding with notices of his writings, his times and his contemporaries. L., 1855; Dobson A. Fielding. L., 1883; Godden M.G. Henry Fielding. A memoir including newly discovered letters and records with illustrations from contemporary prints. L., 1910; Wilbur L.C. The History of Henry Fielding. In 3 vols. New Haven, 1918; Rogers P. Henry Fielding, a biography. L., 1979; Battestin M.C. Henry Fielding: A Life. Routledge, 1989; Paulson R. The Life of Henry Fielding: A Critical Biography. Wiley-Blackwell, 2000; Bertelsen L. Henry Fielding at Work: magistrate, businessman, writer. New York, 2000; Елистратова А.А. Филдинг: критико-биографический очерк. М., 1954; Соколянский М.Г. Творчество Генри Филдинга: Книга очерков. Киев, 1975; Эрлихсон И.М. Генри Филдинг и специфика историко-правового сознания в контексте преобразований английской уголовно-исполнительной системы XVIII столетия // Imagines mundi: альманах исследований всеобщей истории XVIXX вв. № 10. Сер. Альбионика. Вып. 5. Екатеринбург, 2019. С. 75–84.

Вернуться

103

Fielding H. A Charge delivered to the Grand Jury // Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies and other robberies / ed. by M. R. Zirher. Oxford, 1988. P. 1—31; Fielding H. A true state of the case of Bosavern Penlez // Fielding H. An enquiry into the causes of the late increase of robberies and other robberies / ed. by M. R. Zirher… P. 31–61.

Вернуться

104

Единственная работа, где представлен анализ трактата Г. Филдинга в контексте дискурса о предотвращении преступлений – статья Ф. Додсворта: Dodsworth F. Police and the Prevention of Crime: Commerce, Temptation and the Corruption of the Body Politic, from Fielding to Colquhoun // The British Journal of criminology. Vol. 47. 2007. Iss. 3. P. 439–454. Режим доступа: https://doi.org/10.1093/bjc/azl054/ (дата обращения 10.09.2019).

Вернуться

105

Melville Lee W.L. A History of Police in England. L., 1901; Leslie-Melville R. Life and Work of Sir John Fielding. L., 1934; Critchley T.A. A History of Police in England and Wales, 900-1966. New York, 1972; Tobias J.J. Crime and Police in England: 1700–1900. New York, 1979; McMullan J. The political economy of thief-taking // Crime, Law & Social Change. 1995. Iss. 23. P. 121–146; Johnston L. The Rebirth of Private Policing. L., 1992; Beattie J. Crime and the Courts in England, 1660–1800.Oxford, 1986; Beattie J.M. Policing and Punishment in London, 1660–1750. Urban crimes and the limits of terror. Oxford, 2001; Beattie J. Garrow and the detectives: lawyers and policemen at the Old Bailey in the late 18th century // Crime, history and societies. Vol. 11. 2007. № 21. Режим доступа: https://journals.openedition. org/chs/212 (дата обращения 10.09.2019); Beattie J.M. The First English Detectives: The Bow Street Runners and the Policing of London, 1750–1840. Oxford and New York, 2012.

Вернуться

106

Гуринская А.Л. Полицейская деятельность в Великобритании до создания полиции: ранее средневековье – XVIII век // Вестник Орловского государственного университета. Серия Новые гуманитарные исследования. 2015. № 6 (47). С. 14–20; ГуринскаяА.Л. Полицейская деятельность в Великобритании до создания полиции: середина XVIIIXIX вв. // Вестник Орловского государственного университета. Серия Новые гуманитарные исследования. 2015. № 5 (46). С. 32–38.

Вернуться

107

Fielding J. A plan for preventing robberies within twenty miles of London with an account of the rise and establishment of real thief-takers. L., 1753.

Вернуться

108

Hanway J. Solitude in Imprisonment. With Proper Profitable Labour and a Spare Diet, the Most Humane and Effectual Means of Bringing Malefactors, who Have Forfeited Their Lives, Or are Subject to Transportation, to a Right Sense of Their Condition; with Proposals for Salutary Prevention. L., 1776.

Вернуться

109

Jayne R.E. Jonas Hanway: Philanthropist, Politician, and Author (1712–1786). L., 1929.

Вернуться

110

Taylor J.S. Jonas Hanway: founder of the Marine Society: charity and policy in eighteenth-century Britain. L., 1985.

Вернуться

111

Dodsworth F. Habit, the criminal body and the body politic in England, c. 1700–1800 // Body & Society. 2013. № 19 (2–3). Р. 83–106.

Вернуться

112

Hardman Ph.J. Op. cit.

Вернуться

113

Ганвей, Джон // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза, И.А. Ефрона. Режим доступа: http://dic.academic.ru/dic.nsf/brokgauz_ efron /26253/ (дата обращения: 16.06.2017).

Вернуться

114

Сидорова В.П. Британский взгляд на торговлю России и Ирана (по запискам Дж. Ханвея) // Вестник МГОУ. Серия: История и политические науки. 2010. № 3. С. 36–40.

Вернуться

115

Барлова Ю.Е., Осипова М.С. «Настоятельный призыв к милосердию»: Джонас Хануэй в истории английской социальной политики // Вестник Ярославского государственного университета им. П.Г. Демидова. Серия гуманитарные науки. 2011. № 3. С. 10–16.

Вернуться

116

Майоров А.В. Древнерусские летописи в собраниях зарубежных библиотек // Российское государство в историческом измерении. Труды исторического факультета СПБГУ. Т. 15. СПб. 2013. С. 129–145.

Вернуться

117

Васильева С.А. Пенитенциарный проект английского просветителя Джонаса Хэнвея // Научно-технические ведомости СПбГПУ. Гуманитарные и общественные науки. 2017. Т. 8. Вып. 3. С. 101–112. DOI: 10.18721/JHSS.8310; Васильева С.А. Репрезентация модели «земного чистилища» в памфлете Дж. Хэнвея «Одиночное тюремное заключение» // История, философия, педагогика, психология, право: сб. науч. статей с международным участием к 100-летию Российской революции 1917 г. Рязань, 2017. С. 18–22.

Вернуться

118

Howard J. The State of the Prisons in England and Wales. 4th ed. L., 1792.

Вернуться

119

Radzinowicz L. A history of English criminal law and its administration… Vol. 1. Р. 13.

Вернуться

120

Webb S. and B. Op. cit. Р. 32–33.

Вернуться

121

Southwood M. John Howard. Prison Reformer. An account of his life and travels. L., 1958.

Вернуться

122

Cooper R.A. Ideas and their execution: English prison reform // Journal of eighteenth-century studies. 1976. № 10 (Fall). Р. 75.

Вернуться

123

Morgan R. Divine philanthropy. John Howard reconsidered // The Journal of the Historical Association Vol. 62. 1977. № 206. Р. 391.

Вернуться

124

Erb M.C. Op. cit.

Вернуться

125

Казалет Э.А. О значении Джона Говарда в истории тюремной реформы. М., 1892.

Вернуться

126

Слиозберг Г.Б. Д. Говард. Его жизнь и общественно-филантропическая деятельность (биографический очерк). СПб, 1891.

Вернуться

127

Гогель С.К. Вопросы уголовного права, процесса и тюрьмоведения. Собрание исследований. СПб, 1906. С. 490.

Вернуться

128

Наташев А.Е., Стручков Н.А. Основы теории исправительно-трудового права. М., 1967.

Вернуться

129

Ревенок Н.Д. Рыцарь добра и справедливости. К 250-летию со дня рождения Джона Говарда // Медицинская сестра. 1976. № 12.

Вернуться

130

Нахапетов Б.А. Джон Говард и его вклад в эпидемиологию чумы // Вопросы истории естествознания и техники. 2001. № 3. Режим доступа: http://vivovoco.astronet.ru/vv/papers/bio/howard.htm (дата обращения 06.07.2018); Чекалюк В., Подолян Т. Гений добра и любви к человечеству. Очерк о Джоне Говарде // RELGA: научно-культурологический журнал. 2015. № 8 (296). Режим доступа: http://www.relga.ru/Environ/ WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main (дата обращения: 08.12.2018).

Вернуться

131

Васильева СА. Христианская этика как интеллектуальный источник британских тюремных реформ XVIII века // Диалог со временем. 2017. Вып. 4 (61). С. 191–203; Васильева С.А., Тарасов О.А. Начало оформления правового статуса тюремного капеллана в Великобритании в конце XVIII-начале XIX века (к 245-летию возникновения института тюремных капелланов) // Ведомости уголовно-исполнительной системы, 2018, № 10. С. 11–19; Васильева С.А. Концепция тюрьмы в английской общественной мысли и её воплощение в современных международных пенитенциарных стандартах // Феномен унификации в истории / отв. ред. Е.Н. Кириллова. М., 2019. С. 223–236.

Вернуться

132

Bentham J. A View of the Hard-Labour Bill, Being an Abstract of a Pamphlet, Intituled, «Draught of a Bill, to Punish by Imprisonment and Hard-Labour, Certain Offenders’ and to Establish Proper Places for their Reception». Interspersed with Observations Relative to the Subject of the Above Draught in Particular, and to Penal Jurisprudence in General. L., 1778.

Вернуться

133

Левенсон П.Я. Указ. соч.

Вернуться

134

Bentham J. A View of the Hard-Labour Bill…; Bentham J. Panopticon or, the Inspection-house: containing the idea of a new principle of construction applicable to any sort of establishment, in which persons of any description are to be kept under inspection; and in particular to penitentiary-houses, prisons, poor-houses, lazarettos, houses of industry, manufactories, hospitals, work-houses, mad-houses, and schools: with a plan of management adapted to the principle. In a series of letters, written in the year 1787, from Checheff in White Russia, to a friend in England // The works Jeremy Bentham. Vol. IV. Edinburgh, 1843. P. 37–172; Bentham J. Panopticon versus New South Wales; or, The Panopticon Penitentiary System and the Penal Colonization System Compared, Containing 1. Two Letters to Lord Pelham. 2. Plea for the Constitution, anno 1803, printed, now first published. L., 1812.

Вернуться

135

MackM.P. Jeremy Bentham: An Odyssey of Ideas 1748–1792. L., 1962.

Вернуться

136

Finer S.E. The Transmission of Benthamite Ideas, 1820–1850 // Studies in the Growth of Nineteenth-Century Government / еd. by G. Sutherland. L., 1972. Р. 11–32.

Вернуться

137

Himmelfarb G. The Haunted house of Jeremy Bentham // Himmelfarb G. Victorian Minds: a study of intellectuals in crisis and ideologies in transition. New-York, 1968. Р. 32–81, Rodman B.S. Bentham and the Paradox of Penal Reform // Journal of the History of Ideas. Vol. 29. 1968. № 2. Р. 197–210. DOL1O.23O7/27O8576.

Вернуться

138

Semple J. Bentham’s Prison. A study of the Panopticon Penitentiary. Oxford, 1993; Steadman P. The Contradictions of Jeremy Bentham’s Panopticon Penitentiary // Journal of Bentham Studies. Vol. 9. 2007. Р. 1–31; Quinn M. Jeremy Bentham, choice architect: law, indirect legislation, and the context of choice // History of European Ideas, 2017. № 43 (1). Р. 11–33; Gombert K. An opportunistic interpretation’ of Bentham’s panopticon writings // Journal of Bentham Studies. Vol. 16. 2014. Р. 1–16 etc.

Вернуться

139

Semple J. Op. cit. P. 42.

Вернуться

140

Один из самых удачных современных анализов теории наказания И. Бентама представлен в монографическом исследовании: Тепляшин П.В. Указ. соч. Глава I, § 4. См. также: Остроух А.Н. Учение Бентама о праве: дис… канд. юрид. наук. М., 2002; Оксамытный В.В. Уголовная политика Англии в свете правового утилитаризма И. Бентама // Вестник Брянского государственного университета. 2012. № 2–2. С. 225–227; Ипполитова А.Г. Идеи совершенствования пенитенциарной системы в концепции Джереми Бентама // Известия Самарского научного центра Российской Академии наук. Т. 14. 2012. № 3. С. 183–186 и др.

Вернуться

141

Айзенштат М.П. Иеремия Бентам и Россия: утилитаризм Н.С. Мордвинова // Философский век. Альманах 19: Россия и Британия в эпоху Просвещения. Опыт философской и культурной компаративистики. Ч. I. СПб, 2002. С. 28–38; Айзенштат М.П. Философ-реформатор Иеремия Бентам // Россия и Британия. Выпуск 3: В мире английской истории: Памяти академика В.Г. Трухановского / отв. ред. А.Б. Давидсон. М., 2003. С. 360–377; Айзенштат М.П. Идеи Иеремии Бентама в России // Россия и Европа: Дипломатия и культура. Вып. 3 / отв. ред. А.С. Намазова. М., 2004. С. 158–171.

Вернуться

142

Барлова Ю.Е. «Надзор и прибыль» общественное призрение и социальная помощь в теоретических конструктах Иеремии Бентама // Диалог со временем, 2010. Вып. 33. С. 166–186.

Вернуться

143

Ипполитова А.Г. Указ. соч. С. 185–186.

Вернуться

144

Васильева С.А. «Паноптикум» И. Бентама: история одной идеи // Запад и Восток: история и перспективы развития: сборник статей 30ой Юбилейной Международной научно-практической конференции / под ред. И.М. Эрлихсон, Ю.В. Савосиной, Ю.И. Лосева. Рязань, 2019. С. 507–510; Васильева С.А. «Проба пера» интеллектуала во власти: неизвестный проект Джереми Бентама // Imagines mundi: альманах исследований всеобщей истории XVI–XX вв. № 10. Сер. Альбионика. Вып. 5. Екатеринбург, 2019. С. 115–126.

Вернуться

145

Madan M. Thoughts on executive justice with respect to our criminal laws, particularly on the circuits. L., 1785.

Вернуться

146

[Romilly S.] Observations on a Late Publication, Intituled, Thoughts on Executive Justice L., 1786.

Вернуться

147

Encyclopedia Britannica Eleventh Edition // Режим достуиа:11Пр:// encyclopedia.jrank.org/LUP_MAL/MADAN_MARTIN_i726_i790_.html (дата обращения: 23.09.2017); Dictionary of National Biography// Режим доступа: http://www2.le.ac.uk/library/find/databases/o/oxforddictionary-ofnationalbiographyonline (дата обращения: 23.09.2017).

Вернуться

148

Everton-cum-Tetworth’s History Page // Режим доступа: http:// www.bernardoconnor.org.uk/Everton/Index.htm; The Cyber Hymnal Dedicated to the Glory of God // Режим доступа: http://www.hymntime. com/tch/bio/m/a/d/madan_m.htm (дата обращения: 23.09.2017).

Вернуться

149

Krischer A. The Religious Discourse on Criminal Law in England, 1600–1800: From a Theology ofTrial to a Theology of Punishment // Religion and Politics in Europe and the United States: Transnational Historical Approaches. Washington-Baltimore, 2012. P. 85–99; Тепляшин П.В. Парадигма английской эпистемологии наказании: эпоха Просвещения и Нового времени // Проблемы теории права: личность, общество, государство: сб. научн. статей. Красноярск, 2009. С. 58–63; Кекина И.Б. Полигамия: плюсы и минусы, исторические предпосылки исчезновения // Психология XXI столетия. Новые возможности: сб. по мат. ежегодного Конгресса «Психология XXI столетия» / ред. Козлова В.В. Ярославль, 2016. С. 95–97.

Вернуться

150

Эрлихсон И.М., Васильева С.А. Идеология консервативной альтернативы реформы английского уголовного правосудия в XVIII веке // Диалог со временем. 2018 Вып. 2 (63). С. 61–76; Васильева С.А., Эрлихсон И.М. Христианское мировоззрение как источник изменений в системе уголовного наказания в Великобритании в XVIII в. // Вестник Томского государственного университета. 2018. № 426. С. 74–81.

Вернуться

151

Collins W.J. The Life and Work of Sir Samuel Romill. L. 1908.

Вернуться

152

2013. № 1 (26). С. 190–195; Тепляшин П.В. Истоки и развитие английского тюрьмоведения…

Вернуться

153

Brewster J. Sermons for prisons. To which are added prayers for the use of prisoners in solitary confinement. Stockton, 1790.

Вернуться

154

Brewster J. On the prevention of crimes and on the advantages of solitary imprisonment. L., 1792.

Вернуться

155

RabinD.Y. Identity, crime, and legal responsibility in eighteenth-century England. New York, 2004. Р. 139.

Вернуться

156

Единственные обнаруженные нами научные статьи принадлежат автору монографии: Васильева С.А. О предотвращении преступлений и преимуществах одиночного заключения: взгляд одного священнослужителя // Европа, Россия, Азия: сотрудничество, противоречия, конфликты: мат. II Междунар. научн. – практ. конф. Рязань. 2017. С. 228232; Васильева С.А. Издание «Проповеди для заключенных» 1790 года как первое руководство для тюремных капелланов // Христианское чтение, 2017, № 4. С. 278–289.

Вернуться

157

См.: Самарская Т.Б., Мартиросьян Е.Г. Публицистический текст: сущность, специфика, функции // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 2. Филология и искусствоведение. 2011. № 4. С. 144.

Вернуться

158

Берк П. Указ. соч.

Вернуться

159

Репина Л.П. Теоретические новации в современной историографии… С. 21.

Вернуться

160

Ollyffe G. An essay humbly offer’d, for an Act of Parliament to prevent capital crimes, and the loss of many lives; and to promote a desirable improvement and blessing in the nation. L., 1731. P. 3.

Вернуться

161

Anon. Hanging Not Punishment Enough for Murtherers, High-Way Men and House-Breakers. L., 1701. P. 10.

Вернуться

162

Ibid. P. 8.

Вернуться

163

Colhoun P. A treatise on the police of the Metropolis. L., 1806. P. 8.

Вернуться

164

Уголовное право Англии в кратком очертании. Сочинение Дж. Фиц-Стифена / пер. В. Спасовича. Спб., 1865. С. 85.

Вернуться

165

МестрЖ. Санкт-петербургские письма. СПб., 1998. С. 268.

Вернуться

166

Локк Дж. Опыт о человеческом разумении // Локк Дж. Сочинения в 3-х т. / под ред. И.С. Нарского. Т. 1. М., 1985. С. 312.

Вернуться

167

Апресян Р.Г. Этическая проблематика в «Опыте о человеческом разумении» Дж. Локка // Историко-философский ежегодник. М., 2006. С. 145.

Вернуться

168

Лат. Первородный грех.

Вернуться

169

Кассирер Э. Философия Просвещения. М., 2004. С. 181.

Вернуться

170

Romaine W. A Method for Preventing the Frequency of Robberies and Murders, Proposed in a Discourse, Delivered at St. George’s Hanover-Square, at St. Dunstan’s in the West, and at Several Other Places in London. L., 1754.

Вернуться

171

Тора с комментариями Раши. Книга Берешит. М., 2010. Гл. 6. Пасук 5.

Вернуться

172

См.: Каменский А.В. Даниэль Дефо. Его жизнь и литературная деятельность: биографический очерк. М., 2014. Режим доступа: https:// www.litres.ru/andrey-kamenskiy/daniel-defo-ego-zhizn-i-literaturnaya-deyatelnost/chitat-onlayn/ (дата обращения: 30.10.2017).

Вернуться

173

Акройд П. Уильям Блейк. СПб., 2016. С. 18.

Вернуться

174

Fielding H. An Enquiry Into the Causes of the Late Increase of Robbers etc. with Some Proposals for Remedying this Growing Evil. L., 1751. P. 116.

Вернуться

175

Memoires et observations faites par un voyageur en Angleterre / ей. by H. Misson. A la Haye, 1698.

Вернуться

176

McFlynn F. Crime and punishment in 18th century England. Routledge, 1989. Р. 13. К концу столетия система уличного освещения в Лондоне вызывала искреннее восхищение иностранцев: «Когда я возвращался домой в первый вечер своего пребывания, было довольно темно, и я был поражен, как прекрасно освещены улицы. По сравнению с ними, улицы Берлина выглядят довольно жалко. Лампы зажигают днем, и расположены они настолько близко друг к другу, что город представляет собой зрелище праздничной иллюминации». См.: Moritz K. Travels chiefly on foot through several parts of England in 1782… Described in letters to a friend. L., 1797. P. 28.

Вернуться

177

Чеканцева З.А. Эмоции как призма постижения истории // Историки в поисках новых перспектив / под ред. З.А. Чеканцевой. М., 2019. С. 352.

Вернуться

178

См.: Ward R.M. Print, culture, crime and justice in 18th century London. L., 2014.

Вернуться

179

Уилсон Дж. Слово «криминология»: филологическое исследование и определение // Актуальные проблемы экономики и права. Т. 10. 2016. № 3. С. 232.

Вернуться

180

Эпплби имел доступ к официальным отчетам и сведениям о заключенных там узниках доступ к официальным отчетам и сведениям о заключенных там узниках.

Вернуться

181

Introduction // Defoe on Sheppard and Wild: The history of the remarkable life of John Sheppard. A narrative of all the robberies, escapes etc. of John Sheppard. The True and Genuine Account of the Life and Actions of the Late Jonathan Wild by Daniel Defoe/ ed. with an introduction by R. Holmes. Harper perennial, 2004. P. 13.

Вернуться

182

The Newgate Calendar Comprising Interesting Memoirs of the most Notorious Characters who Have Been Convicted of Outrages on the Laws of England Since the Commencement of the Eighteenth Century; with Occasional Anecdotes and Observations, Speeches, Confessions, and Last Exclamations of Sufferers / by A. Knapp and W. Baldwin. In 5 vols. L. 1824–1828.

Вернуться

183

The Complete Newgate Calendar / еd. by J.L. Rayner, G.T Crook. In 5 vols. L., 1926. Это издание фактически воспроизведено в цитируемом нами: The Newgate Calendar / ed. by D. 0 Danachair, pub. by the Ex-classics project, 2009.

Вернуться

184

Чеканцева З.А. Указ соч. С. 351.

Вернуться

185

Дроздова А.В. Визуализация повседневности в современной медиакультуре: дисс… докт. культурологии. М., 2017.С. 54.

Вернуться

186

The Newgate Calendar… / by A. Knapp and W. Baldwin. Vol. 1–2. (1824–1825).

Вернуться

187

См. например: Бааль Е.Г. Понятие и криминологическая характеристика преступлений, совершаемых в сфере жилищно-бытовых преступлений // Труды Омской ВШ МВД СССР. Вып. 29. Омск, 1978. С. 36.

Вернуться

188

Варыгин А.Н. Особенности семейно-бытовых преступлений и их предупреждения // Вестник Казанского юридического института МВД России. 2014. № 3 (17). С. 31.

Вернуться

189

The Newgate Calendar Comprising interesting memoirs… Vol. 2. Р. 168.

Вернуться