София Устинова
Враг мой: Сокол для Феникса

1 часть

Пролог

Любава Святояровна, княжна Добродская

Солнце ещё пробивалось меж деревьев и облизывало лучами землю, но уже заметно клонилось к закату. Крытая повозка небольшого обоза уныло покачивалась в такт лошадей, мирно вышагивающих по ухабистой лесной дороге. Тишину леса нарушал монотонный скрип, глухой стук копыт и редкие вжикающие удары хлыста возничего.

Любава, чуть отогнув край брезента, не мигая смотрела на синее небо. Глядела до рези в глазах: до невольных слёз, до мельтешения золотых мушек. Упрямо поджала губы и продолжала хранить гордое молчание.

Хоть так, но высказать протест миру, который наслаждался вечерним покоем, опускающимся на землю, и не было этому миру никакого до неё дела.

Настроение было отвратительное, несмотря на тепло летнего дня, на размеренное бултыхание повозки, на предстоящее долгое путешествие, которое случалось крайне редко, и в других обстоятельствах вызвало бы щенячий восторг и бурю сладких эмоций. Ещё бы – путешествие в соседнее княжество – это же самое что ни на есть приключение, особенно для молодой девицы, чья кровь кипит в жажде вырваться на свободу, увидеть мир, познакомиться с новыми людьми…

Любава была бы счастлива свалившемуся на неё путешествию, но всё хорошее перечёркивало одно – поездка была к будущему мужу, а это существенно охлаждало пыл.

Княжна закрыла глаза, отгораживаясь от несправедливого мира темнотой, что медленно и верно затапливала душу.

Будущий муж помнился неприятным и старым, по меркам Любавы, которой на момент их последней встречи едва стукнуло десять вёсен. До сих пор было непонятно, что в нём нашла старшая сестра? Мирослава любила его. Вышла замуж… И даже была счастлива, пока не умерла…

Жаль, что так случилось.

Любава тяжко вздохнула. И сестру жаль, а себя и подавно, ведь князь Казимир Всеволодович после кончины Мирославы, недолго погоревав, огорошил батюшку, посватавшись за младшей дочерью. Он не удосужился приехать сам, сославшись на натянутые отношения с соседом, который постоянно покушался на его владения, и поэтому личное присутствие князя на своих землях было неоспоримым. Прислал сватов и подарки с чётким указанием, к какому сроку невеста должна прибыть к нему во владения, уверенный, что ему не откажут!

Ух, как повезло людям князя, что не застали её на месте. Любава по обычаю не сидела на месте – загоняла коня, мечтая слиться с ветром. А когда вернулась в хоромины, да в терем вбежала, её ждала неприятная новость.

Услышав от батюшки о неслыханной наглости старого князя, первым желанием было немедля сбежать!

Как она будет с ним жить? Что её ждало впереди? Но отец в мягко повелительном тоне напомнил о долге перед княжеством, людьми. И взывая к здравомыслию дочери, сказал: «Решать, конечно, тебе. Но пора бы подумать не только о себе. Казимир предлагает дело. Думаю, нам стоит укреплять дружбу двух княжеств!»

Любава не для того отваживала других, чтобы за Казимира пойти.

Так и ответила. Гордо, спокойно, и ножкой топнув.

Отец головой седой горько покачал и отмахнулся:

– Горе ты моё. И себя погубишь, и народ. Всё потеряешь, покуда не начнёшь думать о других.

– Да что ж ты меня гонишь замуж, батюшка? – дрогнули губы от обиды. Есть ещё время свободно дышать, а ежели припечёт, пойду за того, за кого скажете, – вот так тогда и рассудила.

И чем больше об этом вспоминала Любава, тем больше укреплялась дума,  что сгоряча брякнула. Сейчас бы не пришлось ехать… Если бы не дала слово.

Но князь на тот момент поддался протесту младшей дочери и дал отворот поворот сватьям. Но у них и на этот случай был уже ответ уготован – всё предусмотрел хитрый князь. С поклоном протянули они рукописную грамоту, перетянутую чёрной шелковой лентой.

«Земли княжества Добродского без достойного правителя, лишь при княжении молодой Любавы Добродской вскоре падут под натиском вражьих сил, – значилось в первых строках послания. – И мне, как князю дружественных территории, это нелюбо и грозит дальнейшими притеснениями. Ибо такие земли нельзя отдавать врагу – Ратмиру Вяжскому, кто давно жаждет их заполучить.

Больше кидаться на выручку и терять своих людей не стану, но ежели беда грянет, конечно, выступлю супротив Ратмира, но и ваши земли не пощажу. Подомну всё, что сумею…

А перед тем, последний раз, миром предлагаю объединиться и дать ему отпор. Клянусь любить и уважать Любаву, как любил и уважал сестру её несравненную Мирославу. Но челом бить, да колен гнуть больше не стану. Надумаете – пусть сама ко мне приедет! Приму, как невесту свою и чести её не опорочу. Сделаю женой, а старого князя Святояра оставлю наместником ваших земель, пока наследник не родится и в возраст не войдёт».

Каков наглец! Каков прохиндей… Порыв удрать на край света поутих, хотя сердце до сих пор билось с неистовым возмущением. Как бы ни мечтала о свободе и браку по любви,  батюшке виднее. Он бы не отдал свою теперь уже единственную дочь в руки плохому человеку, вот только возраст жениха…

А сосед – Ратмир Вяжский, в отличие от Казимира, и ростом, и статью и молодостью отличался. Лишь нрав его жестокий и взрывной очень пугал. Не скрывал княжич своих земельных притязаний, и хоть сердце и руку своё предлагал, да земли слухами полнились – гарем наложниц у князя один из самых многочисленных, а стало быть, единственной и любимой для него вряд ли стать.

Он ненасытен, необуздан и похотлив.

Подруга лучшая, боярышня Боянка Степановна Кольнева, таких о нём небылиц молвила, да в картинках поведала, что при взгляде на князя Вяжского, в ожидании ответа стоящего напротив, как назло, вспоминались рассказы плутовки, и пожар на щёках никак не утихал.

Он тогда по-своему истолковал девичье смущение, и уверовался в своём мужском обаянии. Самодовольно лыбиться начал, да грудь выпячивать.

Смешон, ей богу, ещё бы петухом пошёл танцевать!

Любава не выдержала хвастовства Ратмира, да высказала, что думалось…

Помнится, злым и обиженным покидал земли князь, а напоследок пригрозил, что в следующий раз уже с воями на порог явится, да строптивую гордячку на колени поставит.

Смех смехом, но ведь всяк ведал, что Вяжский князь опосля кончины старого князя, укрепился на землях своих. Что дружинные у него лихо воюют, мечами управляются. Что чужие земли прогибаются под тяжестью его кметей, а города щиты складывают, признавая его силу.

Потому, после его отбытия Любава с батюшкой и призадумались.

Один жених – лютый нелюдь. Другой – уже одну дочь загубил, теперь на вторую глаз положил. И оба на земли зарились, да вражду меж собой затевали.

Остальных претендентов Любава и князь уже в расчёт не брали. Проку от них, как от петуха яиц.

Думу думали, перебирали, что да как. И так распереживался старый князь, что нет достойного жениха, что плохо ему сталось.

Сердцем занемог…

Гридень быстро князя уложил: подушки подбил, одеялом приткнул. А пока за водой и лекаркой бегал, Любава рядом сидела. С горя слезу пустила, ютясь на краю ложа, где почивал болезненный князь, и только вернулись прислужник Петруня и знахарка, с трепетом поцеловала батюшку в лоб и к себе в женскую половину дома поспешила.

Весь вечер ходила, как на иголках. Одной плохо думалось, да и мысль не самая приятная всё крепче оседала. Потому плюнула и челядине, Марфе, наказала подругу позвать – боярышню Боянку, несмотря на обиду, кою на Кольневу уже месяц вынашивала в душе… Долго не было ни той, ни другой,  а когда явились, Любава дверь плотно прикрыла и огорошила обеих своим планом.

***

Княжна горько вздохнула – тревога никак не хотела отпускать душу.

Идти на поклон к Казимиру не хотелось, но другого не было выбора.

– Любава, что опять приуныла? – нарушил неутешительные думы тихий голос Боянки. Боярышня состояла в услужении и по совместительству была самой близкой подругой. До недавних пор…

– Глянула б я на твою радость, пришлось бы тебе за старика идти, – недовольно пробурчала Любава, оправляя складки на простецкой рубахе, с клетчатой понёвой в цвет тесёмки, удерживающей волосы. Идея ехать не в богатом обозе, а как скромная купеческая семья – пришла сама собой. Дорога дальняя, лежит через земли Ратмира, и, если до него дойдёт слух, что княжна едет, он не упустит шанса пленить, да против воли в жёны взять. А так… двумя телегами, с десяток дружинных тоже переодетых по-обычному, и тремя девицами. Глядишь, и не заметят обоза средь других путников-торгашей.

А что, такие часто ходят – торговые, купеческие. Добродько Некифоровича, старого вояку, снарядили батькой. Боянка и Любава, сестрами, а челядина – и есть прислужница.

А вот нянек Глафиру и Авдотью пришлось обмануть, да дома оставить. Телеги загодя снарядили, дружину вперёд отправили, а сами следом бросились, но по отдельности, дабы запутать и со следу сбить.

– Ежели б меня выдали за князя, мне б дела не было до его возраста, – бойко отозвалась Боянка, не разделяя мытарства княжны.

– Да? – с вызовом вскинула брови Любава и тотчас замерла. – Ах, да, тебе же плевать с кем, как и где, – всё же не сдержала язвительной обиды княжна.

– У-у-у, а ты всё желчь в себе вынашиваешь, – не менее ядовито отозвалась боярышня. – Как маленькая, ей богу, – скривила губы, и руки на груди сложила. – Сама на спор пошла, никто не неволил! – Напомнила строго.

– Неволить не неволил, но ты ж подруга мне… была… – задохнулась от негодования Любава.

– Для тебя, может, и была, – сузила зелёные глаза Боянка, – а мне ни один мужик не заменит подруги. И коль знала бы, что ты так… – запнулась на слове, – ни в жизнь не решилась бы охмурять Иванко.

Любава на миг отвернулась от боярышни, уперев взгляд в челядинку, которая сейчас мало чем отличалась от них с подругой. Та же скромная рубаха, понёва, тесьма и плетёная верёвка на талии. Лишь богатство оторочки красной нити выдаёт знатность подруг от прислужницы, да обувь. Кожаные мягкие сапожки супротив поршни грубой выделки.

– А ты чего притихла? – припечатала Марфу хмуро. Прислужница вздрогнула виновато, покраснев:

– Дык я… ж… что… – заминка на заминке: челядина в словах путалась.

– Небось, тоже под ним успела полежать? – голос дрогнул от скрытой угрозы.

Марфа испуганно всхлипнула:

– Что вы, что вы… – глазищи вытаращила да ладошками взмахнула, будто не отнекивалась, а птичка на взлёте.

– Забудь, – качнула устало головой Любава. – С тебя спрос-то какой? – запоздало поняла, что не с той требовала ответа. Челядинка бесправна, даже ежели не захочет – возьмут, а там голоси не голоси – делу не поможет.

В тугом молчании наболевшее пекло сильно, но верно молвила Боянка, как бы ни ругались, да ни обижались – ближе друг друга нет никого. Боярышня с детства рядом. И в проказах, и в учебе. Не осуждала, не обманывала, даже когда огребала по вине Любавы и без раздумий брала вину на себя. Так что она даже сестры роднее. А тут…

– Может и права ты, Боянка. Худа не будет от того брака…

– И я о том, – тотчас улыбнулась боярышня. – Казимир стар уже, – дельно рассудила. – Того глядишь, помрёт скоро. Тебе главное успеть окрепнуть в его землях, – в ее словах был здравый смысл. – Народ к себе расположить, да нового мужа присмотреть. Ведь какая бы умная ни была, бояре не дадут бабе править, – вздохнула с сожалением.

– И то верно, – взгрустнула пуще Любава, уже мыслями витая в непогожих облаках.

– А я, может, соблазню воеводу и замуж за него выйду! – весело заключила подруга, выискивая выгоду.

– А как же Иванко? – тотчас спохватилась Любава и, немного отогнув брезент, с тоской уставилась на красавца Митятича, чинно восседающего на коне близ повозки.

После того, как застала Иванко с подругой, не разговаривала с ним уже больше недели. Боль клокотала и жгла. Ревность душила. От обиды задыхалась. Не могла пока простить любимого – и на Боянку злилась, и на него, но остро ощущала, что ей не хватало их обоих. И в особенности его – его уверенности, спокойного голоса, мудрых советов, осторожных прикосновений.

Митятич поймал её взгляд и чуть виновато, тепло улыбнулся. Любава надменно отвернулась. Вот ещё, удумает, что она на него засмотрелась! Ничего подобного. Вовсе не смотрела… Просто случайно взор упал.

– И на него всё дуешься? – насмешливо блеснули зелёные глаза Боянки. – Ну подумаешь, переспал со мной, – рассуждала ровно, будто не о непристойности говорила, а о погоде, – так то чисто по дружбе, никакой любви! – заверила с такой простотой, что желание шарахнуть ей по голове чем-нибудь тяжёлым, закипело с новой силой.

А ещё прочь прогнать – от себя подальше. С глаз долой – из сердца вон! Обоих!.. Ну или только её!

– Забирай назад, – сладко потянулась боярышня, разминая косточки и выгибая спину, да так, что сверкнула ключицами в длинном вырезе холщовой рубахи под выцветшей красной понёвой. Любава только досадливо головой покачала. Была у подруги слабость – любо ей приковывать взгляды мужей разных, и в отличие от княжны, не отказываться от ухаживаний и «любви», даже если она была на разок. Любава не осуждала нравы Боянки, и время от времени охотно слушала рассказы о вольных поступках молодой боярышни. Наставления, советы и рассуждения. Бывало – хохотала в голос, порой – краснела до кончиков волос и нередко впадала в ступор от красочных откровений. Она жадно запоминала и мечтала когда-нибудь применить в жизнь уроки подруги.

Сама княжна не решалась на подобную непристойность. Она не служанка, не кухонная и не сенная девка. И даже не купеческая дочь, не боярышня… Её положение требовало достойного поведения, разумных поступков – и в этом Любава старалась полностью соответствовать своему княжескому статусу. Всё же потеря невинности молодой простухи – дело обычное, а дочерь князя обязана блюсти честь до замужества.

– Проверено, – мурчала Боянка, подливая масла в огонь, – Митятич – горяч, пылок… Для отдушины самое то! – щедро поделилась мыслями. Любава аж задохнулась от негодования и возмущения. Как можно с такой беззаботностью опошлять то, что было между ней и Иванко!

Но в следующий миг подавила праведный гнев, лишь стиснув кулаки и шумно выдохнув. Не имела права на слабость и мечты… У неё теперь есть жених – князь Казимир Всеволодович! А не какой-то сын кузнеца. Сильный, умелый, ловкий не по годам, уже добравшийся до старшей дружины. Молодой… красавец, богатырь, каких ещё поискать.

Едва не всхлипнув от несправедливости, Любава гордо выпрямила спину и уставилась перед собой. Не покажет как больно. Она порядочная девица и просто обязана выкинуть из своего сердца всех мужчин, которые были ему милы. Ну, если не выкинуть, то хотя бы сделать всё, дабы жених не прознал о её чувствах.

Так что, никаких Иванко Митятичей!

– Слышь, – подруга локтём пихнула в бок Любаву, – а может, сбежим, а? – строго бросила косой взгляд на ойкнувшую челядину. Марфа тотчас в уголок повозки плотнее забилась. – Ты за Иванко замуж выйдешь, а я… за кого-то другого, – словно читая потаённые мысли княжны, ворковала Боянка. – Заживём!

– Сдурела совсем? – шикнула Любава. –  Представляю какого будет батюшке! Он и так едва живой. Всё за сердце хватается, а узнай о таком… Да и тебя Степан Радеевич порешит. А коли не твой, так мой… и нас с Иванко, так что… – хотела снова тяжко вздохнуть, но повозка с возмущённым скрипом подозрительно дёрнулась и остановилась так резко, что девицы едва на пол не ухнули с деревянной скамьи, от которой уже седалища ныли.

Вечерело, но вроде ещё рановато ко сну готовиться. Да и команды от Иванко и Добродько не прилетало. Диковато и загадочно.

Любава испуганно замерла.

Настала пугающая тишина и даже переговоров дружинных и фырканья коней не раздавалось. Тихо-тихо… Да так, что не слышно птиц, шелеста деревьев, даже мухи с комарами и те куда-то подевались.

– Почему так… – начала Любава, но Боянка предостерегающе закрыла ей рот ладошкой.

Послышалась возня. Кони испуганно рваной волной то копытами били, то коротко ржали. Над обозом сгущалась беда, и она страхом окутала девиц, жавшихся друг к другу.

– Оружие, – мрачно пророкотал Добродько, и тишину тотчас нарушил жуткий скрежет вынимаемых из ножен мечей, топоров и ножей.

– Всё! Мы – трупы, – обречённо процедила сквозь зубы Боянка. – Говорила же я, дурная затея… Нас каждый разбойник будет рад ограбить!

– У нас дюжина дружинных, – шепотом огрызнулась Любава.– Сколько нужно разбойников супротив хотя бы одного нашего?

– Хм, тогда может и выкрутимся, – рассудила боярышня без особой уверенности.

За пределами повозки свист раздался, хруст, топот, звон металла, жуткие стоны, клокот, истошное ржание коней… Любава содрогалась от шквала звуков и кусала испуганно губы, а когда померещился стон Иванко, не выдержала и украдкой, одним глазом, припала к порезу в брезенте.

Сначала не поверила, но в ужасе выхватывая общую картинку, насчитала больше двух десятков грязных разбойников в мешковатых, подранных одеждах. Они отчаянно кидались на дружинных, сомкнувших вокруг главной повозки защитное кольцо.

От ужаса Любава плохо различала поединки, всё смешивалось в общую жуткую схватку, где разбойники не казались такими уж неумелыми. И даже вместо рогатин, мечи сверкали в лучах заходящего солнца.

Земля – усеянная телами, как своих, так и чужих. Кровь, отдельные конечности, хрипы… Аж в глазах мутнеть начало. Но когда всё же совладала со слабостью и отыскала взглядом Иванко, даже безотчётно комкать брезент начала. Хотелось выскочить из повозки и встать плечом к плечу с любимым. Пусть увидит, что она не боится! Что доверяет ему свою жизнь! Честь…

Митятич яростно отбивался от двух: крупного и невысокого. Разбойники были быстры и проворны. У одного меч короткий, а у другого к клинку и нож прилагался. Матёрые, хитрые… Не шибко на лесных грабителей смахивающие… И от этого озарения дурнее стало. Неужто прознал Ратмир о том, что она по его землям шла?

Большого Иванко успел мечом рубануть, но тут со спины на него напал ещё один – коренастый, кривоногий. Закинул нож высоким размахом и прыгнул на Митятича.

– Сзади!!! – не выдержала ужаса Любава. Завопила так громко, что не только мужики обернулись, но и Боянка с Марфой на пол ухнули:

– Дура! – запричитала боярышня. – Выдала нас! – истерично принялась качаться, напоминая маятник. – Убьют! Снасильничают!!! – едва не драла на голове волосы, подвывая подруга.

Любава сама в ступор впала. Не привыкла, что вот так… всё… безысходно и страшно, но от очередного звона железа шарахнулась вглубь повозки, где истерила боярышня и всхлипывала челядина, пока совсем рядом не раздался хриплый ор:

– Девку! Девку схватите!!!

Марфа вытаращила обречённо глазищи, а Боянка побледнела, словно мертвец:

– Вниз! – ухнула на колени Любава и, обдирая ногти, усердно засопела, подцепляя секретную створку лаза под пол телеги. Прикусила губу от натуги, ведь девичьих сил не хватало. Слава богу, подруга очнулась –  бросилась на помощь и вдвоём они смогли открыть ход:

– Быстрее! – кивнула Боянка княжне. Любава проворно юркнула в проём. Терпеливо дождалась, пока спустится подруга, которая усердно дёргала следом Марфу. И только они оказались на земле, аккуратно сокрыли лаз.

Выползать из-под телеги сейчас – в пик, когда народу тьма – нельзя. Надобно схорониться, чуть обождать, и как только ног поменьше мельтешить будет – можно и дёру дать. Прокрасться, по земле постелиться, а там…

Любава села… обхватила колени руками и испуганно таращилась в никуда, вздрагивая от каждого стука, крика и жутких угроз. Вокруг мельтешили ноги, раздавался звон оружия, отборная ругань, сопение, охи, предсмертные хрипы и стоны.

Но всхлипнуть себе позволила лишь, когда под колёса телеги рухнул разбойник. Тошнотворная картина… Расширенные от ужаса и боли холодные глаза мужика, до сих пор сжимающего топор в руке, медленно стекленели. Из рассечённого от груди до живота тела буйно вытекала кровь, быстро впитываясь в землю. Ошмётки одежды промокли от тёмной жижи… а от вида кишок, робко показавшихся из глубокой раны… хотелось блевануть.

Любава безотчётно прикрыла рукой рот, сглатывая рвотный позыв.

Покидающим сознанием разбойник цеплялся за жизнь, а поймав взглядом княжну, натужно не то захрипел, не то замычал. Говорить уже не мог – изо рта булькала и пенилась кровь, просачиваясь через бурую, куцую бородёнку.

– Чего уселась? – зашипела Боянка, ощутимо толкая нерасторопную княжну в бок.

– Ой, – пискнула княжна, стукнувшись макушкой о низ повозки и тотчас пригибаясь к земле.

– А, вот ты где? – прохрипел басовито незнакомый голос, прогнав по телу волну безотчётного страха. – Ого, да вас тут трое?! – и в следующий миг Любаву дёрнули за щиколотку. Княжна шмякнулась лицом в землю, а пока отплёвывалась, её потянули резко и настойчиво. Она рьяно брыкалась, в ужасе цепляясь за кочки и землю буравя пальцами, но мужик, словно не замечая  сопротивления, выволок жертву на свет божий.

Позади истошно визжала Боянка, ей высоко подвывала Марфа.

Грудь яро вздымалась, дыхание заходилось. Сердце лихорадочно скакало в животе, отдаваясь гулким эхом в голове. Любава извернулась и прытко лягнула разбойника, что есть сил, пытаясь освободиться от железной хватки. Но когда встретилась с глазами мужика, остро поняла, что влипла.

Оставаясь в хлипкой рубахе с задранным подолом, растрепанная и напуганная, она представляла собой – то ещё зрелище, и что самое ужасное, оно пришлось по вкусу разбойнику. Несмотря на окровавленную рожу и множественные раны, он похабненько ухмылялся и похотливо пожирал её взглядом. Жадно сглотнул, облизал пересохшие губы.

– Какая кобылка молодая да спелая! – хрипло прошептал, нагло ущипнув до боли ягодицу княжны. – Люблю таких объезжать!

Любава взвизгнула и вновь дёрнулась, свободной ногой заехав в мягкий живот разбойника. Очередная попытка освободиться провалилась, и даже хват не ослабила. Княжна отчаянно зажмурилась, понимая, что заскуливший от боли мужик, выходки не простит.

– Ах ты, су*! – над Любавой склонилась перекошенная от злобы свирепая мужская рожа, а в следующую секунду его огромный кулак прилетел в нежное лицо. Разноцветные искры полетели из глаз, мир окрасился чёрным. Никто никогда не смел притронуться к княжне и пальцем, так что неземные ощущения она испытывала впервые, а они в свою очередь, принесли небывалое чувство безмятежной свободы в нигде…

Глава 1

22 года назад

История Твердомира

Род Радомира Минского: жена Зорица, сын Твердомир

Матушка Твердомира умерла, не выдержав десятых родов, начавшихся прежде времени. Ни Домовой, ни священный Огонь очага в этот раз не пришли к ней на помощь. Рождение, как и смерть, открывало невидимую границу между миром мёртвых и миром живых. И Зорице там оказалось куда спокойней, вот она и решила не возвращаться, оставив на руках безутешного князя ещё одного сына.

Княжич родился хилым, мелким, с тонкой, синеватой кожей. Дышал на ладан, так и не издав звука, приветствуя свой новый мир. Повитуха устало скривилась. Отошла, брезгливо вытирая ладони о подол выпачканного кровью передника, всем видом показывая, что младший княжич – не жилец.

В этот раз не поднялась у князя рука на слабого младенца. Плюнул в сердцах, перерезал пуповину на топорище, и передал сына в руки главного своего телохранителя. Кто в трудный час не оставлял своего князя наедине с горем.

Возможно именно страшное оружие и мощь воина-наставника дало младшему княжичу силу жизни. А может судьба уже писала в книге судеб очередную историю СИЛЬНОГО человека.

«Каков князь, таковы и воины!» – рассуждали крестьяне. Радомир норовом был строг, но справедлив. Правда, лишний раз за советом или за помощью к нему обращаться не спешили, стараясь с мелкими проблемами справляться сами. Сыновей князь воспитывал в строгости, вот только мальца видеть не желал. Своим видом он напоминал любимую жену, расковыривая рану в сердце и душе.

Теперь вот не только доверил сыновей, а вообще отдал заморыша, предпочитая забыть тупую боль от потери жены. Предпочитая не видеть знакомых серых глаз, смотревших с лица сына. Как передал мальца Богдану, так с горя и забыл о Твердомире на несколько лет, перепоручив воспитание другу.

Богдан – был мужик неразговорчивый, на ласку скупой, на доброе слово и того хуже. Нерусь одним словом. Да и внешность под стать – как у Велеса – чёрного бога, владыки смерти. Тёмные глаза смотрели холодно, будто мишень выискивая, кого забрать с собой в подземное царство. Смоляные волосы всегда были туго затянуты в хвост, подтягивая и без того узкие глаза к вискам, выбритым до гладкости кожи. Тонкий нос с хищными ноздрями, плотно сжатые губы, жёлтая кожа, темнеющая летом и слегка светлеющая зимой. Невысокий, гибкий, да обманчиво хрупкий.

Радомир поначалу тоже усмехался, что за воин такой… шаман иноземный. Да вскоре улыбку спрятал и назначил дикаря своим главным охранником. Воеводе Степаку Игоревичу наказал у иноземца уроки брать, да дружинных новым хитростям обучать. Благо, новоявленный охранник таинства своих навыков не блюл, потому воины князя по малёхоньку новые приёмы оттачивали.

Первое время Богдана народ стороной обходил. Девки шарахались, дети плакали, а потом ничего – попривыкли к иноземцу. Тем более нрав у Неруса спокойный. Никто не слышал, чтобы он голос повышал, когда злился, но вместе с тем, никто не слышал, как радовался победам дружины и князя.

Радомир привез его в княжество сломленного не только телом, но и духом. Сам лечил его раны – выхаживал, часами разговаривая и не давая впасть в забытье. И Нерус постепенно оправился, хотя шрамы в душе остались навсегда.

В прошлой жизни Богдан звался Фенгджи, и поклонялся птице Феникс. Но однажды не восстала из пепла самая главная в его жизни птица, и тогда он проклял своего бога и отрёкся от служения ему.

Феникс добротой не блистала: не пришёлся ей по нраву поступок Фенгджа. Она привыкла ко всеобщей любви и поклонению, поэтому решила проучить, и послала на его земли новую напасть…

Радомир впервые отправился в дальние края. На восток, в загадочные земли и край диких народов. Отец доверил старшему сыну ведение войны, и будущему князю Минскому нужен был сильный союзник. Договорился успешно. А сейчас мчался к своему войску, чтобы поведать о стратегии, которую они обсудили с узкоглазым.

На Чёрный отряд налетели случайно, не разглядев в темноте опасности. Княжич был молод и горяч, поэтому разбираться не стал – наши – чужие. Сразу же ввязался в драку, порешив небольшой отряд в три приёма.

Собрался было уже уезжать, когда внимание привлекла клетка из тонких, но прочных стволов молодых деревьев – бамбука, как нарекли его местные.

Несколько секунд всматривался в темноту, и всё же разглядел на полу, в самом углу жалкое подобие человека. Никогда до сего момента Радомир не знал такого чувства как жалость, но теперь… дрогнула его душа.

Высветил факелом спутанные чёрные волосы. Узкие глаза, молящие о смерти. Цветной рисунок птицы на ключице. Покрытые ритуальными картинками руки, ноги…

Таких наколок никогда не видел княжич. Но слыхал, что в этих диких землях шаманов помечали специальными символами. И то не каждого – только у истинно-отмеченных загадочной птицей Феникс.

Шаманы опасные люди.

Князь задумчиво покачал в руке меч. Опять уставился на пленного.

За спиной ворчали его преданные люди, не понимая, почему княжич медлит. Да он и сам не понимал.

Убить шамана было гораздо правильнее, чем выхаживать, но нутро противилось. Рука не желала рубить с плеча, и Радомир велел:

– Освободить и перевязать раны. Не сможет идти, ко мне! На моего коня!

Немногим позже, когда княжич Минской не брезговал и сам перевязывал раны шамана, отказывающегося есть и пить, княжич пытался достучаться до сути умирающего. До его здравого ума. На своём языке, ломано на языке узкоглазых дикарей. Теми отдельными, корявыми звуками, которые успевал заучить, пока ехал по чужим землям. Слово за слово, упрёк за упрёком, совет за советом, и шаман стал откликаться.

Также нелепо и обрывисто, как и Радомир на его языке, шаман ронял звуки, понятные княжичу и его людям. Сначала они бурчали, потом посмеивались, а затем даже начинали переговариваться с дикарём.

И когда шаман чуть окреп, а отряд князя Минского попал в засаду, между ними и закрепилась кровная связь. Отбиваясь от врагов, Радомир и шаман, стоя спиной к спине, отражали атаки противников, пока к ним не подоспело основное войско.

Вот тогда, все в крови, поту и задыхающиеся после продолжительной бойни, уткнувшись лоб в лоб, они стояли и улыбались друг другу. Совсем не похожие: разных миров, богов, языков… Слушали бой сердец, хватая ртами воздух и уже понимали, как близки по духу.

– Не знаю, что ты натворил. Не знаю, за что прогневал своих богов, но отныне ты мой побратим! Если потерял смысл в жизни, предлагаю своё плечо и свой кров. Не навязываю своих богов и своих врагов, но если и дальше пойдёшь со мной, я обещаю тебе… не осуждать.

Фенгджи кивнул. Не всё понял, но доверился страсти, с которой говорил Русич. Ощутил силу и пошёл в новый мир.

С тех пор ни разу не предал. Плечо к плечу, спина к спине. Всегда с Радомиром и за него!

А теперь вот… ещё и сына своего князь ему доверил!

Главным телохранителем значился, был воином и человеком дела, а не хозяйства и семьи. Несколько мгновений смотрел на сопящее недоразумение. Кое-как закутал в княжью рубаху и отнёс в избу, где сам проживал аскетом близь казармы дружины. Молодые, крепкие, ловкие мужи, знающие о выносливости, силе, оружии больше других. Умеющие воевать, охранять и убивать. Другой семьи у Неруса не было.

И не стремился он к ней… До сих пор не мог смириться с болью молодости.

Уже любил когда-то давным-давно. Любил, да защитить не смог. И ежели б не князь – сам был бы в подземных мирах, раздумывая, как воротиться. Вот только с тех пор, как отрезало. На девиц только по надобности смотрел, а мысли о семье запер на амбарный замок.

Так и было, так и есть, только оказался в его огромных ручищах никому не нужный едва живой комочек, так душу и затопила нерастраченная отцовская нежность.

В скромной хижине огляделся хмуро: скамья, стол, да печь – вот и всё убранство, и, не раздумывая, на стол куль положил. Осторожно развернул.

Хм, а ничего, вроде, налился молочным цветом малец. И сон крепкий. Ткнул аккуратно пальцем в мягкий животик. Мелкий сморщился, закряхтел. Взял за ножку и поднял вверх тормашками. Мальчишка ручки растопырил… да как рот открыл.

– То-то же! А то – не жилец, – хмыкнул Нерус, но уже через несколько минут пожалел о поступке. Мальчишка от натуги аж покраснел…

***

Как воспитывать детей, Богдан ведать не ведал, потому подошёл к этому делу по-своему, по-мужски. Крестьяне дивились ухищрениям нерадивого приёмного отца. Передавали из уст в уста жуткие истории. Мол, вместо того, чтобы укачивать ребенка в колыбели, главный телохранитель князя эту колыбель с младенцем о стену шарахал с такой силы, что бревна пообтесались. Что в сугробе маленькое тельце валял, да обтирал снегом. Что в прорубь с ним нырял. Пробежки поутру, а младший княжич то на спине Неруса, то на груди…

– Тверд, плыви, – на своём иноземном наречии кинул Богдан мальцу, ещё и года не разменявшему. Тельце слабовато, но ежели дух не сломлен, плоть воспитать да натренировать можно. Так и рассудил Нерус, окунув Тверда в небольшое озерцо. Карапуз вытаращил глазищи испуганно, дёрнулся под водой и рванул на поверхность, за жизнь сражаясь!

Так научился плавать первее ходьбы. Богдан упорствовал, порой зверствовал – то дыхание задержи, то нырни на большую глубину, то под водой останься, покуда можешь терпеть. И до того малец приноровился в воде плескаться, что порой думать начинал, что это и есть его родная стихия. Что ничего лучше воды не бывает!

Как только Твердомир окреп, да ногами стал устойчив, Богдан усложнил занятия, подняв над землёй – в «воздух».

Для начала приволок из леса толстое бревно и наказал княжичу овладеть несколькими простыми упражнениями. День, второй, третий… месяц… А бревно поднимал всё выше и выше, обучая новым трюкам. Затем в одночасье сменил на тонкое, будто жердь.

Глава 2

17 лет назад

Твердомир

Твердомир рос молчаливым, нелюдимым, скрытным. Может то привил ему Нерус, сам обходящий людей стороной, а может люди, которые до конца не верили, что мальчонка выживет и в силу войдёт.

На то Тверд не серчал, хватало общения с Богданом. С отцовским телохранителем сложились доверительные отношения. Он считал его учителем во всем, и даже кровный отец не обладал таким влиянием, как наставник.

И вот однажды наблюдая из окна своей комнаты за уроками Богдана и сына, Радомир подивился, как малец проворен и ловок.

– Преведи его ко мне, – крикнул князь своему телохранителю, – пора понимать, чей он сын, а то ещё решит, что твой! – усмехнулся в усы, а Нерус нахмурился, но промолчал.

Вот так Тверд шагнул в кровное мужское братство: братьев и отца, который в часы тишины звал младшего княжича к себе, ведя мирные разговоры, но глазами вспоминая лучшие годы со своей женой.

И чем больше смотрел и общался князь с сыном, тем больше убеждался – Твердомир не походил ни на него, ни на братьев, которые были все как на подбор – синеглазые, русоволосые, высокие. Плечи – косая сажень, силища богатырская. Радомир с одного маха головы рубил неугодным!

Тверд же был гибким, как лоза, стройным, как березка. С волосами цвета спелой ржи и стальными глазами, обращающимися в непогожую темень, ежели был чем-то недоволен или зол.

Поставь княжичей рядом, никто бы кровь Радомира в Тверде не признал, разве только те, кто помнил ещё Зорицу, любимую жену князя.

Зато отсутствие отцовской руки не смущало Тверда – ему хватало знать, кто его отец, и что он – младший сын великого княжьего рода. А по наставлению Богдана князь в своё время согласился набить на себя и на каждом своём сыне знак принадлежности к роду.

Нерус сам набросал рисунок. И накалывал сам. Потому, как княжичи терпели боль, и выделил самого выносливого и стойкого. И не удивительно, что им оказался Твердомир. Он будто и вовсе не замечал иглы и множественных проколов. Смотрел в одну точку и ждал, когда отцовский телохранитель даст приказ уйти.

Но Богдан и тут ему испытание устроил, чуть усложнил рисунок, добавил цвета… Младший княжич всё выдержал. Ни слезы не проронил, ни стона.

С тех пор на груди носил сокола, как символ великого бога – Рода, который и являлся прародителем рода Твердомира. И, по словам Богдана, сила рода в том, чтобы не выпячивали принадлежность к Соколу, а бережно хранили на груди великую птицу, как заступницу, помощницу в военных битвах – силу, объединяющую их всех в одно целое, закрепив ритуал обменом крови: от отца к сыновьям, от брата к брату.

– Каждый из нас принадлежит к какому-то роду! Даже к двум – роду отца и роду матери, – поучал Богдан подопечного.

– А ты, Твердомир, принадлежишь сразу к трём: роду ХаАрийцев – второму из четырёх родов Великой расы по отцу,  роду ДаАрийцев – первому из четырёх родов Великой расы, из которого вышла твоя мать. И… – Нерус встряхнул княжича за плечи, – роду Расенов, третьему роду Великой расы. Моей…– Он давно был на службе у князя, но никому и никогда не выдавал секретов своего рода, придерживаясь традиций ХаАрийцев, а вот мальчонке решил поведать. Возможно не надеялся на то, что когда-то у него появится сын, и он сможет передать великие знания, а может отцовская любовь, так некстати проснувшаяся в нем, нашептывала о тайном…

Так или иначе, но на предплечье младшего княжича появилась руна Силы.

– Сила указывает на победу Воина, – говорил Богдан, мрачно наблюдая, как морщится Тверд, когда прикладывал к его жилистой руке раскалённое железо, выжигая символ. – Чтобы идти вперёд – нужна сила, заключённая в мужестве. Легко быть добрым, когда ты слаб, ибо нет выбора. А вот когда ты силен и могуч – доброта – твой осознанный выбор. Твоё мужество. Твоя воля. Твоё величие.

Тверд упрямо терпел боль от ожога, и только скупая одинокая слеза, сбежавшая по щеке младшего княжича, выдала насколько эта боль была невыносимой.

***

Твердомир взрослел, мужал – был молчалив, упрям, сам себе на уме. Если что втемяшится в голову, никто не отговорит. Да и не выдавал Тверд своих мыслей до тех пор, пока не опробует задуманное. Не раз влетало ему от приёмного отца. Не раз был нещадно бит, но всё равно стоял на своём.

А Нерус наказывать наказывал, да втихую нарадоваться не мог на приёмыша.

Достойная замена росла! Такому можно передать все тайные знания рода Расенов – не разболтает, не предаст.

Вот и учил потихоньку мудрости миров. Через тихие вечерние разговоры передавал энергию жизни их рода, забывая, что сын не его, что мальчишка принадлежит к другой ветви. Но Тверд характером и гибким телом настолько походил на Богдана, что иногда казалось, души в прошлых столетиях были знакомы – уже учились понимать друг друга без слов, уже радовались узнаванию в этом мире.

Так и вступил на путь Воина по заветам Расенов Твердомир, воспитываясь в суровых обычаях шаманов-воинов.

Богдан заботился о становлении характера будущего Воина, помогал наработать отвагу, мужество, выносливость, терпение. Растил мальчишку бесстрашным и смелым. В суровых условиях, на грани невозможного, ибо только так можно стать равным богам и дать отпор.

Тяжёлые работы, ранние подъёмы, часовые бдения по ночам, а то и ночи без сна, ходьба босиком, нагишом, аскетизм, голод, долгие забеги и многодневные походы и одиночные выживания в лесу…

Тверд не жаловался, потому что не знал другой жизни, сытой, тёплой, радостной.

***

– Тверд, собирайся, уходим в лес! – Нерус отдал приказ, будто не сомневался, что других дел, как поход в горы у княжича нет.

Шли долго, молча. Но Твердомиру нравилось безмолвствовать в присутствии Богдана – само молчание говорило больше, чем слова. И княжич чувствовал себя спокойно и уверенно.

– Здесь! – телохранитель отца сбросил сумку посередине крошечной поляны. – Пойдём.

Незримая тропинка вывела их на другую полянку, где одиноко стоял дуб, не так давно пронзённый молнией. Голый, с кривыми, но раскидистыми ветвями. Кора обуглилась и местами сошла, оголяя ствол, но мощь дерева всё ещё была видна.

– Вот оно! – кивнул на дуб Богдан. – На сегодня урок прост. Лазать по голому стволу и прыгать с ветки на ветку, пока не взберёшься на самую верхушку! На сегодня это твой наставник, познакомься, – и Нерус склонил голову в поклоне, приветствуя некогда мощное дерево. Твердомир нерешительно повторил жест Богдана, краем глаза отметив, как тот одобрительно улыбнулся.

Тверд несколько мгновений оценивал толстый ствол и никуда не спешил: прикидывал, как достичь цели, не наломав дров и не свернув шеи.

– Ты же помнишь, – тихо, дабы не спугнуть мысль княжича, наставлял Богдан, – как мы делали ладони крепкими, локти выносливыми, плечи сильными?

Твердомир кивнул, разглядывая свои руки.

– У тебя есть сила убить и для этого тебе не надо оружия! – продолжал ровно телохранитель. Тверд снова кивнул, памятуя, как наставник развивал силу в некрепких пальцах и запястьях.

– Теперь ты должен сконцентрировать всю энергию в руках и ногах и залезть на вершину. Научиться ломать человеческие кости легко, даже пробивать металл, дерево, камни голыми руками, куда сложнее стать невидимкой.

Твердомир уже давно ничему не удивлялся. Телохранитель-наставник-приёмный отец был необычным человеком. Мудрость, воинские умения и шаманские знания простирались далеко и глубоко. Княжич, несмотря на юный возраст, с жадностью хватал всё, что мог ему дать Богдан, желая успеть почерпнуть, как можно больше.

Потому что Богдан был для него больше, чем наставник, даже больше, чем отец…

16 лет назад 

Твердомир Минской

Тверд Богдана называл отцом лишь наедине и то, когда вели беседы, а не оттачивали воинское мастерство, но однажды Радомир услышал это обращение и так рассердился, что назначил младшему княжичу десять ударов палкой. Чтобы выбить дурь и напомнить, кого он должен величать отцом. А Неруса назначил тем, кто будет наносить удары, чтобы не забывался и помнил, кто в доме хозяин.

На площади собралась толпа. Шепталась, гудела, дивясь суровому наказанию. Народ жалел хрупкого княжича и не верил, что малец, возраста отрока, спокойно переживёт подобное.

Князь занял место на помосте, братья – рядом, с сочувствием поглядывая на младшего.

Тверд безлико подошёл к месту наказания. Скинул холщевую рубаху и протянул главному отцовскому телохранителю руки, чтобы тот связал их и прочно закрепил на балке. Лишь на миг они встретились взглядом.

Твердомир чуть дёрнул уголок рта – после «боевого» массажа, которым Богдан тренировал княжича – десять ударов палкой вызывали скупую ухмылку.

Но Радомир не был внимателен к сыну и его воспитанию. И потому сейчас перед его глазами стоял тощий отрок с дерзким взглядом, не признающий вины и не желающий смириться.

Князь кивком дал добро на начало порки.

Богдан на ни секунду не замялся.

Прилетел первый гулкий удар – Тверд молча вытерпел боль, чуть голову подняв, чтобы Радомир видел кривую усмешку на его лице.

Второй, третий… четвёртый – так и стоял младший княжич, пока толпа охами отсчитывала каждый удар. Пока не наступила оглушающая тишина после последнего.

– Ещё! – отдал короткий приказ князь, прицельно глядя на сына.

Толпа недовольно загалдела. Братья и без того отводили взгляды, а теперь с осуждением уставились на отца. Каждый зритель, ежели не жалел, то проникся уважением к гордому младшему княжичу и всё больше осуждал князя Минского. Но даже это не остановило отца.

– Я велел продолжить! – пророкотал Радомир, вперив злые глаза в Богдана.

Главный телохранитель поджал сильнее губы, да вскинул палку опять.

– Княжий дух, – шептали в толпе, пока на спину Тверда обрушивались безжалостные удары. – Княжья кровь. Радомир такой же был. Молодой, упрямый, гордый, дерзкий.

Твердомир молчал. Лишь с каждым ударом сжимал зубы, размышляя о вечном, как учил его наставник любимый, да глаз не сводил с кровного отца. Вели перекрёстную битву упрямыми взглядами, покуда Богдан продолжал наказание чинить. Нерус бил, не смягчая ударов, но с каждый очередным делился своей силой. Тверд чувствовал это всем телом – от затылка до самых пяток: приёмный отец передавал свою живу – укрывая, словно в кокон, теплом.

И когда счёт миновал две дюжины, остановился:

– Хватит! – недобро зыркнул на князя. – В своём бессилии ты забьёшь сына или сделаешь его калечным! В случившемся я виноват, меня наказывай!

– Хорошо, – ровно качнул головой Радомир, так и не получив долгожданного облегчения. Боль обиды рвала душу на части. – Коль он выдержал две дюжины, значит ты и подавно переживёшь. – Метнул повелительный взгляд на старшего дружинного Микулу и кивнул: – Поставь их рядом, чтобы каждый помнил о своём месте.

Вот так и стояли они под палящим солнцем: с непокрытыми головами, обнажённые до пояса… Наставник и младший княжич.

Нерус давал урок взаимовыручки, хотя оба знали, что Тверд способен был выдержать до пятидесяти ударов палкой, а Богдан и того больше.

Радомир не дождался окончания наказания. В сердцах плюнул и ушёл с площади, но ещё несколько часов смотрел из окна своей палаты на близких людей. Кто всецело принадлежал ему и при этом осмелился отодвинуть своего князя на задний план. Внимательно, вдумчиво, сжимая кулаки и скрипя зубами, пока не озарила его страшная истина.

Он злобу лютую выместил на тех, кого любил и уважал как никого. Свою вину смахнул на них, а они и слова ему супротив не сказали!

Он виновник случившегося!

Сам отказался от сына. Вручил его своему другу, да главному телохранителю. И он не отвернулся от княжьего отпрыска, хотя мог! Всё это время заботился о сыне князя, как ежели б был его собственным!

А он, Радомир, князь Минской, поздно обратил взор на взросление Твердомира… И до сих пор требовал того, что ни одной палкой не привить: любви и уважения!

– Мой сын! Моя кровь, – шептал в макушку младшего княжича князь, снимая со столба, пока Микула занимался Нерусом. Хотел было отнести Тверда к лекарю, но княжич высвободился из медвежьих объятий отца. Передёрнул гордо плечами и пошёл сам, не сгибаясь под болью: не позволяя слабости завладеть его разумом.

– Что ты с ним сделал? – князь бросил недоуменный взгляд на телохранителя, тоже не принявшего помощи старшего дружинного.

– Ращу из него достойного княжича, а не бабу, – Богдан хмуро облачился в рубаху, да принялся занемевшие кисти растирать: – Можешь гордиться сыном, князь. Тверд – дикий, гордый, упрямый. Но тебя ещё подпускает. Коли не желаешь и того потерять, купи ему самого резвого коня – пусть учится любить!

Коня Тверд назвал Лютый.

Не конь – а воин. Краковая масть, близкая к вишнево-вороной. Голова, мощная шея, длинные ноги и крупные копыта – точно в смолу окунули, а грудь и круп – аж лоснились багрянцем.

Стройный, жилистый стан, взгляд самого Чернобога. Да и нравом ему под стать…

***

– Заставишь противника дрогнуть – считай уже выиграл, – поучал Богдан Тверда, вручая ему один из двух коротких деревянных мечей. – Настоящая битва происходит в умах! – постучал по виску княжича пальцем. – Проигравший умирает, дав слабину в голове.

Кивком повелел атаковать, и только Тверд сделал несколько аккуратных выпадов, без видимого напряга уклонился, даже не удосужившись махнуть своим.

– Победитель определяется за долю секунды. И только роли разобраны – изменить исход битвы невозможно, – отцовский телохранитель словом следил за княжичем, танцующим с мечом и сражающимся с собственной тенью.

– И как победить в играх разума? – не по возрасту умные глаза Тверда уставились на Богдана. Да, душа младшего княжича возмужала раньше его тела, но и оно всё торопливее взрослеет и наливается мужской мощью.

– Дао! – на своём истинном наречии продолжил наставник.

Язык его народа не столько богатый, как у Русичей, но звучный и мелодичный. Язык людей с идеальным слухом и чувством движения. Да и некоторые команды звучат гораздо короче, чем выходило бы на языке Русичей. Тем более, Тверду китайский давался легко.

– Путь к победе состоит из трёх этапов! – чётко распинался на своём  Богдан – практика княжичу не навредит. – Ты пока на первом этапе – подготовки духа! А победа – результат длительных тренировок! Второй этап – намерение. Забыть о подготовке, но быть готовым. Это уверенность в себе! Упражнения будут бесполезны, если ты не сумеешь быть обманчиво расслабленным во время битвы. Опыт, сноровка, смекалка! Предвидение и умение приспособиться… Всё имеет значение, и чем большие у тебя способностей, тем больше шанса победить. А это и есть переход от подготовки к победе! – Богдан замолчал, вслушиваясь в ровное дыхание Тверда. Наблюдая, как мелькают короткие мечи в замысловатом танце. – Немногие играют ради победы. Многие играют, чтобы не проиграть! А это проигрышная позиция, сын!.. Запомни, дважды повторять не буду! Если не возжелаешь быть победителем, не стоит и начинать! Это тупик… Ты будешь обречён на проигрыш!

Пока Твердомир прислушивался к звучанию собственного тела, Богдан прокрутил в ладони деревянный меч и ненавязчиво вступил с княжичем в бой.

Шаг за шагом, мах за махом… Заставлял отбиваться, позволял наступать. Уходил от атак и тотчас нападал, побуждая Тверда обороняться всё проворней и ловчее.

Серые глаза блестели злостью и решимостью. Закушенная губа выдавала напряжение. Младший княжич старался изо всех сил – маленький воин жаждал победы… Но в считанные минуты всё было кончено!

Его меч отлетел в сторону, а насмешливый пинок от наставника вынудил княжича ухнуть лицом в землю.

– Как я узнаю, что мой разум сильнее разума соперника? – зло скомкал в кулаках грязь княжич. Уперев руки в землю, подскочил, вперив гневный взгляд в Богдана: – Как пойму, что уверенней противника в победе?

– Поверь, – хитро сузил и без того узкие глаза наставник. – У тебя не останется никаких сомнений! Всё станет ясно, просто и понятно! А вот последний этап… – Богдан значимо умолк, вглядываясь в белые облака, плывущие по синему небу. Тверд не торопил наставника, терпеливо ждал.

– Самый сложный шаг на пути к победе. Умение очистить разум от эмоций и почувствовать вдохновение, – прикрыл глаза, словно отрезая себя от мира. – Победить меня тебе помешала твоя злость. Освободи разум! Живи настоящим… Ты должен освободиться от желания выиграть, ведь оно наравне с мыслями о победе нагоняет ненужное волнение и недопустимый страх поражения. Беспристрастность! Ты должен научиться спокойно оценивать ситуацию, будто наблюдая со стороны. А злость… злость только отвлекает от сущего. Злость – причина твоего поражения! И запомни ещё одно – битва за превосходство происходит всегда и везде! Не научишься сейчас, будешь проигрывать всегда!

Глава 3

13 лет назад 

Радомир/Твердомир Минские

Радомир который месяц наблюдал за сыном из окна своих покоев. Каждое утро. Едва солнце мелькнуло на горизонте, облизав дальние земли и окрасив огненным светом верхушки деревьев и крыши домов, как хрупкий мальчишка, упрямо поджав губы, уже стоял с огромным луком на ристалище. Сна ни в одном глазу, хотя другие дружинные только выползали из казармы. Зевали, тянулись, умывались… либо не обращая внимания, либо бросая скучающие взгляды на молодого княжича. Воевода и главный телохранитель ни о ком не забывали – и воины Радомира по праву считались сильнейшими во всех ближайших княжествах, в чём не раз доводилось убеждаться – то на поле боя супротив врагов, то на дружеских играх, соревнуясь в умениях с побратимами и доблестными воинами мирных княжеств.

Но в данный момент князя интересовал лишь младший отпрыск. С того дня, как вытерпел порку, он ни разу при Радомире не обращался к Богдану «отец», но и к самому отцу тоже. Упрямо молчал, угрюмо зыркал из-под бровей.

В пору разгневаться на младшего княжича и проучить шибче, но нет, князь уже вразумил, что мальца силой не приклонить. Тут другое надобно. Подход иной… Прав Богдан – дикий отпрыск.

Сердце родительское кровило, душа оттаивала гордостью, рвалась к мальчонке. И с каждым днём всё больше и больше.

Потому не торопился князь. Ждал и изучал сына своего, как вновь обретённого. Знал, что зарядку со стрельбой из лука Твердомир делал каждое утро. Независимо от погоды, времени года: всегда полуголым, босоногим, под снегом, дождём, в восходящем рассвете, несмотря на туман, лениво ползущий вслед за уходящей ночью или мороз, крепко кусающий за щёки.

И Тверд позволял себе лишь один выстрел, дабы исключить соблазн исправить ошибку. Умение полностью собраться вкладывал в одну попытку, и князь болел за сына – затаивался в своих покоях у окна, держа за младшего княжича кулаки.

Да, Радомир любил Тверда! Любил даже крепче старших сыновей. Любил, потому что младший духом напоминал самого князя, несмотря на хрупкость тела и внешнее отличие.

А лицом-то княжич как раз много взял от Зорицы, матушки своей, жены Радомира, которую до сих пор нежно вспоминал. Даже не так… Не просто скучал и тосковал князь, а до сих пор любил, образ её в сердце хранил.

Потому и злился всё сильнее. Любовь сыновья, по праву крови отцу предназначенная, сейчас всецело отдавалась Богдану. Уважение, почтение… Только наставника младший княжич слушал беспрекословно. Выполнял его поручения и понимал наставника с одного взгляда и жеста. Лишь ему Тверд что-то увлечённо рассказывал, заглядывая в тёмные прорези глаз. А Богдан усмехался, немногословно поддакивая, кивая или качая головой.

Так что всё пуще ревность снедала разумное в Радомире.

Жажда завладеть любовью сына становилась слепее и отчаянней.

***

– Богдан, что ж ты сына моего в одиночку махать мечом заставляешь? – Радомир не выдержал очередного боя с тенью Тверда. – Неужто боишься княжью кровь пролить? – ухмыльнулся в усы, бороду почесал задумчиво. – Малец проворен, ловок, – князь тщательно слова подбирал, стараясь младшего княжича хоть немного впечатлить, мол, видит отец и уже выше ценит, чем наставник. Да и хотелось собой блеснуть. Главный телохранитель во всём хорош – как воин, нет ни одного вида оружия, коим бы он не управлялся лихо, но меч… Меч всё же оружие Русичей, а не дикого узкоглазого народа с востока. Потому и верил князь, что в этом ратном деле он мастеровитей будет Богдана. И есть, чему мальца научить. Какой урок преподать.

– Владение мечом – требует постоянного совершенствования. И нет ему предела, – умничал хмуро Богдан, продолжая натачивать свои ножи, да на Тверда поглядывать. – А крови мы не боимся…

– Мы? – сощурился Радомир недобро.

– Вы теперь одно целое?

– Нет, княже, прости, – виновато голову склонил главный телохранитель, – Тверд сам вправе решать, готов он к дружескому поединку, али нет.

Такой ответ ещё большим злом князя пробрал. Друг понимал, что неладное творилось с ним, и готов был услужливостью до беды не довести. Но Радомир настроился уже во что бы то ни стало завладеть расположением сына. И если для этого придётся ему преподать урок битвы на мечах – сделает!

Князь вперил взгляд в сына. Тверд ответил не менее пристальным и мрачным. А когда серость глаз сделалась пугающе чёрной, Радомир кивнул:

– Готов к моему уроку?

Младший княжич не отвёл взора, лишь коротко кивнул.

Князь ступил к стене с тренировочным оружием и выбрал самый тяжёлый и крупный меч.

Отец поигрывал мечом перед сыном, будто хотел похвастаться – я вот так могу, а ты?

– Ну что же ты? – криво улыбнулся Радомир, прицельным взглядом не отпуская сына, при этом проверяя шагами умение держать противника на расстоянии. – Не боись! – шире растянулись губы в улыбке. – Не убью. Глянуть хочу, чему тебя прохвост выучить успел. – Нападай первым, – благосклонно дал фору. – Да наперёд второй меч возьми. Только не игрушечный, – насмешливо хохотнул, – а настоящий. Негоже воям лишь деревяшками баловаться.

Во-о-от, теперь сын чуть взгляд сменил. Не то чтобы уважение мелькнуло, но с недоверием и немым вопросом «можно?». Единственное, что покоробило, не Радомиру взгляд предназначался, а Богдану.

– Бери, бери, – зло накатывало сильнее. Чего не хватало, чтобы сын через голову князя к охраннику обращался за тем, что отец дозволил. – До первой крови… – И сам нож из голенища сапога достал. Подмигнул младшему княжичу, мол, видишь, не шучу.

Тверд и глазом не моргнул – со спокойствием, от которого по коже Радомира неприятные мурашки взметнулись, да холодок по спине скользнул, принял из рук наставника нож.

Чуть взвесил на ладони, перехватил на свой манер. Прокрутил оба оружия, переступил с ноги на ногу… да незнакомый танец затеял, приведя князя в изумление. Покружил чуток, а потом заставил собраться и вступить в серьёзный бой.

После нескольких тщетных попыток зацепить противника хоть кончиком оружия, князь осерчало скрипнул зубами – задача была сложной, ведь малец – гибок и проворен. А ту и зевак собралось столько, что уже стыдно за собственное бессилие становилось. Да и смеха страшился… Не подобало князю посмешищем пред людом честным быть.

Потому нападал всё опасней и коварней, но Тверд юрко уходил от меча, ловко избегал ножа – был везде и нигде, закручивая князя, запутывая и не позволяя дотянуться до себя.

А толпа шепталась всё пущей. Смешки разлетались…

– Как змий проворен! – шикнул князь, зло содрав с себя плащ и отбросив прочь. Уже не раз ему ткань мешала. Не думал, что так сложно будет с младшим умениями мериться. Но признавать талант сына не спешил, ведь тогда и телохранителю своему, и воеводе, Степаку, пришлось бы хвалебную петь.

Но и это не помогло – не облегчило задачи.

Небольшой деревянный меч и острый нож всё так же быстро и проворно мелькали перед глазами князя, приводя его в бешенство. Вроде и муха жужжит, а никак не поймаешь!!!

Уж зеваки не стеснялись похохатывать. Пальцем тыкать…

– Хватит! – князь махом прервал поединок, с раздражением разглядывая сына, который даже не запыхался. – Молодец! Выбрал верную тактику, но так врага не убить. Измотаешь и его, и себя! – жадно хватанул воздуха полной грудью. Тверд ухмыльнулся, но промолчал, а воевода виновато откашлялся:

– Не серчай, княже, но ты мёртв ровно с тех пор, как плащ свой скинул!

Что? Вот так… обухом по голове.

Теперь князь Минской остро видел насмешливые взгляды толпы, даже слегка сочувствующие. Задумчиво-пронзительный Богдана… А когда Степак как бы невзначай указал на спину князя, Радомир потянул рубашку на себя и едва сдержал крепкое словцо  – она была рассечена на две части… И на ткани чётко алело свежее пятно. Когда княжич успел рубаху черкануть, да кровь отцу пустить?

– Хвалю! – Радомир отбросил рубаху в сторону, – Сдаётся мне, ты растишь лучшего война, которого бы знала земля наша.

– Стараюсь, княже, – благодарно кивнул Богдан, не глядя на Тверда, но явно гордостью преисполненный.

– Хотелось бы верить, что меч его… мне в спину не воткнётся, – задумчиво добавил князь. – Или для того и готовишь? – с подозрением и колючим укором. – Вознамерились от меня избавиться, зная, что к вам обоим сердцем киплю? – несколько секунд гробового молчания, и в повисшей тишине широким шагом князь покинул ристалище.

– Хороший удар! – несмотря на слова Радомира, похвалил младшего княжича наставник. – Но несколько ошибок я высмотрел… – приобняв Тверда за плечи, повёл в казарму.

Князь Минской ворвался в свою комнату, надеясь на уединение. Но настырный гридень, Ляхич, который уже успел лекарку сыскать в хороминах, даже под угрозой порки не желал уходить.

Князь вытерпел перевязку, продолжая ворчать, что рана – смешная. Но Никанора упрямо наносила вонючую мазь, наговором подкрепляя, а потом чистой тряпицей обмотала, будто не царапина, а боевое рассечение в полспины.

Только закончила, князь тотчас велел комнату освободить. Пока Ляхич упирался, мол, в уголке посижу, вдруг плохо станет… Вытолкал парня прочь, и дверью перед носом его длинным хлопнул.

Точно раненый зверь ходил из угла в угол – всё не мог в толк взять, как сын сумел бывалого воина раскачать, да незаметно рубаху распороть. Как?

Его победил младший княжич! Его?! Старого воина, вот так… запросто! Взял и разделал под орех!!!

И пусть злости истинной не испытывал, покуда с Твердом мечами махался, но ведь… и спуску не давал.

Да, что не отымешь, одарён сын – как никто. Отмечен богами… с рождения. А то, что такой воин оказался в теле хрупкого человечка – либо насмешка природы, либо испытание судьбы…

Упёрся Радомир ручищами в раму окна, да уставился на площадку, где уже с мечами крутились дружинные. Матерые, крепкие ловко оружием управлялись. Звон и лязг разлетались по всей площади, а коли сталкивались воины, то казалось, земля вздрагивала от мощи мужей.

И тут гордость затопила отцовскую душу – Твердомир – плоть и кровь княжья. Как аспид вертлявый и пронырливый. Скорости его любой позавидовал бы. А что от Зорицы много в лике, так то и хорошо… Кто-то должен быть другим!

Дума о жене погибшей опять сжала сердце в тиски стальные. Тоска скрутила горло, кровь забурлила да привычно в пах устремилась.

И голос женский, словно окутывал чарами: «Жениться тебе надобно, княже!». Радомир глазами обшарил комнату свою – нет никого, а голос лился ровно и убаюкивающе: «Жениться пора! Пока в силе…».

Сморгнул князь, головой помотал – вроде пропал голос. Но мысль осела, да крепла.

И правда бы жениться! С женой оно всё спокойнее. И расширить территории не мешало бы! Сыновей много. Всем земли надобны, а Тверду самые богатые достанутся…

И сразу перед глазами князя всплыла нежная девичья фигурка, потупленные синие глаза, толстая коса до пояса с талией осиной.

Мирослава! Было что-то в девице рода Добродского такого, что цепляло взор. Что заставляло вспыхнуть давно позабытое желание любить. Что пробуждало чувства от спячки.

Глава 4

11 лет назад

История Любавы

Род Святояра Добродского: княжна Любава, княжна Мирослава

– Да сколько можно? – нянька Глафира с возмущением смотрела на младшую дочь князя, которую за ухо привел конюх. Её громкий голос привлёк внимание всех, кто был во дворе. Представление уже не казалось челяди чем-то интересным, повторялось изо дня в день, и все привыкли, что девчонке влетает то от нянек, то от доведённого до отчаяния конюха. – Управы на тебя нет! – негодующе всплеснула руками, при этом её беззаветная любовь к княжне не оспаривалась.

– Эта чертовка вновь каталась на Буяне, и чуть не загоняла его до смерти! – ябедничал Алехно. Вредный и противный. Всегда доносил на Любаву, ежели ловил. Глупый, что с младшего конюха взять?

– На ком ещё можно мчаться наравне с ветром, если не на Буяне? – пискнула, оправдываясь, Любава. – Он самый лучший скакун батюшки!

– Он не для маленьких девочек! – продолжал гнуть свою линию конюх. – Тем более, это Буян! Он сильный, могучий конь! У него и кличка неспроста такая! – едва не подвывал от негодования. – Он для князя, а не чтобы от неча делать его загонять!

– И ничего не загоняла! – взбрыкнула Любава, но Алехно крепко держал за её ухо и потому боль усилилась. Ухо горело и распухало на глазах: младший конюх всё сильнее сжимал нежную кожу, не замечая, что попутно тянет длинный волос. – Ау, – проскулила княжна и упрямо добавила: – Только пену увидала, сразу в холодной реке помыла. И обратно на нём не ехала… На поводе притащила!

– Она его уморит, а меня на дыбу! – гневно пожаловался Алехно, толчком выпуская ухо Любавы.

– Там тебе и место! – обиженно показала язык княжна, но только младший конюх сделал к ней злобный шаг, юркнула за добротную няньку Глафиру. Парень досадливо зыркнул на княжну последний раз и раздосадовано взмахнул рукой:

– А ну тебя!

– Любавушка, – только конюх размашистым шагом скрылся в конюшне, запричитала нянька, сложив ладошки замком на пышной груди, – ведь ты же девочка!

Любаве несколько раз на дню напоминали о том, что девочка. Что младшая княжна. Она уже устала слышать одно и то же. Кто ж виновен, что и батюшка, и матушка грезили о наследнике, а родилась ОНА! Любава! Вторая дочь!

Князь часто винился, что «долгожданного сына» начал обучать мужским премудростям еще с утроба! Рассказывал о дальних землях, поглаживая огромный живот княгини, в котором кровь из носу богатырь растёт! О походах военных. О лихих скакунах, об оружии…

Разве ж виновата Любава, что вот такой уродилась?

Не богатырь, к сожалению. Не наследник!

Но зато не сидится на месте. Не вышивается. Не интересно песни распевать, да танцевать учиться.

Свобода милее. Ветер в ушах. Простор для души…

Эх!

Зачем постоянно ставить в пример старшую княжну Мирославу, которая росла тихой, послушной, молчаливой?

Нельзя сравнивать воду и огонь! Солнце и снег!

Любава – взрывная, подвижная, жадная до всего, что окружало.

Мира часами могла напевать над вышиванием, как и положено будущей жене великого князя.

Любава с не меньшим упорством скакать на коне, да по деревьям ползала.

Мирослава спокойно и покладисто выслушивала нравоучения старших.

Любава протестовала и спорила, порой ставила в тупик совершенно не детскими мыслями и рассуждениями.

Мира свыклась с мыслью, что совсем скоро наступит великий час, и она покинет отчий дом, родное княжество, переехав в дом супруга будущего.

Любава била копытом, мол, не выйдет замуж абы как и за кого укажут! Насилу мил не будешь! И не будет! Коль мужику позволено любить, и она пойдёт за того, кого полюбит. И никак иначе!

Старшая лишь мотала головой, устав от вечных проблем с младшей. А Младшая ей моськи корчила: «Я не ты!»

По чести, сёстры меж собой особо не общалась. Во-первых, старшая уже была девицей на выданье и совсем не разделяла увлечений младшей. Во-вторых, она была занудой! И зачастую, при редких встречах монотонно читала нотации, как должно себя вести воспитанной княжне, а не взбалмошной крестьянке, по которой розги плачут. Что надобно надевать дочери князя, дабы выглядеть достойно, а не под стать анчутке дикой.

И в особенности любила напоминать, когда дозволено открывать рот.

Любаве было по нраву другое. Босиком бегать по горячей пыли и не думать, как высоко задран подол рубахи. Хотелось утром с кровати соскочить и наперегонки с остальной детворой мчаться на речку! А потом, после стужи воды, жадно пить парное молоко из глиняной кружки с треснутым краем.

Желала! Желала и делала!

Батюшка часто прощал мелкие проказы, больше для виду грозя пальцем, а иногда делая вид, что сердит:

– Любушка, – выговаривал громовым голосом, – ты же дочь князя, а не челядины! – а в глазах любовь лучилась, что не скрыть никаким гневом. И тут же старой кормилице: – Авдотья! Как же так?! Княжна, а растрёпанная и чумазая?.. Ежели не по силам с ребёнком управиться, то кой от вас прок?

– Княже, – тотчас принималась хлюпать носом Авдотья, да краем головного платка слёзы утирать с пухлого лица, – разве ж за ней угонишься? Почище сорванца какого!– досадливо головой качала. – Чуть свет – уже на улице! То коня ей подавай! То меч! А он, поди, тяжёлый и острый… А она, – задыхалась от негодования кормилица, – тянет, и всё тут! А ежели на ногу уронит, то дружинника задирает. Ремня бы ей хорошего!.. А то ведь – ни в чем отказа не знает! Балуете вы её, балуете! – не переставая причитать. – Что ж ждать-то ещё?! – бабскими слезами заливаясь. – Без матери воспитывается, сиротинкой растёт и никто ей не указ!.. И примера с сестры брать не желает!

Князь хмурил кустистые брови, растерянно чесал затылок, соглашаясь, что женской руки недоставало младшей дочери,  и ничего лучше не придумывал, как усадить Любаву за пяльцы.

Сущее наказание!

Самое что ни на есть!

Ничего страшнее не знавала Любава.

Сидеть, как приколоченная, таращиться на ткань.

То в нитках, запутаешься! То с иглами сражаешься. Они вредные! Либо застревают, либо выскальзывают из пальцев, либо не туда попадают, либо нитку не хотят в дырку пускать. У-у-у-у!!!

Порой казалось, лучше бы розгами отходили – потерпела чуток, и свободна! А тут целый день от скуки умираешь! Над вышивкой пыхти, слушай сплетни боярынь и с тоской поглядывай на пробегающую под окнами счастливую детвору.

Не то чтобы Любава была неучем и неумехой. Она добросовестно училась вышивать, прясть, да шить, о чём говорили ее пальчики, исколотые иголкой. Только усидчивости в столь тонком и нудном деле непоседе и сорвиголове не хватало. Стежки получались кривыми и безалаберными, нитки переплетались, рисунок превращался в нечто уродливое и непонятное.

Вторая няня, Глафира, часто вздыхала и качала головой:

– Как же можно быть такой криворукой? Боги её берегите! Кому ж достанется такая плохая хозяйка? Кто возьмёт-то…

Но Любава не расстраивалась. Ведь в этом мире столько интересных вещей, помимо вышивания, шитья и штопки.

– Нянь, – поджимала губы от досады, когда очередной отрез был загублен нерадивым узором княжны, – да кому нужно это шитьё?

– Ба, – всплескивала руками Глафира, вытаращиваясь на подопечную, словно кикимору увидала. – Мужу!

– Замуж??? – тотчас хохотала Любава. – Э-э-э, эт когда ещё! – отмахивалась небрежно. – К тому времени я научусь не только строить прислугу, да вести хозяйство. Я и петь научусь, и танцевать, и ещё много-много чего!

Особенно княжне хотелось научиться играть или на свирели или на гуслях. Жаль, что это было сугубо мужское дело. И даже наберись она наглости и овладей таким умением – её тонкая игра точно была бы осуждена не только семьей, но и всем миром.

10 лет назад

Любава Добродская

Любава тяжко вздохнула и, подперев голову рукой, с тоской уставилась в окно. Крестьянская детвора вовсю играла в лапту, веселясь и радуясь каждому точному удару. А ей приходилось сидеть в тереме, отбывая очередное наказание и умирать от скуки.

Вот же непруха!!!

Княжна засмотрелась на высокого стройного отрока – сына кузнеца. Он как раз помахивал битой, готовясь отразить бросок.

Подающий подбросил войлочной мяч, и Иванко, закусив губу, попал точно по нему.

Раздались восторженные крики. Иванко отбросил биту и скрылся с глаз, помчавшись через весь двор, к противоположному краю поля.

Любава снова горестно вздохнула.

В команде с Иванко играть хотели все. Он был лучшим игроком. Для своего возраста, – а он уже находился в середине возраста отрока, – Иванко был сильным, высоким, ловким. Увлекал своими идеями, заряжал уверенностью в том, что всё получится.

Младшая княжна любовалась им издали. Хотя бы так! Каким бы он ни был красавцем и героем… девичьих грёз, он, прежде всего, сын кузнеца! Да и старше её на четыре весны!!! А стало быть, никогда не обратит внимания на семилетку, с вечно сбитыми коленками, поцарапанными руками и растрёпанными волосами.

– Я же девочка, – досадливо пробурчала Любава, напоминая себе горькую истину. Смиренно склонилась над вышивкой и погрузилась в мечты о том, как Иванко когда-нибудь пригласит её на свидание.

Ах-аха! Как Казимир Всеволодович её страшную сестру, которая, глупо полагала, что Любава спит. Но младшая бдила. Ещё бы, как уснуть, когда под окнами кто-то шебуршит и шепчет? А когда прислушалась, оказалось, Казимир – небогатый княжич каких-то дальних земель. Он как увидал Мирославу, так голову от любви и потерял. Сестра из себя неприступность строила, младшей про воспитание оскомину уже набила, а сама по ночам вылезала в окно, и нежилась в крепких объятиях захудалого княжича.

И ладно бы, он женихом её значился, так нет… Он даже с батюшкой словом не перемолвился насчёт свадьбы!

И то, Любава знать знала, слышать слышала о тайных встречах, да никому не выдавала секрета.

Любовь!..

Этому чувству завидовала и мечтала когда-нибудь точно так же, как сестра… без оглядки влюбиться в своего «Казимира»! Только пусть он будет «Иванко!»

Всё же – старый он… Казимир Всеволодович. И страшный… И что сестра в нём нашла? Эх, глупая.

Хотя Мирославе уже пятнадцать минуло, а это уже ого-го – сколько для девицы на выданье. Того и глядишь, старой девой останется! Так что, кто его ведал, какого это быть почти старой. Поди, в такой дремучести и не на такую страхолюдину, как Казимир Всеволодович поведёшься.

Ему подавно больше. Сколько точно – не сказать, но взгляд тёмных глаз, единожды брошенный в её сторону, запомнила надолго. Столько в нём было презрения, превосходства и ненависти!..

Мира же влюбилась в Казимира сразу, как только встретила на празднике Спожинки. В этот год он был особенно многолюден, покуда до княжества Святояра добрались княжичи с других земель и женихи с ближайших.

Увидала и заболела им.

И пока народ дожинки, обжимки отмечал, Велесу хвалу пел, почитая Его как Отца божьего, за то, что учил праотцов землю пахать, злаки сеять, жать венки на полях страдных и ставить снопы в жилище, – старшая княжна не спускала глаз с высокого незнакомца. Он со скучающим видом сидел поодаль от князя Святояра, да по сторонам поглядывал, думая о чём-то своём.

– Что, по нраву пришёлся? – боярышня Зрослава наклонилась к сестре так близко, что Любава едва слышала, о чём шепчутся. – Вдовец, кстати, – многозначительно. А Мира тотчас разулыбалась, словно он ей уже предложение удачное сделал.

– Хочешь, – продолжала ворковать боярыня, – попрошу князя вас познакомить? Казимир Всеволодович с вашим батюшкой хорошо знакомы.

– Казимир, – точно попробовала на вкус диковинное имя старшая сестра. В глазах таинственный блеск заиграл, румянец на щеках выступил. Любава непонимающе глянула на старика худосочного, опять на Миру и чуть не завопила от недоумения: «Что ты в нём нашла?»

Но благоразумно язык придержала, когда старшая на вопрос боярыни кивнула, пуще прежнего краской заливаясь.

Про Мирославу и так уже поговаривали, что в девках засиделась. Ещё чуть-чуть и «брачок» наружу выплывет. Не то чтобы не было желающих. Приезжали княжичи, да богатые купцы, бояре с разных земель, как только старшей едва двенадцать минуло. Ликом – вышла, статью – не подкачала, нравом – отличалась покладистым.

Но батюшка не спешил расставаться с дочерью, объясняя, что самого лучшего ей желает. На деле он больше за себя переживал. За княжество, земли…

Плохо, некрасиво с его стороны, но князь Святояр не хотел прощаться с главной помощницей. В хозяйстве она уже давно жену заменила и в воспитании младшей сестры помогала…

Потому Любава и рассудила, может счастье сестре будет с этим Казимиром. Батюшка даст благословение…

Мирослава Добродская

Наутро Мирослава стояла перед отцом, опустив глаза, и ужас заполнял её существо. Она так ждала сватов от Казимира, и чуть не упала, когда услышала:

– Сватает тебя князь Радомир, – глухо проворчал отец, не глядя на дочь.

– Но батюшка… – лишь обронила Мира, как Святояр жестом отрезал:

– Будем готовиться к свадьбе! – припечатал, отметая сомнения в его решимости.

Тихие слёзы полились из глаз Мирославы, но престарелый князь остался к ним глух и слеп.

Безотчётно скомкав край понёвы в кулак, она бросилась вон из светлицы, и только оказалась в женской части терема, в комнате, которую делила с сестрой, с размаху упала на кровать и горько разрыдалась.

Любава Добродская

Любава сидела и с недоумением смотрела на кособокую тряпичную куклу. Нет, смущала не неказистость игрушки, за это княжна едва от гордости не распухала – уж какая получилась, зато своими руками! В недоумение Любаву приводило то, что с этим играют девочки!

– Все девочки играют в «дочки-матери», – бурчала под нос, ворочая куклу и так, и сяк, но с какого боку не глядела на игрушку, она милее сердцу не становилась и желания поиграть не пробуждала. – И я должна… научиться, – убеждала себя твёрдо младшая княжна.

Но на очередном заунывном рыдании сестры сбилась с мысли. Встала со скамьи, напрочь забыв об упавшей на пол игрушке, и тихо подошла к сестре.

– Мир, – ласково позвала старшую и коснулась покрытой головы сестры, чтобы хоть немного утешить – уж очень горькими были рыдания.

– Да пошла ты! – истошно завопила Мирослава, своим сумасшедшим видом напугав до полусмерти. – Пошла вон! Достали все! Ненавижу! Ненавижу-у-у, – и Мирослава снова повалилась на кровать, как подкошенная.

А ночью, когда Мира обманчиво думала, что сестра давно спит, вылезла в окно, услыхав тихий свист любимого. Попала в сильные объятия и снова разрыдалась, пряча на груди опухшее от слёз лицо.

– Казимир, всё пропало! – причитала она. – Меня замуж выдают! За князя Радомира!!!

– Слыхал уже, потому и пришёл, – пробурчал Казимир.

– Что ж ты не поговорил с батюшкой прежде? – всхлипнула Мира.

– Собирался намедни. Мне ж с семьёй уговориться было надобно. И только сегодня ответ получил, что благословляют и рады бы повидаться.

– Так ты, – с надеждой вскинула глаза Мирослава, – ступай к отцу моему. Так и скажи! Покуда не поздно, переиграет он со свадьбой.

– Боюсь, это дело уже решённое, а князь Радомир… воспримет, как личную обиду отказ опосля согласия. Тем более, узнай, что ты за меня собираешься.

– Он что-то имеет супротив тебя? – изумилась княжна. – Что ж не поделили-то?

– Можно и так сказать. Знакомы, – нехотя признался Казимир, да взгляд потупил. – Дело давнее, не хотел бы о нём вспоминать. Не сейчас… потом как-нибудь.

– И что же теперь делать? – вновь задрожали губы княжны. В глазах отчаяние плеснулось.

– Вот и думаю. Украсть тебя – значит открыто объявить войну твоему отцу и Радомиру. А это мощь великая. Сама понимаешь, куда мне супротив таких сил? Да и не тягаться в богатстве с князем Радомиром Минским.

– Угу, – кивнула понятливо Мира.

Казимир умолк на несколько секунд, обнимая любимую крепче, да шепнул нежно:

– Но есть у меня мысль одна. Коль любишь меня, коль не испугаешься, заживём счастливо и безбедно…

Мирослава задрала голову, с надеждой вглядываясь в черты любимого и часто-часто закивала.

***

А потом была свадьба. И как увидала Мирослава жениха своего, так и ужаснулась. Радомир был высоким и огромным, под стать медведю. Густые волосы, борода, усы… Голубые глаза смотрели с нескрываемым интересом и желанием… Он то и дело коснуться пытался. Мира же была едва жива – и потому не шарахалась. От страха и жгучего стыда всё время была как на иголках, лицо горело, сердце едва не выпрыгивало из груди.

Княжна в безотчётной панике едва дышала. Всё время выискивала в толпе Казимира, но любимого не было.

В отчаянии посматривала на Радомира и нервно сглатывала. Его слишком много… И что с ней будет, ежели он прикоснётся своими огромными ручищами? Да он раздавит!!!

О, богиня Лада!!!

Мирослава прикусила губу, скрывая дрожь.

От мысли, что князь телом своим её накроет, Мира едва сознание не потеряла. Перед глазами поплыло от животного страха, ноги сковало стужим холодом.

Нет, нет, нет!!! Не позволит ему себя коснуться! Никогда она не достанется такому. Никогда! И раз уж было сказано, пока смерть не разлучит вас, так тому и быть!

Всё раздражало Миру – и плетение венков, и тягучие песни, и радостный смех подруг и гостей. Княжна бросила свой венок в воду, мечтая, чтобы он тут же утонул, но чуда не случилось.

Радомир выудил венок и возложил на голову невесты, ожидая того же. Даже склонился, дабы Мирославе удобнее тянуться было. А княжну переполняли совсем не нежные чувства – хотелось сжать его мощную шею так, чтобы захрипел, забился в посмертной агонии зверь этот…

Так и прошло обручение.

Невеста была молчалива и бледна, а жених суров и задумчив.

Первую свадьбу справляли в стане невесты. Мира даже девичник отказалась собирать, сославшись на худое самочувствие. А вот ожидание жениха получилось, как никогда бурным. Рыдали все, включая саму Миру. И ежели девицы слёзы лили, завидуя выгодному супружеству Мирославы, то она топилась солёной влагой – прощаясь со свободой.

Была б её воля – сбежала бы на край света, дабы не видеть Радомира Минского. Не слышать лживых поздравлений и пожеланий. Не чувствовать взгляда его похотливого, да собственного бессилия.

Глава 5

10 лет назад

Радомир Минской

К капищу шла, как на заклание. Радомир хмурил брови кустистые, губы поджимал, бороду нет-нет, да и приглаживал.

Уже сомневался в здравности решения. Мирославу помнил покорной, смиренной ланью, а теперь хоть и не выказывала строптивости, да была не рада супружеству.

Тут слова телохранителя Богдана как ни кстати в голове зашуршали настойчивее: «Не твоя это девица! Не твоя! Зорица по судьбе тебе была написана, Мирослава Добродская – нет. А коль не видишь очевидного, беда может приключиться. Ведь если глаз не на своё положишь – судьба накажет!»

Ох, и взбесил Богдан тогда! Неугодными советами вывел из себя. И так давненько на пути маячил, а тут… прям сам на рожон лез. Вот и осерчал Радомир – наказал дома остаться, в чужие жизни не лезть. Мол, как сам Богдан, княже быть не желает. Ему надобна тёплая и ласковая женщина, дабы постель грела, душу умасливала, да сердце заставляла скакать шибче!

Потому без верного друга свадьбу играл. И младший дома остался. Ругаться в такой момент не желал Радомир, вот и позволил Тверду с наставником быть. Два нелюдя! Сухие, бесчувственные…

Пусть вместе побудут. Пока свадьба в той стороне справится, да народ в княжество обратно воротится, может, поймут, что нельзя избегать жизни. Людей… Порадуются за князя своего, счастья пожелают!

Не вовремя вспомнилась перебранка с другом верным.

Искоса поглядывал на невесту князь, злясь всё больше и больше, но виду не подавал – ещё не хватало из-за девицы капризной расстраиваться! Дома уму-разуму научится! Ничего, ещё улыбаться будет, да в постели ждать!

Волхвы принесли караваи, на руках брачующихся ленты обрядовые повязали и жених с невестой клятвы верности, согласия сказали.

Только церемония свершилась, тотчас снарядились в путь – в стан жениха…

Твердомир Минской

Твердомир вырвался из сна посреди ночи. Сел на скамье, жадно воздух глотая. Чувство острой тревоги накатило с такой силой, что сердцу стало невмоготу.

Прислушался к веселью в хороминах – уже второй день кряду свадебный пир продолжался. Отец новую жену чествует.

Тверд нахмурился – Мирославу мельком видал, молодая… и несчастная. Не то чтобы жаль её было, всё же замуж за князя вышла, но весь её облик о страдании говорил. То ли Радомир не желал того замечать, то ли ему дела нет.

Прав Богдан, не похожа Добродская на судьбу отца.

Коль уж не спалось, встал Твердомир, да вышел на улицу, косточки разминая. Главный княжеский терем чуть вдали виднелся, окружённый домами попроще, да хороминами разными. Сколько раз отец просил Тверда дома ночевать  – в мужской части дома. Да ежели возжелал бы – и отдельную комнатушку бы выделили, как и положено княжичу, но не привык он к покоям мягким и просторным. К прислужникам и гридням. К шуму, толпе.

Аскетом рос, как и наставник, отец приёмный, Богдан. Его изба милее сердцу была, чем хоромы княжеские. Только сегодня его всё нет. Видать князь его на пир затащил всё же. Хотя грозился, чтобы тот ему на глаза не попадался…

Ночное небо чернело бархатом. Луна в окружении россыпи сребристых каменьев не хуже факела во мраке освещала землю. Лёгкие порывы ветра остужали разгорячённое тело, усмиряли бой сердца, и успокаивали недоброе предчувствие.

Несмотря на юный возраст, а Тверд пару вёсен, как в пору парубка вошёл, не ощущал себя ребёнком княжич. Как-то не задалось у него с отрочеством и играми простыми. С ребятнёй холопов, гридями, кметями при казарме. Всё больше по оружию и военному делу болел. Кто в догонялки, а он с ветром наравне, либо сам, либо на Лютом. Кто в лапту, а Тверд с мечом. Кто баклуши бил, а младший княжич ножами практиковался. Кто проказы затевал, а Твердомир с луком упражнялся.

Так и привык. С рождения да по сей день.

Сам по себе, как и наставник – кто ближе кровного отца все эти годы был. И если к Радомиру Тверд только как князю своему относился и был готов ради того в бой вступить хоть с самими богами, то за Богдана – жизнь бы положил, не думая…

В юном теле – взрослый дух!

Странно такое ощущать, но…

Вот и сейчас крепко не спалось, нутро кипело. Потому Тверд прогуляться решил. Меж хоромин, домов побогаче, хмуро поглядывая на люд гуляющий. К палатам княжеским, мимо яруса с главным пиром, где веселье бурлило не прекращающееся.

Дошёл до самой высокой башни, от вида с которой всегда душа пела. Хоть сейчас и темень покрывала землю, но редкие огни домов и хоромин, всё же позволяли вычленить красоту территории.

Поля перемежались с дремучими лесами, небо сливалось с широкой рекой, в которой отражалась луна и звёзды, а на стыке горизонта была видна приграничная территория, часть укреплённой башни в сторону, откуда частые набеги кочевники совершали.

– Чего не спится, княжич? – за спиной раздался голос Гаврилко, младшего дружинного. На пяток годков постарше. Крепкий, зоркий, потому и стоял на посту. Один из немногих, кто без страха и лести к младшему княжичу обращался. Редко, но слово говорил. Даже подсматривал с любопытством и без насмешки, когда Богдан что-то новое показывал.

– Не спится, – мрачно согласился Твердомир, облокачиваясь на стену и вглядываясь в тёмные проулки меж хороминами.

– Ты не серчай на княже, – Гаврилко рядом остановился и тоже во мрак уставился. – Он мужик дельный, – без особого желания успокоить, при этом явно оказывая поддержку. – Пусть на слово неласковый, и к вам с Богданом цепляется больше, чем к другим, дык ведь не баба, чтобы нежности нашептывать. Слыхал я мудрость такую: «Кого сильнее любим, того сильнее бьём»… Ну или типа того, – качнул головой Гаврилко. – А стало быть, к вам с Богданом у него другое отношение, нежели к другим…

– Мне без разницы, – безлико отозвался Твердомир. Не лукавил, не искал он внимания отцовского. Давно уже, хотя было время, ой, как хотелось похвалу Радомира получить, лишний раз на глаза попасться. Можа смягчится отец… Можа вспомнит, что Тверд его сын. А теперь – всё равно. Дороже благое слово от наставника услыхать.

– В том-то и дело, – с лёгкой грустью повёл плечом Гаврилко, – что есть разница. Имеем – не ценим, а потеряв – плачем. Потому и говорю, не горячись ты обидами. Видеть отца, иметь возможность с ним поговорить, поспорить, разругаться, помириться – эт одно. А вот ежели б не знал ты его, или вдруг потерял – понял, что пустоту нельзя ничем заполнить.

– Не знаю… не терял, – сухо обронил Тверд, тотчас реагируя на близкий лай собаки, сменившийся жалобным скулением. Где-то завыла ещё одна, ей вторила другая, третья… и дружный хор, пронизывающий душу, взмыл над хороминами и княжеским теремом. Ужас сковал по рукам и ногам, вонзился в разум, заставил сердца биться быстрее – до того жутко было слышать заунывный вой псов.

– Недобро дело, – рядом напрягся Гаврилко, цепко всматриваясь во мрак проулков. Тверд под стать младшему дружинному тоже до рези в глазах уставился в темноту. От усердия даже перевесился через край, пока не заметил тень, мелькнувшую вдоль главного дома. За торец…

– Княже! Княже в опасности!!! – не хуже собак завопил Твердомир. – Богдан! – душа в пятки ёкнула. От страха, что с наставником дело плохо, совсем дурно стало.

Вниз сбегал в тумане и только слышал, что Гаврилко в тот момент уже в колокол бил, извещая об опасности.

Мчался Твердомир к отцовскому дому, сломя голову. Отблески костров разрывали мрак ночи, но младшего княжича это не смущало.

По ступеням влетел на первый ярус и, минуя его, на втором оказался. Пустота на лестнице, безлюдье на пути в непокоевы хоромы…

И уже у дверей гридни притормозил озадачено – охрана на месте. Войло и Рудник. Морды чуть красные, но воины устойчиво на ногах стояли. Завидя младшего княжича, Рудник кивнул:

– Какой идиот там в колокол бил?

– Недруги в тереме! – запыхаясь, выдохнул Тверд. Охрана тотчас переглянулась, хмеля ни в одном глазу. Торопливо распахнули створки тяжёлых дверей… и застыли на пороге зала, где гости продолжали веселье.

– Княжич, ты чего напутал? – недобро зыркнул Войло через плечо.

– Нет, – ощерился Тверд. – Псы завыли, а я тень видал…

Воины переглянулись и досадливо головами помотали.

– Шёл бы ты спать, – Рудник не скрывал разочарования.

– Утро вечера, – поумничал Войло.

– А княже где? – заметил, что нет отца, Твердомир.

Охрана криво заулыбалась:

– Знамо где, – в синих глазах Рудника лихие воды заплескались, – он ведь теперь с молодой женой.

– Гы-гы-гы, – коротко похохотал Войло, – права свои вколачивает.

И оба смехом похабным залились.

Тверд мотнул головой, что с дурней взять, и бросился прочь. Но не вниз, да к себе, а перемахивая ступени, выше на ярус – в княжьи хоромы. Выискивал глазами врагов, но тишина пугала больше, чем наткнись на отряд заговорщиков и предателей.

А когда очутился в коридоре перед покоями Радомира, ужас вновь сдавил сердце. Широкие двери приоткрыты, их перегораживали тела  посечённой охраны в размашистых лужах крови.

Лязг оружия, брань и хрипы, точно по струнам нервов били. Твердомир подхватил первый попавшийся меч и, не помня себя, ворвался в княжьи покои, да на миг обомлел.

На огромной постели, забившись в угол, рыдала Мирослава в одной белоснежной рубахе, усеянной красными пятнами.

Глазищи от ужаса вытаращила, ладошками рот заткнула.

Богдан чуть поодаль. Весь в крови… с головы до ног… а за ним… на полу Радомир корчился от боли, но упрямо не позволял себе завалиться полностью. Упирался кулаком в пол, лицо бледное, рот плотно сжат, но кровь уже хлынула и по подбородку змеилась. Грудь в месиво разрезана, он из последних сил раны рукой перекрывал, на колене одном выстаивал… а глаза всё отрешённее с каждой секундой становились. Чистые, голубые… скользили бездумно, пока на Тверде не тормознули… Уголок губ князя дёрнулся вверх, и в следующий миг Радомир рухнул безжизненно на пол.

Богдан склонился над князем, потеребив за плечо. К ним дюжина воинов подступала и мечами посечь наставника пыталась. Он даже безоружный умудрился нескольких положить – бездыханные тела с неестественно вывернутыми головами и конечностями тут же на полу валялись.

И что бы не умел Богдан – супротив такой силы, да в замкнутом пространстве сложно выстоять.

– Прочь! – прохрипел наставник, отмахиваясь от пустоты, и жест явно был Тверду. Как по команде один из нападающих обернулся. Коренастый, кругломордый. С редкими паклями волос и куцей бородкой.

– Княжич, – обронил удивлённо. Ещё несколько на его возглас среагировали, мечи в сторону Твердомира направив, но нападать не торопились.

– Стой! – рявкнул ещё один с рыжим вихром на макушке, когда Тверд решительно шаг к ним сделал. – Что творишь, пёс мелкий? Мы ж князя защищаем! – оскалился жёлтозубо мужик.

На память прикинул младший княжич, кто такие, но никак не мог отыскать их лиц, а память была отменной.

– Твой наставник с ума сошёл! – видя заминку, третий, тощий и высокий, поспешил на выручку своим, – да испортил брачную ночь Радомиру с Мирославой!..

Ни на миг не поверил Тверд бредням.

Никогда бы Богдан не поднял меча на своего князя. Как бы тот ни серчал, как бы тот был не прав…

– Уходи! – проорал наставник, голыми руками отбиваясь от атак оставшихся врагов. Не обращал внимания на раны, на льющуюся кровь… От вида храбрости приёмного отца Тверд налился яростью. Лишь озлобленно зарычал и бросился в атаку, наплевав, что больше противников, и что они старше и сильнее.

Лязг мечей, хрипы, стоны и море крови… Тверд вертелся, как вихрь, часто ощущая боль… Молча прорубался к наставнику и отцу, пока не очутился в центре сражения.

Встал спиной к спине Богдана.

– Сказал же, – запыхаясь, ругался приёмный отец, – уходить, вредный мальчишка!

– Ты – отец мне!..

– Княже!!! – зычный вопль воеводы с порога покоев Радомира вынудил всех обернуться. Со Степаком рядом с десяток дружинных. Все при мечах.

– Они князя убили! – ткнул в младшего княжича и Богдана самый проворный из нападавших. – Охранник его и мальчонка!

– Быть не может, – Микула вступился, с недоумением взирая то на Степака, мол, ну вы же знаете, что это не так, – то на других вояк, то на Мирославу.

– Так всё! – женский крик вогнал в ещё больший ступор. Твердомир ушам не поверил. А новоявленная княжна кивала часто и рьяно:

– Они!!! Тот… Нерус который, – затараторила, слезы глотая и рукой смахивая с лица: – Угрожал поначалу, ежели Радомир ещё народит выродков, а его любимчику ничего не достанется, то найдёт способ, как всех извести. А потом рассмеялся… мол, уже подчистил ряды княжьи. – Обвела дружинных огромными глазами, да ладонью губы дрожащие прикрыла, всхлип приглушая. – Осталось лишь с тобой поквитаться, и тогда Твердомир по праву княжить будет. А пока в возраст не войдёт… наместника поставим, но править я буду!..

Взгляды всех переметнулись на Тверда и Богдана, который всё сильнее припадал на ногу.

Младший княжич не успел обронить и звука – наставник его к себе рывком прижал и в следующий миг собой пробил окно…

Глава 6

6 лет назад

Любава Добродская

Любава много знала о любви. Посиди, повышивай… и не такого наслушаешься! Да и готовили взрослые матроны своих дочерей к замужеству так, чтобы не стало для них откровения в мужней жизни.

Потому княжна уже не худо разбиралась в некоторых щекотливых и совершенно не девичьих моментах. И точно знала, что мечтать надобно о женихе сильном, красивом, добром!

Любава прикрыла глаза, представляя себе будущего мужа.

И он был… от и до – Иванко!

Даже губы сами собой в улыбке расплылись, ни чуточку не смутив бесстыжей мыслью. А чего стыдиться? Любви?

Любви нельзя стыдиться, так можно её напугать… Она ведь хрупкая, нежная, ранимая – вспорхнёт, и потом её долго не поймать.

Любовь…

Сладкое чувство.

Любава помнила тот миг, когда Иванко всерьёз и надолго запал в её душу.

Жарким летним днём княжна, разгорячённая игрой в догонялки, заскочила в кузницу, дабы напиться, ну и по делу… Алехно, конюх, уже за столько лет смирившись, что на Любаву управы нет и не будет, а, стало быть, девица всё равно будет околачиваться возле коней, отправил её с важным поручением – за новыми подковами для Буяна.

Любава, пока бежала, на радостях заигралась… А как вспомнила указание Алехно, тотчас к кузнецу и метнулась. Заскочила в кузню, да так и осталась стоять с открытом ртом, наблюдая за Иванко и его батькой, Громыхало Митятичем. Огромный мужик, поперёк себя шире. В серой рубахе, с закатанным рукавом, да кожаном фартуке. Тёмно-русые волосы в хвост затянуты, да лентой из кожи закреплены на голове, дабы не мешались.

Размашистые брови, глубоко посаженные светло-ореховые глаза, крупный нос, небольшая борода, да усы.

Кузнец вселял благоговейный страх и уважение. Они были неприкосновенной кастой. Считалось, что они могли выковать не только мечи, инструменты, но и судьбу. Иногда даже к кузнецу приходили крестьяне с просьбой вылечить болезни. Вот и Громыхало был не только мастером на все руки, но мужиком слова. Не было ни одного селянина, кто бы плохо отозвался о Громыхало Митятиче. Впрочем, как и о сыне его – Иванко. Он в батьку пошёл. И статью, и силой, и человеческими качествами, а вот лицом многое от мамки унаследовал. Марья Ефимовна – хрупкая женщина, с тонкими чертами, светлыми волосами и голубыми глазами. Хозяюшкой была прилежной, домовитой и работящей. И только одно её в жизни огорчало, и то по слухам тех же местных, что деток окромя Иванко им с Громыхало боги больше не дали.

Батька только вытащил клещами горячую заготовку из печи, положил её на наковальню и тюкнул молоточком, придавая форму пока ещё пластичному железу. Иванко в точности повторил движение отца, огромным молотом-кувалдой ударив в то место, куда указал Громыхало. Накачанные мышцы паренька вздулись, по мускулистой спине ручьями бежал пот, а Любава слушала музыку кузни… и влюблялась в белобрысого, слегка курносого Иванко.

Дзинь-бом – какие у него голубые глаза в обрамлении длинных ресниц!

Дзинь-бом – ровная линия лба, нос, плавность сжатых губ.

Дзинь-бом – сильные, крепкие, длинные руки.

Дзинь-бом – серьёзен, внимателен…

Дзинь-бом – он прекрасен в работе.

– Тебе чего? – из омута девичьих грёз вырвал недовольный голос Иванко. Митятич прищурил глаз и усмехнулся: – По делу, аль опять чего учудила?

Любава сглотнула и потупилась:

– По делу…

– Сын, зачем смущаешь княжну? – забасил Громыхало, оттирая грязной тряпкой лоб. – Проходи, Любавушка, – расплылся широченной улыбкой в усы, – раз уж пришла. Сейчас Иванко тебе выкует какою-нибудь безделицу.

– Зачем мне безделица? – нахмурилась княжна. – Мне подковы для Буяна надобны.

Громыхало Митятич хмыкнул:

– Делова не по годам, красавица! – Задумчиво покосился на сына и опять на Любаву: – Пить хочешь?

Княжна смущённо кивнула, стараясь не пялиться на полуголого Иванко, ведь он, в отличие от отца, был без рубахи под передник.

Громыхало кивком сына отправил за водой, а сам в мешочек холщовый подковы складывать принялся. Обычно так давал, но видать не доверял сорвиголова-девице, пусть и младшей княжне рода Добродских.

– На, – протянул глиняную чашку Иванко, не сводя насмешливых глаз.

– Спасибо, – Любава хотела было взять, даже коснулась поверхности, как пальцы скользнули, да по пальцам Митятича мазнули. Отдёрнула руку, будто огнём обожглась. Вытаращилась испуганно на парнишку, краской предательской заливаясь, а потом от обиды, что повела себя, как дура, выхватила зло чашку и с жадностью припала к краю.

– Во как горло просушило, – ободряюще кивнул Громыхало, и вновь на сына зыркнул, но уже хмуро: – Ну-ка, неси амулет, который вчера мы с тобой отлили, – затянул покрепче мешочек, да княжне всучил.– Не потеряй!

– Спасибо, – благодарно кивнула Любава, и с ожиданием на Иванко уставилась. Уж очень хотелось увидеть, что такое кузнецы за амулет сотворили.

– Бать? – чуть настороженно протянул Митятич, но наткнувшись на категоричный взгляд родителя, послушно двинулся в дальний угол кузницы, где на полках ютились разные вещи, да на стенах утварь всякая была подвешена.

– Держи, – Иванко в руку вложил прохладную подвеску с кожаным шнурком. Любава непонимающе уставилась на серебряный амулет – овальный, с рунами, а посреди камень выпуклый.

– Соколиный глаз, – пояснил Иванко.

– А руны что значат?

– Что Сокол за тобой следит, оберегает как свою… птицу Феникс.

Любава с ещё большим недоумением стала рассматривать амулет.

Иванко воздел глаза к небу, мол, ну сколько можно. Махом забрал подарок и повязал на девичьей шее.

– Не снимай его, – тихо и наставительно. – Амулет заколдованный! – вот теперь его губы дрогнули в очаровательной улыбке, – не потеряешь – принесёт удачу в любви…

– Иванко! – недовольно окликнул сына Громыхало. – Не морочь княжне голову.

Но слово – не воробей… Уже было сказано. И Любава поверила, как поверила голубым смеющимся глазам, проказливо изогнутому рту, таинственно шепнувшему:

– Сегодня вечером игра намечена. «Дружина-разбойники»… Обязательно возьму бесстрашную птичку в свою команду.

Сердце затопила блаженная нега, в голове кроме сладкой чепухи ничего больше не задержалось. И уже вечером Любава стояла и внимательно слушала правила игры, в которую её никогда не брали. Мужское дело, да и девицы все как одна – медленные, глупые, неповоротливые, плаксивые…

Впервые ей позволили быть частью команды, и это была полностью заслуга Иванко. В глазах княжны Митятич сиял не хуже начищенного медного таза.

Потому только услыхала: «Любава с нами!» – и всё остальное уже было неважно. Хлопала восторженно глазищами и точно знала, что никто не посмеет возразить Иванко и даже недовольного взгляда никто не бросит.

Как и следовало ожидать, остальные кивнули удрученно, понимая, какой обузой обзавелись.

– Любав, – Иванко чуть притормозил княжну за плечо, когда она собиралась найти место укрытия. Заглянул лучистыми глазами в её: – Прятаться можно вот до тех столбов, видишь? – коротко указал на два огромных каменных изваяния. Поговаривали, что появились они в старо-давние время – подарок от самих богов культа забытого за дела их нехорошие. И теперь только ветер ведал тайну тех столбов, заунывно протягивая песни меж ними.

– Переходить границу нельзя! – жест перстом, но не сурово, а скорее так, будто волновался, кабы с княжной чего не приключилось недоброго. Любава прикусила губу и рьяно кивнула. – И это… – вновь заставило повернуться, – ежели кто обидит, – глаза в глаза, – ты только кликни, я им… – и Иванко кулаком увесистым качнул, грозя неизвестному обидчику.

Такое тепло разлилось в груди Любавы, что сама от себя не ожидая,  порывисто обняла вмиг застывшего Иванко, а потом устыдилась несдержанности своей и в кусты юркнула, прячась.

Правда, обнаружили её дружинники первой, уж очень ярко отливала почти красным цветом понёва княжны. Она ж… принарядилась для кузнеца, глаз хотела порадовать.

Потому Любава рванула из укрытия со всех ног, боясь подвести команду, а дружинники, улюлюкая, подгоняли следом. Притопила так, что не заметила, как отстали от неё мальчишки. Лишь грохот сердца слушала, да ветер, бьющий в лицо.

Как оказалась на верхушке самого высокого каменного столба – не поняла. Вот только залезть – залезла, поймать – не поймали, а спуститься княжна уже не могла.

С нескрываемым ужасом таращилась вниз, судорожно цепляясь руками и ногами за холодный камень, ненасытно забирающий тепло княжны.

– Ого, – раздался девичий хохоток со стороны. Любава испуганно метнула взгляд на девицу примерно её возраста. Новенькая в землях батюшки. С отцом своим, боярином, Степаном Радеевичем, прибыла из дальнего княжества, потому чуть отличалась от местных. Тёмным отливом волос, зеленью глаз, прямым носом. – Высоко сидишь, далеко глядишь, – прыснула боярыня, сгибаясь пополам.

– Далече некоторых, – насупилась Любава, взглядом обшарив округу. Увидала, что мальчишки подбирались, крадучись, но не к ней, а к одному из своих, продолжая играть в «дружинных и разбойников». И до того обидно стало, и за себя и за глупость ситуации, что сузила глаза: – Далече настолько, что вижу, как медведь бурый за спиной твоей крадётся. Вот-вот на полянку выскочит и кивнула для убедительности.

Ахнула боярышня-насмешница, обернулась, косами по воздуху взметнув. И тут, как на руку, Добротко, толстяк-отрок, с рыком на Витяську-тощатика накинулся, в капкан рук ловя.

Рыку Добротко вторил визг наглой боярышни. Девица с такой расторопностью на соседний столб взобралась, что Любава от удивления едва не свалилась со своего.

Уставились друг на друга, жадно воздух глотая, а затем расхохотались над дуростью обеих.

– И что, не было бурого? – только чуть успокоились девицы, принялась озираться боярышня.

– Неа, – мотнула головой Любава.

– Ну дала, – крякнула девица. – Развела… стало быть.

– Угу, развела, – поддакнула княжна.

– Ладно, – поджала губы боярышня. – Давай спускаться что ли…

– Давай, – улыбнулась Любава, но даже не шелохнулась, ожидая прыти от незнакомки.

Девица глянула вниз, втянула воздух поглубже:

– Не могу, – выдохнула так, будто спрыгнуть собиралась… мыслями сиганула, а бренное тело на месте осталось.

– Во-во, – поддакнула понимающе Любава.

– Эй, красно-девицы, – насмешливо посматривая на Любаву и боярышню, Иванко в окружении нескольких мальчишек спокойно приблизился к столбам, – и долго вы там сидеть будете? Слезайте! – мотнул головой.

Девчонки угрюмо переглянулись и тяжко вздохнули:

– Не можем, – хором получилось, отчего княжна и боярышня вновь уставились друг на друга. – Мы – боимся!.. – признались стыдливо.

Вот тогда Любава и узнала, насколько богат язык Иванко. До сего момента она свято верила в его удивительное умение говорить не как простые холопы, а воспитанно, заменяя бранные слова более мягкими… Но чего нельзя не отдать – его не портило сие познание, а как он уместно применял каждое… Прям заслушалась – уж очень ярко звучало и красочно.

– Курицы безмозглые, – чертыхнулся напоследок от бессилия.

Любава губы обиженно поджала и гордо подбородок вздёрнула:

– Сам такой! Гусь неощипанный!

– Пф! – хрюкнула боярышня, но так резво, что тотчас взвизгнула, чуть не рухнув со столба.

Иванко ещё что-то желал бросить в ответ, но лишь раздосадованно отмахнулся.

– И чё делать? – нахмурился Добротко, нарушив повисшее молчание.

– За лестницей сбегать? – предположил осторожно Гаврилка.

– Угу, – скривился Афоня. – Покуда дотащишь, ночь наступит…

– Да и как незаметно уволочь? – поддакнул Радька. – Кто увидит – вопросов не оберёмся.

– Во-во, – Борила зло метнул взгляд на девиц. – А как прознают, что младшая княжна на столбу сиднем высиживает – огребём – мамка не горюй!

– Так, – почесал затылок Митятич, – сам за каждой полезу, – рассудил задумчиво и тут же девицам: – Руками меня не хватать, не мельтешить и молчать! – грозно и пальцем на каждую. – Первую буду снимать тебя, ткнул на боярышню.

– Я первая забралась, меня и надобно первой снимать, – возразила Любава.

– А за то, что языком мелешь много – посидишь чутка больше!

Любава хотела руки на груди скрестить, выражая всем видом оскорблённую честь, но усидеть без страховки было страшнее – вот и вышло нелепое телепание, которое тотчас насмешило всех. И до того скверно стало княжне, что всхлипнула, к стыду признавая, что рева под стать другим девчонкам, хотя до сего момента упиралась – не такая!

Иванко в пару рывков оказался на соседнем столбе, точно хомутами, руками и ногами обвивая каменное изваяние.

– На спину перебирайся, – кивнул боярышне. Она несколько секунд ёрзала, охала, губы кусала, пока карабкалась, ноги перекидывала, за голову Иванко подол рубахи зацепила. Тут уж и Любава смехом разошлась. И смех и грех! Стыдоба…

Митятич сквозь зубы прорычал:

– Да, правильно, угробь нас обоих!

– Да не специально я, – проворчала девица, смахивая ткань с лица Иванко, от усердия язык вытащив.

Нужно отдать должное, только боярышня справилась, руками и ногами обхватила парня, он проворно спустился. Недовольно головой мотнул, вперил хмурый взгляд на Любаву, и к ней пополз…

– Ну, что глаза ломаешь? – сузил свои голубые и такие морозные сейчас, будто обвинял во всех неприятностях. – Забирайся…

Можно и поартачиться для виду, но сидеть на верхушке камня жутко неудобно, страшно, да и вечерело уже, а по осени… темень быстро набегала.

– Не трусь, не уроню… Ежели сама не сиганёшь, – добавил со смешком, мазнув колючим взглядом.

Не стоило брать на слабо! Любава расторопно перебралась на спину Митятича, отметив, как приятно от него веяло жаром. По коже мурашки понеслись, тело ватным стало.

Зажмурилась, ощутив, как мышцы кузнеца вздулись от напряжения.

– Держись крепко, – шикнул через плечо Иванко, и княжна вцепилась сильнее. – Задушишь, – сипло процедил Митятич, осторожно спускаясь по столбу. Любава постаралась ослабить хватку, но от страха всё равно глаза закрыла.

– Мелкая, ты там заснула, что ли? – заставил вынырнуть из темноты мягкий голос Иванко.

Ой-ёй! Княжна очнулась – Иванко уже на земле, а она до сих пор на нём. Быстро спустилась, одёрнула рубаху, понёву.

А потом мальчишки окружили и стали наперебой расспрашивать, как там наверху. Они-то сами ни разу…

Любава голову задрала, преисполненная гордостью:

– Сползайте – узнаете!..

Парни разочарованно заскулили, но их аппетит решила утолить боярышня. В красках принялась описывать ощущения и вид. Что конечно подкупило мальчишек, и они возле неё жались, точно преданные псы.

Несомненно, героем был Иванко…  и Любава себе призналась, что влюбилась раз и навсегда… бесповоротно. Но как девица княжеских кровей, ни за что не скажет об этом какому-то сыну кузнеца! Пусть он влюбляется! Пусть он бегает! И впредь спасает, раз так понравилось…

– Давай дружить, – боярышня протянула ладонь, когда уже вернулись в хоромины, а толпа мальчишек восвояси разбежалась, – ты ничего так, смелая, только трусиха немного.

– И ты тоже, – ещё раздумывая, обидеться али нет, брякнула Любава, а потом ответила рукопожатием, – а дружить не против. Ты – смешная!..

– Сама ты – смешная! – и тут же без перехода: – Ты и правда княжна?

– Угу, – досадливо скривила личико Любава, с тоской прикидывая, как быстро новенькая испугается и будет по углам шарахаться.

Так все делали… Общались, но при ней не сплетничали. Играли, но не дурачились. Не прогоняли, но избегали… Все понимали, что дружить с княжной – опасно. Пока мелкая – одно, а как вырастет… кто ведал, какая дурь втемяшится. Обид накопит, а потом – головы с плеч полетят.

Нет, Любава верила в себя – она не станет кровожадной и безрассудной, злопамятной и циничной. Но и клясться, что останется такой же, как сейчас – не взялась бы. Время… оно многое меняло, расставляло по своим местами. И ежели сейчас мальчишки могли её дёрнуть за косу, толкнуть или гадость сказануть, то уже через несколько годков… Это может быть чревато.

– Что-то не очень похожа! – новенькая критически окинула взглядом Любаву.

– Я вообще-то вылитая бабка! – не без гордости подбоченилась княжна. – Поэтому, ещё как похожа! Ну, а ты на кого?

– Ежели верить батюшке, на соседа, – призналась боярышня кисло. – А ежели матушке, – тут она тоже скривилась, – на анчутку лесную!

– Да ты что? – ахнула Любава, расплываясь в лучезарной улыбке. – Тогда, – поклон изобразила, – здравствуй, сестрица по несчастью.

– Что? – неверяще выпучила зелёные глазищи боярыня. – И тебя тоже?

– А то, – отмахнулась легкомысленно Любава. – На дню по три раза, а того и гляди – больше…

– Ну, раз мы обе анчутки, то давай дружить, – расхохоталась боярышня. – Кстати, меня Боянка зовут.

– А меня Любава…

Глава 7

5 лет назад

Любава Добродская

Любава, подперев кулаком подбородок, смотрела на улицу из окна своей комнаты в женской части терема. И если лицом оставалась спокойной, то тело жило своей жизнью – ноги так и мечтали пуститься в пляс, потому княжна тоскливым взглядом окидывала площадку под окнами, при этом виляя задом, да отбивая ритм, который с утра крутился в голове.

В свои двенадцать она оставалась всё таким же сорванцом, и если бы не косы, толстыми канатами ниспадающие до талии, то княжну можно было принять за непоседливого отрока – глаза светились озорством, руки были в царапинах, а коленки сбиты в кровь.

– Иванко, – вспыхнула счастьем, увидав проходившего мимо Митятича, – возьмёшь меня сегодня на рыбалку? – с мольбой уставилась на сына кузнеца, перевешиваясь через раму. На самом деле, только его и ждала! Только его и высматривала. Он поутру с мечом, как и остальные младшие дружинные тренировался на ристалище, а потом… пропал… Куда ушёл, не углядела, потому и караулила у окна.

Сильно возмужавший за последнее время, Иванко вскинул голову и невесело усмехнулся:

– Не бабское то дело, – да и голос сломался, теперь уже басовито отзывался. Нет, голос у Митятича мог и дать петуха, потому Иванко больше отмалчивался. Но сейчас вышло именно по-взрослому, по-мужски, солидно.

Да и вообще, он уже считал себя взрослым, и возиться с малявками, как выражался сам, не желал. Тем более с малявкой-княжной!

– Ну, Иванко, – заканючила Любава, едва не пуская слезу. – Я удочки приготовила. Мух поймала, а Петьке велела червяков накопать… Да и с утра уже сбегала рыбу прикормила, так что ловить будет одно удовольствие.

Взгляд Иванко смягчился. Как бы от неё ни отбрыкивался – княжна была его слабостью. Он жутко стеснялся этого, тщательно скрывал чувства, но было что-то в ней…

– Вот и молодец! – похвалил благосклонно. – Спасибо за работу, но на рыбалку не возьму! – отмахнулся категорично. – Иди, девичьим делом займись – вышивай, – торопливо отвернулся и быстро зашагал прочь.

Любава аж задохнулась от негодования!

Зло стукнула ладошкой по подоконнику, крутанулась на каблучках сапожек и стремглав бросилась прочь из комнаты, в дверях едва не сшибив дородную Глафиру.

– Ты куда? – лишь успела всплеснуть пухлыми руками нянька.

– Гулять, – ярусом ниже, цокая по ступеням, крикнула Любава, не сбавляя скорости. Прямо с веранды сиганула в клумбу с недавно распустившимися цветами. Воровато оглядевшись по сторонам, не увидал ли кто её бесчинства, и убедившись – никто, – погнала вслед за Иванко. Правда, далеко убежать не получилось – уже на углу следующей хоромины её затормозил голос подруги.

– Ты куда? – с насмешкой и наигранным удивлением. Боянка перед княжной выскочила, да путь преградила.

– Прям все сговорились сегодня! – недовольно нахмурилась Любава, глазами продолжая погоню за Митятичем, скрывшимся за последним домом по линии. А потом заметила, как ехидно заулыбалась подруга: – Свежим воздухом подышать вышла! – нарочито сахарно протянула. Не признаваться же в том, что за Иванко увязалась. Расправила гордо плечи, нос задрала и благосклонно добавила: – А то засижусь в своих хоромах княжеских, уму разуму научусь… Как землями управлять, или же, как на место ставить зарвавшихся боярышень!

– Уморила, – заливисто захохотала Боянка. – Научишься… И кто тебя такую зануду и ханжу терпеть будет? – с брезгливой жалостью. – Даже я сотню раз подумаю, а стоит ли с тобой дружбу водить…

– Вот и не нужно со мной дружить! – ощерилась надменно Любава. – Я сама по себе умею жить. И не нужен мне никто… – совсем утопилась в обиде.

– Прям никто? – сузила недоверчиво змеиные глаза боярышня, выводя на откровенность.

– Никто! – дерзко мотнула головой княжна, принимая словесный вызов.

– Никто-никто… и даже Иванко? – гадюка всё же зацепила больную мозоль.

Любава втянула воздух… Слишком горда, чтобы сдаться так просто. Но при этом и лгать без веской на то причины не очень любительница, поэтому зло поджала губы, прикидывая, как проучить Боянку.

– Да ладно, лишь слепой да тупой не увидит твоих поползновений за Иванко! – наморщила носик боярышня.

И так захотелось в него вцепиться посильнее, да оттянуть, дабы неповадно было совать не в свои дела.

– А тебе-то дело какое? – насупилась княжна. – Сама на него запала, а меня уличаешь… – ляпнула первое пришедшее на ум.

– Вот ещё, – отмахнулась подруга. – Я потому и шла за тобой, хотела кое-что проверить, но коль ты уже сердцем определилась, то… – взмахнула рукой, мол, и без тебя обойдусь, и двинулась восвояси. Этот жест особенно раздражал, а если шёл вкупе с коронной оборванной фразой «но коль, то…» и подавно от желания узнать, что ж такого задумала неугомонная боярышня, потряхивать начинало. Вот и сейчас… Любава аж забурлила негодованием от того, как хотелось вытрясти из подруги – куда она собиралась.

Торопливо глянула в сторону, куда Иванко ушёл. Задумчиво прикусила губу, наблюдая за Кольневой, нарочито медленно вышагивающей вдоль главного дома – и жажда узнать секрет боярышни пересилил желание с Митятичем побыть. Тем более, загадочное «сердцем определилась», всё назойливее жужжало в голове.

– А ну стой, змея подколодная, – беззлобно шикнула, и к Боянке поспешила, прекрасно зная, что на обзывательство подруга не обидится, ибо девицы давно переступили черту вежливости и обходительности. Они были так похожи в своих живых и подвижных характерах, что сроднились. Стали ближе сестёр – разница в статусах и положении сословий их уже не смущала. Да и вообще, её будто не существовало!

Боярышня Кольнева без страха «тыкала» правдой княжне, а княжна не оставалась в долгу. Они часто вздорили, но быстро мирились. И Любава с горечью понимала, что нет никого роднее это наглой девицы. Той, кто, зная самое нелицеприятное, всё равно не отталкивал. Кто не бросал в трудную минуту, нередко брал вину на себя и всегда прикрывал тыл.

– А? Что? – в притворном удивлении вскинула тёмные брови Боянка.

– Ну и подлая же ты! – упёрла руки в боки Любава, растеряв весь воинский настрой и прекрасно осознавая, что заочно согласна на любую проказу, которую затеяла подруга. И то, что затеяла – по-другому быть не могло! А то, что проказа – кровь из носу.

– И потому ты меня любишь! – подмигнув, расплылась в белозубой улыбке боярышня Кольнева.

– Люблю, – согласилась Любава, закатив глаза.

Подруга тотчас под локоть схватила, да потащила подальше от окон, где уши могли быть.

– Помнишь ведь, что завтра Купала ночь? – заговорщицки.

– Кто же забудет, – проворчала Любава. – Только мне ещё рано, – скривила недовольно лицо. – Я кровить-то не начала, да и няньки глаз не сводят.

Всегда раздражали правила. И постоянный надсмотр. Туда не ходи. То не делай…

– Тоже мне, горе! – фыркнула Боянка. – Где проблему нашла? А я тебе на что?

– Вот и я всё думаю, на кой ты мне? – подыграла Любава.

– Потом благодарить будешь, – кивнула значимо подруга. – Когда замуж удачно выйдешь.

– Ты о чём?

– Я уже нам всё приготовила. Пока остальные девки будут по реке венки пускать, а парни по лесу рыскать в поиске папоротника, мы с тобой к тайному месту сбегаем.

– Это где такое? – озадачилась Любава. Окрестности облазила вдоль и поперёк, а если учесть, что частенько на Буяне каталась… так и хорошо за пределами.

– Завтра узнаешь, а пока приготовь кое-что…

К следующему вечеру Любава была особливо взволнована. И до того загорелась шалостью подруги, что намедни легла рано, заготовила наказанное Боянкой, весь день точно на углях промаялась. Убедила нянек, что спать охота. Глафира и Авдотья проверили, чтобы княжна в постели лежала. Зная её хитрость, проверяли несколько раз каждая, и только раздался первый смех со двора, – незамужние девицы спешили к костру на берегу Дёсоньки, – Любава плюнула на осторожность, да вместо себя подушек разложила. Одеялом приткнула, мол, крепким сном забылась, а сама в окно… по верёвке… и крадучись за угол конюшни, где был спрятан узел с вещами.

Тенью мимо хоромин – проулками затенёнными, по тропинке к лесу и у поваленного дуба, до которого едва свет села доставал, остановилась в ожидании боярышни.

К оговоренному времени Боянка примчалась. Вся запыхавшаяся и разволнованная, свой узелок к груди прижимала.

– Ух, батька злой нынче, – хихикнула дурашливо. – Глаз полвечера не спускал. Уж подумывала его усыпить отваром каким.

– И как всегда не досмотрел, – прыснула Любава. – Ну и влетит тебе опосля.

– Дык это опосля, значит нужно так отгулять, чтобы не зря потом страдать! – обескураживающе отмахнулась подруга.

Чуть покопошилась. Вспыхнула лучина и Любава за Боянкой во тьму леса пошла. Дышать боялась, но ступала по непроглядной тропинке, кою ведала боярышня. И до того княжна верила своей подруге, что даже страх мрака и вероломства волшебной Купаловской ночи, не останавливали.

Шли долго, а может казалось то потому, что сумрак окружал, звуки пугали. Вертляво, меж деревьев, через кусты, пригибаясь к земле, а когда Любава поняла, что уже шаг за шагом, прижимаясь и бока царапая о голую ведьминую глыбу, оторопела вмиг:

– Издеваешься? – шикнула в темень, ведь Боянка упрямо дальше по отвесной скале пробиралась.

– Что? – непонимающе оглянулась, удерживая лучину пред собой.

– Ночь! Купала! Ведьмина глыба! Погубить нас хочешь?

– Испугалась что ли? – хитро глаза сузила. – А кто мне косы драл, визжа, что ни черта, ни бога не страшится?

– И ничего я не боюсь, – нахохлилась Любава, проворчав предательски севшим голосом.

– Отлично, а то усомнилась я… – бессовестно дёргала за нитки гордости Боянка.

– Что… – Теперь не по-детски испугалась Любава, таращась на расторопно раздевающуюся подругу. Боярышня уже и костёр успела небольшой развести, и обрядовые слова наговорить, пока камушки по обе стороны от пепелища выкладывала. – И купаться в ведьминой заводи будем? – едва не клацала зубами от ужаса, переводя взгляд на берег реки: на шуршащий от порывов ветра рогоз и совершенно недружелюбную тёмную воду, в которой то и дело мерещился плеск.

– Раз ты мелкая для обрядов простых, то почему бы не воспользоваться колдовскими силами и источниками?

– Да я не тороплюсь вроде, – проблеяла княжна, обхватив плечи руками, прекрасно осознавая, что лукавила. – Подождала бы год-другой…

– И всё же трусиха, – досадливо тряхнула головой Боянка. Смахнула длинные тёмные косы на спину, и они тяжёлыми змеями колыхнулись по светлой рубахе. – Я, между прочим, больше твоего рискую, – напомнила хмуро. – Я-то уже пару лет, как девица.

– Вот срамота-а-а, – пристыженно пискнула Любава, и тоже принялась заголяться. Поясок верёвочный, понёва, сапожки… – Прознает Богомила, порчу на нас наведёт.

– Ой, да, – отмахнулась Боянка. – Ей сегодня не до нас… Пока с нашими навозится, мы уже своё дело сделаем.

– Почто это вы девки нечисть решили потревожить? – недовольный голос пресловутой Богомилы заставил подруг с визгом шарахнуться к воде. Ведьма из темноты ночи вышла к небольшому костру, хмуро посматривая на прижавшихся друг к другу Боянке и Любаве. – Жить надоело? – как она бесшумно к ним подкралась в кромешном мраке, оставалось догадкой, но появление… не на шутку напугало.

– Нет, – в этот раз первой отошла Любава. Коль уж из-за неё дела скверные возжелали сотворить, ей и ответ держать. – Но очень охота суженого увидать.

– Не рановато ли? – сощурилась осуждающе Богомила. – Всё-то ты торопишься куда-то, – и взгляд на княжну, словно слова только ей и предназначались. – И родиться прежде срока. И ходить, и говорить… Суженого ей подавай… Вся как на углях, гляди выгоришь, так и не прожив, сколько отведено.

– Дык я женихаться не тороплюсь, – пробурчала Любава, немного отойдя от испуга появления ведьмы. – Мне бы только глянуть на него. Хоть глазком, а там… обожду, – рьяно кивнула своим мыслям.

– И готова из-за этого нарушить завет богов?

Любава недоверчиво на боярышню посмотрела. Боянка на подругу, глазами мазнула, мол, а я-то что, предупреждала, тебе решать тебе.

Княжна опять кивнула, а потом осторожно уточнила:

– А каков завет?

Богомила криво хмыкнула, руки над заметно утихающим костром погрев:

– Возраст, девонька, на то и есть оговорка.

– И что будет за нарушение?

– Цена есть у всего, – Богомила отвлеклась на крики дальше по реке. Селяне тоже купания праздничные затеяли. Девки песни затянули…

– Ежели не жизнь человеческая, можно и оплатить, – рассудила задумчиво княжна.

– А смелости хватит? – не без ехидства старуха.

– А то, – выпятила грудь Любава, хотя поджилки тряслись, как у зайца, удирающего от волка.

Ведьма молча обошла костёр, не сводя глаз с княжны. И до того морозно стало, что Любава поёжилась. Благо, подруга рядом была. Она словно ощутила сомнение княжны и ближе встала. Плечом к плечу, делясь своим теплом.

Богомила остановилась напротив Любавы. Прицельно смотрела угольными глазами, будто в душу пробиралась. Неприятно внутри расползался холод, ноги сводило от напряжения, в животе скручивался узел страха, но княжна выжидала. Если уж добралась до запретного места ведьм, то гадание выдержит и подавно.

– Вижу, – кивнула Богомила чуть теплее, – сила в тебе крепкая сидит. Да и, – качнула головой на подругу, – есть у тебя хранитель за спиной. Доверяешь ей? – вопрос с подвохом, но Любава не смутилась:

– Как себе, – не лукавила.

– Вот и проверим, – глухо фыркнула Богомила. – Обряд сделаю. Но он древнее тех, к которым привыкли. Да и запретный… Но ежели не побоишься, а подруга не подведёт – сможешь увидать своего суженого.

Любава чуть от счастья не взвизгнула. Жар тотчас по телу заструился.

– Согласна, – рьяно закивала, а когда вспомнила, что не только ей предстояло нарушить наветы, с надеждой на подругу уставилась:

– Да куда я тебя брошу? – отмахнулась Боянка. – Нет уж… я притащила, мне и помогать!

Богомила тихо наветы давала, а девицы выполняли с точностью, что велела. Костёр больше разожгли, и пока ведьма ворожбу творила с пучками трав, подбрасывая в огонь, вокруг пламени ходили, да тихую песнь тянули. И до того перед глазами зарево огня примаячилось, что голова закружилась:  искры, взмывавшие в черноту, со звёздным небом сливались…

Дурман окутал, лёгкость в теле ощутилась. Монотонное бормотание Богомилы успокаивало, да в сон клонило. Уж под ногами не чувствовалось прохладной земли, лишь тепло костра, диковинный аромат трав, потрескивание веток и напев свой…

И даже когда ведьма перед Любавой оказалась, не сразу княжна очнулась от морока Купаловой ночи и ворожбы. Потому послушно жевать начала что-то терпкое, ловко в рот сунутое Богомилой.

– Дурман-трава, – пояснила ровно ведьма.

Боянка тоже не своими глазами смотрела, будто в никуда, да с равнодушием мирским, ещё слова пропевала, а ведьма и её прожевать вынудила:

– Пусть…

– Подол задери, – распорядилась ведьма, вытащив из-за пояса обрядовый клинок. И если княжна вначале дёрнулась выполнять поручение, то следом замялась:

– А это зачем? – удерживая присборенную ткань на уровне бёдер, а в голове всё сильнее безмятежность разливалась, в груди жар, а взор тяжкий – вот-вот глаза смежатся.

– Кровить обязана, – в лицо княжны внимательно вглядывалась Богомила, – и ежели не по девичьему сроку, то вынужденно…

В следующий миг Любава всхлипнула сквозь зубы. Нож лишь мазнул по внутренней стороне бедра, оставляя порез на коже, который тотчас закровил.

– Я уже, – поспешно выставила ладони боярыня, но то не уберегло её от ловкого острия ведьмы. По рукам и прошлась. Причём косым резом по обеим.

– Ауч, – взвыла коротко Боянка. На миг в глазах озарение и просвет мелькнули: осуждение, когда на ведьму уставилась, но уже в следующую секунду начала смаргивать, точно в ощущениях терялась и не могла в мир яви оборотиться. Кровавые дорожки медленно зазмеились по коже… Руки обвисли вдоль тела.

– В воду живо девицы ступайте, – повелела ведьма. Подруги шагнули прочь от спасительного огня.

– На суженых глянете через мир нави.

Врата в мир будущего отворяйте,

К обряду черному отхлыньте от яви.

Вот уж и ноги по щиколотку в воде. По колено… А ведьма с нарастанием ворожбу наговаривала:

– Покуда девицы смерти не боятся

Покуда суженых желают увидать

Жива из тел младых может испаряться,

И Морана к себе девиц в силах забрать.

В воду огненную ступая, не страшась беды

В ночь Купала в реку судеб окунутся

За девками быстро сокроются следы

А не удержат друг друга – больше не проснутся

Словно в дымке, перед глазами зеркальная поверхность воды. Чуть покачивается и голос… голос ведьмы будто окружает. Льётся отовсюду… с гулким отдалением.

– За рубаху и косу держи, – тихо и наставительно… почти на ухо. Голова тяжёлая, и лень… безмерная накатила такая, что ни сдвинуться, ни шелохнуться не было желания.

– Коль отпустишь, подругу нечистые утянут в пучину нави… – голос ведьмы исказился. Головная боль ослепила, а собственное отражение в воде лишило желания заголосить. Любава, как к магниту, тянулась к поверхности, но ощущала сопротивление, словно что-то не позволяло окунуться бездумно в реку.

Темнота… непроглядная… слегка удивлённый лик на поверхности пошёл рябью… Растворился… Его сменил образ мальчишки.

Худой, невысокий, возраста отрока. Он мчался по лесу, ловко минуя преграды: перескакивая камни, кочки, кусты, пни и поваленные деревья, прокатываясь по земле, где ногами было бы сложнее, даже умудрялся подпрыгивать и чуть пробегаясь по высоте, но отталкиваясь от булыжников стволов, цепляясь за сучья. Бежал так, будто за ним гналось чудовище. Он был безоружен, если не считать крупного ножа на поясе.

Кадр пошатнулся, исказился и уже в следующий миг с двумя мечами в руках на поляне кружился парень постарше… Выше, мощнее в плечах, да крепче телом. Лихо управлялся оружием, сражаясь с тенью, пока не затормозил. Теперь  было чётко видно его лицо. Это тот же парень. Только сейчас он был опасно затаившимся, черты суровыми… будто он прислушивался к звукам, а невероятно серые глаза прицельно обшаривали округу, высматривая противника.

Кадр вновь покачнулся… И Любава едва не вскрикнула от жалости – на неё смотрели пасмурно-дымчатые глаза. Они казались неживыми – в остекленевших яблоках отражалось небо, проплывающие облака, склонившаяся берёзка. Тонкие черты залило багровым, на груди зияла рана, кровь уже не выплескивалась толчками – а струилась, пропитывая ткань светлой холщовой рубахи, да землю, на которой парень лежал…

– Нет, – с болью в сердце выдохнула Любава, потянулась к парню от жажды встряхнуть, пробудить.

Но тут над парубком склонился диковато-необычный на внешность мужчина. Широкое лицо, высокие скулы, узкие глаза. Смоляные волосы, выбритые виски…

Проверял, крутил, прислушивался, а напоследок ударил по лицу – и взгляд серых глаз дрогнул, жизнь вернулась, будто её пинком вогнали обратно в бездыханное тело. Грудь яростно раздулась и с губ парня кровь заклокотала сильней.

Иноземец криво улыбнулся и подхватил парня на руки. Шаг за шагом отдалялся от Любавы, но парень смотрел на неё… Глядел в самую душу так пронзительно, будто мог видеть её.

А потом… рукой едва шевельнул в её сторону, и Любава подалась навстречу. Безотчётно окунулась в мир нави, стремясь соприкоснуться с сероглазым. Прохлада обласкала, утягивая в пучину…

Мрак окутал, монотонное бормотание лилось плохо различимым гулом:

– Суженый… – провал, – выйти из тени… – невнятно. – Пусть увидит… – жёваные слова, – истинное лицо…

На место сероглазого мелькнул образ Казимира Всеволодского, каким его помнила Любава с последней встречи. Когда Мирослава за него шла.

– Нет! – завопила, но голос больше напомнил бульканье в воде. Князь обернулся, словно заслышал негодование. И до того недобрым он показался, что княжна забилась в припадке ужаса. А лицо Казамира исказилось злобой, и в следующий миг бросился на Любаву мужчина.

– Держи! – мерзкий крик вырвал из оков морока. Любава судорожно распахнула глаза и тотчас захлебнулась холодной водой, в которую нырнула лицом.

Жгучая боль пронзила голову, ворот передавил глотку, и уже в следующий миг княжну дёрнуло назад. Нещадно и резко. Невидимые силки разжались, отпуская жертву. Любава смачно ухнула назад, сев на мели и придавив недовольно плюющуюся Боянку.

– Совсем с дуба рухнула? – ударила в плечо подруга, жадно глотая воздух, словно не княжна, а она под воду уходила.

– Я… – охриплым голосом икнула Любава, – я… не специально… там он был…  потом потянулся… и я…

– Дура! – спихнула с себя боярышня Кольнева подругу и встала с мелководья, брезгливо отжимая подол рубах от воды. – И меня чуть не угробила!!! – никак не могла успокоиться от пережитого.

– И кто из них был мой суженый-ряженый? – Любава торопливо из воды выбралась, а когда глянула на берег, где ещё недавно ведьма стояла, там её не обнаружила. Недоуменно глазами поводила в поиске старухи, но та словно канула в лету.

– Э, – удивленно озиралась княжна. – А где Богомила? – даже руками развела. Боянка тоже перестала ругаться и покрутилась:

– Ушла, – предположила несмело. – Не захотела стать свидетелем утопления княжны и её подруги, – вновь напомнила колюче!

– Но я не согласна ни на кого из них! – качнула головой Любава. – К тому же, с такими ранами, как у парня, не выживают! – знающе добавила.

– Вот и отлично, – безрадостно пробурчала боярышня Кольнева. – Стало быть, одним меньше.

– Шуткуешь? – прошипела досадливо. – Второй – не пойми кто, да я от вида его помру прежде свадьбы.

– А другой?.. – по виду подруги и не скажешь, что интересно, просто о чём-то болтать нужно, вот и треплется.

– Казимир, – поморщилась княжна. – Он был супругом сестры моей. Мирославы, покуда она не умерла… – повисло молчание. – Никто! – отрезала хмуро Любава, даже пальцем пригрозив, не пойми кому. – Мне никто их них не приглянулся! – вторила с нажимом.

– Что, и парнишка? – вскинула брови Боянка.

– Дык он мертвец! – упиралась княжна. – Мне что, за мертвеца выходить? – ощерилась зло.

– И ничего он не был мёртвым, – перечила боярышня. – Ежели только вначале таковым показался, – заворчала. – А потом… ничего так… даже хрипел и кровью плевался.

Княжна уставилась на подругу, будто она – нечисть во плоти.

– Что? – недоуменно всплеснула руками Кольнева. Косу растрёпанную на спину смахнула.

– Ты что, – пришло озарение, от которого у княжны глаз нервно задёргался, – тоже их всех видела? – продолжала таращиться Любава. Тут и Боянка перестала рубаху сушить.

– Ну видала, и что с  того?! – Тряхнула головой. – Мне же интересно было. Куда ты так зачарованно смотрела, тянулась… Потешно так постанывала: «Нет… нет…», – иронизировала, искажая дурашливо голос, пытаясь княжну изобразить.

– И что теперь? – пропустила мимо ушей издёвку подруги и рьяно принялась выжимать рубаху Любава, пританцовывая у костра. – Думаешь, сероглазый мой суженый? – задумчиво помолчала и уточнила: – Или твой?

– Твой, – но в голосе Боянки не прозвучало уверенности. – С чего мой-то?

– Но ежели и ты высматривала своего, стало быть… – Любава осеклась. – Может он твой? – разъяснила свою мысль.

Боярышня скривила лицо:

– Неа, разве ж такое может быть?

– А мне почём ведомо? – фыркнула Любава. – Тем более он мне не приглянулся. Мне Иванко люб! – упёрлась в стук своего сердечка от думы о кузнеце. Тепло полилось по телу, на душе хорошо стало. – Не может он моим быть.

– Зря ты так. Суженый на то и суженый. Так судьба велит.

– Сильные духом сами свою судьбу куют! – поумничала Любава, вспомнив диковинную фразу одного из воинов чужих земель, проездом остановившимся в княжестве отца. – Так что забирай этого! – смилостивилась. – Сероглазого…

– Да я не против, – склонила голову Боянка. – Только где ж его искать-то…

Княжна хотела было колючкой ответить, да женские весёлые крики на воде дальше по берегу спугнули мысль. Следом в лесу шорохи уплотнились, послышались гулкие голоса мужчин.

– Быстро, – заторопилась княжна, развязывая свой узелок, в котором сухая рубаха была. – Дурни всё папоротник ищут, – пшикнула смешком в кулак. – Никто никогда не сыскивал, а наши рыщут… Авось, да кабы…

– И не говори, – поддержала Боянка подругу, спешно облачаясь в сменную одёжу. – Всё им чуда надобно. А чудо-то вот! – на себя намекнула, чем вызвала очередной смешок Любавы.

– Глупая, – махнула ладошкой. – Не дай бог нас заприметят! – понёву накинула поверх рубахи. – В ночь Купалы поцелуи не возбраняются!.. – верёвочным ремешком подвязала.

– Так зачем убегать-то? – тотчас затормозила Боянка, растягивая губы в улыбке. – Пущай себе целуют… Когда ещё позволительно будет. Эх, кабы крепко кто прижал, да бесстыже губами мои сомкнул… Что б воздух перекрылся и голова кругом пошла, – мечтательно закрыла глаза.

– А ну тебя! – зарделась княжна. – Не гоже мне с кем ни попадя обжиматься, – сапожки быстро натянула.

– А ежели ни с кем угодно? – хитренько пропела боярышня, неторопливо подвязывая рубаху верёвкой. – А Иванко заловит?.. – как бы невзначай.

Тут уж и Любава замедлилась. Недоверчиво на подругу глянула, на лес, где шум сильнее раздавался, да переговоры парней слышались.

Задумчиво прикусила губу.

– Тоже не гоже! – кивнула своим мыслям. – Отдаваться так просто не собираюсь. Коль уж догонит – пусть целует, а сама… не дамся! – упрямо головой мотнула – толстые косы тотчас на грудь упали. Любава встала, косы смахнула на спину.

– Эх, строптивая ты, Любавка, – проворчала Боянка, собирая свой неаккуратный узел. – Ежели не поддашься, кто тебя догонит-то? – без укора, скорее сочувствующе.

Княжна на миг замерла. Верно ведь судила подруга. Как бы ни были быстры парни, ещё не сыскался тот, кто мог бы её нагнать!

Ответить не успела, кусты затрещали пуще, голоса стали различаться на знакомые. Девицы сапожками потушили почти угасший костёр. Подхватили узелки и припустили в темень – прочь от настигающих охотников.

Глава 8

5 лет назад

Любава Добродская

Любава и Боянка быстро обогнули ведьмин камень и бросились через лес. Сейчас и без лучины видели, куда бежать – местные устроили игрища в догонялки и повсюду мелькали лучины и факелы, раздавались смеющиеся голоса парней и хохот девчат.

Избегая встречных, девицы перебежками пробирались к выходу из леса, пока Любава не оглянулась, поторапливая запыхавшуюся Боянку… И тут княжну тараном сшибло. Вернее, не сшибло – она не упала, но мощное мужское тело её снесло, впечатав в дерево.

– Ауч, – всхлипнула княжна, от ужаса зажмурившись. В лицо пахнуло жарким дыханием с привкусом медовухи. Сладко и волнительно, аж в голове поплыло. По телу мурашки пронеслись.

– Любава? – слегка удивлённый голос Иванко заставил кровь в жилах заиграть. Предательское сердечко гулко в груди забилось. Княжна распахнула глаза, окунаясь в голубые омуты нависшего над ней Митятича.

– Ты что в лесу делаешь? – хмуро уточнил парень, косые взгляды метнув по сторонам, где мелькали вдали огни, смех раздавался задорный, да кусты трещали. На миг на Боянке глаза остановил. Подруга у соседнего дерева жадно воздух глотала, согнувшись пополам.

Любава губы упрямо поджала и чуть отвернулась, мол, не желаю я с тобой говорить!

– Не мала ли играть в Купалу? – бархатом обволакивал Митятич, слегка усмехнувшись.

– А ты пусти, коль для тебя мала! – с вызовом и дерзко бровь вскинув.

Иванко нежным взглядом прогулялся по лицу княжны, смутив в конец, задумчиво посмотрел на Кольневу, – уже в себя пришедшую, – и опять на Любаву.

Княжна решила робости не выказывать, что тело сковывала. Парню глаза в глаза уставилась.

– А волосы мокрые, – не упрекал, не спрашивал – подцепил пальцем косу, что по груди маленькой, но острой струилась. Приподнял чуток и позволил тяжести опасть обратно.

– Что ж ты, и купалась с остальными? – охрипло уточнил, мазнув охмелевши по Любаве с ног до головы и обратно.

– А ты не спрашай! – дерзила княжна. – Не обязана я пред тобой ответа держать! Ты мне никто! – с вызовом подбородок задрала, но язык стал ватным от того, как смотрел Митятич. Пристально, тягуче, голодно.

Никогда прежде не смотрел так Иванко. Глубоко и задумчиво. Словно сам с собой боролся, и битва та… тяжела и заранее проиграна.

Любава затаилась в предательском предвкушении. Аж сердечко затрепыхалось сильнее. В голове гул усилился. Ноги подкосились и ежели б не Иванко – так бы и рухнула наземь.

Плечи, едва касаясь, огладил руками крепкими. Ладони скользнули по стану хрупкому. Но одна на талию спустилась, обвив сильнее, а другая на затылок перекочевала. Зарываясь в волосы, скользнула по спине и обратно, крепче придерживая, чтобы не рыпалась жертва. А Любавка и не думала брыкаться. Жадно впитывала доселе не изведанные чувства и тонула в беспробудной жажде голубых глаз, словно в бездонном омуте небес пташка глупая, с дуру решившая, что высота ей такая подвластна.

– Отпустить? – охрипло шепнул Иванко, губами воздух с её губ украв. Княжна мотнула головой неопределённо, потерявшись в ощущениях, да  сама не поняла, как за ним потянулась.

И он поцеловал. Сначала робко – мазнув ртом по её, будто проверяя, ответит ли, не против ли… И до того тесно сердцу стало в груди, что от удара мощного дыхание оборвалось. Вцепилась Любава в плечо мощное, комкая рубаху Иванко и жадно следя за ним глазами. А потом едва чувств не лишилась, когда он осмелился и припал к её губам с жадностью и пылом невиданным.

Задрожала княжна в его объятиях неистовых. Навстречу подалась, теряя рассудок от ощущений, каких никогда не испытывала. А он крепче собой подпирал, талию стискивал, за голову подгребал, чтобы не смела вырываться.

Да и не хотела того Любава. А ежели б и возжелала, то вряд ли бы смогла воспротивиться. Тело не слушалось, наоборот, будто бы стало подвластно Иванко.

Потому княжна ответила ему. Неумеючи, но как нутро требовало. Вжалась в парня, ощутив его крепость и жар.

Затрепетала донельзя отупевшая, в голове дурман разросся от рук бесстыжих Митятича, от ненасытности поцелуев. Дыхание перекрылось и совсем земля из под ног поехала.

– А ну хватит! – в мир удовольствия и бесстыдства вклинился вреднючий голос Боянки. Подруга рядом переминалась, да затравленные взгляды по сторонам бросала. – Стыд совсем растеряла? – шикнула с укором, да хлёстко на Иванко посмотрела: – А ты ещё хуже! Знаешь ведь всё! Понимаешь!.. И опять на растерянную Любавку, до конца ещё не пришедшую в себя после морока губительных поцелуев Митятича: – Побежали, горе луковое! – схватила за руку и дёрнула за собой: – Толпа приближается…

Княжна наконец осознала, что позволила кузнецу себя обнимать и целовать. От стыда загорелась вся, но темень ночи сокрыла её стыдобу. Кое-как нашла силы и пихнула кузнеца прочь, а он, как тур после долгой пробежки. Затормозил чуть в стороне. Грудь яростно вздымалась, взгляд дурной.

Боярышня нетерпеливо дёрнула подругу вновь:

– Суженным другого видала! – не преминула напомнить Боянка, уже утягивая прочь.

– Да кому он нужен? – тихо мурлыкнула Любава, ладошку прижимая ко рту, ещё вкус ощущая Иванко. Хмель губ, и крепкие руки, желания полные. – Забирай себе…

Выскочили на свет, да в стороны шарахнулись под покровом ночи, каждая до своего дома.

***

Только петухи затрубили о солнышке раннем, Любава с постели вскочила – сна давно ни в одном глазу. Всю ночь перед глазами Иванко стоял. Всю ночь… его губы на княжне следы оставляли. Пусть мысленно, но так сладко и томно.

По волосам гребнем скользнула, косу неряшливо заплела. Одевалась и того быстрее.

К подруге под окно прибежала и давай камушки кидать:

– Боянка! – крикнула шепотом.

Боярышня свесилась из окна с недовольным, сонным и помятым лицом:

– Тебе что, не спится?

– Не спится, – разулыбалась княжна. На душе светло, как летним светлым днём. И тепло такое же – согревающее. Птички поют.

– Что, – подпёрла раму подруга, да хитрым прищуром Любаву окинула: – Так душу всколыхнул, что спать не смогла?

– Не смогла, – опять согласилась дурашливо княжна, едва не покружившись в танце.

– А говорила… – начала язвительно Боянка.

– Чшш, – одёрнула торопливо подругу Любава, палец к губам приложив. – Не трепись. Выходи, к Богомиле сбегаем.

Боярышня тотчас посерьезнела:

– А это зачем?

– Ну как? – замялась княжна, чуть улыбкой померкнув. – Спросить, почему так странно вышло, – размыто прошептала Любава, пожав плечами.

– Лады, – тяжко выдохнула боярышня. – Жди, – кисло кивнула и скрылась за окном.

***

Девицы, хоронясь чужих глаз, благо их поутру после Купала мало встречалось, – поспешили через огороды, чтобы сократить путь и быстрее добраться до избушки Богомилы.

Хоромина ветхая стояла на самом краю селения. Сколько Любава себя помнила, избушка всегда такой неказистой была, одним краем больше зарытая в землю. Неприветливые маленькие оконца.  Прохудившаяся кровля. Дверь с тяжёлой ручкой и высокий, корявый порог, словно черта – разделяющая два мира.

Сюда ходили крайне редко и тайно, ежели за приворотом, за снятием сглаза и ведьминскими обрядами. Ну и по делам, не требующим отлагательств – просили домой заглянуть, ежели заболел кто или родонуть собрался.

Боянка первая замерла, Любава сделала ещё несколько шагов, попадая во двор. Тишина, царившая здесь, не придавала храбрости.

Всё никак у людей простых! Даже собаки нет… Кошка встречать не вышла… Ни кур, ни петуха.

Заросший двор, крапива чуть ли не до пояса…

Любава оглянулась на оробевшую подругу.

– Что-то страшно мне… – прошептала побледневшая боярышня. Никогда прежде княжна не видала столько отчаяния во взгляде подруги. И ежели б не желание узнать, что да как, не стала бы неволить Боянку.

– А меня трусостью попрекала, – покачала укоризненно головой княжна. Но в чём была согласна – место жуткое. У самой поджилки тряслись.

Натужно сглотнула, очень уж хотелось уточнить кое-что, и злиться начинала. Чего не хватало, чтобы робость подруги ей передалась!

Да что я, не дочь князя что ли?

Никого не боюсь!

Любава сделала ещё пару шагов к избушке. Коротко посмотрела на замершую рядом подругу и снова ступила к домику ведьмы. Боянка двигалась след в след, шумно сопя и дрожа, как лист на ветру.

Девицы продрались через высокий бурьян и крапивы

– Странно всё, – прошептала боярышня, тормозя за спиной Любавы у ступеней порога. – Ни тропки, ни следов иных…

– Угу, – кивнула задумчиво княжна, но уже одолев пару ступеней, опять замялась, глядя на покосившуюся дверь. Глубоко втянула воздух и постучала тяжёлым кольцом ручки.

– Баб Богомила, – собственный голос показался удивительно испуганный и тихим. Ответом прослужил далёкий вой собаки, скрежет деревьев и шорох листьев. Чуть обождав, княжна вновь постучала: – Баб Богомила!!!

Опять тишина…

– Богомила! – раздосадованно толкнула дверь, и она со скрипом распахнулась

Боянка глухо взвизгнула и отскочила, едва с порога не навернувшись.

– Дурная совсем?! – нахохлилась Любава, не желая признаваться, что сама от страха чуть не завизжала. – Либо со мной иди, либо не пугай! – зашипела гневно.

– С тобой!–клацнула зубами Боянка и крепко вцепилась в руку младшей княжны. Любава и виду не подала, а на деле… была рада компании.

Так вместе шагнули в тёмные сени.

Пахнуло горьковатым запахом полыни, свежего можжевельника и чабреца. Неожиданно мяукнула кошка и тут же замолчала.

Девицы жались друг к другу. Вздрагивали от каждого нового звука, но упорно ступали дальше.

– Баба Богомила, – пропищала упавшим голосом Любава, готовая заорать, ежели что. С зашедшимся от ужаса сердцем, двигалась наощупь, куда ноги несли. При этом злясь, что ведьма отмалчивалась. А ведь по словам селян – она всегда дома! В какое бы время к ней ни заходили: в любую погоду, будь то день или ночь…

– Есть кто дома? – предприняла Любава очередную попытку докричаться до хозяйки. И уже в следующий миг сердце ухнуло в желудок.

– Заходите, коли пришли, – сварливый голос Богомилы раздался настолько рядом, что девицы шарахнулись прочь. Дверь, до которой оставалось всего ничего, распахнулась, являя пред очами Боянки и Любавы  просторную комнатку, ярко освещенную пламенем из печи, во всю дальнюю стену. Не успели девицы и слова сказать, за спиной с громким стуком захлопнулась входная дверь, отрезая их от внешнего мира.

Небольшие окна завешаны пучками трав. Баночки, скляночки, мешочки занимали почти все стены и единственную полку близь печки. Из мебели лишь стол, лавка для сидения.

Любава и Боянка испуганно переглянулись и затравленно уставились на ведьму, ворчливо копошащуюся на заваленном травами и маленькими ступками столе.

Богомила казалась и старой, и молодой одновременно.

Морщинистое тёмное лицо. Свёрнутый, бородавчатый нос. Поговаривали, что в молодости Богомиле его сломал проезжий князь, когда показала она ему тайну великую: смерть князя от переедания. Не на поле сражения, не с мечом в руке, а за столом, обильно уставленным яствами да напитками.

Но облик ведьмы и без того был жуткий – одни глаза чего стоили. Косоватые. Один – зелёный, другой – тёмно-карий, почти чёрный. Не мог простой человек с такими родиться. Ежели только от нечистой… Потому и притягивали взор – всё, что окромя них было – уж не так пугало. Хотелось смотреть и смотреть в глубины зениц колдовских – затягивали в омут неизбежного. Обещали, стращали, манили.

А вот станом Богомила была стройна. Со спины вполне могла сойти за молодуху, ежели б не ужасное, грязное, потрёпанное платье, подвязанное передником.

И волосы… Ими ведьма была богата. Чёрные, густые, блестящие, ни одной седой прядки.

Потому и не понять – сколько лет Богомиле.

– Зачем пришла, княжна? – на Любаву устремились тёмные прорези глаз ведьмы. В одной полыхнуло зелёным. Старуха недовольно поджала губы.

– Уточнить кое-что, – промямлила Любава, растеряв всю храбрость.

Ведьма продолжала молчать, поэтому княжна решилась:

– Ты ушла с реки, а мы так и не узнали, почему нам привиделся один парень на двоих.

– Куда ушла? – нахмурилась Богомила.

Девицы вновь переглянулись. Любава оробела сильнее:

– С ведьминой заводи, – голос совсем стал тихим. А видя непонимание на лице ведьмы, княжна пояснила: – Мы ночью с Боянкой гадать хотели, а ты к нам вышла и помогла…

– Девки, вы совсем что ли? – зашипела не хуже змеи ведьма, да глаза злые вытаращила. – Мне что, больше делать нечего, как ночью по нечистым землям бродить?

Любава дар речи потеряла. Боянка и подавно. Выглядела бледной, точно мертвец.

– А кто это был тогда? – икнула княжна. Спазмом ужаса живот скрутило, воздух в груди закончился.

– А ну, пошли вон! – ногой топнула старуха и девицы метнулись на выход.

Но уже в сенях Любава за ручку двери вцепилась, распахнуть и выметнуться прочь, да вопрос глодал не на шутку:

– А может ли быть суженый один на двоих? – еле выдавила из себя.

– Истинная любовь бывает с одним человеком. Всё остальное наносное, ненастоящее, ложное.

– Пойдём, – торопливо заскулила Боянка, подталкивая подругу к выходу.

– Даже не хочу вдумываться в то, что мы узнали, – задыхаясь, отрезала княжна. – Столкнулись с нечистью и выжили – это главное! А что Иванко ворожба не показала, так то нечистое колдовство, – рассудила холодно. – Не может у меня другого быть суженого. Я от Митятича помираю. А опосля его поцелуя, так совсем не своя стала…

– А мальчишка…

– Знать его не знаю, – насупилась Любава, – и раз уж ты его тоже видела – вот пусть твоим и будет! – заключила и самой понравилось, как решительно и умно всё смогла по полочкам разложить.

Чтобы больше не застаиваться у ведьминской избушки, Любава прочь двинулась. Боянка следом. Но удивительно задумчивая и не улыбчивая, хотя по жизни хохотушка, каких не сыскать.

– Видела его глаза? – странный вопрос вынудил Любаву сбиться с шага. Боянка никогда не бывала серьёзной – обычно тараторила без умолку и потешалась над всем, что видела, а тут… будто подменила её нечистая сила.

– Глаза, как глаза, – буркнула княжна с неудовольствием, и тотчас вспомнила беспробудную серость, смотревшую в душу. – Парень как парень. И раны!!! – повысила голос, чтобы напомнить про жуткие порезы на теле незнакомца. – С таким не выживают! Помнишь, как батюшка привёз Сивака, которому в бок на ярмарке ножом пырнули? Во-о-от, – протянула знающе, непонятно кого больше убеждая, – так кровь и не смогли остановить, хотя порез был мелкий, да в живот… А у парня? – настаивала покопаться в памяти и видении. – Ранища! И не одна! Не жилец он, точно тебе говорю! – отрезала Любава и дальше зашагала, поджав упрямо губы. Хотя на сердце стало тяжко и скверно.

– Не говори ерунды! – рассердилась Боянка, нагнав подругу. – Он выживет! – заверила кивком. – Я за него Макошь буду молить! Все, что затребует, ей посулю, лишь бы парень выжил…

– Вот и рассудили, – легкомысленно улыбнулась Любава, скрывая смятение в душе, – выживет, себе и заберёшь! – И тотчас, чтобы боярышня не продолжила столь неудобный разговор, пихнула её в бок: – Побежали скорее! Переоденемся и проследим за Иванко и ребятами, а?

– Дался тебе этот Митятич, – скривила моську Боянка, однако за подругой поспешила.

Они быстро поля миновали, меж хоромин пробежали, шмыгнули в самый большой княжий сарай, где были запасены узелки с одёжой. Убедились, что никто не маячил поблизости. Вытащили холщовые штаны и рубахи, косы запрятали под шапки… и тут же обратились сорванцами.

Глава 9

5 лет назад

Твердомир Минской

Застонав, Твердомир открыл глаза – вернуться в жестокий мир боли и одиночества не хотелось. Но что-то требовало… заставляло сердце стучать. Уставившись в тёмный потолок, Тверд сосредоточился на ощущениях.

Что заставляло его жить? Что не разрешало перейти границу между миром мёртвых и живых?..

Ненависть и месть!

Вот два чувства, которые изо дня в день заставляли жить.

Месть! За убиенную семью, за отобранные территории, за свою честь.

Раны зажили, но боль… теперь она была неотъемлемой частью существования. Она пронизывала тело, словно молния небо. А потом расползалась по всем конечностям, следом принося неслыханное удовольствие от мягкости, ведь только так понимаешь, насколько хорошо, когда ничего не беспокоило. И каждый раз, выныривая из сна, оставалось ощущение – не приложи усилия, не цепляйся за явь – остался бы в нави навсегда.

С тех пор, как Тверд познал цену предательству и женскому коварству, он забыл, что умел улыбаться. Забыл, что умел радоваться. Забыл, что умел жалеть. Холод поселился в его молодое сердце, отражаясь колючими льдинками в серых глазах.

А ещё княжич себя убедил, что меч дружинника, Шляпко, предательски и подло проткнувшего его со спины – убил само сердце, вместе с душой, оставив холодный рассудок.

Рана на лице постепенно превратилась в тонкий шрам. Он тянулся по скуле к виску, и уже не так пугал, как в самом начале. Постепенно Тверд привык к своему новому облику – он казался обыденным, вот только селяне частенько оборачивались вслед, когда княжичу них появлялся за необходимым для жизни в лесу.

На самом деле, Твердомир жизнью обязан Богдану. Когда приёмный отец вместе с ним выпрыгнул в окно, то основной удар принял на себя. Когда подоспели дружинные-предатели, бывший телохранитель отца в который раз преподнёс урок стойкости и выносливости. Разил воинов, всеми силами защищая своего преемника. Тверд плечом к плечу сражался с наставником, пока его не поразил меч Шляпко.

Богдан вынес его тогда на руках, сам едва не теряя сознание.

Потом выхаживал… А затем, спустя несколько недель, заставил  подняться и учиться жить заново.

С тех пор прошло несколько лет. Но воспоминания до сих пор терзали душу, а боль от утраты выжигала остатки сердца.

– Вставай, – утро ещё только показалось в мелкое окошко лесной хижины, а наставник уже толкнул Тверда.– Пора посмотреть в глаза тому, кто подло хотел лишить тебя жизни.

Младший княжич не перечил. Он вообще мало говорил. Быстро встал, умылся…

Захмелевший Шляпко возвращался из соседнего села в деревню. За скверный характер и постоянные стычки с другими его прогнали из рядов княжьей дружины, и он всё чаще придавался пьянству и бездельничеству.  Напевая незамысловатый мотивчик, неровно шагал по лесной тропинке и не сразу заметил Тверда.

Младший княжич остановился, глядя прямо в глаза бывшему дружинному. Шляпко непонимающе улыбался, не чувствуя опасности. Да и тяжко было углядеть в мощном и заметно возмужавшем Тверд того тощего паренька, которого оказалось так легко пырнуть мечом в спину.

– Тебе чего? – хмельно икнул Шляпко, чуть покачнувшись.

– Убивать тебя буду, – безлико отозвался Твердомир.

– Чем? – гоготнул бывший дружинный.

– Руками, – прилетело холодное слово, и Шляпко изумлённо покосился туда, откуда раздался звук. Когда наткнулся взглядом на Богдана, в ожидании остановившегося между ближайших сосен и равнодушно взирающего на происходящее – тотчас перестал скалиться. На лице мелькнула тень осознания. Испуг, недоумение. Шляпко безотчётно отступил назад: – Э-э-э, мужики, – выставил ладони. – Т-Т-Тверд?.. – Мертвецки побледнел. Узнавание давалось с трудом и скрипом. – Княжич?.. Выжил значит? – спиной наткнулся на ствол дерева, и так вытянулся по нему, словно ища укрытия, желал с ним слиться.

Твердомир подошел впритык, чуть навис, ровно вглядываясь в водянисто-голубые глаза бывшего дружинника. Опустившегося, вонючего, грязного, растрёпанного, неумытого. Шляпко и без того по дереву размазывался, а теперь и подавно дёрнулся, предвидя жуткий конец, но младший княжич с равнодушием сомкнул пальцы на его шее, перекрывая доступ воздуха. Надавил, к земле пригибая. Мужик сопротивлялся, шлёпал по крепким рукам, вцепившимся мёртвой хваткой, отпинывался, ёрзал, но Тверд без труда ломал сопротивление. Он был гораздо сильнее. Опаснее. Безжалостней.

Знал, что убьёт. Не сомневался в исходе. Целенаправленно лишал жизни тварь, посмевшую когда-то предать его и его отца, ударив в спину.

Голубые глаза Шляпко выпучились, морда покраснела от натуги, губы посинели, моча тёплой струйкой текла по ноге, впитываясь в потрёпанные штаны, стоптанные сапоги и землю. Бывший дружинник судорожно вцепился в руки Твердомира, конвульсивно протанцевал в последней агонии пару секунд и вскоре обмяк.

Богдан спокойно глядел на подопечного. Младший княжич лишь брезгливо вытер ладони о штаны и с безмятежным видом отправился обратно к хижине, что притаилась в проклятых землях и ничейных территориях. Куда чужая нога не ступала, куда руки предателей не моги дотянуться. Туда, где нашли пристанище приёмный отец и младший княжич.

Тверд шагал прочь… вглубь леса. Огонь ненависти полыхал в его душе в полную силу, сжигая всё человеческое, оставляя звериное, страшное начало.

***

В свободное время Тверд много думал о Казимире, но ещё больше о Мирославе. После того, как Богдан с княжичем схоронились в лесах, новоиспечённая княжна Минского княжества не могла оставаться у власти и полноценно править одной. Так на вече порешили. Несчастное дитя, не успевшее вкусить счастливой жизни с Радомиром, но так отчаянно желающее быть хорошей и примерной. Она задурила голову всем. Своим невинным обликом, благодетельностью, послушанием и кротостью. Задурила головы так, что ни одна живая душа не усомнилась в её несчастной судьбе и коварно-предательской сути младшего княжича и его наставника. Их судили без суда. Обвинили бездоказательно и открыли на них охоту. Мирослава же… со смиренностью приняла решение общего совета бояр и старост селений и деревень княжества, что быть ей женой. Если не Радомира, то сына его… но достойного. И ежели убиты все сыновья Минского, окромя Казимира, кто свои права на власть выдвинул одним из первых, то ему и княжить.

Мирослава согласилась…

И в том, что она подлее многих, Тверд прознал сразу опосля обручения княжны Добродской с Всеволодовичем Кутеевым по матушке, Семидоле, и Минским – по отцу. Слухами земля… а ежели, есть о чём посудачить, так сам бог велел сплетням по весям и сёлам разлететься. О том, как счастлива пара. Как лучится гордостью жена.

И что неспроста… всё так случилось.

Вот тогда впервые и стали зарождаться недовольства и удивление люда.

Разве ж такое бывает, выйти за одного, и сразу после его смерти, так скоро обрести счастье с другим? Тем более в обход законов и устоев, мол, обязана она выждать опосля кончины Радомира… Но и тут нашли лаз – мол, не успел он её сделать полноценно своей женой, а стало быть – обряд не довершился. Потому вольна она в своих желаниях и поступках.

Вот и вышло всё не по-человечески, не по-людски… подло.

Но когда так, то и народ бунтует, потому и загомонили…

А ежели учесть, что княжества хоть и разделены несколькими другими, да прижаты вражьими – степными народами, да лесами дремучими, то с княжества Добродского примчался гонец тихий, кто и сообщил, что были молодые знакомы. Что нежные чувства и у них были задолго до свадьбы Мирославы и Радомира.

Так оно или нет – уж правды не сыскать, да и не доказать.

Потому домыслами этими и жил Тверд.

И Мирославу вспоминал. Миловидную, кроткую… Девицу, научившую его ненавидеть женщин. Кто показала истинное лицо безжалостной твари, нося маску смиренной лани. Кто дал понять, что доверять никому нельзя!

Что враг лицом к лицу не так опасен, как друг за спиной. Что держать врагов лучше на стороне, но коль допускать, то лучше близко, дабы он всегда был пред глазами.

Что оголять своих эмоций нельзя. Что за добро рано или поздно ждёт расплата… И ранить себя ни в коем случае нельзя допустить. Плоть… она может излечиться, а вот душа и сердце… Шрамы там остаются навсегда.

Потому младший княжич оставался себе верен.

Слыл молчаливым, холодным, угрюмым.

Наверное, именно это равнодушие и непрошибаемость по отношению к красавицам и привлекала к Тверду девиц, где бы он ни появлялся.

Выходить в свет, на люди – приходилось – княжич продавал выделанные шкуры. Его так и кличали – охотник! Жить отшельниками было хорошо, они с наставником сами добывали себе пропитание и даже штопали вещи. Но ткань приходилось покупать, как и заказывать у мастера добротную обувь. Тем более, когда на носу зима. По снегу выходить не решались – вдруг кто проследить возжелает… Потому старались запастись необходимым по весне и осени. Так как Богдан был приметен и узнать его могла каждая собака, вот и приходилось заметно окрепшему, возмужавшему Тверду брать продажу и покупку на себя.

– Здрав будь, Ярополк! – обрадовалась охотнику Маришка, дочь самого богатого боярина села Углич, где младший княжич продавал больше всего шкур. Нужно признаться, как раз из-за неровно воздыхающей по парню молодой боярышни. Она была единственной дочерью, не считая старшего брата, и батюшка ей ни в чём не знал отказа. Не то чтобы Тверд мечтал с ней столкнуться и искал встречи, но упускать возможность быстрее избавиться от товара и вернуться в хижину – приятно грела душу.Тем более, вот-вот холода настанут, да снег выпадет. По ночам уже морозит, иней землю сцепляет.

– И тебе не хворать, Маришка! – кивнул охотник. Сегодня как раз был базарный день. Младший княжич на прилавке раскладывал принесённые на продажу шкуры, делая вид, что не замечал боярышню, прислонившуюся к бревенчатому столбу, подпирающему ветхую крышу длинного ряда раздельных прилавков.

– А ты волчью шкуру привез? – не унималась девица, глазами следя за размеренными движениями Тверда. – Батюшка обещал мне шубу, – без хвастовства, но чтобы напоминать о себе.

Тверд молча выложил перед боярыней серую шкуру. Волк был крупный и матёрый.

– Вот хороший мех. Но к нему бы я ещё вот эти предложил, – чуть в связке шкур покопошился и выудил две – волков потемнее. – На отделку пойдут и на жилет хватит.

– Яр, ты и правда сам их убиваешь? – испуганно, но вместе с тем восхищённо прошептала Маришка. Тверд недовольно поморщился – обожание в серо-зелёных глазах боярышни раздражало.

– Сам, – отрезал безлико, вновь занявшись шкурами.

Зазвенели монеты.

– Держи, – чуть подавленный голос Маришки резанул по совести. Девчонка хорошая, просто приставучая. Да и выручает тем, что скупает много, даже если не нужно… – Хватит? – с надеждой заглянула в лицо, а на её так и читалось: «Ну же… Заговори, предложи!».

– Пойдёт, – шмыгнул носом, сворачивая покупку туго и верёвкой сцепляя.

– Яр, а давай после ярмарки сходим куда-нибудь, – робко подала голос, краснея от собственной решительности.

– Это ещё зачем? – нахмурился Тверд.

– Погуляем, – смутилась Маришка.

– Ага, – хмыкнул иронично младший княжич, -и ежелио том прознает твой батюшка, он будет не против?..

Маришка заметно сникла, в глазах обида и растерянность застыли.

Слава об охотнике в Угличе ходила разная. Кто-то молвил, что из него вышел бы жених отменный для местных девиц – серьёзен, спокоен, молчалив, обособлен, охотник знатный. Стало быть мужем хорошим станет, отцом. Потому девицы и матери их приценивались, приглядывались. Другие же шептались, что поганец уже не одну девицу попортил. Какая глупыха с ним встретится, потом слёзы жалостливо льёт и не потому, что руку поднял, словом обидел или принудил к чему-то непотребному, а потому, что влюблялись без оглядки… А он – один раз погуляет, а потом внимания не обращает, будто незнакомы вовсе.

Эх, столько разбитых девичьих сердец в одном селе отродясь не бывало! А девицы, зная о славе охотника, всё равно липли, стоило ему появиться на улице.

***

– Тверд, – поучал его Богдан, – женщины нужны нам не только для души, но и для здоровья. С ними можно познать много интересного, и твой возраст позволяет тебе перешагнуть эту грань. Только слишком уж породистых не порть, чтобы потом проблем не было с их отцами, – не требовал, а глубиной мудрости своего возраста советовал наставник. – А может скоро влюбишься… – задумчиво поглядывая на Тверда, будто сам с собой разговаривал Богдан, при этом ловко иглой управляясь – чиня дублёнку к зимним морозам. А стужа в этих местах знатная, вьюги дикие, снега буйно-разухабистые.

– Отец, прошу, – недовольно качнул головой Тверд. Младший княжич точно знал, что не влюбится никогда и ни за что! Ошибки кровного отца не совершит. Это уж точно! Влюбиться, чтобы потерять?.. Или влюбиться, чтобы испытать горечь предательства? Нет! Это точно не для него. Да и о любви, нежности, ласке толком не ведал – неоткуда было знать. Воспитан в суровых условиях, в мужском братстве… С младенчества не познал материнской любви. Ни нянек, ни служанок…

Потому запала в душу обида на молодую жену Радомира.

С ней и жил. С такими мыслями и с девицами отношения строил. А рассуждения наставника ставили в тупик и огорчали. Страшили… Тверд всячески избегал чувств, сильных эмоций и привыкания. То, что плоть требовала – научился быстро смекать, в прочем и как утолить ту жажду. Благо, девицы разные попадались. А вот углубляться и желать большего, чем снятие напряжения, ублажения мужского желания – не тут-то было!

– Знаешь, что делает девица, которая любит? – как-то вернувшись из Угличей, поинтересовался у наставника, глядя на костер. Богдан задумчиво мотнул головой. Тверд усмехнулся: – Да ничего особенного! Она просто отдаётся, несмотря на положение, возраст, внешность. Этим и исчерпывается её любовь, ведь она больше ничего подарить не может, – самого коробило открытие, но оно засело в голове и разъедало душу пуще обычного. – Только тело. Оказывается, все бабы одинаковые…

– А мужчина? – сухо уточнил Богдан, не сводя узких глаз с подопечного.

– А что мужчина? – нахмурился Тверд, подбрасывая веток в костёр, – жизнь мужчины – жизнь его духа! Каков дух, таково и тело! – задумчиво почесал подбородок. – Захочет дух полюбить – полюбит и тело, доставляя удовольствие обоим. Не захочет дух любви – тело доставит удовольствие только себе.

– Тебе не нравится доставлять удовольствие женщинам? – поразился Богдан. – Нравится причинять им боль?

– Я не люблю причинять боль слабым и глупым существам, – дёрнул плечом Тверд и насупился сильнее, – но и стараться ради гусыни не намерен. Чего жаждет моё тело, то я и делаю. А нравится девицам али нет, меня не волнует.

– А Маришку? – улыбнулся в седую бороду наставник. За последнее время он очень сдал. Некогда смоляные волосы и борода – посеребрились, на лице всё больше залегло морщин.– Почему же ты её не трогаешь? – не пытался уколоть или подцепить, наставник ковырялся в сути и выискивал истину. И откуда он обо всём ведал? Ведь в Углич с Твердом наставник ни разу выходил. – Она готова подарить тебе самое дорогое, что у неё есть…

– Маришка хорошая, – нехотя признался младший княжич и скривился собственным словам. – Не хочу копнуть глубже и обнаружить гниль. Не хочу разочароваться ещё и в ней… Пусть будет мне сестрой, а не женщиной на раз, – отрезал, вставая и всем своим видом показывая, что не желал продолжать разговор.

– Мда, – кривой усмешкой всё же поддел его наставник, – а взгляд тебя выдаёт. Может,будешь честным хотя бы перед самим собой? – в спину уходящему к хижине Тверду, но не оглядываясь – кидая через плечо.

– Отец, – опасливо качнулся голос младшего княжича, Твердомир затормозил на подступе к ступеням, – не лезь не в своё дело!

– Я тебя услышал сын, – примирительно кивнул Богдан, – просто бывают такие сложные моменты, когда жажда плотского оказывается сильнее рассудка. Страсть. Животная, необузданная, неуёмная… Что будешь делать, если она тебя настигнет?

– Страсть я уже научился тушить. И ни разу ещё не оказалась она неуёмной… – упирался княжич, рассудив по своему житейскому опыту.

– Так то просто похоть, – мягко пояснил наставник. – А я про ту, что съедать изнутри будет. Разум травить. Кровь кипятить, да сердце разрывать. Про ту, которая ломать будет, крутить… сводить с ума…

– Не нужна мне такая, – дрогнул голос Тверда. Впервые княжич испугался услышанного. Уж лучше в бой супротив дюжины воинов, супротив нечисти или зверя лютого, чем вот так… подыхать от чувств и желания. И к кому? К бабе? Они все! Все как одна – лживые! Ну уж нет! Ежели и случится такое повстречать, уж он-то обуздает плоть, совладает с дурными наклонностями, глупыми порывами, не позволит себе погубить собственную душу и сердце.

– Сказал же – не будет в моей жизни женщины, которая станет дорога. Значит не будет! И точка! – поспешил ретироваться, дабы не продолжать разговора, который всё больше загонял в ловушку.

***

Тверд завалился на лавку в хижине, руку за голову закинул и задумался.

Маришка…

Её пухлые губы манили, теплые серо-зелёные глаза обещали покорность. Тонкие пальцы, задумчиво поглаживающие шею или накручивавшие на палец выбившийся из косы локон, казалось, кричали о блаженстве, которое могут дать лишь прикосновением…

Переспать с ней, что ли?

Неутешительные мысли подоспели, терзая душу.

Может пройдёт тяга к девице. И так… что только ни делал. И с подругой Маришки – Ладой – переспал. Причём так подстроил, чтобы боярышня застала… И гнал от себя злым словом. И другим внимание уделял, нарочно делая ей больно. А она всё равно, как гибкая веточка, выпрямляется и тянется обратно, прощая и мечтая…

Но это не любовь!

Возможно та самая страсть. Желание. Неутолённое, но никак не чувства! Чувств к женщине нельзя допустить. Женщины – самое страшное зло, которое существует в этом мире. Зло, способное дать быстрое удовольствие.

Глава 10

4 года назад

Твердомир Минской

Уже по следующей весне Тверд, как обычно, в Углич со шкурами на ярмарку прибыл. Зима выдалась хорошая, зверья побил добро. Продажи конечно не будут такими знатными, как по весне, перед зимой, но кожа и мех в быту нужны, потому младший княжич не сомневался, что за пару дней продаст если не всё, то большую часть.

Не хотел себе признаваться, но как утроился за прилавком, как пошёл торг, так глазами по толпе шарил, выискивая Маришку. И она пожаловала. Чуть припозднившись. И взгляд её показался потухшим… Улыбка на губах не сияла. Румянец щёки не окрашивал.

– Давненько не виделись, – остановилась перед прилавком девица, а глаза всё отводила, взгляд по шкурам скакал, по другим товарам. Позади Маришки челядинка верная стояла, зябко ладошки в рукавах утеплённой одёжи прятала.

– Давненько, – согласился Тверд, холодея от сухого приветствия.

– Вижу, хороших шкур привёз…

– Неплохих, – поддакнул задумчиво княжич.

– Надолго или как всегда?

– Как всегда, – тянулся странный разговор.

– О-о-о, – распахнула глаза Маришка, кивнув в сторону. – Глянь, Алён, – махнула куда-то на дальние ряды, – бублики из Семичей привезли. – Торопливо с пояса небольшой мешок сняла, отсчитала пару медянок и челядине протянула. – А ну, принеси пяток штук, и ежели сыщешь горячего отвару, чтобы согреться, цены тебе не будет.

Алёна глянула на прилавок, где толпа уже сгустилась, недоверчиво на хозяйку, подозрительно на охотника.

– Так наказал батюшка ваш, ни на шаг от вас, – заупрямилась челядина.

– Ну чего глаза таращишь, – топнула ногой Маришка, – ступай, а не то домой придём – выпороть прикажу. Ступай, – нетерпеливо, – очередь займи, я догоню сейчас.

Довод явно сработал, и потому тяжко вздохнув, Алёна двинулась меж рядов к дальней толкучке, едва не ругающейся за очередность.

Только челядина поодаль отошла, Маришка тотчас ступила ближе к прилавку:

– Яр, ты вот что… приходи сегодня к дому моему.

– Зачем? – прищурился Тверд.

– Сказать тебе чего хочу… – тут к прилавку подошла Аглая Степановна, родственница Маришки:

– О, Ярополк, как всегда, – заулыбалась пышная боярышня. – Ступай, милая, – колючим взглядом одарила боярышню молодую. – Негоже одной возле парня видного крутиться. Честь она дорогая… – прошипела Аглая, подтолкнув девицу прочь. И тотчас опять засияла: – Покажи, что для меня может подойти…

Чуть проводил Маришку взглядом Тверд и занялся продажей. Так и закрутилась торговля… Лишь под вечер княжич с облегчением выдохнул. Да, знатно шкур продал. Теперь можно и самому закупиться, а завтра домой отправиться.

Как только ярмарка опустела и Тверд собрался, ещё на ночь бы пристроиться. Улыбка коснулась губ. Перед глазами тёплое, сочное, пышущее желанием тело молодухи предстало. Плоть радостно налилась.

Мда, надобно и о желании подумать. Поковырялся в памяти княжич, выделяя несколько милых девиц, кто ему по вкусу сегодня пришёлся, да на смену золотоволосой Дарюхи, Маришка всплыла.

Попробовал отогнать образ боярышни, но он навязчиво перед глазами маячил. Да и волнительно стало, что это она такая загадочная. Тётка её злая, челядинка… Что-то случилось, и раз попросила заглянуть – негоже девицу обижать невниманием.

Только стало вечереть, Тверд остановился под окнами дома Маришки. К удивлению отметил, как шумно на улице, да и в самом тереме народ гудел.

Не успел поразмыслить, как боярышню вызвать, она сама из-за угла к нему вышла.

– Пошли, – за руку поймала и потянула в сторону хоромин попроще. Вильнула меж сараек, а у следующей затормозила.

Осторожно дверь открыла. Косым взглядом через плечо пригласила за собой, и только затворила изнутри, оставляя их в сумраке, тотчас подступила:

– Яр, – голос мягко дрогнул.

– Ты чего это удумала? – отступил Тверд.

– Замуж меня выдают! – выпалила боярышня, вновь шагнув навстречу.

– Поздравляю, – на миг стушевался Тверд.

– Не с чем, Яр, – всхлипнула Маришка. – Жених мой, хоть рода и знатного, но старый и противный.

– И что с того? – насторожился княжич, сохранив разор меж собой и девицей.

– Не люб он мне!

– Насмешила, – хмыкнул зло. – Когда бы это девицу смущало? Выйдешь замуж, а там… свыкнешься.

– Зачем ты так?.. – сдавленно ахнула боярышня.

– Потому что это жизнь, а вы бабы… – попытался объяснить свою ядовитость Тверд, – телом платите за внимание, тряпки, уют. От вас ни мозгов, ни поступков, ни отваги не ждут… Только делайте то, для чего вас боги мужикам дали…

– Ты жесток, – обронила убито Маришка.

– Зато правдив! – отрезал сурово. – И тебя не понимаю. Или хочешь сказать, что не желаешь хорошей жизни и готова в сарае прозябать, зато с любимым? – развёл руками от негодования.

– Я того не говорила. Я сделаю, как велел батюшка. Ему лучше знать, как мне будет правильнее по жизни и с кем, – огорошила Маришка. Тверд даже заслушался. Она… не пыталась лгать, она смирилась и принимала. – Просто… – девица замялась, – хочу, чтобы первым моим ты был.

– Что? – шарахнулся опять Тверд – спиной в стену врезался.

– Яр, – промурчала боярышня, быстро расстояние сократив. – Яр, – нежно протянула, словно смаковала его имя на языке. – Яр, – понизила голос. – Яр, – прошептала, обвивая руками за шею. – Хочу тебя… Правда хочу… Так хочу, что с ума схожу. Раз уж суждено мне быть с другим, не откажи… Коли люба я тебе, коли не противна… Покажи, как это… когда с любимым, – голос Маришки обволакивал, делая с телом нечто невиданное. Ярость в сердце, жар в паху, лава в венах… И душа воспаряла.

Как бы Тверд не гнал от себя безумные чувства, они неумолимо настигали.

Последний раз!

Сам себя убеждал, но вновь приходил в село.

Только взгляну и всё!

Но продолжал разговаривать с той, с кем не стоило даже рядом стоять!

Чуть-чуть…

В итоге уходил, когда уже вечерело…

Как бы мужской дух не был силён, он оказался слабее разумных доводов и желания плоти.

Княжич до последнего верил, что Маришка просто нравилась. Потому что одна из тех, кто ещё при его жизни младшим княжичем всегда тепло дарила, улыбки и смех.

И пусть девчонка не узнавала в нынешнем Ярополке младшего княжича Твердомира, она всё равно была собой и принимала его добротой и мягкостью.

Да возмужал, да заматерел… Богдан последние годы был ещё суровей и требовал почти невозможного. Тверду пришлось с могучими дубами сражаться. Тягать стволы исполинские. Голыми руками сражаться с лютым и крупным зверем.

Зубами и когтями сражаться за жизнь в чащобе с нечистью.

И потому из тощего отрока и жилистого парубка Тверд преобразился в высокого и крупного молодого мужчину. В воина. Охотника.

На лице его теперь были борода и усы. Пусть не такие густые и богатые как у Радомира, но всё же это следы мужественности и взрослости.

Волосы до плеч тяжёлыми светлыми прядями вились. Лишь по возвращению в хижину лесную княжич их подбирал на манер учителя, тугой веревкой на затылке стягивая, дабы не мешались. А в село, к Маришке являлся с распущенными – верёвку по голове оплетая, как местные.

– Маришка, – попытался невнятно образумить боярышню, но она не позволила, руку к губам его приложила:

– Нынче гости пожаловали важные. Батюшка будет очень занят. Нянька тоже… И Алёнке не до меня, – прижалась хрупким станом в потёмках хоромины, обвила пряным запахом, теплом.

Ещё что-то хотел было сказать Тверд, как подняла она на него свои глаза, обласкивая взглядом, и младший княжич уже был в силках дурмана.

Полные губы, налитые и дрожащие – манили, да так, что не удержался Твердомир и вкусил запретный плод. Осторожно, мягко, чуть придержав за талию трепещущую боярышню. Сам не понял ощущение, потерялся… покуда его губ не коснулся стон разочарования Маришки. Вот тут зверь внутри взбунтовался. И тогда припал княжич к приоткрытому рту с большим жаром. Теперь поглощал, давил, мял. Упивался и глотал.

Маришка была необычайно вкусной и податливой.

Сладкой, как мед.

Твердь любил сладкое! Потому углубил поцелуй до сумасшествия и позволил телу то, чего лишал себя в отношении Маришки до сего момента. Плоть вмиг налилась и требовала разрядки. В груди заходилось неистовое сердце. А в голове лишь билась отчаянная мысль: «Взять! Сделать своей!»

Руки ужа давно жили сами по себе и исследовали девичьи округлости.

Маришка не противилась – ластилась, дрожала, стонала. И когда терпеть стало невмоготу, Тверд крутанулся и припечатал боярышню к стене. Жадно припал к её тонкой шее. Ненасытно целовал, пробовал языком, изучал, одной рукой сминая полную налитую грудь с острым соском, что так и просился в рот, а второй ловко задрал подол и сдавил мягкие ягодицы, к себе придвигая. Протиснулся меж стройных ног, и пока приспускал с себя штаны, освобождая окаменевшую плоть, коленкой придерживал совсем ослабевшее от его ласк девичье тело.

Ни на миг в этот раз не остановился. Ворвался в узкое лоно одним толчком. А сорвав болезненный «ох» с припухших, нацелованных губ, чуть обождал, пока привыкнет к нему внутри. Только Маришка расслабилась и вновь потянулась за лаской, насадил на себя крепче, а потом продолжил толкаться, проникая глубже в тесную влажность.

Маришка всхлипывала от каждого толчка. Одной рукой зарылась в его длинные волосы и стиснула в кулак, а другой комкала рубаху на мощном плече.

Тверд терялся в ощущениях, тонул. Сам не понимая, что с ним происходило, наращивал темп, напрочь забыв, что может причинить боль, и впитывая каждую жаркую волну, что подводила к долгожданной черте выплеска похоти. Уже на пике, прочувствовал, как сжалось лоно вокруг его ствола – прогнулась Маришка, ёрзая по стене, да так крепко вцепилась в его спину, что стегнула мимолётно боль от её когтей. Напряглась, став невозможно узкой и обмякла с протяжным стоном.

Тверд ещё качнулся пару раз, вбиваясь глубже, и извергся в боярышню. И так хорошо было… что впервые понравилось, когда девица отвечала с таким же пылом и страстью.

Надсадно пыхтя, Тверд дышал в макушку и слушал, как всхлипывала боярышня. Когда стало не по себе, шелохнулся:

– Ты чего? – голос был шероховатым и низким, ещё дрожал после буйства соития.

Девица опять шмыгнула носом.

– Не уж-то так больно было? – сама мысль отвращала.

Маришка рьяно качнула головой.

– Не понравилось? – донимал княжич девицу, теряясь в её эмоциях.

Боярышня всхлипнула с тихим смешком:

– Дурной ты, Яр, – её голос тоже был чуть хрипловатый. А ещё полный жизни и благодарности. – Очень хорошо было. Сама не ожидала. Нет, – торопливо поправилась, глазами огромными и заплаканными глянув на княжича. – Я была уверена, что с тобой будет правильно и хорошо. Просто не думала, что настолько…

– Вот же глупая, – чертыхнулся в ответ младший княжич, опуская девицу на ноги: хозяйство своё пряча в штаны, да под пояс: – Зря мы… – шикнул недовольно, себя кляня за слабость и слово не сдержанное.

– А я не жалею, – обласкала взглядом Маришка. Улыбнулась мягко и открыто, так, как могла только она, сразу отметая все сомнения прочь. – Я рада, что ты стал моим первым. Счастлива, что показал, как это может быть волшебно…

– Сюда иди! – нарушил трепет момента мужской требовательный голос с улицы за стенами сарая, вынудив Твердомира затаиться, а Маришку схорониться в угол.

– Чего тебе? – женский и недовольный, с налётом пренебрежения.

– Ты обещала вознаграждение, – значимо протянул мужик, – ежели новости придутся по вкусу, – припечатал укором.

Тверд собой подпёр Маришку в темени хоромины, спиной загораживая и прислушиваясь к шуму и голосам извне.

– А мне пока никак, – женский казался знакомым – полный, грудной и властный.

– Ведьма, – зло негодовал хрипом мужик, явно подступая к жертве. – Хочу тебя немедля!

– Как только уверуюсь, что в лесах иноземец и выродок Радомира, получишь! А пока – руки прочь! – повелительно и гневно.

– Змея подколодная! – зашипел мужик. – Я точно знаю, что это они! Узкоглазого лишь слепой не узнает! А охотник этот, который шкуры таскает нашей боярышне на развлечение… Это точно выблядок князя Минского! Зуб даю!!! – со злой решимостью.

– Яр! – тихий шелест Маришки вынудил заткнуть боярышню ладонью, и грозно нависнув, предостерегающие мотнуть головой: «Молчи!». Девица испуганно глаза вытаращила, а голоса на дворе продолжали яростным шушуканьем кидаться:

– Ведьма проклятущая!

– Вот и помни о том…

– Обманешь, – не слыша угрозы, напирал мужик. В следующий миг злобное шипение сменилось сдавленным стоном – посмертным хрипом – и ещё через секунду раздался шуршащий шлепок тяжелого на землю.

– Ублюдок безродный, – тихо-тихо негодовала ненавистью женщина. –Сказала же, пусть Бурый проверит – они ли прячутся в лесах. Обождал бы чуток, – пауза. – Хотя, – тон стал задумчиво-ленивым, – и тогда бы я тебя убила, – брезгливое бормотание, как и удаляющиеся шаги, стихло.

Тверд несколько секунд обождал, подаст ли ещё кто-то голос, звук, но когда лишь сердце гулким эхом отбивало ритм в голове, шумно выдохнул. Отнял ладонь от лица Маришки.

– Ты?.. – в огромных глазах боярышни затаилось недоумение.

– Я! – нахмурился младший княжич. – А теперь, ступай, – подтолкнул к выходу.

Маришка была явно под впечатлением от всего случившегося.  Плелась в прострации, её чуть качало.

– Маришка, – вдогонку бросил. Девица подавленно глянула через плечо. – Ты голос женский узнала?

Боярышня чуть помедлив, кивнула:

– Семидола. Ведьма! – убито прозвучало. – Кто ж её не знает.

Теперь сердце ухнуло в печёнку, дыхание оборвалось, ноги понесли прочь, едва не сшибив Маришку, хотя голова ещё туманом страха полнилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.