Татьяна Ясникова
Девочки играли в Апокалипсис. Сборник рассказов

Хрустальное яблоко

Уют вечера

Девочки играли в апокалипсис. Они только успели убедить своих игрушечных зверушек слушаться, как в дверь постучали. Звонок не работал. Девочки, Нина и Вероника, вздрогнули и быстро юркнули за ширму – они её сделали из пушистого пледа, завесив им большой письменный стол и сверху придавив тяжёлыми томами книг по искусству.

«Мама, мне страшно», – написала эсэмэску Нина. Вероника, соседская девочка, была старше её на два года, училась в третьем классе. Она горделиво молчала, вздёрнув подбородок и вперив глаза в плед, как в экран монитора.

Девочки услышали, как дверь отворилась и прозвучал знакомый голос. Это приехал к маме её знакомый Егор Никитич – просто поболтать. Девочки уже выяснили, что он женат, и пьет у мамы чай, привезя свою жену преподавать на вечерних курсах по эзотерике. Эти курсы были в соседнем доме – недавно возведённой горделивой высотной новостройке. У них место было старинное, с целым околотком особняков и изб купца первой гильдии Окулова. Новый дом выглядел апокалипсично, как волна цунами перед морем джонок.

Сквозь щель между пледом и столом девочки увидели: очень высокий, с золотистыми кудрями Егор Никитич снимает чёрную кожаную подбитую овчиной куртку, большие зимние полусапоги, надевает смешные тапочки из шерсти сарлыка, шмыгает носом, поправляет очки. Щёки у него горят розово, и Егор Никитич восклицает:

– Смотрите, Елена Юрьевна, как мне на пользу идёт тренажёрный зал!

Егор Никитич прошёл на кухню и девочки продолжили игру в Апокалипсис.

На кухне, освещенной светильником, Егор Никитич привычно сел за стол, в красный угол, где у многих русских людей бывают иконы. У Елены Юрьевны их не было, она верила в непознаваемое.

Егор Никитич пить захотел кофе, несмотря на вечернее время. На столе он увидел свежую булку с изюмом. Её, пока не наступила темнота короткого декабрьского дня, принесли из пекарни девочки вместе с маковой булкой. Маковую булку они выбрали для себя.

Не успела Елена Юрьевна сделать Егору Никитичу кофе с молоком, а себе с молоком цикорий, как девочки явились на кухню. Они сказали, что хотят булку с изюмом.

– Вы что, уже съели свою?! – удивилась Елена Юрьевна.

– Нет, мы съели немного, но мы хотим булку с изюмом. – Малютки не решались сказать, что есть маковую булку боятся, о чём не подумали сразу.

– Меняемся, – сказала Елена Юрьевна. – Вас двое и нас двое. Нам тоже нужна булка.

Она сходила в комнату, где девочки до того играли в Апокалипсис, и взяла кусок булки с маком. На середине квартиры была еще одна комната – в ней было темно и печь не топлена, и оттуда сквозило.

Елена Юрьевна от своей с Егором Никитичем булки отломила кусок, оставив его на тарелке, а остальное отдала ждавшим своей доли девочкам. Они пошли с булкой мимо комнаты посередине.

– Так вот, – сказал Егор Никитич, жуя булку и запивая её сладким кофе, – Не успел я одного своего старинного приятеля похоронить, как плох другой. Вперёд мне деньги отдал за будущую сделку. Лёг в больницу.

– Ну, – ответила на это Елена Юрьевна, – Всё лечится, смотря какая стадия.

– Уж не знаю, какая, что-то мне приятель не сказал. Живёт он давно один. Сын рано и скоропостижно умер, а за ним жена. К нему ходит женщина, но он ей не доверяет. Такой уж он человек. Ему некому и дом свой оставить.

Егор Никитич ещё отхлебнул и спросил:

– А что это у вас табаком пахнет, Елена Юрьевна?

– Это с первого этажа тянет. Сосед курит. Дом-то у нас старый, мыши ходов понаделали ещё лет сто назад. Вот и тянет.

– Так скажите соседу, чтобы щели в потолке заделал!

– Я однажды позвонила ему, да неудачно. У него дочь умирала в реанимации, он звонка оттуда ждал. А тут я звоню и прошу заделать дыры. Представляете?

Елена Юрьевна налила Егору Никитичу ещё кофе, сначала удивившись про себя, как это он много пьёт его, да из такой большущей чашки, а потом вспомнив, что он очень рослый, предки его выходцы из Прибалтики.

– Стучатся, – Егор Никитич прислушался.

– Стучат, стучат, – закричали девочки тоненькими голосками.

Елена Юрьевна пошла открывать. Она всегда открывала дверь, не спрашивая.

На пороге стоял сосед Юлианчик, одетый, как сущий оборванец.

– Тёть Лен, дайте пару тыщ, опят зарплату задерживают, – уверенно попросил он. Елена Юрьевна всегда ему одалживала, а Юлиан всегда возвращал.

Елена Юрьевна сходила в комнату, где играли девочки, и из ящика стола, завешенного пледом, достала изящный кожаный бумажник, а из него красивую двухтысячную бумажку, чисто фантик.

– Возьми! – она отдала бумажку Юлианчику и закрыла за ним дверь.

– Вот, – объяснила Елена Юрьевна Егору Никитичу, – Весь дом у меня занимает, а я, богатая что ли? Этот Юлиан уже надоел мне, а что делать? Он работает в порту Байкал на разливе питьевой воды, её поставляют в Японию и Эмираты, и еще куда, а зарплату рабочим вечно задерживают. Завод Олегу Лупоглазке принадлежит.

Егор Никитич вздохнул:

– Война, наверное, будет. Всё к тому идёт.

– А Вы телевизор не смотрите, Егор Никитич, и думать так не будете!

Елена Юрьевна принялась есть свою часть булки, в то время как Егор Никитич уже съел свою часть.

– Я не смотрю телевизор! Я в интернете!

– Какая разница! Не смотрите!

Елена Юрьевна принялась пить вторую маленькую чашку цикория, а у Егора Никитича зазвонил смартфон.

– Я сейчас не смогу! Я занят! – сказал в него он, а Елене Юрьевне пояснил:

– Дочь просит подвезти её до подруги. У меня хорошая, дружная семья… Я не свободен. А вы чувствуете себя свободной, Елена Юрьевна?

Елена Юрьевна замерла.

– В общем смысле? Или свободной в чём-то? Нет не чувствую. Разве что мыслю достаточно свободно.

– Ага, – сказал Егор Никитич, – Кофе попили, теперь раскинем карты.

На кухню пришли девочки и попросили морс. Пока Елена Юрьевна готовила его, из смородины, протёртой с сахаром, Егор Никитич достал из своего элегантного кожаного портфеля карты таро. Он очень их любил, а Елене Юрьевне раскидывал, когда она попросит. Практики было мало, и ему нравилось, что вспоминают иногда об его умении.

Девочки ушли с кружками морса, и Елена Юрьевна сказала, что хотела бы знать, что её ждёт в предстоящие три месяца нового года. Егор Никитич с заметным пиететом разложил дорогие авторские карты с сюжетами из русского средневековья, выписанные им по интернету.

– Таролог должен быть нейтрален к тому, кому он гадает. А я к вам нейтрален, Елена Юрьевна, – пояснил он, и, поправляя рукой разложенную стопку, добавил: – А вот к нашему олигарху Буревичу я не нейтрален. Мне не нравится видеть его фото в фейсбуке. Позавчера ночью я не мог уснуть, вспоминая их, и долго потом боролся с неприязнью к этому человеку, занимаясь самосовершенствованием. Кажется, мне борьба эта удалась. А вы, Елена Юрьевна, как относитесь к фото Буревича в фейсбуке? Он же тоже включил вас в число своих друзей?

– Никак, Егор Никитич. Я не открываю фейсбук.

Егор Никитич вздохнул.

– Выберите пять карт.

Елена Юрьевна выбрала пять карт, передавая их Егору Никитичу, а он разложил их сначала тыльной стороной, а потом перевернул. Долго молчал.

– Ого, – сказал он наконец. – У вас сначала ничего особенного, а потом смерть. И последняя карта – жертва, повешенный.

– А вы уточните, что за смерть, физическая или нет? – попросила Елена Юрьевна. – В мае у вас мне тоже выпала смерть, а я тогда сильно запнулась на лестнице в Москве возле станции метро «Марксистская», – и добавила невпопад, видимо, об этом она думала: – Знаете, в последние дни мне как-то понравилось изучать стиль рококо. Ему присуща единственная в своём роде возвышенная утончённость.

– Да вот, уточняю, смотрите, вот вы в центре, а по краям два негативных короля.

– Ну, и ладно! – сказала Елена Юрьевна. – Справимся.

Егор Никитич взглянул на часы смартфона:

– Мне пора забирать жену. Спасибо за кофе!

Елена Юрьевна пошла проводить его до двери. Девочки в комнате причёсывали длинношерстую серую кошку. Сколько они ни играли в апокалипсис, ничего не произошло. Игрушки были по-прежнему целы и сидели, вперив пуговки глазок в пространство. Елена Юрьевна заложила дверь за Егором Никитичем и сказала Нине и Веронике:

– Я вот еще четыре куколки сегодня купила. Их зовут Апа, Каля, Липа и Сиса.

Девочки смеялись странным именам, разглядывали куколок и ели изюм, осыпавшийся с булки.

Хрустальное яблоко

Такие яблоки продаются во многих магазинах. Их не меньше десятка – магазинов, и хрустальных яблок, лежащих в застекленных витринах среди фужеров и ваз. Посетители заходят (кто же назовет заходящих в магазины покупателями – они ничего не покупают), косят глазами в сторону витрин и отмечают про себя привлекательность бесполезных яблок. Фужеры красивы с красным и белым вином, вазы можно наполнить многим – конфетами, орехами, печеньем. Яблоки пусты, точнее хрустальны от сердцевины до сверкающей мелкими шестиугольными гранями кожуры. Их никто не берёт, посетители отмечают лишь, что такие яблоки годятся на подарки. Зимой они по-зимнему холодны, отражая каждой из граней снег и небо заоконного дня, а летом впитывают зеленость листвы шепчущихся на улице деревьев. И тогда они хороши не тем, что подобны сезону, а тем, что ему не принадлежат. Отражающие зелень, они все равно напоминают лед – нетающий лед посреди жаркого лета. Кажется еще, что они умеют чувствовать. В дождливый день они унылы, хоть и сверкают, вечером при свете электричества праздничны, будто собрались на бал.

Продавцы, после того, как ушла очередная партия фужеров, или ваз, выставляют в витрину новую партию, а яблоки протирают и радуются, что они не уходят, и думают при этом, что надо самим выкупить эти яблоки на подарки. И подумав, и протерев их специальным раствором, придающим свежесть блеску, ставят яблоки обратно на прозрачные полки. И кажется тогда, что они вечны. Посреди непостоянства потока жизни яблоки, такие ненастоящие, вечны. И кто-то ведь их придумал. Среди массы безделушек эти яблоки особенные.

Люди придумали, наделали всевозможных бесполезных вещиц гору величиной с Эверест. У людей есть масса досуга, чтобы их делать, а потом переставлять с места на место, пока не надоедят. Или пока время не разрушит их. Они все, эти безделушки, конечно, что-то обозначают. Крошечные, плетенные из лыка санки – русское детство, шары с избушками внутри, осыпаемыми искусственным снегом, если их потрясти, навевают легкую сумеречную грусть – и так далее.

Яблоко стоило всего-то пятьсот рублей. Но оказывалось, что ни у кого нет на него денег. Одна покупательница, которая чуть было его не попросила, вдруг вспомнила, что еще надо купить колбасы. Другая вспомнила, что ей тогда не хватит на солярий, третья вообще взяла столько рюмок, что её едва спасли последние десять копеек, завалявшиеся в сумочке. В общем, из четырехсот десяти покупателей, сделавших покупки в отделе за год, ни один не справился с покупкой хрустального яблока. И поэтому следует его отнести к предметам роскоши. В прошлом веке такого яблока не было ни в одном императорском дворе Европы, ни одна царица в мире даже и не мечтала о нем. Чему же теперь удивляться!

Среди посетителей магазина часто оказывалась бедно одетая молодая женщина. Она входила в первую дверь магазина и выходила в последнюю.

Магазин был оборудован по типу анфилады – с одной стороны сверкающие товарами полки, прилавки. А с другой – огромные зеркальные поверхности оконных стекол. Наверное, женщина была не беднее других бедных людей, просто они научились покупать дешевые и яркие поддельные китайские товары. Все фальшивое в первую секунду кажется настоящим и, когда бедный человек проходит мимо, о нем ничего такого и не подумаешь. А эта женщина носила старое пальто неопределенного цвета с большими пуговицами, обычную вязаную шапочку. Она ничем не привлекала внимание. Вскоре она стала работать в магазине уборщицей, и, видимо, как все, глядя на хрустальной яблоко (в этом магазине яблоко было одно), думала, тоже, как все.

Убирала магазин она по вечерам и приходила с маленьким мальчиком, лет семи. Мальчика, понятное дело, сразу заинтересовал отдел игрушек и яркие, разнообразные образцы машинок в нем.

– Что, Миша, нравятся машинки? А ты бери их мысленно и мысленно играй. Это гораздо интереснее! Так, просто, ты можешь машинку покатать по полу, по прилавку, а в мыслях ты можешь на ней оказаться, где захочешь, даже в дремучем лесу, куда не заезжают обычные машины. К тебе в гости придут и заяц, и медведь, и белка, и ты с ними побеседуешь. Ну, и с инопланетянами тоже. С кем пожелаешь!

Миша так и сделал. Он подходил каждый вечер к прилавку игрушек, долго смотрел на него, потом садился, сгорбившись, как старичок, на ступеньку возвышения у стены, где была расставлена для обзора покупателями детская мебель, подпирал щеку кулачком и думал о чем-то весь вечер.

По дороге домой Миша рассказывал о своих путешествия. И как-то раз сказал:

– Если я беру игрушку в свои мысли, то можно ли это бесплатно?

Мать задумалась о своей бедности, а Миша сказал:

– Я сам буду изобретать машинки. Я буду их рисовать карандашами.

– Тогда нарисуй свои путешествия.

Миша долго молчал, а потом ответил:

– Есть вещи, которые я не знаю, как нарисовать. Например, однажды я пролетел сквозь солнце.

– Ты бы сгорел! – ужаснулась мать.

– Мне не было жарко, ответил Миша, – Это было мысленное путешествие!

– И разве твоим мыслям не было жарко!

– Не было. Я летел в прозрачном облаке. Я теперь знаю, что такой полет не шутка.

– И что же там, в глубине солнца?

– Города конечно! И леса, и реки.

– Реки?

– В них белая вода.

На следующий день Миша, как и хотел, взял с собой альбом и карандаши. Он сел за столик в детском мебельном гарнитуре и аккуратно стал рисовать путешествие сквозь солнце, так, чтобы мама ему поверила.

Но рисование не пошло. Миша вдруг задал себе вопрос: «Если вещь живет в голове, то нельзя ли эту вещь, ту же машинку, заставить бегать по столику? Но он быстро понял, что от человеческих мыслей рождаются только дети, а что-либо другое полезное из человека извлечь нельзя. Миша приуныл и стал смотреть в окно. Там шел первый, весенний дождик, тот, что смачивает последний, залежавшийся в затененных местах снег. Когда Миша повернул голову обратно, то вдруг обнаружил на столике пластинку, похожую на бумажную, но сделанную из неизвестного вещества. Не веря своим глазам, Миша взял ее в руки. Так и застала его мать, подошедшая стирать пыль с детской мебели.

– Это с Солнца! – воскликнул Миша. А мать взяла пластинку в руки и поразилась. Она была сделана не из пластика.

– Может быть, она опасна? – только и сказала она Мише, и, сказав, поняла, что пластинка точно неземного происхождения.

– Я такие плоскости видел на Солнце. Это от ветряной мельницы!

Мать покачала головой:

– Никому не рассказывай, никому не показывай эту пластинку. Пусть это будет твоей тайной.

– У меня два друга, – сказал Миша, – Илья с первого этажа и его кот. Я им ничего не скажу!

Миша был послушный мальчик, и мать поверила ему, и больше не волновалась.

На другой день, когда они с Мишей пришли убираться, их ждала заведующая магазином.

– У меня к вам просьба, Лена, – сказала она. Еленой Дмитриевной звали Мишину мать. – У меня к вам просьба. Вы могли бы сколько-нибудь времени поубираться у одного человека? Он пострадал в аварии, а живет один, и ему затруднительно двигаться. Он заплатит.

Заведующая слыла в магазине женщиной оригинальной, она верила во всякое колдовство, сама увлекалась магическими действиями, и работники магазина над ней посмеивались. Вот и сейчас, когда Мишина мать согласилась помочь, заведующая приписала это воздействию вызванных ею сверхъестественных сил. Ей даже в голову не могло прийти, что люди могут нуждаться в деньгах по-настоящему. Она успела это забыть.

– Приходить будешь часов в одиннадцать. Я знаю, ты где-то там недалеко живешь.

Жили Миша с мамой в старом деревянном доме по улице Горной. Дом был купеческий, двухэтажный, с красивой, но очень состарившейся резьбой. Краска на доме, золотисто-зеленоватая, шелушилась тоже от старости и падала чешуйками, как пыльца с бабочки, на грунт у фундамента. Потолки в доме были высокие, печи с потускневшими изразцами. В доме редко бывало тепло, особенно теперь, когда на него с южной стороны падала тень огромного четырехэтажного универмага. С его постройкой всякое солнце исчезло из окон старого особняка, а дрова зимой всегда-всегда воровали соседи, и никогда их не хватало до конца отопительного сезона.

На следующий же день, когда Миша был в школе, его мама отправилась по названному ей адресу. Знакомый заведующей жил на самом верхнем этаже, вход на который перегораживали железные решетки. Молодой хозяин оказался художником, а его жилище – мастерской с очень высокими окнами, завешанными белой бязью. Из-за мягкого освещения совсем было не видно пыли. Работы оказалось немного, а убираться в окружении картин даже забавно. Хозяин в присутствии незнакомой молодой женщины слегка робел. Он полулежал на диване и что-то рисовал на планшете. Он предложил Мишиной маме включить музыку и, когда она поставила Сергея Рахманинова, несколько удивился, но промолчал.

После уборки Миша с мамой отправились за город, как было указано на пластинке с Солнца. Там Миша пожал маме руку и дальше пошел один. Ранее Миша с мамой решили, что происходит что-то необычное, что поможет им улучшить материальное положение. Миша подошел к едва заметной из прошлогодней травы летательной машине. Рядом с ней стоял маленький человечек в сверкающем костюме, который спросил, какое будет у Миши последнее желание в случае катастрофы. Миша сказал, что мама хотела купить в магазине хрустальное яблоко на подарок, и ей надо с этим помочь. Миша сел в ракету и улетел.

А молодой человек, художник, позвонил вечером заведующей магазином и сказал, что такие уборщицы ему не нужны. Заведующая стала подозревать Мишину маму в самом нехорошем и решила утром уволить ее из магазина.

Миша вернулся из полета ночью. Он рассказал, что внутри Солнца жить очень хорошо, что это наша планета наоборот – у нас в центре раскаленное ядро, а у них в центре почва из перегоревших остывших частиц, и сияющая атмосфера из остывающих частиц. У нас космическое пространство холодное, а у них наоборот – прохладно, где люди живут, а в удалении от ядра температура нарастает. Ночи там не бывает, никто не спит, а отдыхают, погружаясь в течение рек. Миша сказал маме, что надо переселяться.

Миша в школу ходил с обеда. После Солнца ему земное освещение казалось холодноватым, иссиня. Дети все учились плохо и не слушались учителя. И Миша тоже. Зачем учиться, он не знал. Потом Миша пошел домой, чтобы собраться в полет. А потом они с мамой пошли убираться в магазине. Заведующая сказала Мишиной маме, что ее увольняет, и вручила расчет. На этот расчет мама купила хрустальное яблоко, чему все продавцы удивились. Миша с мамой поели на Земле в последний раз, и улетели, не погасив долги по квартплате и за электричество. Хрустальное яблоко осталось лежать на столе квартиры.

АКью10.10

АКью10.10 услышал голос, который ему шепнул:

– Ты Ваня. Тебя зовут Ваня.

АКью10.10 сел на кровати. По инструкции на раздумья утра отводилось три минуты. По их истечении АКью10.10 встал, откинул свою кровать в нишу. Белье уплыло по ленте транспортера в стирку, вместе с бельем тысяч АКью, вставших в ту же минуту в разных комнатах.

За три минуты размышлений АКью10.10 решил, что будет называть себя Ваней. Неслыханное прежде сочетание звуков несло в себе новизну.

Ваня проделал утренние процедуры и облачился в спортивный костюм со знаками спасителей человечества. Эти знаки были цветы эдельвейса. При вручении униформы Ваня впервые услышал слова «эдельвейс» и очаровался им. Это слово, им произнесенное утром, поднимало его с постели.

Пробежка по замкнутому периметру двора, завтрак с другими АКью в общей столовой – и за работу.

Ваня входил в комнату, нажимал на кнопку стола, из ниши выдвигался голографический компьютер. За ним и предстояло Ване провести свой день. Задача его группы была уберечь Землю, то есть, их блок-секции и двор, в равновесном состоянии. Если не взяться за работу хотя бы одному АКью, произойдет крен, и все существующее повалится. Это Ване показали на примере табурета, который падает, когда его поддевают ногой. Ваня был очень озабочен тем, чтобы в его комнате ничего не падало.

Работал он до обеда, проделывая за компьютером ряд операций, каждый день одних и тех же. Каждый день он стремился оптимизировать скорость, и, если ему удавалось одолеть ускорение хотя бы в тысячную долю секунды, на экране загорался алый флажок поощрения.

Ваня знал: другие АКью, так же, как и он трудятся в своих комнатах. Их сближает задача спасения Земли, а разделяет то, что у каждого своя оперативная задача, исключающая возможность консультаций. Надо быть бдительным, и всегда, в столовой и на прогулке повторять про себя последовательность выполнения действий.

Перед Ваней замелькали ряды разноцветных квадратов, принося ему чувства самоуважения и удовлетворенности.

В этот день Ваня замешкался. Он отключился на целую минуту, повторяя про себя: «Ваня. Иван».

Но потом наверстал. В этот день Ваня не получил флажка поощрения. Он уложился в свое время. Он знал, что десять флажков порицания означают отстранение от работы. А она нравилась Ване.

Обеденной прогулки у них не было. Они шли в комнату обследования, на выходе получали обед здоровья, который съедали, стоя за стойками. Потом проходили в спортзал для легкого бега по кругу, чтобы убедиться в пользе обеда, дающего силы.

Ване захотелось не бежать со всеми, а подумать. Но тело его само включилось в бег. До самой вечерней прогулки после ужина у него не было времени задать себе несколько простых вопросов.

И только вечером, в их прекрасном дворе с качалками, самокатами, спортивными снарядами ему удалось, встав у большой клетки с птичками и, делая вид, что он за ними наблюдает, задуматься.

К нему приблизился АКью10.0,2. Ваня спросил его:

– Как ты думаешь, АКью10.0,2, почему эти птицы сидят в клетке?

– Чтобы мы всегда знали, где их найти, – ответил АКью10.0,2 с ласковой улыбкой.

– А как ты думаешь, АКью10.0,2, если открыть дверцу, захотят ли они выбраться?

– Спроси у надзирателя, я не знаю.

Ваня не пошел спрашивать у надзирателя. Тот сам подошел к клетке.

– Милые птички, милые птички, – сказал ему Ваня, – Но я хочу покататься на самокате.

Перед сном он подошел к стене С-3. Стены в комнатах были пронумерованы. С-1 была с входными дверями и санузлом. К С-2 с окном во внутренний двор примыкал рабочий стол, С-3 была глухая, а С-4 – с кроватью и плательным шкафом.

Перед сном Акью обычно занимались рукодельем. Ваня вышивал бисером, а готовыми изделиями можно было обмениваться. У Вани не было ни одной из сделанных им красивых вещиц, но была инкрустированная шкатулка от АКью6.6, где он хранил приспособления своей работы, кисетики с бисером, вышитые АКью8.3, под потолком висел бумажный разноцветный шар АКью3.0.

Время от времени у них проходили выставки изделий, там и можно было ими обменяться. Процесс обмена занимал несколько суток. Это были дни, когда заботу о равновесном сохранении положения Земли брала на себя техника. Как объяснили АКью, это были дни равновесной инерции, не требующие особого внимания.

АКью и в самом деле чувствовали в эти дни облегчение душевного состояния.

Вечер у Вани получился особенный. «Ваня, Иван», – повторял он про себя с энтузиазмом. Камера наблюдения, охватывавшая всю его комнату, не фиксировала ничего необычного.

Впервые в жизни в Ванину голову пришла мысль о параметрах пространства. Он знал, что его комната представляет его упрощенную модель. Ходить следует по ровному полу, и с этого все начинается: стены могут иметь сколько угодно поверхностей, проецируемых в другие измерения, потолки тоже. Но пол – должен быть ровным, стол, стул и кровать тоже.

Ваня подошел стене С-3, подумав впервые: «А что за ней?». Он поскреб бархатистую поверхность стены ногтем. На ней появилась царапина.

Ваня ужаснулся и лег спать.

Весь следующий день он занимался обычными делами, но легкое чувство тревоги не покидало его. Вечером на прогулке он снова подошел к клетке с птицами. Это были волнисты попугайчики. АКью10.0,2 снова приблизился к нему. Как говорится, если что-то повторилось, значит, это уже не случайность.

– Как тебе эти птички? – спросил его Ваня.

– Отлично, – ответил АКью10.0,2. – Они созданы радовать нас. Если бы у них были руки, а не крылья, они были бы одними из нас…

– Озабоченными мировыми проблемами? – попытался закончить его фразу Ваня.

АКью10.0,2 ощутил беспокойство. Он посмотрел вокруг. АКью, одетые одинаково, сновали тут и там, прыгая, качаясь, бросая мячи. «А кто же в эти мгновения поддерживает гравитационное равновесие?» – эта мысль потрясла его.

Всех АКью охватило неожиданное беспокойство. Они увидели, как АКью10.0,2 подходит к надзирателю и задает ему какой-то вопрос, а надзиратель с доброй улыбкой ему отвечает. АКью10.0,2 улыбается в ответ. Через несколько минут к нему подошли двое. Больше АКью10.0,2 другие АКью не видели.

Вновь оказавшись в своей комнате, Ваня подошел к царапине на стене. Он увидел, что она слегка поблескивает. Ваня снова провел по ней ногтем и понял, что за бархатистой поверхностью скрывается материал, похожий на стекло. Не думая, что он делает, Ваня поскреб еще. Получилось красивое золотисто-розовое матовое пятно. «Акью10.0,2 увели двое, – вспомнил он. – Неужели и меня могут увести?». Слезы хлынули из его глаз, он закрыл их обеими ладонями. Он так любил свою комнату и свою работу.

Ваня коснулся мокрым пальцем сделанного им пятна. И – о, ужас, оно стало таять, превращаясь в дырку.

– Стена плача, – сказал он сам себе. Дырка продолжала расти.

– Сказать надзирателю? Что же будет тогда? – раздумывал Ваня. Наконец, он догадался заглянуть в получившееся отверстие и увидел зеленую траву и деревья. У них во дворе это все было.

Тут приблизилась минута умывания и сна, и Ваня подчинился распорядку.

Вечером следующего дня, чтобы не говорили: «Он каждый день стоит возле клетки с птицами», Ваня решил покататься на самокате. Удрученный мыслью о стене С-3, он наехал на Акью 0,1.0,2, спешившего ему навстречу на таком же механизме. Оба они упали. Ваня разбил нос, а АКью 0,1.0,2 содрал кожу на защемленном при падении пальце.

Весь двор на мгновение притих, но, услыхав эту тишину, снова заполнил ее непринужденными звуками веселья.

Надзиратель сопроводил обоих АКью к доктору. Остановив кровотечение из носа Вани и, обработав палец АКью 0,1.0,2 так, чтобы на нем не осталось следов, доктор спросил:

– Что стало причиной происшествия?

АКью долго молчали.

– Вы подскажите правильный ответ, – наконец осмелился произнести Ваня.

Доктор, увидев его дружелюбную ласковую улыбку, подумал, что хотел бы встречать такого хорошего парня в их дворе, в столовой, в спортзале и решил ему помочь. Он заглянул в компьютер и прочел вслух:

– Я нечаянно. Сам не знаю, почему это получилось. Так сложились векторы.

Ваня повторил за ним. Тоже сделал и второй АКью.

Пока доктор залечивал его палец, искал правильный ответ, Ваня стянул сначала один, потом другой моток эластичного бинта из оказавшейся рядом с ним большой коробки. Что он делает, он не понимал, повторяя про себя:

– Я нечаянно. Сам не знаю, почему это получилось. Так сложились векторы.

АКью вернулись на площадку двора. Считалось, что одинаковые одежды не способствуют запоминанию виновников происшествий. Отягощенный спрятанными бинтами, Ваня не мог дождаться окончания прогулки, не мог бегать и прыгать. Он присел у песочницы, нарисовал вертикальную полосу и спросил у АКью 04.04, возившегося рядом:

– Как сделать длинное еще длиннее?

– Спроси у надзирателя, – предложил тот.

Подошел надзиратель.

– Что это? – спросил он.

– Полоска, прочерченная в песке указательным пальцем, – ответил Ваня.

– Ага! – сказал надзиратель. Ему очень хотелось, чтобы сегодняшняя прогулка АКью скорее закончилась.

Очутившись, наконец, в комнате, Ваня закрылся в санузле и связал бинты. После этого он подошел к дыре в стене и снова заплакал. Ему не хотелось покидать комнату, друзей, такую сверхважную и ответственную работу. Последнее особенно печалило его. Он надеялся, что возможность появления таких балбесов, как он, предусмотрена руководством.

Чем дольше Ваня плакал, тем больше росла дыра, словно указывая на неотвратимость его безжеланного побега.

– Ну, почему, – думал Ваня, – случилось это?!

Материал стены, способный к самоисчезновению и самовосстановлению, был гордостью его безвестных разработчиков и применялся свыше ста лет. Снаружи он был покрыт пленкой, защищающей от сырости, а изнутри особой краской, слои которой наносились год от года все тоньше и тоньше. Маляры не имели представления о сверхответственности своей работы.

Ваня плакал и плакал, пока не устал. Плакать приходилось беззвучно. Потом он сунул в карман складной ножичек, пригождавшийся для работ по бисеру, вынес из санузла тряпку для стирания пыли, и, делая вид, что протирает стул, привязал к нему бинт, быстро поставил стул к проему в С-3 и прыгнул вниз, держась за конец бинта.

Утром на прогулке надзиратель обнаружил его отсутствие и, не мешкая, сообщил об этом выше. Координаторы блок-секций АК, числом пятеро, собрались на совещание.

Видеокамера показала пустую комнату. В ее функции входило отключаться при появлении чего-либо нестандартного, немедленно стирать запись.

Полдня никто из координаторов не решался что-либо произносить. Наконец, после полезного обеда, включавшего стимулятор искренности, один из них произнес:

– Комната пуста.

После обеда следующего дня второй произнес:

– Неужели АК в санузле?

На третьи сутки третий сказал, что надо отправить в комнату АК группу. Чем занимались АК, координаторы не знали. Это было тайной АК. Координаторам было известно только то, что, если от каждого компьютера поступает сигнал, что АК играет за ним, помнит о своей идентичности, этого достаточно.

Жизнь АК текла однообразно. До пяти лет у каждого были родители, после пяти все отправлялись в спецшколу на перевоспитание и там распределялись по группам. В будущие родители попадал мало кто, и число их сокращалось. После подращивания одного, второго и третьего ребенка их функции прекращались. Наиболее здоровым считался третий ребенок, из-за этого приходилось мириться с первым и вторым. Координаторы и надзиратели получались из первых, наиболее ответственных.

Прошло десять дней, пока координаторы разработали план действий. Они сообщили надзирателям, что те должны перед ужином и прогулкой АК собраться на лекцию о новой вечерней дворовой игре «Ну-ка, фигура, замри». Предполагалось, что надзиратели не смогут усвоить ее основные идеи и попросят в практику не вводить.

Тем временем трое координаторов не замеченными войдут и обследуют комнату АКью10.10…

– Мы ничего и никого не обнаружили. АКью 10.10 поглотили стены сообщили они вечером на новом совещании. О том, что у стен есть какой-то секрет, они догадались давно, когда к ним приезжали с лекцией об устройстве мира, и лектор сообщил, что его опора – его стены.

Прошло еще несколько дней, пока, наконец, координаторы приняли решение. Они издали приказ об увеличении порций АК на 0,00058 грамма, чтобы не сообщать наверх об уменьшении поставок на ту же цифру, чему режим объяснения не находился. Внутренние же приказы читались вышестоящим начальством крайне редко, словно и те избегали нештатных вещей.

Координаторы даже и не подумали, что их уловка может быть раскрыта. Они обратились к статистике и обнаружили, что за сто лет порция питания увеличивалась пять раз и всегда на 0, 00058 грамма. Столько, надо полагать, и было случаев поглощения АК стенами. Следовало теперь устранить следы проживания кого-либо в опустевшей комнате. Собрать надзирателей на повторную лекцию об игре «Ну-ка, фигура, замри!». Эту лекцию приходилось читать три-пять раз в году, столько раз в блок-секциях АК случались происшествия, о которых надзирателям знать не следовало.

Ваня заночевал в ложбинке близ корней дуба. Ему понравилось давать названия невиданным вещам, в упоении этого занятия он и уснул.

Много дней он брел на север, питаясь орехами и яблоками. Он пожалел, что не прихватил с собой куртку, и понял, что инструкции на сложившуюся ситуацию ему не дадут. Хотелось плакать, но Ваня не решился. Слезы уже принесли ему страшный вред. Ваня решил, что он оказался внутри экрана огромного компьютера. Раз он работал, значит, все было как надо. Его исключительные функции по поддержанию равновесного состояния Земли взял на себя кто-то другой, а больше волноваться было не о чем.

Наконец, спустя месяц, а Ваня делал своим ножичком отметки на палке, названной им посохом, он очутился на высоком берегу широкой, полноводной реки.

И тут к нему бросился человек с белыми волосами и бородой в поношенном костюме АК.

– Наконец-то я могу спокойно умереть, – воскликнул он, – я мечтал увидеть АКью напоследок!

– Живите! – воскликнул Ваня. – Как вас зовут?

– Иван.

– И меня Иван…

– Значит, я могу умереть спокойно!

– Как же вы это сделаете?

– Я давно придумал. Я брошусь в реку.

– Пока я шел, я понял, что надо найти женщину. Я видел их, у меня была мать.

Вот я тоже думал и понял, что река – это мать. Река – это память.

– Да? – удивился Ваня. – Тогда, пожалуй, бросимся вместе. Она красивая.

АК стояли и смотрели, как переливается прохладная река, искры скачут по ней рябыми язычками пламени.

– Смотрите! – вдруг воскликнул Ваня. – На другом берегу вышли с пляской девушки в алых сарафанах!

Путешествия Крышечкиной

1. Пряники

Чем занимается господин Ч., его род деятельности, Крышечкиной совершенно неизвестно. «Ч» – это Человек с большой буквы.

Он сидит, слегка горбясь, перед Крышечкиной, очень задумчиво, будто что-то вспоминает, и сгибает своими смуглыми от загара пальцами лежащую на столе салфетку. Как ни придумывай, кто он, и что он, читателю будет скучно. А так – не очень.

Возраст господина Ч. определить сложно. А, может быть, это и не нужно. О человеке говорят его дела, действия. Господин Ч. сидит, задумавшись, и сгибает салфетку. Он не жмурится, не гримасничает. Он тих, будто он не из этих мест, кажется несколько отсутствующим. Картины перед его мысленным взором слишком отличаются от текущих – движения толпы, эскалаторов, прозрачных лифтов, официантов, красующегося за стойкой бармена. Тот то и дело снисходит к людям, просящим то одно, то другое. Он никому не отказывает, не говорит: «А вот это я не дам. Это не для вас. Это для того, кто еще не пришел». Бармен рыхлый, белобрысый, высокий, казался бы скандинавом, если бы дело не было в России.

Какое дело? И его обозначать не хочется. От обозначения оно умалится, потускнеет, станет похожим на все другие дела.

В сумке Крышечкиной лежит влажная салфетка в упаковке «Трансаэро». Но она не догадывается дать ее господину Ч. Может быть, он от того сгибает и разгибает салфетку, что надо бы протереть руки перед едой? И он, и Крышечкина оба забыли об этом. Детство с неукоснительной санитарией прошло давно. И время сейчас другое. Оно на санитарии так строго не настаивает. Было, когда вся страна оказалась огромным госпиталем, на более двух десятков миллионов убитых пришлось еще большее число раненых, и тогда влияние медицины распространилось обширно и надолго.

Господин Ч.:

– Школа была далеко от нашего дома.

Сейчас он произнесет слова, которые все скажут о нем – о месте, о времени, о привычках. Крышечкина зажмуривается. Господин Ч. замолкает, так ничего и не сказав, и снова уйдя в себя, уйдя тихо, как хмурые тучи затаиваются перед началом дождя.

Господин Ч. достает свои бутерброды с сыром и колбасой, а Крышечкина достает нарезанный хлеб, сыр с оливками в коробочке, оливки же отдельно, что-то еще. Длинный стол с деревянными скамьями, крашенный прозрачным лаком, за ним они сидят, не блещет шиком, в отличие от металлических стоек и баков с пищей, сосудов с чаем и кофе. Хозяева заведения, скорее, не подозревают, что такие же столы и скамьи можно встретить, где угодно, в самой нищей сибирской глуши.

У стоек очередь. Господин Ч. уходит к другому пищевому заведению. Там меньше народа, потому что выглядит оно менее демократично. Господин Ч. приносит оттуда белые чашечки с чаем. Они едят и пьют чай. На дне мешочка господина Ч. Крышечкина замечает два пряника. Они заставляют ее вспомнить об антитезах прошлого года.

Она думает: «В конце сентября вода в Байкале теплее июньской, отчего бы еще не искупаться! Она думает: «Надо же, я приеду домой, а в холодильнике лежат два кабачка!»

Чая оказывается недостаточно. Крышечкина достает сторублевую бумажку и идет к стойке. Бармен отпускает кофе и бутерброд своему сверстнику, тот с важностью забирает сдачу и поднос.

– Квас, – говорит Крышечкина.

Бармен снисходительно кивает. Он снимает с полки золотистую банку с буквами на русском и английском. Банка холодная, запотевшая. На улице дождь и холод. В окно видны старинные пафосные павильоны ВДНХ.

Крышечкина наливает квас господину Ч. и себе и говорит:

– Это квас.

В этот момент она замечает, что пряников, двух пряников на дне мешочка господина Ч. нет. Пока она ходила за питьем, господин Ч. съел их.

Люди шумят, двигаясь в прозрачных лифтах вверх и вниз, сходя с ленты эскалатора и исчезая на его ступенях, несущих на первый этаж к выходу.

2. Светлая эра

Крышечкина, некстати вспомнившая об антитезах прошлого года, когда наше повествование, касающееся ее путешествий, велось от первого лица «я-я-я-я», заставила задуматься прозаиков всего мира. Удаляясь от ее «я», не удаляемся ли мы в сторону большего вымысла, пренебрегая прекрасной и чистой правдой?

При этом, если «я» – явление субъективное, то не будет ли больший вымысел его объективнее? И, если «я» нечто утверждающееся, то, – что его утверждает? И зачем это «что» так им умаляется?

Чтобы не запутаться и никого не запутать, выпустить читателя из недр текста таким же, каким он туда пришел, текст не баня, мы решили составить тезисы о внешнем и внутреннем человеке.

Первый – это тот, который видит себя в зеркале, каким его видят другие – поверхностно зеркальным, плоским, пустым. Мало того, именно поверхностный человек подвергается расщеплению, критике, анализу.

Ребенок смотрит на себя в зеркало и видит чистое личико с нежной кожей. Лет через двадцать поверхностных и пустых суждений о нем, бьющих недальновидностью, он видит, что лицо его изменилось, на нем появились следы коррозии. Еще и еще – и вот уже это лицо вызывает насмешку. Внешний человек защищает человека внутреннего от посягательств ошибочного мнения.

Если внутренний человек ограничен, он сливается с внешним человеком и сохраняется хорошо до той поры, пока его не сокрушит самое жизненная правда, без участия людей. Если внутренний человек очень сильный, то внешне он более или менее способен лавировать среди мнений и суждений, в которых мы правду определили ранее как 1 %.

Кому-то ее присутствие в жизни кажется большим, и он ей поклоняется. Но для нас это 1 %. Речь идет о мире человеческих воззрений, а не о том, как растет береза или работает двигатель внутреннего сгорания.

Приглядитесь к человеческому лицу и на границе фаса и профиля увидите шов – поверхность постоянной судороги соприкосновения человека внешнего и внутреннего.

Мы повертели Крышечкину так и этак, и нашли, что лицо ее очень переменчиво, зависит от того, какой на него падает свет и под каким углом. И поняли, что это пустое дело – говорить о ее внутреннем мире.

Однажды Крышечкина поехала с Кавказского бульвара в сторону Сибири на поезде. Двумя же часами ранее, в квартире с розовыми шторами, ей приснился сон о господине Ч. во сне она ему наступила на ногу. И у обоих пробежала сладкая судорога на границе фаса и профиля. Поскольку это было во сне, внешний человек оказался внутренним. И давай диктовать свои условия. Ему надо было, чтобы все произошло в действительности. Он хотел выйти вовне, зажить там, где полагается, и так, как он хочет.

Крышечкина села в транссибирский поезд глубокой ночью с Казанского вокзала. Весь поезд сел на Казанском вокзале. Медленно и нежно двинулся он в темноту ночи, чуть подрагивая на стыках рельс. Временное население поезда, оккупанты, зашелестело отутюженными белыми простынями и почти одновременно заснуло.

К вопросу о конфликте между добром и злом скажем, что заснуло доброе. Свет в вагоне немедленно погас, так как не было необходимости высвечивать что-то темное. Наоборот, была необходимость укрыть светлое.

Днем Крышечкина проснулась, посмотрела в окно. Она увидела надпись от руки синей краской на серой от времени деревянной дощечке: «Республика Удмуртия». И пошли леса. Крышечкина начала мечтать о том, как она едет, едет, и дорогой ей встречаются надписи: «Республика Германия», «Республика Бельгия», «Республика Франция». Везде густые леса и прыгают зайцы. Для путешественников это очень важно.

Спустя сутки показался огромный город и на перроне мама Крышечкиной. Она сказала, что начинается светлая эра человечества. Не могла же мама расстраивать дочь. Крышечкина с ней согласилась, тоже чтобы ее не расстраивать. Ей захотелось, чтобы на каждой стоянке поезда к ней подходили родственники и говорили о наступающей светлой эре. Еще мама сказала, что сделала операцию на глазах и увидела, как темно в квартире и много накопилось пыли. Вскоре поезд тронулся, и мама осталась позади, как остается позади жизнь.

«Я» Крышечкиной поехало вместе с ней, как ее часть. Так кто же наступил на ногу господину Ч.? «Я»? Внутренний или внешний человек? «Я» или целое?

Когда невозможно написать, кто есть господин Ч., и чем он занимается, где живет, остаются общие вопросы, которые могут касаться любого. Вот почему их не обойти.

3. Пурпурный чемодан

Господин Ч. позвонил Крышечкиной из аэропорта. Вернее, Крышечкина позвонила господину Ч. в аэропорт. Она думала, что он уже приземлился в городе Казани. Оказалось, нет, он приземлился у них в городе, потому что аэропорт Казани не принимает из-за густого тумана октября. Но господин Ч. сойти не может (он летел не в Казань, а к Крышечкиной). Не может, потому что он сдал свой чемодан в багаж. Крышечкина никогда не сдает вещи в багаж. Она всегда упрощает жизнь. А господин Ч. усложняет. Ведь он умнее Крышечкиной.

Через несколько часов после разговора с ней господин Ч. вновь поднялся в воздух. Еще спустя два дня Крышечкина встречала его на железнодорожном вокзале. Встреча оказалась усложненной. Господин Ч. не сообщил, каким поездом он выезжает. И приезжает.

Телефон его не отвечал. Крышечкина пошла в транспортную полицию. Она нажала на кнопку, дверь открылась, за стальной решеткой сидел дежурный полицейский.

– Наверное, только вы мне сможете помочь, – сказала ему Крышечкина очень строго. – Я встречаю важную персону – господина Ч. Он выехал сегодня утром из Рязани неизвестным поездом. Если я не встречу его, последствия будут самые тяжелые. В гневе он разнесет вокзал.

Полицейский взглянул на Крышечкину и понял, что иначе нельзя. Нельзя не сообщить ей данные прибытия господина Ч.

В транспортной полиции работают самые лучшие полицейские. Дежурный записал номер телефона Крышечкиной и попросил ее немного погулять. Не успела она сделать возле здания полиции несколько кругов с заложенными за спину руками, как раздался звонок полицейского. Голос у него был очень довольный.

– Господин Ч. едет из Рязани поездом №№ в вагоне 24, место 7. Поезд прибывает в 19 часов по местному времени.

– Спасибо! – обрадовалась Крышечкина.

В нашем повествовании единственный раз слова «Господин Ч.» прозвучали не из уст повествователя, а полицейского. Мы всегда ожидали, что господин Ч. что-нибудь натворит, и он натворил.

Крышечкина поехала домой на восток, чтобы через два часа выехать на запад в сторону вокзала. Стояла осень, начало октября. Листья были желтые, асфальт и земля темные и влажные.

В 18.30 такси доставило ее к вокзалу, и там она застыла в ожидании, когда же зажжется строка табло с номером пути прибытия поезда. Когда этот вокзал построили в 1908 году, табло не было, не зажигалось, все пассажирские поезда прибывали на первый путь. Крышечкиной тогда не было, бабушки и дедушки ее еще не родились. Было просторно и весело.

Мария Семеновна была девочкой.

Несколько раз Крышечкина выходила на улицу и возвращалась вновь. Пропускник-металлоискатель тихонько тенькал, пропуская ее. Металлическими у Крышечкиной были пряжка ремня на джинсах и пряжка на демисезонных сапожках. Этот пропускник еще никогда не сталкивался с проносом к пассажирским поездам оружия и снарядов.

Двойственные чувства преследовали Крышечкину. Это были радость встречи и осадок горечи. Два пряника, из которых ей ни одного не досталось, вспоминались ей. Было и смущение: неужели у поезда 24 вагона? Или полицейский ошибся? Не может быть? Чтобы ошибся? Чтобы было 24 вагона? Это раньше столько могло быть, четверть века назад. «Четверть века назад, четверть века назад», – будто стучали колеса. А это были мысли Крышечкиной.

Наконец, табло высветило путь прибытия, раздался громовой голос сверху:

– Поезд №№ прибывает на 7 путь. Вагоны 24, 25,26 находятся в … состава.

– Где, где? – растерянно спросила Крышечкина женщину, мимо нее устремлявшуюся с тяжелыми сумками в подземный переход.

– Или в голове или в ж…, я не расслышала. Мне самой 24 вагон нужен, – расстроенно прокричала женщина.

Итак, вагон 24 у поезда №№ был. А это уже легче. Она не ослышалась, когда с ней разговаривал дежурный полицейский. В голове или в хвосте? Это был новый мучительный вопрос Крышечкиной.

Мимо суетливого перрона тяжко прошел локомотив. К нему был подцеплен вагон 12. И это, кажется, говорило о том, что вагон 24 не в голове состава. Вагонов у поезда оказалось 6. Последним был 24, а 25 и 26 отсутствовали.

Действительно ли господин Ч. приехал? Приехал. Крышечкина увидела его слегка склоненную крупную голову рослого человека, его новомодную синюю куртку, его пурпурный чемодан, оказавшийся виновником того, что его владелец улетел в Казань, чтобы выйти с ним туда и затем доставить его сюда.

– Ты? – удивился господин Ч. – А как ты узнала, что я еду в 24 вагоне? В поезде №№?

– Так, – ответила Крышечкина. – А ты что, забыл телефон в Казани? В Рязани?

– Не забыл. Я слышал, что он звонит, но он лежал далеко, в чемодане.

Опять чемодан!

Крышечкина знала, что господин Ч. плохо относится к ней. А ей нравилась его улыбка. Она выдавала в нем то сияние радости, что обычно подавляют обстоятельства. Так хмурым вечером вдруг пронзительно вспыхивает солнце в узкой полосе просвета между тучами и озерной глубиной, и помнится об этом, пока подрагивает темная и холодная водяная масса, в то время как небо успело приобрести ровный непроницаемый тон.

4. Луна

Господин Ч. и Крышечкина очень полюбили друг друга на один день. К этому времени у них обнаружилось множество точек соприкосновения. Во-первых, это склонность к путешествиям в одном направлении и одном транспортном средстве; во-вторых, непроизвольные встречи друг с другом в разных городах. В третьих (перечислением лучше ограничиться), непримиримые политические разногласия, приводящие к выяснению отношений.

Полюбив друг друга, они долго шли под луной.

Было это так. Утром они с водителем уехали в городок Ч., где господин Ч. провел ряд встреч. Без Крышечкиной в этой поездке он обойтись не мог: она ему все подсказывала дорогой, и учила жить, да так успешно, что скоро в салоне автомобиля воцарилась идиллия: господин Ч. и водитель наперебой пели матерщиные деревенские частушки, а Крышечкина слушала их.

Потом был прием у мэра и так далее, и обратная дорога, когда Крышечкину с двух сторон стиснули друзья господина Ч., подхваченные в городке Ч., и ехать ей стало очень невольготно. В уши Крышечкиной с двух сторон неслась сомнительная политическая ересь, а ей бы хотелось матерщинных деревенских частушек.

В городе водитель высадил господина Ч. и Крышечкину, где ни попадя, а двух его друзей умчал по месту проживания, оказавшемуся недалеко от его дома. Обратиться к водителю с просьбой о доставке парочка не могла: тот был лицо еще более важное, чем господин Ч.

Где ни попадя, темный угол улицы, оказался у поворота на ярко освещенный центральный проспект. Господин Ч. и Крышечкина пошли по нему. У господина Ч. много дней нестерпимо болела мозоль на правой ноге, но он почти не говорил об этом. В прошлый его приезд он натер ногу в новой, модной обувке (как она называется, трудно сказать) и тогда ему тоже было не по себе. Новая мозоль была сухой, постоянной.

Крышечкина не испытывала ничего такого. Она предложила остановить такси, впрочем, не слишком настойчиво. Ехать было очень, очень далеко, и поездка обошлась бы дорого. Дела в государстве несколько сот лет идут неважно, людям не хватает денег.

Господин Ч. мужественно предложил дойти до остановки автобуса. Идти рядом с ним устраивало Крышечкину. Обычно она ходила одна. В темное время суток почти никогда. Совсем недавно, когда она ехала на поезде, движение сопровождала луна. «Какая это разумная мысль, – думала тогда Крышечкина, – повесить на небе луну. Как она дополняет, украшает и облегчает ночное одиночество!»

До остановки надо было пересечь несколько улиц, площадь центрального рынка, трамвайные пути. А тут подошел автобус восьмидесятый номер. Поскольку господин Ч. считал, что он редко ошибается, он решил, что им подходит этот номер. В один из предшествующих дней он совершал поездку именно на таком. Крышечкина последовала за господином Ч., не раздумывая. У нее был большой запас терпения. Также она находила все, что ни делал господин Ч. оригинальным.

Автобус вез их очень долго. Освещенные участки сменялись темнотой пустырей – город имел точечную застройку. Господин Ч. сидел на первом месте. Едва он вошел, кавказец на переднем сиденье заметил степень его важности и эмоционально уступил место. Крышечкиной места никто не уступил. Она поставила на колени господина Ч. свой груз – тяжелую сумку и прошла вглубь салона, у господина Ч. тоже была тяжелая сумка – с полученными в городке Ч. подарками. Крышечкина была готова ехать хоть еще три часа, но вдруг они одновременно поняли, что автобус восьмидесятый уходит в сторону от нужного им маршрута.

Еще бы – рядом с Крышечкиной трудно не ошибиться. Она просто позволяет ошибаться. Будто ее и нет рядом. А ведь у господина Ч. мозоль на ступне правой ноги!

Они вышли в ночь, обруганные грубым водителем. Темнота, облепившая здания и дороги, казалась особым веществом. С ней преуменьшались все формы, и она же поступала с дыханием в легкие.

– Ну, что, пойдем дальше пешком? – предложил господин Ч.

– Да! – с энтузиазмом отозвалась Крышечкина. Она опять забыла про мозоль господина Ч., ведь у нее не болело.

Справа от них возвышался тяжеловесный массив каменных зданий. Туда и предстояло идти. А справа в небе туманным пятном гляделась луна. Они шли очень долго, сопровождаемые ею, и у подъезда уныло расстались.

5. Профессия

Крышечкина могла быть кем угодно: исследователем Арктики, огородницей-капустницей, космонавтом. Она не могла быть делопроизводителем, строителем, юристом.

Для очередного ее путешествия сделаем ее поэтом. Или пиитом? Пиит – и пиетет – слова взаимообъясняющие, и не показывающие при этом, как пиет мог превратиться в поэта. Первый был близок богам, сочинял священные гимны, для чего и нужен был пиетет. Но время шло, и сочинительство стихов стало доступно всем, чем они и занялись.

Занялась этим и Крышечкина. Поэты своим взглядом обнимают весь мир. Ближе всего к ним стоим мы, прозаики, потом облака, травы, цветы. И так вплоть до танков и пушек.

И вот, Крышечкина села на вечерний поезд. Ее пригласили выступить в одном городе, очень напоминающем древние Афины. В нем множество статуй и святилищ на холме, музыка и фонтан там же. В таком городе поэты всегда востребованы. И чтобы они не в книгах выступали, а наяву.

Крышечкина выехала с попутчиком. Он сформировался из воздуха, неожиданно, как мечта, и она поняла, что он скоро исчезнет. Она подумала: «Успеет ли он стать человеком?» Ей показалось, что нет.

В вагоне 24 они недолго поговорили о том, о сем. Потом Крышечкина забралась на вторую полку согласно билету. Попутчик уснул на первой, и спали они до утра.

Сойдя с поезда в городе, который мы назовем Афины-2, они первым делом купили Крышечкиной билет на 4 часа пополудни, неважно, успеет Крышечкина встретиться с любителями поэзии, или нет. Потом Крышечкина и попутчик доехали до квартиры на улице Же-ва, от которой у него были ключи. Он тоже был иногородний и мог счесть, что это Крышечкина его попутчица, а не наоборот. Попутчик накормил Крышечкину сосисками, напоил соком. А она его ничем.

Приглядевшись, она поняла, что квартира ей знакома. Она ей снилась во сне. В ней было чисто, торжественно, спокойно. На полках стояли знакомые книги: Пушкин, библиотека Всемирной литературы. В вазе знакомые розы, высохшие, отчего их можно было назвать чайными. На стене знакомая картина над знакомым диваном. И даже широкая кровать под золотистым покрывалом была знакома ей.

Попутчик нафыркал на Крышечкину своим одеколоном, так что получился у них один общий приятный запах, и они покинули дом. Кругом все было знакомое, вплоть до супермаркета «Тиран», юридической конторы «Паллада» и обувной мастерской «Гермес». Знакомым был и маршрут микроавтобуса, довезшего их до официальной части Афин-2. Попутчик все не исчезал.

Крышечкина никогда не знала, нужным ли делом она занимается. Проще водителю автобуса, повару, врачу, даже президенту. Даже прозаику. Стихи стали вещью ненужной большей части населения. И только в Афинах-2 они находят понимание. Город живет, не замыкаясь на мелочах.

Если подумать, то человеческий мир, люди являются излишеством вселенной. Катятся в пространстве шары звезд и планет, громыхают в ложах своих путей, не в силах свернуть куда-либо. Непредсказуемое и загадочное окружает их – поэзия. Она пронизывает все и тонким налетом пыли ложится повсеместно.

Люди, столь точно обсчитанные и выверенные неумолимой цифирью, складывались в существа долго, пока не сложились неизвестно для чего. Для поэзии. И это поэзия. Но в первую очередь люди решили избавиться именно от нее, такой невесомой, не мешающей жить, не убийственной. Еще одна загадка!

Там, где лежат плотные слои денег, поэзии точно не просунуться. Однако, в городе Афины-2 замечательная нищета. Это любимый город Крышечкиной.

Сначала ее и ее спутника приветствовали струи фонтана разной длины и направленности. С высокой крыши псевдопериптера слева Аполлон на квадриге благословил лавровым венком. Справа порадовала анфиладная каменная беседка, утверждающая значимость классических пропорций и торжество величия.

Попутчик стал спутником, и они вошли под своды библиотеки. Часть надписей в ней была не на русском и английском, а на древнегреческом. Их приветствовала надпись «ТАТА». Девушки за стойкой встретили спутника Крышечкиной, как более крупную особь, а Крышечкину – как более мелкую. Если бы на ней был феерический наряд, было бы все наоборот. Отчего она его не надела – это загадка ее души, томимой невидностью.

Человеческая душа, увеличившаяся до размеров тела, доставляет много хлопот другим душам, ей всегда хочется изначальной невидимостью достигнуть очередного витка видимой известности. Если тело не доставляет душе необходимых наслаждений, оно умирает.

На стене актового зала висел огромный плакат, изображающий спутника Крышечкиной во всем артистическом великолепии артиста. Крышечкиной дали слово после одной женщины. Было заметно, что она питается и живет хорошо, не страдая. Пару спутнику Коышечкиной она составить не могла.

Крышечкина подошла к микрофону и сказала:

– Мой спутник – это само великолепие и блеск.

Затем дали слово спутнику. Он произнес прекрасную речь, раздал автографы и, наконец-то, исчез. Крышечкина осталась одна и вспомнила о поэзии.

Словно вихрь ворвалась она в свою аудиторию – зал деловых встреч. Там было все великолепно. Молодежь заполнила все пространство. Зал был переполнен. По краям его за столами сидели любители литературы, занявшие место с самого утра, едва Крышечкина сошла с поезда.

Крышечкина поняла, что она радует всех. После того афиняне-2 задали ей множество вопросов. Подарили ей альбом «Афины-2» пригласили непременно приезжать еще. Почти бегом кинулась Крышечкина через площадь, виадук к поезду №№, вагон 24…

Один из вопросов, заданных ей из зала, был: «А знакома ли она с господином Ч.?» Она задумалась, а потом сказала:

– От Афин-2 до Рима-4 нет лица боле загадочного, чем господин Ч. И мне, одной мне доверена эта загадка. Он слишком часто говорит правду, а зачем, этого понять не может никто.

6. Ледяная маститость господина Ч

Крышечкина и господин Ч. не являются друзьями. В жизни такое бывает. Они связаны суровой нитью, которая не рвется, что бы они делали. Все в мировом сообществе взрывается, ломается, всех корежит. Крышечкина и господин Ч. живут, связанные одной нитью.

Вчера господин Ч. звонил Крышечкиной. Он ей сказал, что ладит палисадник. Крышечкина в это время стояла под ранеткой, с которой опали желтые листья. На ней висели одни подморщенные червивые красные плоды, штук тридцать. На яблоне, ранеточном дереве, орали воробьи, числом большие, чем число плодов. На кусте черемухи поодаль, тоже с облетевшими листьями и без единой ягодки, орали воробьи, штук пятьдесят. Куст был большущий, вековой. Воробьи перелетали с ветки на ветку и что-то обсуждали. Гомон стоял невероятный.

Хозяйка всего этого хозяйства, приуготовлявшего встречу Крышечкиной и господина Ч. была на работе. Крышечкина разговаривала по телефону, а у ног ее в это время голосисто прокукарекал петух. Господин Ч. понял, что Крышечкина тоже в деревне. Она ему об этом сказала, а крик петуха подтвердил ее слова.

А как же Крышечкина может проверить, что в деревне и господин Ч.? Его слов о палисаднике недостаточно. С таким же успехом он мог находиться где угодно. В правительстве, в метро, в медсанчасти. А говорить про палисадник.

Тонкая нить между ними не имеет названия. Тянет холодом с Байкала. Они на одном побережье. Зимой Крышечкина приедет в деревню господина Ч. Там все о нем – разговоры, снег, дым из труб. Он очень маститый. Крышечкиной покажут палисадник, который он сколотил.

Ветер будет обжигать лицо, и кони, покрытые инеем, будут стоять, сблизившись мохнатыми мордами. Между Крышечкиной и господином Ч. будет холод зимы.

7. Лес песчаных дюн

Оставив господина Ч. на востоке, Крышечкина поехала для встречи с ним на запад. Ее оставление его длилось с десяти утра до шести вечера – восемь часов.

Было это так. Встала Крышечкина полседьмого утра, произвела все утренние процедуры с чувством превосходства над Западной Европой. В ее распоряжении было неизмеримое количество вод подземных, наземных и дождевых, дождевых сухих. Такими сухими бывают крылья мотыльков – они прозрачные, живые, но ничего не орошают.

Крышечка умылась подземными, питьевыми, из скважины. В будущем такого не будет. Вода будет по талонам. В счастливое времечко живут Крышечкина и господин Ч.!

Затем она позавтракала. Она съела три яйца от домашних куриц. Многим это недоступно. Многим миллиардам. Крышечкина была в родной деревне, на родной земле прадедушек и прабабушек, лелеявших и курочек, и крупный рогатый скот испокон веков. Крышечка была последняя из рода, кто родился на родной земле. Потом она пила зеленый чай с молоком из большой кастрюли. Чай был монгольский, выращенный и спрессованный в Китае. Бабушка в старые времена рубила плиты такого чая топором во дворе на чурке. И чурку, и топор тогда было хоть заваривай.

Крышечкина напилась, одела все походное, тоже китайское, но для людей всего земного шара. Выйдя из дома, Крышечкина увидела всемирное небо и мужика в потрепанной одежде, вонявшего сивухой. Такие есть во всех странах, и для чувства родины надо просто понюхать такого мужика. Их можно экспортировать с семьями. Хотя, это лишь предположение. Чувство родины у таких мужиков невероятное, и денег нет, чтобы их подкупить.

Крышечкина долго шла через две улицы, перпендикулярные друг другу. На остановке близ старой избушки с белой печной трубой, с белым палисадником, клумбой отцветающих розовых астр она заняла место в маршрутном такси. Ее соседками оказались две девчонки в бело-розовом с ранцами и айфонами. Куртка Крышечкиной была бело-малиновая, шапочка белая, джинсы из черной кожи сарлыка, туристические ботинки “Lowa”.

Мимо понеслись горы, поля и перелески, всё в соломенных осенних тонах. Крышечкиной надо было сойти у афинской городской бани, что она и сделала через два часа. Затем она поднялась на второй этаж некоего научного учреждения и стала ждать господина Ч. Наконец, тот показался.

«Едем в лес», – сказал он Крышечкиной. Крышечкина согласилась. Лес – это вам не ВДНХ. Господин Ч. купил вина, в тетрапаке, потому что штопоры для бутылок в лесу не валяются. Бананы купил – их можно не мыть, сыр и хлеб. Крышечкина подумала: простить господину Ч. пряник, или нет? Один раз он уже просил у нее прощения, но не сказал за что. Может за пряник? Крышечкина так и не решила тогда, прощать его или нет. Не решила она этого и сейчас. Господин Ч. предложил поехать в Березовку. Крышечкина не согласилась. Березовки есть везде. Можно нечаянно приехать в какую-нибудь не ту. С господином Ч. надо быть начеку.

Они вышли из автобуса и увидели дружную гряду гор, отступающих в сторону (…). Увидели высокую насыпь железной дороги, осыпанную белым доломитом и поезд «Москва-Владивосток». Читатель отсюда может догадаться, что они находились где-то между Москвой и Владивостоком. В отдалении они увидели холмы, бледные наносы песков с воткнутыми в них сосенками. Это была Сосновка, дикий лес самого удивительного вида. За одним высоким наносом, чуть поросшим сухой травой, они и укрылись. Крышечкина сняла бело-малиновую куртку «Everose» и постелила ее внутренней стороной к песку, чтобы уберечь внешнюю парадную. Было тепло. Господин Ч. размотал и снял свой полосатый шарф, но куртку не снял. Она у него была такая дорогая, что пачкать ее было нельзя. На свой полосатый шарф Крышечкина положила еду и поставила два пластиковых стаканчика. Господин Ч. разлил вино и ничего не сказал. Молча они выпили. Может быть потому молча, что слово сказанное есть ложь. Мимо них, испуганно косясь, прошел мальчик лет двенадцати, с ранцем. Он шел откуда-то издалека в сторону недостроенных домов с башенными кранами. У домов стояли вагончики. Мальчик был домашний, русский. В вагончиках если и живет кто, то строители из Средней Азии. Мальчик шел и все оглядывался. Потом дальше мальчика прошел мужчина простецкого вида. Потом слева внизу остановился серебристый внедорожник. Из него вышли парень с девушкой и стали ругаться. Они были далеко, и слов не было слышно. Девушка сидела на корточках, такая привычка есть у заключенных. Может быть, она до этого сидела в тюрьме. Потом они уехали.

Господин Ч. и Крышечкина еще налили вина и выпили. И пролили часть упаковки на расстеленный шарф. И съели по банану. Потом сыр и хлеб. Впереди стояла сосна, ствол ее на уровне человеческого роста раздваивался на два тонких стволика. Крышечкина подумала, что запомнить это место будет легко. Они еще выпили и помолчали. Их молчание было в интересах будущего повествования. Не может же господин Ч., разговаривая с Крышечкиной, называть ее «Крышечкина», а она его «Ч.». Если «Крышечкина» все же куда ни шло, то «Ч.» смахивает на «Че». Гевару.

Господин Ч. встал. Крышечкина подняла свою куртку и стряхнула с нее крупинки песка. Куртка запачкалась, так как сухая поверхность песка на месте их привала перемежалась с проплешинами отсыревшей земли.

Она надела загрязнившуюся куртку, и они долго шли до железнодорожных путей, а потом под ними по автомобильной дороге. Билет на поезд Крышечкина оставила в деревне. Когда она сядет в свой вагон, самолет господина Ч. будет лететь над Иртышом.

Господин Ч. проводил Крышечкину до маршрутного такси. Когда оно отъехало, Крышечкина увидела сквозь стекло, что господин Ч. смотрит вслед с немым вопросом. Конечно, ведь они толком не поговорили. Разве про сыр, вино, хлеб и бананы, про песчаные дюны. На часах было 6 вечера, 12 октября.

8. В городке М

Из того малого, что мы все теперь знаем о Крышечкиной, став вследствие этого знания ее родственниками и свидетелями жизни (это не повод писать мемуары, если кто-то продал ей билет в трамвае), мы можем сделать вывод, что знаем о ней слишком мало. Но это и есть самое интересное! Если каждый человек теперь под колпаком электроники, то это не относится к Крышечкиной. Она – литературный герой со всеми предоставленными этому званию свободами и самой большой свободой – быть не узнанной в лицо из-за отсутствия его описания.

Мы (это все люди) знаем, что она пожила на Кавказском бульваре, проезжала Удмуртию (вероятно, в оба конца, по очереди), потом побывала не в Казани и не в Рязани, потом в городке Ч. рядом с большим городом, где есть маршрут автобуса № 80, потом в селе с воробьями, в Афинах-2, в Сосновке между Москвой и Владивостоком. Обстоятельства все время были странными: будучи названы, они показались бы читателю еще более странными, чем можно предположить, но мы не называем их.

Завершающей год оказалась поездка в городок М. Буквочка с точечкой в названии городка означают и появление человека с буквочкой и точечкой – господина Ч.

Пока Крышечкина собиралась в городок М., ей рассказали про одну волшебную старушку. Живет она в кривеньком домике и всем помогает. За это берет, сколько дашь. Крышечкиной очень захотелось, чтобы ей помогли. Она стала думать: а в чем?

Ей захотелось, чтобы конец года прошел так гладко и мягко, как плавится воск горящей свечки. И она позвонила волшебнице. К ней была запись, очередь на три дня, настолько молва распространила сведения о ее чрезвычайной эффективности.

Рано утром через три дня Крышечкина отправилась к старушке. Шла она долго по занесенным снегом улицам, сквозь зимний туман и вскоре очутилась перед массивным одноэтажным домом, сложенным из круглых бревен большой толщины и вековой давности. Кривоватость если и была, то в более поздних надворных постройках. Дом походил на купеческий амбар, поделенный после революции на четыре квартиры с четырьмя входами.

Голосом нежным и бархатным, излучающим сияние, волшебница спросила Крышечкину, с чем она пришла.

– Конец года, – сказала Крышечкина.

Волшебница все поняла и разложила карты, старые, почти стершиеся.

– Вами владеет чрезвычайная грусть, и при этом легли целых три карты исполнения желаний. Я еще не встречалась с подобным раскладом. Когда вернетесь из поездки, придите ко мне, я сделаю все, что нужно.

Крышечкина положила волшебнице денежку на печной приступок (он был холодный, тепло поступало от обогревателя «OPTIMA») и удалилась.

Чудеса, да и только: какая-то старушка разрешает неразрешимые ситуации, создаваемые бездарной, не волшебной властью. Не к ней же идти за помощью! Люди идут к доброй волшебнице.

И вот, Крышечкина выехала в городок М. Поезд в самом начале поездки был заполнен до последнего места. Однако, по мере приближения к городку пустел. Перед М. разбежались последние пассажиры вагона. Крышечкину как царицу привезла мощная тяга локомотива великого государства, помноженная на труд машиниста и его помощника.

На перроне Крышечкина увидела господина Ч. Как он здесь оказался и для чего? Он задавал загадку, стоило только с ним встретиться. Господин Ч. взял алый рюкзак Крышечкиной, напоминающий об его пурпурном чемодане, и понес.

В городке М. было маленькое метро об одну станцию и состав с одним миленьким вагончиком. Люди садились с правой руки и выходили с левой. Крышечкина и господин Ч. в метро проехались. А что было делать дальше? Крышечкиной пришлось пригласить господина Ч. к себе в гостиницу на чай, угостить пряниками.

Когда господин Ч. откусывал от своего пряника, одна восьмая его часть неожиданно отстрелилась, была подхвачена Крышечкиной на лету и проглочена. Это было настоящее волшебство! Реванш за пряник сентября! В этот момент лицо господина Ч. было мужественным и красивым, как всегда.

Неужели так исполнилось одно из желаний Крышечкиной, об исполнении которых недавно возвестила добрая волшебница? Крышечкина не знала. Желаний у нее было больше числа три.

Вслед за тем господин Ч. поднялся и откланялся. За неделю пребывания Крышечкиной в городке М. он встречался ей повсюду. Выглядел он очень важно. И это многое дало Крышечкиной.

Выйдите на улицу в ночь полнолуния и посмотрите на полную луну. Это даст вам очень много. Вид гор, моря, мосты через великие реки – все это дает путешественникам много. Из этого ряда был и вид господина Ч.

Перед отъездом Крышечкиной он снова встретился ей. Он спросил:

– А все ли было как надо?

Крышечкина ответила:

– Все.

Когда в мире накапливается слишком много субъективного, он переворачивается. И ведь все, что сдерживает субъективизм, тоже субъективно. Объективное бывает незначительным.

Например, нужно, чтобы росли леса. А нужно ли, чтобы они шумели? Когда они обнажаются и стоят тычками среди зимы, то все объективное на виду. Вся целесообразность и польза. Но от этого не легче!

Поезд №№, имеющий в голове состава вагон № 13, подошел мягко и плавно. Сталь бывает нежной, когда ее усмиряет человеческий расчет. Крышечкина растворилась в вагоне, господин Ч. в здании вокзала. Перрон опустел. По нему пробежала легкая поземка – послание занесенного снегом простора, доступное пониманию обитателей городка М.

9. Палисадник

В феврале Крышечкина совершила множество поездок. Она едва не добралась до Тибета. Если бы мы стали приводить подлинные названия посещенных ею географических точек, от загадочности повествования осталось бы мало что. Мы не приводим. Всему есть предел.

Теперь об ее спутниках. Фразе «Крышечкина путешествовала в компании крабов» никто бы не поверил. Никто бы не сказал, что это великая русская литература. Крышечкина путешествовала в компании людей. Среди них был Великий Архитектор, полковник КГБ на пенсии, очень известный, главный гинеколог Республики, солистка оперного театра, еще и еще. Кто же среди них была Крышечкина? Ну, не господин Ч. И не госпожа Ч. В последнем случае история бы не состоялась.

Во всех передвижениях февраля, спаливших столько денег и горючего, Крышечкина преследовала одну цель – убедиться, действительно ли осенью прошедшего года господин Ч. сколачивал палисадник в своей деревне, сказал ей правду.

А если бы он ремонтировал двери или окна, а сказал бы о палисаднике, как бы это называлось?

Побывав чуть ли не в Тибете, Крышечкина приехала в один из сибирских городов. И села снова в машину, чтобы поехать обратно, до родной деревни.

В машине их было четверо – все настолько известные люди, что неинтересно называть их фамилии. А самый известный из них был за рулем. Когда они ехали в деревню, Байкал был у них слева, а обратно ехали – справа. Это очень важная деталь.

Байкал даже местные теперь называют озером. А раньше говорили «море». Это было в широкие и глубокие времена.

В зените славы всегда хочется, чтобы все о тебе забыли. В нашем случае зенит скрывается за дымкой вымышленности, не порождая эйфории. Сейчас он низкий, зимний, господин Ч. со своей сухой мозолью сидит дома, ждет его повышения.

Вернемся к нашему повествованию. Вечером и утром следующего дня Крышечкина была озадачена тем, как сделать так, чтобы их машина дошла до деревни и палисадника господина Ч.

Всю дорогу они везли очень большой предмет, предназначенный для передачи в эту деревню.

– Поедем туда или не поедем? – спросил Крышечкину водитель. Это было, когда они уже переночевали в родной деревне, то есть, утром.

– Купаться поедем, да и довезем, – предложила Крышечкина. Покрытое льдом озеро-море, похоже, расположило ее к купанию.

Ехать было сто километров туда и сто обратно. Желающих набралось трое вместе с Крышечкиной. Из города, как вы помните, выезжало четверо. Они погрузили в машину большой предмет и сели сами. Водитель, он же великий родственник Крышечкиной, не задавал вопросов. Он любил поговорить о новых научных теориях. Когда задаешь вопрос, то ответ можно услышать очень развернутый, на много часов, самому придется молчать.

В прошлую поездку его главная тема была сероводороды, а в эту, что людьми управляют микробы. Отсюда Крышечкина сделала вывод, что микробы благоприятствуют их поездке. Эти информационные сущности поднимаются на высоту космических ракет. Им известно все в мире, и все они, как один. Если один микроб поднялся в космос, это равно тому, что там побывали они все. У людей примерно так же, но их разделяет зависть.

В деревне господина Ч. Крышечкина передала его родственникам большой предмет, не разворачивая. Стоя у калитки дома, она дотронулась рукой в перчатке до штакетины палисадника, словно проверяя ее на прочность.

– Наш Чешечка осенью сколотил этот палисадник, – сказала сестра господина Ч.

Крышечкина молча посмотрела на нее. Потом их машина умчалась в снежный туман.

10. Благоволенье судьбы

Написав очевидную чепуху, Крышечкина, прежде не бравшаяся за перо, задумалась. Во-первых, это были стихи, а не проза. Стихов Крышечкина никогда еще не писала. Во-вторых, она не могла понять, злые они или добрые? Еще подумав, она поняла, что никто, не только она, этого не поймет. Следовательно, это был новый вид поэзии – концептуальная поэзия. Сейчас мы приведем это стихотворение.

Благоволенье судьбы
Свалилось единственным знаком.
В небо взлетели гробы,
Что дорого даже собакам.

Гробы понеслись воскресать
Истиной вечнозеленой.
Выпало мне восклицать:
«Как радо небесное лоно!

Как хорошо на земле,
Когда она опустела!
Столкнется со мной во мгле
Твое дорогое тело.

Залают собаки враз
В нашем углу деревенском.
Сладостный, как Шираз,
Миг наступает блаженства.

Рифмы Крышечкина привела классические: «тело – опустела», «земле – мгле», «враз – Шираз». Но что-то нас смущает. Гробы? Собаки? Сочетания слов? Поможем ей.

Благоволенье судьбы
Свалилось единственным знаком.
Кругом зашумели дубы,
На старость жалуясь злакам.

В сон погрузились леса
В патине вечнозеленой.
Всюду сверкает роса,
Что дарит небесное лоно.

Радость идет по земле,
На крыльях бы улетела!
Смутно белеет во мгле
Твое дорогое тело.

Статуя, Аполлон,
Как ты ко мне равнодушен…
Вторит свирели времен
Хор зеленых лягушек.

Это прибывал поезд с господином Ч. Крышечкиной предстояло встретить его и поселить в великолепном отеле об единственный номер «Государственный русский драматический театр им. В. Шекспира», располагавший большой и малой сценой, костюмерной.

И. как вы видите, написать стихотворение легко, но нужны повод и настроение. Этот повод, поезд, не мог прибыть целый год, более того, раньше поезда с таким номером не существовало вовсе. То есть, если сам господин Ч. не мог прибыть год, то поезд с номером 107 – целую вечность. В поезде господин Ч. встречался с вечностью, и, чтобы он не забыл сойти, работал проводник в вагоне, а Крышечкина явилась на перрон.

Путешествие с Харуки Мураками

Пустота сознания

Уж лучше ничего, чем маленькая антитеза.

Харуки Мураками. «Антитеза»

Этот кусок обоев мне захотелось наклеить при полной ясности сознания. Не сейчас, – утром. Я поглядывала на часы: пора ложиться спать – одиннадцать. Все было против наклеивания – время суток, и не очень ясная голова. Намазывать, забираться на стремянку, разравнивать – стало казаться, что для этого нужно очень большое присутствие духа. Диплом, золотая медаль здесь не помогут.

Вспомнив о золоте, я посмотрела на стремянку – она была до предела ржавая и разболтанная, так, что при неосторожности можно навернуться. Такие некачественные стремянки турки поставляли в тысяча девятьсот девяностые, сейчас бы не рискнули. Наши армия и флот вернули себе боевой дух.

Ветер слегка раздувал шторы, слегка шумел дождь. Только что закончилась гроза. Молнии разрывались прямо над двором, и грохот стоял сильный.

Мне всегда хотелось писать о чем-нибудь небольшом – обоях, ножницах, ясном сознании. Такое очень трудно дается в большой стране.

Или о том, как приятно переставлять вещи. Вот сейчас подсвечник стоит на стиральной машине. В ней один носок. Второй заброшу, когда найду. На подсвечнике застыли капли подсиненного парафина, а все три его свечи оплыли до максимума. Кажется, это случилось с ними пять лет назад. Может быть, восемь. Нет разницы.

А дальше-то что? Вот я легла спать и вдруг наступила ясность сознания. Я подумала, что утром напишу на тыльной стороне обоев: «Не надо …». Последнее слово диалектное. У нас его все понимают. Спустя минуту я решила, что напишу только «…». Еще через минуту мое сознание прояснилось настолько, что я поняла – ничего не напишу.

Пустота и ясность сознания – это одно и то же. Я еще долго не могла уснуть, потому что перед сном начиталась пустейшего Мураками. Кто его читал, меня поймет.

Следы пожара

Почему ночью следы пожара смотрятся естественно? Причем, летом, когда ночь коротка, эта естественность непродолжительна. А зимой при долгой ночи и белом снеге она противоестественна.

Сегодня ночью у едва передвигающего ноги старика сгорел бревенчатый дом. Он располагался в глубине старинной усадьбы с множеством домишек, и – каково было соседям стоять и потеть совсем рядом с пламенем?

Это можно представить. Наш деревянный дом на противоположной стороне улицы. Наши окна выходят в наш двор. Мы ничего не видели и не слышали. А соседи из квартир, чьи окна выходят на проезжую часть, думали, что наш дом тоже загорится.

Первая пожарная машина пришла без воды. Ее красный цвет выглядел как естественное включение в ткань пожара, который становился все объемнее.

Обугленная древесина – подобное часто можно увидеть в ландшафте нашего старинного города.

Старик давно еле ходил, шаркая ногами в допотопных ичигах. Он держал в столетнем курятнике куриц и всегда рвал для них свежую траву за оградой. А еще совсем недавно он держал белых коз и каурого коня с бричкой. У него все было по-настоящему. Поэтому и дом его сгорел по-настоящему, а не так, как если смотреть по ТВ.

Почему же соседи не стали тушить пожар? Они прикинули, что без толку и не стоит суетиться. За забором старика в каменном здании, до Октябрьской революции это была мужская гимназия, расположение отряда ОМОНа. Но там тоже видимо, решили, что тушить без толку.

Вторая и третья пожарные машины сильно опоздали. Они пришли, когда первая машина набралась водой из древней, древнейшей колонки. В деревянной части города полно таких водоколонок.

Старик не забыл прихватить свой паспорт, и никаких проблем у него теперь в жизни нет. Его пустили к себе в прихожую жить соседи. Потому что они алкоголики, а им все равно. Пожарные получили премию. У них Всемирная организация. Им тоже все равно.

Ночью следы пожара смотрятся естественно, потому что ночь темная. Об этом есть у Василия Розанова – «В темных религиозных лучах».

Он будет есть борщ

А что подумают дома? А дома подумают, что надо сварить борщ. Борщ считается частью украинской кухни, и это, наверное, из-за свеклы. Но свекла растет повсеместно. В любом сибирском огороде растет свекла. А сибиряки – это татаро-монголы.

NN выйдет из автобуса в парк, будут шуметь деревья. Парк – красивее. Красивее, чем борщ со сметаной. Скорее всего, из-за размеров. Если бы какое-нибудь озеро представляло собой борщ со сметаной, было бы тоже красиво. Борщ едят и с майонезом, но те, кто выросли в деревне, предпочитают сметану.

Будут шуметь деревья и не понадобится говорить. Будет непогода. В хорошую погоду в парке много людей и брюки не расстегнешь. Точнее, джинсы. Чтобы никто ничего не подумал, одежда должна быть небрежной. А трусы красивые.

А дома в это время уже будут думать о компоте. О том, что теперь узбеки стали продавать чистые сухофрукты. А в советское время такого не было. Сухофрукты всегда продавались грязные.

С мокрого дерева будут капать дождинки… А, может быть, перевести текст в прошедшее время? Ведь такое уже было.

Говорила же Елена Енакиевна, что она, как пришла работать в Дом литераторов, сразу поняла, что писатели не мужчины. И только один NN оказался мужчина. Опытная женщина, она это определила на глаз. И вот этот мужчина мой. Наверное, это касается всего мира: все писатели – не мужчина, а NN – мужчина.

Всемирный смысл

Я легла в постель и стала думать. Мое благополучие ужаснуло меня, и я стала думать о всемирном смысле. Иногда хочется расслабиться и подумать о чем-нибудь таком, неблизком.

Однако, этому мешала «Нокия» в левой руке. Я забралась под одеяло, так как в квартире сохранялся холод предыдущей ночи и сегодняшнего утра. На улице, откуда я пришла, было жарко, несмотря на семь вечера.

Всемирный смысл не мешал мне попутно думать о предстоящем телефонном звонке. Вдруг на моем ноутбуке зазвучали мощные тибетские мантры. Если я позвоню, они будут слышны на другом конце связи, и меня спросят: «А чо это?». «Отче наш» звучащий с ноутбука, вызовет не меньше вопросов.

Я долго медлила с телефонным звонком, ожидая, что ламы умолкнут. Мне не хотелось покидать постели и выключать столь серьезное и глубокое исполнение. Я нашла в списке нужного мне абонента и позвонила. В ходе разговора с ним вопрос о фоновом звучании мне задан не был. Когда я выключила телефон и снова вслушалась в голоса лам, я поняла, что их моления похожи на работу огромного сверлильного цеха. После окончания школы я работала в МСЦ-2 на Красноярском заводе комбайнов.

Сплав меди, никеля, железа и серебра применяется при изготовлении тибетских поющих чаш, и в тембрах, подобным исходящих от этих металлов, звучали голоса монахов. Ноутбук замолчал.

И стал слышен скрежет строек вокруг. Рабочий коллектив из Китая возводил жилой комплекс, охвативший улицы Провиантскую, 25 Октября, Седова и Трилиссера. Рабочие – мускулистые, толстенькие коротыши строем ходили на работу, на обед и с работы в оранжевых касках. Оранжевые одеяния носят тайские монахи, а наши ламы носят бордовые. Скрежет стройки с их пением можно было сравнить лишь отчасти.

Я снова стала думать о всемирном смысле.

Деньги на земле

Чтобы попасть из нашего дома в центр города, надо пройти через двор и заброшенную стройку с ее антисанитарией. Тогда будет центр – улица Седова.

Проезд на маршрутке стоит 12 рублей. Два у меня было. Десятирублевую монету мне хотелось найти на земле. Только я пошла через стройку, как нашла рубль. Это меня вдохновило. Я решила больше смотреть вниз, а не в небо, которое так разгружает зрение.

Следующую монету я обнаружила, подходя к ЦПКиО. Это было 50 копеек, и я не стала их подбирать. Не хотелось вынимать руки из карманов.

Я пошла по могилкам ЦПКиО, которые едва выступали своими бугорками. Под дорогой они вообще утрамбованы, а на тропинке видны. Больше монет мне не встретилось.

Спустя несколько часов, когда я шла по улице Трилиссера в Противочумный институт, я увидела на земле пятьсот рублей. Есть Некто, кто знает, что я искала деньги на земле!

Едва я убрала денежную бумажку в карман, как мне позвонила одна знакомая и спросила меня, о ком сведения я подала для энциклопедии Иркутской области. «О себе, конечно», – ответила я с довольной улыбкой. И добавила: «Когда будете представлять шефа, не забудьте дать его фото с лентой Почетного гражданина нашего города». В голове у меня были иллюстрации Андзая Мидзумару к сборнику рассказов Харуки Мураками, выпущенных издательством «ЭКСМО».

Вы спросите, а как же я утром обошлась без десяти рублей? А мне пришлось в аптеке разменять тысячу. Я взяла леденцы и получила сдачу 970 рублей. Девять сотен, полтинник и две десятирублевые монеты. Маршрутчики всегда спешат, и неудобно затруднять их со сдачей.

Укроп

Что мне делать? У меня нет микромира.

Я заварила зеленый чай, и стала ждать, когда он остынет до семидесяти градусов, чтобы положить мед. Выдержка этого меда превышает тридцать лет, а он не загустел. Старика пасечника, и даже его детей давно нет в живых, а мед все едят внуки и правнуки.

К тому же пить чай под сто градусов немного не то. Моя бабушка всегда пила такой чай. Видимо, так пили его в старину. И эта привычка была выработана спешкой. Некогда ждать, пока остынет.

В старое время тысячи верст дорог одолевались собственным усилием. Бабушка была рода очень крепкого. Ее село возникло по пугачевскому восстанию. Прадедушкиного отца сослали за Байкал по восстанию декабристов. Потомки пугачевцев и потомки декабристов заключали браки. Нужна обширная архивная работа, чтобы понять, откуда у бабушки была привычка пить каленый кипяток. Чай всегда был со своим молоком, крепкий, с топленым маслом, солью, китайский. Это у нас был чайный путь из Китая. А китайцев звали ходями.

И на упаковке того чая, что я заварила, написано, что это сорт китайского чая Чан Ми. На упаковке можно написать, что угодно. А когда появляется запыленный ходя со сбитыми ногами, понятно, что чай не из Лондона.

Дома у меня очень холодно. Создавая сквозняк, настежь открыты окна на кухне и в большой комнате, где стоит компьютер. Дует юго-западно-северный ветер. Окна не выходят на восток, может быть, дует заодно и восточный. Приходится одеваться теплее. Поверх футболки с надписью «I climbed the Great wall» свитер, а сверху жилет из шерсти монгольского верблюда.

Говорят, что к 2030 году у человека будет кибернетическое тело, а мозг натуральный. Хотят стереть генную память. У робота точно, есть только микромир. Может быть, по наличию макромира мы только и люди.

Снова задумываюсь. Что делать, у меня нет микромира! Из всех человеческих чувств только обоняние привязывает к нему, мы ощущаем ближайшие запахи. Август, и из кухни пахнет мелко нарезанным укропом.

Омуль

В детстве мне очень нравился Акутагава. Том его рассказов был в составе «Библиотеки всемирной литературы». Сейчас у меня нет этого издания, но я помню, что иллюстрации к нему выполнял наш местный уроженец, Юрий Селиверстов. Рисованию он учился в студии Дворца пионеров на Желябова, окончил Архитектурный институт в Новосибирске. Потом сказал: «Архитектуры в Советском Союзе нет» и занялся книжной графикой.

Акутагаву я перечитывала и позднее.

Мы поехали в Бурятию, и мой старший сын Коля купил в «Продалите» в дорогу Лескова и Мураками. Лесковым он увлекся в последнее время, это была не первая его книга, что Коля купил. Жаль, что Лесков не получит ничего с продажи, он умер 120 лет назад. Про Мураками Коля сказал, что хочет посмотреть, как пишут сегодняшние авторы. Коля предприниматель, а не филолог, он может читать, что ему взбредет в голову, вот он и взял Мураками. До этого он взялся было читать «Триумфальную арку» Ремарка и бросил: «В книге много пьют». Хемингуэя он, точно, не стал бы читать вовсе.

И я взялась за Мураками, так как Коля начал с Лескова. Просто мне понравилось, как выглядит книжка и графика Андзая Мидзумару. Говорил же Леонардо, что изобразительное искусство – главнейшее и стоит впереди литературы.

Я и сама не читала прежде Мураками. Я тоже не филолог, и мне все равно, что обо мне подумают. Из всех книг для меня на первом месте стоит роман «Туман» Мигеля де Унамуно. Разумеется, после «Мороз и солнце, день чудесный».

И читать я стала не с первого рассказа. Это была «Игрунка в ночи». Я и романы читаю с середины. В этом году прочла два.

И вот мы добрались из Каменска до Шерашово. «Я думал, это ближе, – вздохнул Коля. – У меня бензина было на пятьдесят километров». А я ведь успела спросить его, почему он так долго не заправляется. И это было возле заправки. В Шерашово мы спросили у Людмилы Григорьевны, где можно здесь купить омуля. В нашем селе его не было. Она пояснила: «Здесь рядом, на третьей пристани». Я вздохнула: «Людмила Григорьевна, наша сторона – Посольская, и я не знаю, где третья пристань». «В Дубинино. Поедете в Дубинино и на третьей пристани купите». Заодно она предложила нам выпить водки. «Я не пью даже чая!» – возмущенно сказал Витя, младший сын. Коля замотал головой. Здесь водители запросто ездят пьяные. Арине водки не предлагали. Я промолчала. Мы осмотрели Литературный музей и поехали. Все, кроме меня, были на этой трассе в первый раз.

– А вот и Третья пристань, – воскликнул Коля. Оказалось, это не пристань, а название улицы и магазина на ней.

– У вас здесь можно купить омуль? – спросила я у выскочившей из подсобки магазина молодой бурятки.

– На следующей улице в сорок четвертом доме, – сказала она. У нее был расстроенный вид. Я заметила, что у всех местных жителей расстроенный вид.

Перед домом сорок четыре горкой лежали сосновые бревна. На них сидела пожилая полная бурятка. Увидев наш «фольксваген», она встала.

– Сто рублей килограмм, – сказала она.

Мы пошли во двор. Во дворе на дощатой лавке под шумным тополем ворочался пьяный бурят. Видимо он и был добытчик. Мы прошли мимо него и поднялись по ветхому крыльцу в такую же ветхую веранду. Хозяйка открыла древний холодильник. Пошатываясь, она взвесила рыбу контарем. Было всего-то шесть с половиной килограммов.

– И что за мелочь! – воскликнули мы.

– Двести рублей килограмм, – сказала бурятка.

Мы унесли рыбу.

«Доедете до Энхалука, а там шлагбаум, – еще объясняла нам Людмила Григорьевна. – Плата за проезд на берег 300 рублей. Рядом дорожка, чтобы съехать бесплатно.

Мы поехали в Энхалук. Бензин заканчивался. Заправок не было видно. Коля ехал 180 километров в час. Там, где асфальт закончился, и началась грунтовка, он сказал: «Здравствуйте!» В Энхалуке шлагбаум нам не встретился, и мы съехали в песок берега, как вела нас дорога.

Дул ветер, собирался дождь, и было холодно. В такое время температура воздуха и воды одинаковые. Мы разделись и бросились в хмурую волнующуюся массу Байкала. Витя уплыл очень далеко. Коля проплыл раз и бухнулся в чуть теплый песок читать Лескова. В нашей стране у предпринимателей очень тяжелая жизнь. Коля предприниматель. Я плавала долго, но недалеко. Арине разрешили смочить ножки.

Потом Коля сказал, что хочет поесть и повез нас в позную. Она называлась «Самовар» и на каждом столе стояли неработающие электрические самовары. Вышла полная бурятка в цветастом фартуке и приняла заказ. Витя попросил пустую тарелку. На тарелку он вывалил полкилограмма деревенского творога, залил двухсотпятидесятью граммами жирной сметаны и стал есть, угощая Арину. Мы стали ждать позы.

После купания в холодной воде меня вдруг пробрала дрожь. Витя предложил мне свою ветровку. Вместе с Колей они пошли к машине. Наверное, потому, что машина Колина, а ветровка Витина. Я согрелась в ней быстро.

– Что читаешь? – спросил Витя, заметив мой довольный вид.

– Антитеза измельчала, – сказала я. Увидев недоумение на лице Вити, я спросила:

– Ты что не знаешь, что такое антитеза?! Это противопоставление. У вас что, в университете не было философии?

– У нас была только культурология.

Теперь в технических вузах не преподают философию.

– Омуль тоже измельчал. Теперь нигде не выловить такого длинного и жирного омуля, что был раньше, – вздохнула я.

Бурятка принесла позы.

Конфетка

Я доклеивала последний кусок обоев и тут подумала о свободе. Свобода – это свободное дыхание.

Я увидела синее небо и открыла настежь большую створку окна. Впервые с начала лета окна простояли закрытыми в течение суток.

Мне не хотелось синего неба и тепла. Вчерашние тучи больше подходили к моему настроению. Синее небо зовет на улицу, а пойти некуда. Завтра я полечу на самолете, и тогда синее небо будет кстати. Куда полечу? Ничего не знаю.

От нас лететь одинаково до Бангкока и до Москвы. До Бангкока в два раза дешевле, и теперь вся Сибирь там, в юго-восточной Азии.

Я увидела конфетку и была потрясена. Она у меня осталась со второго сентября 2013 года. Тогда этих крошечных конфеток в блестящих фантиках была горсть…

Мы встретились на остановке. На мне был красного цвета рюкзак «Mammut» с висюлькой Uralairlines. NN не сказал мне: «Дай понесу». Меня пробрала дрожь и его тоже.

Ранее того тридцатого августа я еще была в Листвянке. Мое внутреннее напряжение в тот день было так велико, что я ощущала свое отсутствие в этом мире. Эта была точка, от которой у многих не бывает возврата. С этой точки, к примеру, начинается живопись Михаила Врубеля.

Мое внутренне состояние заставило меня спуститься из трехэтажного особняка, где я была одна, вниз на набережную. Серые, тяжелые, смертельно жгучие волны Байкала звали меня на глубину, чтобы испытать соразмерность моих ощущений. Над водой с риском для жизни парил дельтапланерист, и это зрелище принесло мне удовлетворение.

Неподалеку по правую руку был памятник утонувшему здесь драматургу Александру Вампилову. Глядя на массу воды, я почувствовала, как распространился тогда по ней сигнал его смерти. Это было 17 августа 1972 года.

Что-то надо было делать. Я приехала в город и на другое утро села в самолет. Еще вчера у меня не было на это денег.

И вот, я будто перестала существовать. Мы с NN прошли мимо нескольких домов и поднялись по лестнице одного из них. Я вставила ключ в дверь квартиры. Но он не повернулся. Пораженная открытием – того, что квартира не была пуста, я нажала на звонок.

Открыл незнакомый мужчина. Он был расстроен тем, что его покой оказался нарушен. Мы представились.

– Впрочем, я не должен был здесь находиться, – сказал мужчина, – Я собирался улететь сегодня утром, но так получилось, что купил билет на десять вечера.

Я молча поставила рюкзак «Mammut» с висюлькой Uralairlines, умыла руки и лицо в ванной, и сказала незнакомому мужчине: «Я вернусь позже». Мужчина закрыл за нами дверь.

– Здесь я заметил рядом небольшой парк, – сказал NN, – Идем.

Он сразу обозначил предо мной свое намерение, и это понравилось мне. Я люблю кратчайшие пути. Мы вышли в парк. Он оказался небольшим и недостаточно густым. По нему гуляла женщина с собачкой и пробежала стайка детей. Сразу за парком начиналась школьная ограда.

– А, может быть, тогда на лестничной площадке? – предложил NN. Мы вернулись в подъезд. Но по лестнице его шли люди. Рискованность NN произвела на меня впечатление. Вы были бы поражены тоже, если бы я назвала вам его имя.

Я проводила его, докуда он позволил мне. Около двух часов мы ехали с ним на разных видах транспорта, исключая, разве что, тук-тук.

Я вернулась в квартиру. Незнакомый мужчина слушал концерт Венского симфонического оркестра и высказал мне несколько соображений, выдающих в нем настоящего знатока музыки. Он был несколько смущен, но не задавал мне никаких вопросов. Я пошла в душ. Вода в нем была только холодная. Мужчина упаковывал свой чемодан, собираясь на рейс. Когда я вышла, мы посидели по старинному обычаю, на дорогу. Мужчина насыпал на стол горсть мелких конфеток, и я осталась в квартире одна.

Это было год назад. Я открываю окно и вижу синее небо. Ликвидирую все, что может напоминать о наклеивании обоев, стряхиваю конфетку в ящик компьютерного стола, включаю ненавистного для Мураками Хулио Иглесиаса, The best, и жду машину в аэропорт.

Флейтистка

Сначала аэроэкспресс, потом метро, потом ночь и дождь. Не встретит никто, никогда. И все надо делать быстро – до наступления ночи успеть найти пристанище – мастерскую художников на Вавилова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.