Татьяна Ясникова
Когда течёт крем

Крем и апокалипсис
Предисловие к роману «Когда течет крем»

Сюжет романа «Когда течет крем» возник в 2019 году, когда я ехала поездом из Тюмени в Иркутск. Поезд плавно скользил по тысячевёрстному безлюдью из травы и берёз. Такое безостановочное, в отсутствие станций, скольжение создаёт своего рода музыку: чугунные колёса вагонов сверхтонко касаются двух струн стальных рельс, едва слышен выбиваемый на их стыках ритм.

Замысел был воплощён в январе 2020 года, до того, как слова «коронавирус», «коронабесие» вошли в повседневность. Эти понятия до такой степени обременили общественное сознание и жизнь, что автор в одно прекрасное мгновение поняла, о чём на самом деле её роман (прежде она думала, что он совсем о другом).

Десятки обозревателей в России, а в мире их сотни, растолковывают людям, что к-вирус – это предшественник более жестокого вируса, а ныне происходит репетиция более жёсткого режима. Спустя месяцы он накроет новой волной, разрабатывается вакцина, в результате применения которой спустя год – полтора вспыхнет истинная пандемия. Народа тогда в живых останется порядка полмиллиарда (от реально проживающего на планете миллиарда триста тысяч), все они будут чипированы при помощи нанотехнологий, а «5 джи» в режиме реального времени начнёт вести жёсткий контроль за людским поголовьем.

Автору так надоело всё это слушать, что она решила довести до сведения читателей: крем, КЦ, конец – не шутка. Спасутся только простые, здравомыслящие люди. Они бегут на некую территорию, названную в романе Тураном. История завершится фарсом – все зануды, все так называемые правители и олигархи микрошируются. Что это за новый термин? Новый фарс-мажор? Итак, роман…

Татьяна Ясникова

Когда течёт крем

Часть первая

Несколько недель подряд ходил по чиновничьим коридорам города Ква прибывший в командировку из Турана предприниматель Алексей Кудесов. Чудесное начало истории, не правда ли? Чудесное, и, самое, главное, правдивое.

Город Ква был огромен, и всякий, попавший в него из провинции, сначала подавлялся его нечеловеческим масштабом, вызывающим ещё и недоумение. А потом пытался понять местных жителей, но не мог. Их становилось жалко. Вы узнаете, до каких размеров вырастет жалость Алексея Кудесова к жителям города Ква.

Время было около полудня, моросил дождь. В городе Ква весной, летом, зимой и осенью он одинаково хмур. Зимой временами переходит в снег. Алексею нравилось быть и хмурым, и сосредоточенным, и скрытным. Погода устраивала его. Он шёл по улице Верской своим обычным быстрым шагом и вдруг обнаружил, что все пешеходы идут в одну с ним сторону, ровно как и плотный поток автомобилей. Все двигались по направлению к Крему, месту, называемому так потому, что его украшали башенки и цветы, какие делают на тортиках.

Алексею такое движение показалось подозрительным. Бросив взгляд на спешащую толпу, он нашёл, что она не разделяет его ощущения. Люди шли с радостью на лицах. Алексей остановился, и его чуть не сбила с ног молодая красивая женщина, правда, извинившись при этом.

Неподдельная тревога овладела Алексеем. Он и не мог припомнить такой. Она была какая-то магнетическая, охватившая его с ног до головы и лишившая движения. Он почти инстинктивно произнёс слова старинного заговора, когда-то записанного для него бабушкой на листке из школьной тетради.

С радостью на лицах люди продвигались вперёд навстречу спускавшейся от Крема коричневатой поблёскивающей массе, похожей на нефть, однако, без характерного для нефти запаха. Алексей увидел, как эта масса поглощает здания и безмолвные потоки людей и машин, и бросился бежать в противоположную сторону, насколько ему позволяла двигавшаяся навстречу толпа. Он даже попытался выдернуть из неё, схватив за руку, сначала одного, потом другого подростка, словно своих сыновей, но они оказали ему решительное сопротивление. Он не заметил никого, удалявшегося в противоположную сторону, как это сделал он сам.

Вскоре Алексей уже спускался вниз по эскалатору станции метро Горбатово. Спускался один, стараясь не смотреть на тех, кто сосредоточено и хмуро поднимался вверх. Внизу он взглянул на смотрительницу метрополитена, восседавшую в застеклённой башенке. Вид у неё был сонный, лицо ничего не выражало. Затем взглянул на двух полицейских, патрулирующих участок станции Горбатово, и понял, что говорить с ним не о чём и незачем. У него даже мелькнула малоправдоподобная мысль, что Крем сам инспирировал то, что происходило наверху.

Люди в вагоне, куда он заскочил, выглядели обычно, ехали издалека с разных станций. И снова Алексей промолчал, холодея от своего молчания. Держась за поручни, он чуть пригнул голову и неожиданно для себя увидел в смартфоне сидевшей девушки двигавшуюся коричневую массу.

– Что это? – спросила девушка, поднеся экран к подруге, державшей её за руку. Та взглянула в экран, пожала плечами, изобразила гримасу. Первая девушка повторила её телодвижения и спрятала телефон в сумочку.

Освободилось место, и Алексей устало плюхнулся на него, застыл в раздумье.

– Станция Пелецкая! – услышал он сквозь пелену овладевшего им безразличия и вскочил. В первую минуту он даже растерялся. В вагоне было много людей, и они не знали о происходящем. Невозможно было поделиться своей тревогой с ними. Его приняли бы за сумасшедшего, за ещё один раздражитель там, где и без того никто не знал покоя. Алексей только и мог себе позволить вздохнуть, выходя. Он не особо ещё знал, что предпринять. Ему надо было прежде всего убедиться в том, что увиденное не было миражом.

Станция Пелецкая находится перед рекой Ква и мостом через неё. Алексей для себя обнаружил, что вышел здесь и поднялся на поверхность для того, чтобы ещё и убедиться – не является ли река Ква преградой для движущейся через город массы. Отдельные прохожие, входящие и выходящие из метро, доставали свои телефоны зачем-нибудь. На лицах некоторых возникало недоумение, и Алексей стал заглядывать в светящиеся экранчики. Они показывали движущуюся коричневую массу, но изображение быстро пропадало.

Алексей походил на площадке перед метро минут пятнадцать. Дождь был рассеянным и мелким, скорее приятным, чем нет. Алексей постарался всё проанализировать и не нашёл ничего лучшего, как вернуться в метро и поехать в сторону Славского вокзала.

И он уже стоял у касс в сумрачном раздумье, когда его взгляд остановился на женщине, купившей и проверявшей свой билет. Алексею показалось, что они соединены чем-то общим. И не просто показалось: женщина медленно подняла глаза от билета на него. Алексей подошёл.

– Вы… были там? Вы… видели?

– Была… Видела…

– Что же делать?!

– Давайте, обсудим?!

Вдвоём они вышли из здания вокзала и посмотрели вдаль одинаково тревожно.

– Здесь неудобно говорить. Давайте, спустимся в кофейню! – предложил Алексей, кивнув в сторону лестницы, ведущей в цоколь.

Они спустились в уютную кофейню, взяли кофе и пиццу, машинально.

– В каком месте вас застало это зрелище? – спросил Алексей женщину. – Меня зовут Алексей.

– Меня Нина. Застало рядом с Фомским подворьем.

– Как быстро это вещество распространяется!

– Что это по-вашему?

– Видом похоже на нефть, но не пахнет и притягивает. Я думаю, это синтез человеческих страхов. Людей тянет к родному.

– Это область предположений… Что же делать? Я поняла, что обратиться не к кому. МЧС так же беззащитно здесь, как и все, кого мы видели.

– Ну да. А что было с Фомским подворьем?

– Оно было поглощено… Жаль. Религия служит заупокойному культу, не могло быть иначе. Вас где застало это?

– Недалеко от Крема. Я думаю, это и есть центр изливания концентрата. Я назвал его для себя КЦ. Конец.

– Любопытно. Если в Креме центр изливания, многое становится понятным.

– Что, например?

– Давайте о другом! Оставим рассуждения! Может быть, у нас мало осталось времени. А вы, как мне показалось, ещё не приобрели билет.

– В самом деле – не приобрёл. А вы взяли куда?

– До Славля. Я из Славля.

– Я возьму до Славля тоже. На самом деле я живу значительно дальше. Но я не завершил свои дела в Ква. Из Славля ближе будет вернуться.

– Вы думаете?

– Ну да. Скажите, на какой поезд вы взяли? В какой вагон?

– На шестьдесят девятый поезд. Вагон четыре, место три.

– Нам важно не потерять друг друга. Предположительно сумасшедших нас пока всего двое.

– Вполне вероятно, что ещё кто-нибудь избежал поглощения.

– Пока я буду брать себе билет, поизучайте лица людей. Но не отходите от меня далеко, пожалуйста.

– Хорошо. Я позвоню в учреждения вблизи Крема. Я понаблюдаю, нет ли подобных нам с вами, займусь и звонками.

Очереди в билетные кассы Славского вокзала были небольшие, большинство касс не функционировало. Билеты теперь приобретаются в основном электронные, а в кассы стоят немногие те, кто решил уехать срочно, стоят забулдыги и одинокие старики, стоят те, кто не завёл электронной связи. Алексею удалось взять билет в то же купе шестьдесят девятого поезда, в котором поедет Нина.

– У вас есть результаты? – обратился он к ней, возвращаясь и показывая свой билет. В глазах Нины стояла тревога, которую она не могла скрыть.

– Алексей, идемте на перрон. Если эта штука появится здесь, уходить будем по рельсам на восток. Ни один стационарный телефон из района Крема не отвечает. А вы, когда заметили происходящее, не обратили внимание, что происходит с высотками?

– Я даже не посмотрел вверх. Я видел радостные лица людей, идущих навстречу КЦ и мне этого было достаточно.

– А вы, вы, почему не пошли навстречу?

– Не сейчас, Нина. Давайте, сначала сядем в поезд. Хотя, там не дадут поговорить соседи по купе.

– Хорошо было бы встретить таких же, как мы, спасшихся. В Славске у меня муж.

– Вы позвонили ему, чтобы он вас встретил?

– Сразу же, как взяла билет.

– Вы сможете посвятить его в обстоятельства происходящего?

– Я думаю над этим. Я думаю, что никто не остановит этот кремовый поток.

– Его распространение может быть ограниченным, если он невелик по массе.

– Мы знаем об этой массе очень мало: она не препятствует дыханию, она поглощает всё, что ей попадается.

– И мы почему-то считаем, что до Славля она не дойдёт. Так сможете ли вы всё рассказать мужу? Он не сочтёт, что вы сошли с ума?

– Не знаю. Не знаю.

Мягко постукивая, подошёл поезд. Молодой весёлый проводник проверил билеты. Пассажиры оживлённо переговаривались, обнимались с провожающими. Всё было, как всегда. Алексей и Нина разместились в купе. Вагон был не новый, привычный. Было видно, что по нему прошлась рука внимательного ремонтника, оставившего малозаметные следы латки. В купе никто не заходил.

– Вот, никого нет! – сказал Алексей, когда поезд тронулся. – А между тем, когда я брал билет, свободным было одно верхнее место, что мне дали.

– Я не успела посмотреть на людей, – вспомнила Нина. – Я обзванивала учреждения близ Крема, а потом вы подошли.

– Я пройдусь по составу. Посмотрю на лица.

– Не покидайте меня, пожалуйста, прошу вас, мне будет не по себе.

– Хорошо. А если это не праздное любопытство? Если бы я нашёл пять-шесть человек, они смогли бы кого-нибудь убедить.

– В чём? Посмотрите, я включила новости центрального телевидения. Ничего не случилось будто. И даже президент общается с премьером. И это сегодня!

– Это более чем странно.

– Давайте, пройдёмся по составу вместе!

– Давайте!

Проводник принёс белоснежное постельное бельё, предложил напитки.

– Я подойду к вам за чаем, – согласился с ним Алексей. И стал набирать на телефоне какой-то номер.

Проводник покинул купе, переходя к следующему, и Алексей сказал Нине:

– Я звонил в Пиев и в Риж. Пиев и Риж не отвечают. Может быть, это случайность.

– Я так устала, – ответила Нина. – Я не пойду по составу. Я буду молчать и пить чай.

Алексей ушёл за чаем, а Нина стала смотреть, как тянется город Ква. Поезд приближался к окраинам. Всё было спокойно.

Тучи расступились и светило солнце.

Алексей оплатил чай и поинтересовался у весёлого проводника (на его купе была табличка с именем: «Кирилл»):

– Кирилл, вы могли бы мне объяснить следующее: я запросил в кассе нижнее место, мне сказали, что все нижние места заняты. Однако же, в моём купе нижнее никто не занял.

– Я и сам удивляюсь, откликнулся проводник. – По моему списку в вагоне не достаёт одиннадцать человек. Может быть, это какая-нибудь спортивная или корпоративная команда, отменившая выезд?

– А сведений, как обстоят дела в других вагонах, у вас нет?

– Это у начальника поезда. Вы можете пока занять нижнее место. Начальник поезда на обходе и подойдёт к вам. Я сам принесу вам чай. Печенье, шоколад, вафли – не желаете?

– Нет, нет, – сказал Алексей. – Попозже.

Вернувшись, он обнаружил, что Нина спит, положив голову на руки и застеленный белой скатертью столик. Алексей был слишком поглощён своими мыслями, чтобы обратить внимание на то, что эта женщина приятна ему. Хмурясь, он постелил ей на противоположной, чужой, стороне. Проводник принёс чай, и вслед за его уходом в купе заглянул начальник поезда.

– Вы хотели занять нижнее место, Алексей Иванович? Пожалуйста, вы можете сделать это.

Алексей воскликнул, опасаясь, что начальник поезда быстро уйдёт:

– Да ведь кто-то может ещё сесть?!

Лицо начальника поезда выразило невольную озабоченность.

– Вряд ли. Вряд ли.

Тогда Алексей решил продолжить разговор:

– Скажите, пожалуйста, и много же людей не явилось и не заняло свои места?

– Откуда вы знаете, Алексей Иванович, что люди не явились? – удивился начальник поезда.

– Вас зовут?

– Сергей Сергеевич.

– Сергей Сергеевич, в Ква я столкнулся со странным явлением – исчезновением людей. И хотел бы это с вами обсудить, коль скоро вы подтверждаете неявку в поезд множества пассажиров.

– Алексей Иванович, я готов. Пройдёмте в моё купе. – Начальник поезда посмотрел на остывавший чай. – Идёмте, я дам вам новый.

– У вас есть чистый лист, Сергей Сергеевич?

Получив лист и ручку, Алексей написал: «Нина, я сейчас вернусь. Алексей». Положил лист на столик, и они отправились в соседний, штабной, вагон.

– Я вас слушаю, Алексей Иванович! – голос начальника поезда звучал приятно. При отборе на эту должность всегда большой конкурс.

– Сергей Сергеевич, мы с вами земляки. Я вижу, что вы тоже туранец. Ведь так? Мы можем вполне доверять друг другу. Я хотел бы прежде спросить вас: как необычна и велика неявка пассажиров при посадке в Ква?

– И необычна, и велика.

– А вы не спрашивали другие поезда на дистанции, что у них?

– Спрашивал.

– И?

– Неявка пассажиров идёт по возрастающей. Пока мы двигаемся, от станции Славской отошло ещё два пассажирских состава. Когда обнаружилась неявка у нас, я был в недоумении, а теперь я в тревоге.

– Вы разговаривали со Славским вокзалом?

– Да нет. Места оплачены. По документам состав заполнен.

– Вас не затруднит всё же пообщаться с Ква? Ну, на любую тему? После этого я объясню вам, что смогу.

– А вы кто, Алексей Иванович?

– В данном случае – очевидец.

– Хорошо. Я позвоню. Мы с вами туранцы. Это имеет значение.

Начальник поезда набрал на своём аппарате вызов Славского вокзала и стал ждать ответ. Ответа не последовало.

– Я вот думаю, – сказал Алексей. – Жалко мне Ква или нет? Я приехал, чтобы получить разрешение на небольшой рыборазводный завод. Сколько же я унижений натерпелся в связи с этим! А сейчас еду обратно, так и не имея разрешения на руках.

– Вы едете в Славль. – сказал начальник поезда утвердительно. – А не домой в Туран. И ваша попутчица тоже едет в Славль. Что-то случилось с Ква? Что вам «жалко или нет»?

Он ещё раз набрал Славский вокзал.

– Не отвечают. Такого в принципе не должно быть! Что-то происходит.

– Я шёл по Верской улице по направлению к Крему…

Рассказ Алексея был краток. Сергей Сергеевич выслушал его, не перебивая, глядя растерянно ему в глаза. Нажал на кнопку вызова. Явился проводник.

– Петя, два чая с лимоном, пожалуйста! И бутерброды.

Когда проводник вышел, начальник поезда тихо произнёс:

– Это невероятно. Этого не может быть. Однако, Ква не отвечает. Сейчас я позвоню приятелю. Он работает в районе Центрального парка.

Принесли чай и бутерброды с сыром. Чай был очень горяч.

– Надо же! Приятель не отвечает! – сказал Сергей Сергеевич и перешёл на шёпот: – Мы что, лишились центра государственной власти?

– Я думаю, да. – Так же шёпотом ответил Алексей.

– Я со своим поездом проследую в Туран. Я буду молчать о том, что вы мне рассказали. Но вы, вы выходите в Славле. Зачем?

– Сейчас затрудняюсь сказать. По сути, я спасался бегством и не мог мыслить достаточно верно.

– Может быть, вы продолжите путь? Билет до Турана вам я могу оформить прямо сейчас.

– Понимаете, Сергей Сергеевич, какая загадка? Телевидение и радио вещают в обычном режиме, будто ничего не происходит.

– Да. Информация не распространяется.

– Я всё же сойду в Славле. Я не завершил свои дела в Ква и не хочу, чтобы моё возвращение в Туран было ошибкой. Я задержусь на несколько дней в Славле. Я проинформирую о виденном хотя бы руководство дистанции пути. Происходящее слишком задевает меня. Не отпускает. Не даёт занять позицию постороннего. Пожалуй, именно железнодорожники смогли ощутить странность происходящего. Они поймут меня.

– А авиаторы? Они могли увидеть всё сверху. Тем не менее, информации ноль. У меня на телефоне движется поток новостей. Звук отключен, но, судя по кадрам – ничего не случилось… Я попрошу начальника Славля-пассажирского, чтобы он встретил вас. Идите, Алексей Иванович, отдыхайте. Вы мой пассажир.

– Вы учтите, Сергей Сергеевич, я – не сумасшедший. Вам доступны досье пассажиров. Проверьте.

– Это я – сумасшедший, Алексей Иванович. Отдыхайте.

– Спасибо. Славль уже близко.

* * *

У нас с матерью была трёхкомнатная квартира в старом панельном доме. Эту квартиру получали ещё бабушка с дедушкой. Они приехали в Туран из деревни и работали на чаеразвесочной фабрике. Дедушка Анжил любил лошадей и стал работать на фабрике конюхом. Тогда считалось, что вблизи неё не должно быть машин, работающих на бензине. Ящики с чаем перевозились на бричках. Фабрика у нас была по-настоящему старинная, поставленная когда-то на Великом чайном пути. Обычаи здесь соблюдались строго. Сами рабочие за всем следили. Наш туранский чай по вкусу был лучшим в стране. Но это, конечно, знали те, кто в чае знал толк. Рекламы тогда не существовало, люди сами во всём разбирались.

А уж бабушка Бэлигма работала на развеске чая. Они у меня были хоринские, уж как сами любили пить чай! А трубку курить – ни-ни! Только чай. Это мне мать рассказывала. Она у них была поздний ребёнок. Я не застала бабушку и дедушку. От них в нашей квартире всё было – и мебель с коврами, и место обитания божеств бурханай-шэрээ со шкафчиком гунгарбаа, расписанным лотосами, и самовар электрический, и фаянсовые чайные чашки с петухами. Квартиру им дала фабрика за ударный труд и за то, что они коренная народность. Детей у них тогда было двое. Двое детей и трёхкомнатную дали! Чтобы всё было честь по чести: вот зал, вот спальня, вот детская. Ну, и кухня. Мамина старшая сестра вышла замуж в Иргизию и уехала к мужу на родину. Квартира досталась нам.

Мама мне говорила, что у меня был папа. Он поехал на нефтедобычу денег заработать и там погиб. У нас есть фотография со свадьбы. Мама и папа на ней очень красивые. Мы всегда жили вдвоём с мамой. Другой раз ей на работе не платили ничего, она плакала. Но потом стали платить. У других есть родня в деревне, они привозят оттуда мясо и молоко, а у нас почему-то никого не было. Но я всегда скучала по степи. Туда меня брала семья маминой подруги. А мама оставалась одна дома ждать меня. Ей было неудобно проситься поехать со мной. Я ей привозила полевые цветы, лекарственную пахучую травку аягангу, творог и сметану.

А квартплата всё росла. Мама работала на почте, там платят мало. И мы стали мечтать – продадим трёхкомнатную квартиру, купим двухкомнатную, а на разницу в цене – хорошую одежду, еду, мебель. И мне на свадьбу отложим. Мы в феврале выставили квартиру на продажу. И в апреле уже её продали. И вот я успела в тот же месяц познакомиться с молодым человеком, Азизом. Я доучивалась уже в колледже, и он доучивался. Я Азизу рассказала, какие у меня были дедушка с бабушкой, мама с папой, и что мы продаём квартиру. Спустя какое-то время Азиз мне говорит:

– Рената, выходи за меня замуж, ты мне очень нравишься!

Я стала с мамой советоваться. А она говорит: «Надо познакомиться с родителями Азиза». У него были мать с отцом и сестра. Знакомство состоялось, и старшие решили, что, как мы окончим колледж, то поженимся, а пока мама будет покупать новую квартиру. И будущая родня приняла в этом участие. Я с будущей свекровкой Наной, ее дочерью и подругой обсуждала все варианты, потому что стала каждый день посещать дом Азиза. Нам-то с мамой пока жить было негде, мы сняли комнатёнку в общежитии. И вот, мы с Наной по объявлению нашли заманчивый вариант почти в центре города. Мы с мамой позвонили по этому объявлению. Откликнулся мужчина, назвав себя частным риелтором. Мы с ним встретились, и он сообщил, что продал эту квартиру час назад. И тут же предложил более выгодные варианты – трехкомнатные квартиры по цене двухкомнатных. Нам в это было трудно поверить. Он объяснил тогда, что он продаёт только большие квартиры и предоставляет продающим коттеджи по невысокой цене. Нам всё это показалось непонятным, но мы с мамой согласились посмотреть одну квартиру и, не теряя времени, вечером того же дня её посмотрели. Она была в хорошем состоянии, со всеми документами, люди, что в ней жили, показались нам порядочными. Хозяйка огласила цену и подтвердила, что, действительно, спешит купить дом по невысокой цене.

Мы стали обсуждать сделку – мама, я, Нана с супругом и этот риелтор, он представился как Юрий Михайлович Бочкарёв. Мы настаивали на безналичном расчёте, но Бочкарёв сказал, что его клиенты против такой формы оплаты. Наконец, мы сошлись на том, что мы снимем деньги в «Ербанке», куда отдавали, и положим их в ячейку «Вафля-банка». А на следующий день проведём сделку в департаменте. Бочкарёв уехал, а мы стали обсуждать все нюансы с Наной. Она заверила нас, что это надёжно. На другой день моя мать и Нана сняли деньги и почему-то поехали в «Туранбанк». Там их ждал Бочкарёв. Бочкарёв сказал, что там какая-то проблема и они направились в «Вафля-банк». В ячейку зашли мама и Бочкарёв. Нана ждала снаружи. Все они затем втроём договорились встретиться в покупаемой квартире в три часа дня. Мама приехала в банк за деньгами, вскрыла сумку и обнаружила, что вместо денег в ней лежит нарезка бумаги. Уголовное дело было заведено тем же днём. Но мы не заметили, что ведётся какое-то следствие. Нам действия и выводы полиции показались более чем странными. Спустя некоторое время мать увидела Бочкарёва у магазина. Он тоже заметил её и уехал быстро на рейсовом автобусе. Мошенник в федеральном розыске, но надежды у нас на полицию никакой нет.

Когда я пришла на занятия в колледж после этого, мой преподаватель по алгебре Ольга Трофимовна Кудесова заметила мой грустный вид и спросила, что случилось. Я ей все рассказала. На другой день она говорит мне, что проверила личное дело Азиза. Что у него вовсе нет никаких родителей, одна старшая сестра. Ольга Трофимовна сказала мне, что если я хочу получить какое-нибудь жильё, то мне надо поехать в село преподавать алгебру. А училась я на бухгалтера. Что Ольга Трофимовна мне даст рекомендацию, как математик, а мне надо обратиться в министерство образования. Я так сделала, завтра выезжаю с матерью работать в школе степного села Онда. А у Ольги Трофимовны пропал в городе Ква сын Алексей. На телефонные звонки он не отвечает. Полиция приняла заявление и, кажется, успокоилась на этом.

* * *

Алексею хотелось успеть поговорить с Ниной о вещах, лишь им двоим известных, и, когда он открыл дверь в своё купе, к его радости, она уже проснулась, пила остывший чай. Нина предложила Алексею прилечь на расстеленную постель, с которой она поднялась, и он без церемоний согласился. Усталость пробивалась сквозь его нервное возбуждение многих истекших часов. Заботливый Сергей Сергеевич сложил бутерброды, к которым они не притронулись при разговоре, в бумажный пакетик, и, прежде чем лечь и укрыться одеялом (их обоих знобило), Алексей вручил бутерброды Нине.

– Вы смотрели на лица пассажиров? – спросила его Нина.

– Нет, не смотрел. Я побеседовал с начальником поезда, и он сказал, что меня встретит начальник вокзала Славля-пассажирского.

– Да? – удивилась Нина. – Вы ему рассказали, что видели?

– Рассказал. Начальник поезда осознал странность происходящего. Он попытался связаться с приятелем в Ква, со Славским вокзалом. Молчание.

– Выходит, концентрат продолжает распространяться…

– Выходит. Давайте, Нина, будем называть его «крем». При посторонних.

– Очевидно, Алексей, информация быстро распространится и без нашего участия. По ходу движения крема.

– Самое интересное, что телевидение несет свою обычную пургу, будто ничего не происходит. Неужели выброс крема санкционирован?!

– А, может быть, Алексей, масс-медиа «новости» формируют за несколько дней вперёд, и они выходят автоматически.

– Я не удивлюсь. В жизни не смотрел телевидения. Мои родители тоже. Это у нас семейное. А Вы? Смотрите?

Нина ответила, не задумываясь:

– Никогда. А вот муж может смотреть. Поэтому я и сомневаюсь в нём.

– Значит, Вы, как и я, связываете незащищённость людей перед кремом с их зависимостью? Бездельничанием у телеэкрана?

– Зависимостями. Не только перед ТВ. Любыми. Кстати, в интернете тоже ничего нет. Ни одного видео. Одних поглощает крем прежде, чем они успевают подумать. А такие, как мы, предпочитают не сообщать то, в чём не разобрались. Молчат железнодорожники и авиаторы… Вы поспите, Алексей.

– Хорошо! Я бы хотел мысли привести в порядок. В Славле вас встретит муж. Я могу вас не увидеть больше. Возьмите мою визитную карточку. Позвоните мне, Нина, если что-то будет, касающееся крема. Как же я теперь смогу открыть свой завод? Я не уверен, что правительство нашей области решится взять на себя функции центральной власти. Скорее, мы бежали от огня да в полымя.

* * *

Пять лет назад мы совершили автомобильное путешествие по этому маршруту. Тогда Митя ещё не встретил Еву, ещё не имел машины, и нас вёз его старший брат Коля на своём «фольксвагене». Если вы помните, мы искали Третью пристань в Дубинино. Это называлось «Путешествие с Мураками», потому что дорогой я принялась читать книжку Мураками. Она была небольшая, но я так часто отвлекалась от чтения, что мне её хватило на «туда-обратно». Книжку купил Коля и сам же удивлялся, как я могу её читать. Он купил её из-за картинок Анзая Мидзумару, и я читала её из-за картинок Анзая Мидзумару. Сам он читал старика Николая Лескова, насколько чтение может позволить себе человек, ведущий машину по дороге, половина которой находится в ремонте, а вторая состоит большей частью из крутых поворотов. С одной стороны её тянется хребет Комар, а с другой – озеро Лама, почти Леман, но в шесть раз больше. Оба эти озера формой напоминают народившийся месяц. Когда тот глядит с высоты, он говорит: «О, это я, и сколько блеска!». А потом он становится круглым и говорит: «Как я ошибался, это не я!», отчего однажды возникло выражение «круглый дурак».

Путешествие мы совершали по важному делу, настолько важному, что оно и не было названо, обозначено. Сейчас всё повторилось, и снова я не называю его, это личное.

На этот раз наша компания состояла из троих. Ещё с нами была дыня, несколько крупных помидоров, серая кошка. А мы – это Митя, Ева и я. И путешествие это без Мураками. Оно интересно тем, что всю дорогу Митя перезванивался с Мухаматом, босоногим мальчиком с тележкой из романа «Он приходил и садился на ларь», сам находясь при этом внутри романа. И я находилась внутри и снаружи, описывая себя и одновременно действуя. Ева при этом писала Мухамату письма, если не смотрела в окно и не читала электронную книжку, и не разговаривала с нами. Я слишком была увлечена наблюдениями романа и ничего не читала кроме него, хотя у меня с собой были «Дневники» пушкинского приятеля А.Н. Вульфа, косвенного предка Мити.

Сестра Вульфа Анна была первой женой одного из щуров нашего водителя. Таким образом, мы полностью находились внутри отечественной литературы. Митя виртуозно вёл свой новенький внедорожник «рено», и щур в гомеопатических дозах присутствовал в его клетках, сетчатке глаз, беспрестанно удивляясь новизне и оригинальности окружающей действительности.

Если вы помните, пять лет назад мы ехали на Колином «фольксвагене», и, когда закончился асфальт и началась грунтовка, Коля сказал: «Здравствуйте!». В этот раз его с нами не было. У него болело горло. Он остался дома.

Дома я оставила двух волнистых попугайчиков и компьютер, переполненный общением с господином N. Напомню: господин Ч. у меня просто великий, Антон много думает о деньгах, а господин N. – это приятность ноги друга рядом. Мой компьютер был переполнен приятностью ноги друга рядом, в то время, как рядом в клетке синяя волнистая попугаиха беззаботно слушала песенки своего голенастого лимонного дружка, порой не соглашаясь с ним. Для меня попугайчики были образцом семейной пары: они интересовались только друг другом и не смущались теснотой клетки.

Жалко ли мне было оставлять их всех дома? Нет, не жалко. Проза у меня реалистическая. Попугайчики получили корм на два дня. Хозяйка их – Арина. В «Путешествии с Мураками» ей было разрешено смочить ножки в холодных водах Ламы. Теперь ей стало на пять лет больше, ей девять. В доме с попугайчиками она не живёт, она о них только думает, находясь в доме своём. Это почти так же, как я думаю о господине N., а корм ему задают другие. И, когда ему задают корм, его энергетический потенциал повышается, он вспоминает обо мне.

Перед выездом на трассу Ква – Дивосток мы долго ходили по переполненному товарами магазину на древней Нюшиной горе. Мы не знали, что Ква перестал существовать, и больше всего были погружены в мысли о скором отъезде туда Мити и Евы. Начавшаяся же поездка частично была посвящена прощанию Мити с родными местами, где пять лет назад он прятался от деревенской работы в высоких зарослях посеянного для пчёл душистого элефанта, десять лет назад катался на своём знаменитом велосипеде марки «Norco», а тридцать лет назад посетил их в связи со своим рождением.

В магазине на Нюшиной горе мы почти ничего не купили, нам было жалко денег. Взяли пакет берёзового угля для предстоящего шашлыка из щучины. На ловлю более благородной рыбы у нас на Ламе был введен квачанами запрет и высокие штрафы. Этой истории скоро сто лет, сколько революции. Только она свершилась, как хорошая рыба стала не для простого народа. Щучина, выловленная в Ламе, не уступает по вкусу северному чиру, не все это знают, когда-нибудь придёт запрет и на её ловлю.

И уголь нам можно было не покупать, в пункте прибытия всегда имеется поленница берёзовых дров. И вообще, – мы ничего не купили в магазине, потому что у нас всё было. Общество потребления зашло в тупик из-за таких, как мы: ни съесть больше, чем едят люди, ни надеть больше одежды, чем необходимо, мы не могли. Впору выводить новую расу людей – трёх- и четырёхметровых гигантов, чтобы они поглотили и переработали все эти залежи товаров не без пользы для человечества!

Уставившись в лобовое стекло со своего заднего сиденья, я думала о еде – о том, что есть совсем не хочется. И, думаете, что мы съели за шесть часов пути? По мясистому помидору, заменившему мясо, по сливочному мороженному, купленному на автозаправке близ Олзона и по стакану вкуснейшей свежей клубники – её выращивают в особом микроклимате этих мест, избранных некогда квачанами для строительства нашего знаменитого целлюлозно-бумажного комбината, отравившего природу на столетия вперёд.

Мы ехали в сторону, противоположную местонахождению города Ква. Величественный горный массив справа порос хвойными тайгами с вкраплениями берёз, рябин, ольхи и осины. Последнюю почему-то особо привечали – нам встретился с пяток речек, бегущих из горных расщелин, названных Осиновками; то просто Осиновками, а то Верхними, Нижними, Новыми. Вероятно, трепет осин каким-то образом был близок взволнованным перекатам вод, спешащих к Ламе из мрака ущелий. Приходилось часто переезжать мосты и мостики, их качество таково, что они постоянно находятся в стадии починки, и поэтому рядом с одним почти всегда есть мост второй – по одному едут, второй в ремонте, гудит и воняет внушительного вида техника почти по всей трассе. Не случайно нашу цивилизацию называют долбаной. Предыдущая оставила куда более прочную архитектуру.

По всей трассе встречаются и нищие местные жители, торгующие снедью и плодами своих огородов, таёжной ягодой, грибами и шишками. Они стоят или за убогими прилавками, оставшимися от того времени, когда такая торговля не была в запрете, или просто с ведёрками. Чаще это измождённые грустные женщины и их худенькие умные дети. Мужчины в их семьях сгинули, кто от пития, кто погиб, кто уехал на заработки и не вернулся. Наторговать удаётся разве на обувку и сумки к школе. Впрочем, пятьдесят лет назад картина была такой же, аборигены, будучи одной крови и речи с квачанами, проводящими по отношению к провинции колониальную политику, жили тем же, разве не было дефицита в мужьях и мужчинах, родившихся после войны. Запрет же на торговлю добытым собирательством имеет своим результатом страх, главное достояние простых людей, на головы которых денно и нощно выливается телевидением масса разного рода белиберды. Завидев машину полиции, женщины и дети ныряют со своими ведёрками в пыльные кусты, полиция же, состоящая из местных, в свою очередь стеснительно старается проехать мимо.

Озеро Лама светится так широко и торжествующе, что мы решили искупаться. Места, где есть песчаные пляжи и мелководье с тёплой водой, далеко отступают от федеральной трассы, больше прилегающей к горам, и наш водитель поставил навигатор на поиск дороги к озеру. Навигатор глючил – его стрелка постоянно показывала влево, однако там тянулось беспрерывной покарябанной линией ржавое ограждение, а за ним запылённый берёзовый подрост. Когда же, как нам показалось, все шансы съехать к пляжам миновали, появилась грунтовая дорога к монастырю, по которой мы и поехали.

Эта дорога тянется довольно долго, вдоль неё сплошной лентой колышутся на ветру длиннолистые ивы, указывая на сырость и порой заболоченность этих мест, принимающих ручьи и речки, потоки с гор. Снег с их вершин тает только к началу июня.

К вере мы все относимся снисходительно, как большинство людей в Туране. Пословица «на Бога надейся, а сам не плошай» годится для каждого, в том числе и для монаха. Главное было придумать её, а дальше пошла-поехала колесить вольная вольница.

Только мы встали под белоснежными стенами монастыря, за которыми виднелся древний собор, посвящённый Преображению Господню, как Мите позвонил приятель, иноверец Мухамат, неизвестно что исповедующий сверх собственного достоинства.

– Мухамат встретился с северным шаманом, идущим изгонять дьявола из Ква, – вскоре с удовольствием поделился с нами темой состоявшегося разговора Митя. – Шаман отошёл уже на двести пятьдесят километров от Иты. Он идёт со скоростью двадцать километров в день в сопровождении своего ворона. Его сопровождают несколько присоединившихся к шествию машин.

– Не провокация ли это маркетанцев? – спросила осторожная Ева.

– Нет, нет, не похоже совсем! Это народное движение! – искренне воскликнул Митя.

– Когда же он прибудет в Ква при такой скорости? – озабочено спросила я. Мы стали подсчитывать. Вышедший из Иты в марте текущего года шаман окажется в городе Ква спустя год после начала шествия.

– Мухамат хотел снабдить шамана едой, но тот сказал, что её более, чем достаточно. Жители сёл повсеместно приветствуют шамана и снабжают всем необходимым.

– Мне кажется, дьявол имеет крупные размеры и щаман с ним не справится! Вот церковь, куда как более крупная организация и…

Тут Митя перебил меня:

– В этом «и» всё дело! Что такое организация? Это прежде всего бюрократия. У неё нет мистической силы. Одно угнетение всякой мысли и всякой воли.

– Помните, как в сказке? – спросила нас Ева. – Кот в сапогах попросил мага-людоеда превратиться в мышку и проглотил её. Шаман не бессилен.

– Мы ничего не знаем о природе дьявола, – глубокомысленно заметил Митя, словно не сомневался в его существовании. В буддизме дьявол – это наши желания, исполнение которых его разрушает. А возьмите желание жить, которое выше нас? Мы дышим, значит, хотим жить. Как отказаться от дыхания? Шаман же называет дьяволом разрушение природы, в том числе и человеческой. Шаманисты поклоняются природе и служат людям, не заглядывая в философию слишком далеко. Практика – вот смысл их жизни. А в храмах поют «Всякое дыхание да славит Господа», и дьявол здесь, скорее, всего лишь хозяин геенны…

– Шаман – смелый человек! – воскликнула я. – Что же довело его, лично его, до такой решимости?

– Можно предполагать. Ещё у него есть время. Пока он идёт, несут на его родине службу другие шаманы. А у меня есть оно, что ли? Вот мы ведём проект с Алексеем Кудесовым по его рыборазводному заводу, а он как уехал в Ква за разрешением, ни слуху, ни духу. А времени сколько было потрачено, и денег тоже, которых под самый обрез. Ква издевается над нами. Не дьявол, что ли?

Мы вышли из машины и направились к монастырским воротам. Сквозь монастырь был проход к берегу Ламы.

Всюду в монастыре велись восстановительные строительные работы, что заставило нас вспомнить однажды поставленного ими руководить несчастного нашего дядюшку, искушенного этим самым дьяволом и ныне почившего. А так бы он вышел навстречу нам, сверкая большим позлащённым крестом поверх рясы, широкий, великодушный, торжествующий, и повёл бы в монастырскую трапезную чревоугодничать. Все-таки, мы порядком проголодались. Я лично завтракала в семь утра, а было уже четыре вечера.

* * *

Алексею Кудесову снилось утро. В сосновом лесу прыгали и баловались его маленькие сыновья, рыча по-медвежьи и опускаясь на четвереньки в шуточной борьбе друг с другом. Сыновей у Алексея было двое – старший Алексей, названный так в честь последнего туранского царя Алексея Алексеевича, и младший Владимир, нежный и хрупкий, совсем малыш. Дети снятся к диву, так говорила Алексею когда-то бабушка-староверка. Туранцы все в недавнем прошлом были староверами.

– Мы в Славле! – тормошила Алексея Нина, сказавшая проводнику Кириллу, что сама разбудит соседа по купе.

Проводник подошёл слишком рано, чтобы успеть предупредить пассажиров о прибытии в Славль, открыть двери вагона и опустить ступени к перрону. На железной дороге были сокращены штаты, или оптимизированы, как принято говорить теперь при изгнании людей с работы. На два вагона было теперь два проводника, которые спали по очереди. А раньше по два проводника приходилось на один вагон – один из них работал, а второй отдыхал после смены. Так что, Кириллу надо было поспевать, чтобы не лишиться премии при крошечной теперь зарплате.

Убедившись, что Алексей открыл глаза, Нина попрощалась с ним и быстро ушла, вернув его той действительности, что была известна им двоим и ещё немногим.

Алексей вышел в тамбур и по несколько нервному взгляду стоявшего на перроне проводника понял, что тот получил насчёт него какие-то указания. В форме, состоявшей из серый брюк, серого жилета и белой рубашки с короткими рукавами, Кирилл стоял, вытянув руки по швам, что означало близкое присутствие какого-то начальства. Проводники в этот поезд набираются из сверхнищей Иты, и очень дорожат работой. Кирилл был блондин с большими серыми глазами, высокий и худощавый. В Ите много блондинов, потомков некогда сосланных в Туран по политической неблагонадёжности квачан. Блондинов там даже больше, чем где-либо, исключая, разве что, Алтику.

– Алексей Иванович! – воскликнул Кирилл, увидев, наконец, спускавшегося по ступеням вагона Алексея, – Подойдите, пожалуйста, к Сергею Сергеевичу и его товарищам!

Он глазами показал в сторону начальника поезда № 69 и принялся проверять билеты у подошедших к нему пассажиров. Алексей обратил внимание, что людей на перроне немного, хотя по-хорошему нужно было бы начать тотальную эвакуацию на восток.

Сергей Сергеевич сам устремился ему навстречу.

– Алексей Иванович, отдохнули? – спросил он участливо и подвёл туранца к начальнику вокзала Славля-пассажирского Вадиму Олеговичу, стоявшему с порученцем в железнодорожном мундире.

– На этом позвольте покинуть вас? – спросил Сергей Сергеевич, ко всем вместе обращаясь.

– Будьте со мной на связи! – кивком ответил ему начальник вокзала.

– И Вы тоже будьте на связи, – строго ответил ему начальник поезда, нарушая субординацию. Они обменялись рукопожатиями. Сергей Сергеевич поспешил к составу, до отправления которого было объявлено пять минут, а Алексей, всем пожав руки, в сопровождении Вадима Олеговича и его порученца направился в здание вокзала.

– Мы побеседуем в ресторане, – обратился Вадим Олегович к Алексею. – Хочется обойтись без невидимых прослушивателей моего кабинета. Мух, – он улыбнулся, – Я распорядился закрыть ресторан на это время. Благо, или не благо, посетителей в нём нет.

– В прежние времена яблоку негде было упасть в ресторанах. – заметил Алексей. – Правда, их было меньше.

Порученец оставил их у дверей ресторана и ушёл по лестнице вверх, а к ним присоединился еще один человек, представившийся Алексею начальником дистанции пути Александром Игоревичем и «мужем Нины Евгеньевны, которая ехала с Вами вместе».

– Приятно познакомиться, – посмотрел ему в глаза Алексей, глаза были цвета осиновой коры, симпатичные. – Нина Евгеньевна не говорила мне о вашем статусе. Она выражала сомнение, поверите ли вы в правдоподобность увиденного нами в Ква. Но, судя по всему, всё это правда, иначе меня бы встретили здесь не вы, а психобригада.

Оба начальника изучающе взглянули на него. Алексею показалось, что их лица были бледны. Он же после своего кратковременного сна был свеж и бодр.

Ресторан «Славский» был невелик, интерьер его был в духе славской старины, отделан пропильной резьбой по дереву, тонкой и изящной. Алексей взглянул на богато сервированный стол и почувствовал, как проголодался. Позавтракал он в Ква в семь утра, а было уже пять вечера.

– Давайте, сначала перекусим, – предложил Вадим Олегович. – Сейчас подъедут начальники аэропорта и автовокзала. Мне представляется, что нашей темой должна стать подготовка к эвакуации жителей города.

Официантка принесла на подносе три борща.

– Как кстати, – сказал Алексей. – Я не обедал сегодня.

Александр Игоревич обратился к официантке:

– Ольга Витальевна, пожалуйста, пачку сигарет «Хилтон». Я давно бросил, но, увы, захотелось закурить, – пояснил он Алексею, когда официантка ушла.

– А вот, – сказал Алексей твёрдо, – я не стал говорить это при Ольге Витальевне, но вы не закуривайте. Я не курю. Делайте, как я, раз уж именно такой, как я, уцелел.

– Хорошо, – легко согласился начальник дистанции пути. – Тогда расскажите побольше о себе.

– Я бы сказал, что нас, подобных друг другу, двое. Нину Евгеньевну, вероятно, вы изучили.

– Ну да. – согласился Александр Игоревич. – Она очень надёжный человек, и не курит, это точно. Она подойдёт к нам чуть попозже. И всё же?

– Побольше я и не смогу рассказать. Я не писатель. Я предприниматель и приехал в Ква, чтобы получить разрешение на устройство экологического рыборазводного завода. Мы провели массу предварительной работы, затратили средства. И сейчас я ни с чем. Я проходил по кабинетам Ква неделю-другую и мало приблизился к цели поездки.

– Мы можем выполнить ваш проект, привлекая организационные и финансовые возможности железной дороги. Во всяком случае, некую убедительную бумагу для вас мы можем создать. – сказал Александр Игоревич.

– Мне кажется, – продолжил Алексей, – что сначала надо заснять субстанцию, крем, как мы его назвали с Ниной Евгеньевной. Я сам не поверил своим глазам. Увиденное не укладывается в голове. Сначала я думал, что на вокзале Славля я возьму билет до дома, но теперь мне кажется, что прежде я должен принять участие в некоторых мероприятиях. Утром, как только рассветёт, вы дадите мне машину, и я постараюсь максимально приблизиться к крему и заснять его. Это покажет местное телевидение и оповестит жителей о плановой эвакуации. А план надо иметь уже сегодня.

Алексей не заметил, что подошла Нина, он сидел спиной к входу.

– Я поеду тоже на съёмки крема. – сказала она. – За рулём моего «Порше». Вдвоём лучше. А машина сопровождения будет следовать на приличной дистанции. Дадите кого-нибудь из желдорохраны.

Александр Игоревич согласился с этим замыслом:

– Сопровождать буду я.

– Александр Игоревич, вы здесь нужнее, – возразила Нина. В ваших руках все нити управления дистанцией, что особо ценно ввиду утраты управления центрального.

– Я согласен. Если вам понадобится серьёзная поддержка, я её лучше всего организую, не выходя из своего кабинета. Ситуация чрезвычайная, надо действовать чётко и стремительно. Между нами, губернатор и его свита три дня назад уехали в Ква по вопросу лимитов и потерялись. А мэр на отдыхе в Ицце и связи с ним тоже нет.

– И более, того, – заметил Вадим Олегович. – Ни одно из известных нам средств борьбы пока не подходит. В Лодске железнодорожники привязали одного своего коллегу к тросу и дали ему зажигательную ракету и фотоаппарат. Он приблизился к крему на пятьсот метров, заулыбался и бросил ракетницу. Ребята утащили тросом коллегу и решили запустить ракету с полутора километров. При соприкосновении с кремом она зашипела и исчезла. А ребята с улыбкой радости пошли к крему. Был задуман третий и четвёртый эшелоны, четвёртый справился с задачей – вытянул на тросах всех впереди стоящих. Заснять что-либо в панике им не удалось. При приближении к Лодску крем выпустил шланг, или щупальцу, и выпил им всю реку Лодь. Жители не спаслись, кроме тех, что были на железной дороге. Они сообщили мне, что не решились информировать население, чтобы их не забрала полиция за распространение панических слухов. Сейчас крем одолел Лодск полностью и движется по полям и болотам по направлению к Глузово. Начальник станции Глузово предупреждён мною. Но, кроме того, чтобы он действовал по собственному усмотрению, я ничего не смог ему посоветовать.

– И всё же, Алексей Иванович, каковы ваши личные качества, что вы спаслись? Вы и Нина, – Вернулся к задававшемуся ранее вопросу Александр Игоревич. – Отпуская вас навстречу крему, я думаю: а точно ли вы вернётесь? Будете в безопасности?

Он внимательно посмотрел на Алексея, изучая его. Алексей же спокойно поглощал второе блюдо, форель с картофелем и оливками. Положив вилку и нож, и сверкнув своими особенными серыми глазами, пронзительными и яркими, Алексей спокойно сказал:

– Я бог. Не беспокойтесь. Я нейтрален ко всему происходящему.

– В каком смысле – Бог? – заулыбался Александр Игоревич. Нина и Вадим Олегович тоже не смогли сдержать улыбки. Они готовы были даже прыснуть от смеха, от чего иногда не могут сдержаться люди в состоянии нервного потрясения.

– В прямом. Язычник я. Не знаю, что мне помогло. Но мне кажется, что помог мне старый бабушкин заговор. Мы с вами союзники, вы хотите дать мне разрешение на мой завод, поэтому я дам вам всем его слова. От распространения они теряют силу. Не передавайте их далее. Дайте мне три листочка бумаги.

Начальники засуетились в поисках листков бумаги. Им ничего не оставалось, как поверить Алексею. Он был крепкого телосложения, роста чуть более среднего, имел небольшую тёмно-русую бороду и такого же цвета волосы. Он ничем бы не был примечателен, если бы не светились по-особому его глаза.

– Смотрите! – воскликнул Алексей. Он посмотрел на столовый серебряный нож, нож упал со стола, и в зал ресторана вошли запыхавшиеся начальники аэропорта и автовокзала, извиняясь за опоздание. Алексей собрал листочки и отсел за отдельный столик писать бабушкин заговор, как бы не смешно это звучало в такой солидной компании. Вновь пришедшие отказались от еды и попросили кофе.

* * *

Справа от нас возвышались белые башенки и синие маковки монастырского храма, а слева парили в воздухе многочисленные паруса виндсерфинга. Ветер у монастырских стен редко затихает, и слева в заливчике самое лучшее место для тренировок виндсерфингистов. Вместе с ветром разноцветные паруса очень оживляют местность, хотя, кажется, самый лучший вид здесь открывается в многоснежные зимы, когда белизна покровов, отливающая синевой неба, очень гармонирует монастырским постройкам, число которых всё увеличивается. Я поставила свечку многогрешному своему дядюшке-попу, она затрепетала, сияя и тая воском, мы спустились с высокой храмовой лестницы и сквозь кованную калитку в стене отправились на берег, омываемый волнами. Ветер был очень холодный, а вода на пробу ближе к ледяной. Так что, мы снова сели в машину и поехали купаться туда, куда и стремились первоначально, но нас подвёл навигатор. Мы решили, что это Бог и Дух этих мест привели нас к монастырю, и не стали сердиться. Дух этих мест, конечно, шаман. Все духи есть шаманы. К Богу обращаются «Господи», а умоляя шамана помочь, когда он находится очень далеко, называют его имя, его селение и улицу, на которой он проживает, а потом номер его дома, и произносят священное заклинание, которое здесь приводить мы не будем.

Вот как высоко стоят шаманы, они же деревья, воды и волны, ветра, дороги, горы и сами селения.

Мы выехали на федеральную трассу и проехали по ней назад, и увидели просёлочную дорогу, которая привела нас к железнодорожному переезду через Транстуран и пляжам Ламы. Нам встретились разбитные вагончики кафе, бетонные сваи, колючая проволока, обветшавшие заводские турбазы, перемежающиеся с новыми нарядными коммерческими, виднелись полузатонувшие старые пирсы, шагающие по воде кое-как на кривых бетонных и деревянных ногах. Люди стояли у берега на машинах, виднелись палатки и купающиеся, стоял запах дыма мангалов. Всё было так, как всегда, как я посещаю это место не одно десятилетие, и как посещал его когда-то ребенком Митя.

Мы долго ехали по узкой асфальтированной дороге, исполосованной трещинами, по обочинам поросшей длиннолистой ольхой, в поисках места, где можно было бы остановиться на купание, и нашли его рядом с кафе-баром, состоящим из небольшого деревянного домика и длинного навеса, укрывающего столы со скамьями. Всё же мы проголодались. В меню числилась озёрная рыба, но заказать её было невозможно, барменша испуганно округлила глаза, тогда как пять лет назад, когда мы её искали по пути в Халук, мы все же её нашли у испуганных жителей Дубинино, хотя она и сильно к той поре уже измельчала, как антитеза Мураками. Теперь пришлось заказать салаты с сёмгой и много чая с лимоном, а нашей кошке, вынутой из душной переноски, официантка принесла воды в пластиковой одноразовой посудине.

Пока мы ждали салаты, я вспомнила посещение монастыря и сказала со вздохом:

– Духовность в старые времена нужна была для отдания десятины монастырям, что приучало к нестяжанию, соборности. А теперь никто десятины не платит, вот и исчезла духовность. В монастыре пусто, но, несмотря на ледяную воду, народа, увлечённого виндсерфингом и просто глазеющего на воду Ламы, тьма… А шаман идёт, между тем, в бутафорский город Ква.

– Чтобы постичь Бога или богов, нужно бесстрашие, – сказал Митя. – Пусть люди гоняют по ледяной воде, так ближе к крайнему пределу, то есть, к Богу и богам.

Митя у нас язычник. У него нет вредных привычек, он не есть мяса и очень смелый. Он заплывает очень далеко и не боится ледяной воды Ламы. А машину по федеральной трассе ведёт так, что все другие остаются позади.

И вот мы поели сами, покормили нашу кошку и бросились в воду. Здесь, на заливе, она тёплая, так кажется нам и другим местным жителям. Они приехали отовсюду и в воде оживление. Дети всех возрастов плавают и плещутся, а взрослые, найдя какой-нибудь грубо сколоченный и полутрухлявый столик, пьют за ним пиво и водку и затем бегут купаться. Почти по центру от того места, где мы остановились, в воде плавает пустая пластиковая ёмкость, привязанная веревкой к чему-то, находящемуся под водой. Одна ныряющая возле меня и не очень трезвая старушка по имени Сэсэгма объяснила нам, что ёмкость для того здесь прикреплена, что под водой валяется бетонный блок, о который могут ударится купающиеся. Какая забота! Интересно, кто её проявил? Наверное, работники кафе, после того как к ним пришёл кто-нибудь с разбитой головой или коленкой. Медпункта здесь нет. И сколько же лет этот блок здесь лежит? Похоже, что очень давно. По всему берегу то там, то сям разбросаны грубые бетонные формы времён соцреализма, или, как говорили в те поры, развитого социализма. Я говорю «соцреализм», потому что я профессиональный писатель, на колене моих белых джинсов монограмма синей масляной краской «NЛ», «N» означает господина N., героя некоторых моих текстов, а что означает «Л» – я и не знаю, монограмма образовалась сама, когда я поджидала господина N., кружась на свежеокрашенной детской карусели во дворе дома его университетского приятеля, и вляпалась в краску.

Мы купаемся, наполняясь силой и свежестью после шестичасового пути по дурацко-долбаной дороге, и подходит мощная моторка с двумя пьяными крепкими мужиками. Они покупают что-то в кафе и уносятся на широкий простор Ламы, разрезая воду на две части, одну, уходящую к берегу, а другую гаснущую в призрачной беспредельности, и я рассказываю Еве:

– Мите было лет шесть, и мы тут собрались в большом числе – детей-дошкольников только было шестеро. И вот, подходит такая же лодка, с неё пьяные рыбаки продают купающимся крупную рыбу (антитеза тогда была еще довольно крупная), мы тоже на всех своих тройку килограммов берём, и вот, глупая малышня, кажется, Митя громче всех, вопит: «Хотим прокатиться на лодке!». И я спрашиваю рыбаков: «Прокатите ребятишек?!». Мой спрос всегда звучит как приказ. И они говорят: «Забирайтесь!». Дети сыплются в моторку. Я за ними. И, самое интересное, наши здравомыслящие старые тёти, одна из них декан факультета психологии, машут нам прощально пальчиками в золотых колечках. Мотор пьяно взвывает, дети хватаются ручонками за борта, и мы улетаем. На резком пируэте, произведённом опытными мореходами, я думаю: «А, это опасно?». Маленькая Сонечка взвывает, Егорик басит ей: «Дура!», от чего Сонечка удивляется больше, чем от бросков нашего судна, и вот, – счастливые и довольные мы уже у берега. Смелость города берёт.

Ева удивляется премного, с кем она связалась так необдуманно, то есть, с Митей и со мной, с которыми можно пропасть, и мы идём переодеваться в сухое. Кабинок на берегу конечно нет, чтобы надеть и снять купальники и купальные плавки, люди корчатся, как могут, кто в кустах, кто в салонах автомобилей.

И вот, мы уже едем, едем по федеральной трассе, по просёлочной дороге мимо нашего родного кладбища, мимо росстани с памятником солдату. Он золотой. Одна рука, раненная, у него перебинтована и висит на перевязи через шею, а вторая сжимает крашенную чёрной краской противотанковую гранату. Солдат стоит на высоком бетонном постаменте, показывая пример героизма детям и подросткам. Они все готовы пойти на войну и погибнуть. Возле этого памятника матери в колясках катают младенцев уже пять десятилетий, и те, едва начав понимать окружающий мир, уже ощущают в правой руке тяжесть противотанковой гранаты, а левую – раненной и на перевязи.

* * *

– Я вот думаю, – начал начальник аэропорта с ходу, – Это что? Война или не война? Или стихийное бедствие? Эмчээсники бездействуют, не получая указаний из центра. С полицией мы боимся связываться. Сами они мне, например, вопросов не задавали. Я поговорил с военным аэродромом, они поднимали автожир, он не вернулся. Без приказа они не могут поднимать более серьёзные машины, да ещё и гнать их по направлению к Ква. Ракеты в сторону Ква просто не полетят, электроника заблокирована для этой дистанции. Руководство воинских частей производит учебные манёвры по эвакуации, убедившись, что крем наступает. Они присвоили ему имя «КЦ».

– Как вы сказали? – спросила Нина. – КЦ? Именно так мы назвали это явление сегодня утром на Славском вокзале.

– Расскажите, пожалуйста, поподробнее о встрече с ним! – воскликнул до того мрачно молчавший начальник автовокзала. – В Ква не выходит на связь моя дочь – студентка.

– Сочувствую, – сказала Нина. – Я уверена, что многие спаслись, и скоро вы обязательно увидите свою дочь. Моя же история такова. Я покинула гостиницу не слишком рано и позавтракала в понравившейся мне восточной кофейне. Кофе у них первоклассный. И, когда я не спеша вышла из кофейни, ещё сохраняя впечатление её милой экзотики, то не сразу и увидела, что все люди оживлённо идут в одну сторону, противоположную той, что была нужна мне. Пока я легкомысленно удивлялась этому, со стороны Воросейки появилась однородная масса, цветом напоминающая нефть, но кремообразная. Я не успела ни о чём подумать, как ноги сами понесли меня в необходимую мне сторону. Сначала я посчитала, что двигаюсь, куда мне нужно, а потом осознала паничность своего движения. Я оставила свою цель, спустилась в метро и вышла из него на станции Славский вокзал. Я уже думала, что схожу с ума, или что-то вроде того, но тут увидела Алексея Ивановича. Мы обменялись мнениями, у нас периодически вспыхивала мысль, что надо поискать глазами таких же, как мы…

– Да! – воскликнул Александр Игоревич, – пожалуйста, походите по нашему залу ожидания спустя время.

Алексей подошёл с исписанными листочками и раздал их своим первоначальным собеседникам.

– Идемте, Нина, в самом деле, прямо сейчас походим по залу ожидания.

Они удалились, а оставшиеся стали обсуждать эвакуационные мероприятия, запланированные ими на утро, после того, как Алексей и Нина привезут съёмку КЦ, или крема, и это покажут по местному телевидению.

Алексей и Нина вышли в зал ожидания и остановились. Им в глаза бросилась молчаливая нервозность людей. Ква отсюда в четырёх часах движения по железной дороге. Желающие уехать туда подходили к кассам постоянно и отходили в недоумении, услышав, что все билеты на ближайшие дни проданы, и что можно приобрести лишь за неделю вперёд. Так говорить распорядился начальник вокзала, надеясь, что за неделю картина будет ясна, в случае чего, за проданные билеты можно будет вернуть деньги. Те же, что купили билеты давно и приобрётшие их электронно, посмотрев на табло, что ближайший поезд Славль – Ква задерживается на десять часов, уходили с недовольным видом. У железнодорожников вызывал тревогу приближающийся поезд Дивосток – Ква, который они должны были задержать. Было решено объявить задержку после того, как едущие до Славля покинут вагоны. Проводникам было дано трудное задание – не запускать пассажиров с билетами до Ква, в то время как едущие дальше Славля могли бы свободно гулять по перрону. Начальник поезда № 69 Сергей Сергеевич на свой страх и риск по телефону предупреждал своих коллег, что дело труба, и что надо исполнять распоряжения начальника Славля-пассажирского безоговорочно. По всей дистанции пути тревожно переговаривалось между собой среднее и малое начальство, большое же молчало, и было неизвестно, что с ним: ждёт распоряжений из Ква или сбежало за границу.

Обращение начальников дистанции пути и вокзала к пассажирам были записаны и должны будут прозвучать вместо объявления отправления поезда.

Минутами раньше, чем Алексей и Нина вышли из ресторана, прибыла электричка Соля – Славль. Люди из неё выходили хмуро-сосредоточенные, но трудно было понять, что это: обычная хмурость ежедневно думающих, как выживать посреди напастей, приносимых Ква, или это хмурость тревоги сегодняшнего дня, или же это влияние общей невеселой атмосферы, больше говорящей подкорке, чем разуму.

Нина и Алексей заметили пару, парня и девушку в чёрном, им показалось, что молодые побывали поблизости от движущегося КЦ. Они посмотрели растерянно на Алексея и Нину и прошли мимо, не задерживая взгляда, словно в никуда.

– Я ещё раньше подумал, – сказал Алексей, – что не стоит выдавать людей. Пусть они определяются сами. В такой ситуации, когда сам ничего не знаешь, не нужны ложные лидеры, людям нужно дать возможность рассеяться на авось.

– Я согласна, – кивнула головой Нина. – Но давайте, дождёмся прибытия поезда Дивосток – Ква. Может быть, придётся выступить по громкой связи. Муж и его товарищи заняты планированием завтрашней эвакуации. Муж сказал, что по направлению от Ква движется значительный поток машин, превышающий обычный. Они исправно сигналят встречным своими фарами, предупреждая об опасности, но несутся, не останавливаясь.

Алексей и Нина вышли на перрон. Дул свежий ветерок с лёгкой примесью запахов железной дороги – металлов, масел, смазок. Нина внимательно оглядела уверенную фигуру Алексея, оказавшегося чуть впереди её, его крепкие плечи, стриженный затылок, белую рубашку.

– Алексей, – спросила она, равняясь, – расскажите о своей семье?

– У меня двое детей, Лёшка и Вовка. Им десять и шесть. Жена уплыла по просторам интернета, и я с ней развёлся. О детях она и не спросила. Детей оставил сейчас с моей матерью. Старший у меня рослый, спортивный, пишет стихи, и мы вместе с ним поём древние распевы и занимаемся борьбой. Младший нежный, похож на свою мать, но есть надежда, что в нашей с Лёшкой компании он окрепнет.

– Понятно. Я понимаю, почему от крема спаслись вы, но не понимаю, почему я. Мне кажется, это случайность.

– Вряд ли. Судя по тому, что я видел, спасшихся немного.

Поезд «Дивосток— Ква» прибыл на перрон. Встречающие кинулись к своим близким, пассажиры высыпали на прогулку. К вагонам устремилась не слишком густая толпа тех, кто покупал билеты заранее и по интернету. Для Алексея и Нины наступили напряжённые минуты. Алексей уже понял, что Нина выполняет задание Александра Игоревича.

– Посадка в вагоны временно запрещена! Просим отнестись к этому с пониманием! – объявили проводники славским пассажирам.

– Что мы должны понимать, что? – раздались настойчивые вопросы, впрочем, без нажима.

– Ждите объявления по вокзалу! Не разбредайтесь, пожалуйста!

Пассажиры замерли в ожидании, не настаивая на посадке, а Алексей и Нина пошли вдоль состава, говоря у каждого вагона:

– Подождите объявления по вокзалу, это забота о каждом из вас!

Наконец, подошла минута отправления поезда по расписанию. Ехавшие ранее пассажиры не пошли по своим местам, а остались рядом с теми, кто стоял у ступенек наготове с билетами и паспортами. Наступила невольная и неожиданная тишина.

* * *

Мы проехали по нашей улице, знаменитой тем, что когда-то прямо через неё шла древняя дорога Ква-Дивосток: через неё проехал царь Приколяй по летней дороге в Поннию, прошли по снегам измождённые отряды Александра Аппеля с замёрзшим телом своего предводителя и героя, везомым на крестьянских санях, и прошли конно горделивые отряды врагов Аппеля. Ещё раньше через эту улицу шёл Великий чайный путь. Домишки на ней самые разномастные, но наш – новый красивый – купеческий. В нём живёт наша тётя и в кочегарке дома – её двоюродный брат-инвалид Костя. Он уже распахнул во всю ширь ворота и трясёт довольно бородищей, встречая нас. «На бутылку шняги зарабатывает», – думаю я.

В доме нас ожидает стол с дымящейся картошкой и салатом. Тарелка варёных домашних яиц. Рыбы нет.

– Я беру другой раз сорожину, – оправдывается тётя. – Себе и кошке. Да и она редко быват. Раз по вторникам машина привозит с рыбозавода. Очередь выстраивается. А добрая рыба это из-под полы если. Иногда в переулке прячется с уловом кака-нибудь машина.

Тётя делится новостями, мы их уже видели в интернете, а тут они на живую, из первых уст.

– Вот посмотрите, посмотрите: где сейчас стоит ваша машина, у меня стояли на прошлой неделе две анадски палатки. Наш местный геолог, что давно живёт в Анаде, проводил спелеологически исследования. Говорит, хорошо в Анаде жить! Он работат, и денег хватат даже на исследования. Вот и приехал он по нашу пещеру. Мы её не теряли, испокон веков знам. А Ерский в девятнадцатом веке на свою карту нанёс её, и никто из учёных больше в ней не был. Пещера да пещера. В Гражданску в ней партизаны оружие прятали. Геолог этот Ипполитов, с севера парнишек-спелеологов привёз. До чего хорошие парнишки! Воспитаны! Не балованы! Вот что значит – северяне. И два мальчика-анадца. Один говорит по-нашему, а другой только понимат, а сказать не может. Белобрысеньки таки. И вот наш Костя водил их в пещеру. Ему каску выдавали. Он фонарик нацеплял. Даже в газету попал. Там его портрет и написано: «Исследователь пещер Иван Ипполитов». Пишут, дескать «нашли пещеру». А кто её терял? Ну, нашли да нашли. Мы с подругой, библиотеки заведуюшшей, этими анадцами занимались. Я поила-кормила, баню им топила. А они мне денег оставили. Я не просила. Мне своих хватат. На стол положили. До чего же парнишки-школьники бравеньки! До чего воспитанны! Диво! А сейчас они на Ламу уехали. Я им машину грузову до Ламы помогла заказать. А ко мне теперь из товарищества собственников жилья женщины приходят и в ворота стучат: «Можно мы на себя это мероприятие запишем? Мы хотим огородить детску спортивну площадку. Мы на себя запишем, что таки бравы, нам на огородку денех дадут». Я и говорю им: «Ладно, записывайте!». Я же добра.

Мы поблагодарили тётю за ужин и прошлись по комнатам. Это родина и у неё особый запах. Запах старины и безмятежного младенчества.

– Езжайте на Плотину! Сегодня День посёлка и День строителя. На Плотине большой праздник. А на площади в одиннадцать вечера фейерверк будет.

– А мы хотели к пещере сходить!

– Нельзя, нельзя! Змеи нынче объявились – гадюки. Ходил туда Женя-сосед – лежит в реанимации. Нога распухла, могут отнять. Четвёро детей у ево! Беда-то кака! Ой, кака беда!

– Ладно, поедем на плотину!

– Костю, Костю возьмите с собой! Он вам места покажет! Возьмите! У меня от ево энергия падат! Отдохну от ево!

Тётя достала из-под подушки смартфон и стала показывать нам ребятишек, что жили во дворе в палатках.

– Молодцы, каки таки бравы! – не могла всё успокоиться она.

Мы садимся снова в машину, на этот раз с нашим бородатым родственником-кочегаром. У него, вообще-то, высшее образование. И у тёти высшее образование. Она капитан запаса медицинской службы. А у него хищный нос коршуна и вид учёного. Вот вам и Иван Ипполитов! Тётя закрывает ворота, крестит нас, отъезжающих, привычно шепчет древнюю бабушкину молитву. Родня её никогда не минует, молитва звучит часто, её никак не забыть.

Мимо, мимо разномастных домишек, скопившихся за четыре века и таких разных. Есть и хохляцкие каменушки – хохлов пригнали после войны в ссылку, а им у нас понравилось. Народ у нас лучше, чем на западе. Мимо – в распадок гор, по которому можно дойти до границы. Горы расступаются величаво, красиво. Река образует долину с ромашковыми полянами и перелесками. Вечером больше всего пахнет стариной и давностью лет. Застыла чистым зеркалом неподвижная гладь пруда, окаймлённая высокими берёзами и ивами. На спортивной площадке с футбольными воротами довольно высокая трава. Людей не видно.

* * *

Наступила тишина и радио заговорило:

– Уважаемые пассажиры, гости нашего города и славцы! Заслушайте сообщение начальника вокзала Славль-пассажирский Вадима Олеговича Плотникова!

– Уважаемые посетители вокзала Славль-пассажирский, пассажиры и гости! По вокзалу Славль-пассажирский и всей дистанции пути вводится режим ЧС! Город Ква не принимает поезда, самолёты и автотранспорт! Причины вам будут объявлены позднее. А сейчас просим принять к сведению, что утром в десять ноль-ноль поезд Ква-Дивосток направится по маршруту Славль-Дивосток, то есть, обратно. Посетителей вокзала просим отправиться по домам и ждать утреннего экстренного сообщения. Лица, ожидающие поезда из Ква, чтобы следовать далее на восток, могут обменять билеты и занимать места в формируемом поезде Славль-Дивосток. Все пассажирские поезда, прибывающие в Славль с востока, будут направляться обратно.

Радио замолчало. Проводники стали приглашать пассажиров в вагоны согласно билетам:

– Займите, пожалуйста, места! Мы уточним наличие свободных мест, и вы сможете погулять по перрону и вокзалу!

Какой-то мужчина захихикал:

– Во, поедем на войну!

Пассажиры повертели головами и стали осаждать вопросами проводников:

– Разъясните, что случилось! У нас родственники в Ква! Дела! Разъясните!

– Ждите информацию по радио! Мы не уполномочены давать разъяснений! – строго и чётко отвечали проводники, парни и девушки.

Алексей и Нина поднялись в радиорубку, и Алексей сел за микрофон, пододвинутый к нему начальницей радиослужбы вокзала. Надо сказать, ему порядком надоела эта суета. Хотелось побыть одному, собраться с мыслями. Он медленно заговорил:

– Уважаемые пассажиры! Граждане! Я пассажир и житель города Турана. В одиннадцать часов я покинул Ква на поезде, идущем в Иту. В Ква было всё спокойно. Причина, по которой вас задерживают и просят изменить планы – это отсутствие электронной и радийной связи с Ква. От Ква не исходят сигналы и сообщения, наши сигналы и сообщения не принимаются Ква. В такой ситуации невозможно продолжать движение поездов. Отдыхайте до утра. Утром к вам поступят сообщения и инструкции. Спасибо за внимание.

Произнеся эти слова, Алексей выключил микрофон и сказал Нине:

– Идём.

Они вышли, и Алексей снова обратился к Нине:

– Пожалуйста, распорядитесь, чтобы меня где-нибудь разместили на ночлег. Я хочу побыть один.

Нина посадила Алексея в свой «порше» и отвезла его в гостиницу «Славль» на привокзальной площади. Там ему был забронирован «люкс». Он был один из немногих, кто представлял масштаб случившегося, он оказался бесценным и толковым свидетелем.

Алексей принял душ, забрался в постель и включил телевизор марки «элджи сигнатюр». По всем каналам шли фильмы, показы мод, ток-шоу. Новости неслись в обычном ускоренном режиме. Это наводило на мысль о том, что сначала формируется их лента, а потом они случаются в реальности. Или не случаются, как в нашем случае. Алексей вспомнил о дежурном звонке домой, встал и нашёл свой телефон, чтобы ещё раз проверить, не заработал ли он, ведь с ним ничего не случалось – он не падал, ни на камень, ни в воду, он лежал в кармане. Но телефон больше не работал. Он не просто разрядился, с ним что-то случилось ещё в Ква. Алексей натянул на себя одеяло и уснул, распланировав то немногое, что зависело от него.

* * *

– А вы зря на Плотине были, – объявила нам тётя, когда мы вернулись обратно. – Празднование там отменили. Змеи объявились там.

Может быть, заплакать? Власти в Ква делают всё для того, чтобы как можно больше людей поумирало от болезней, кредитов и неподъемного труда, уже вымерли миллионы жителей страны, а в каком-то посёлке местная администрация отменяет праздник на Плотине, чтобы кого-нибудь, не дай Бог, не укусила гадюка.

Я выложила на стол три подберёзовика, найденных среди берёз, три подосиновика, найденных среди осин, и мелко нарезала их для сушки. Ягодка по ягодке – наберёшь кузовок. Так написано в детской книжке «Яга и земляника». Про грибы можно сказать то же самое. Комары нещадно кусались, и мы быстро покинули Плотину. Так называется это место, а сама же плотина огорожена крепким забором, за ним ходят женщины с древними боевыми винтовками. Мужчины теперь всюду редкость. На Плотине поселковый водозабор. Какая забота о населении! Никто до сих пор не отравил воду и не убил женщин. Кстати, они пенсионерки, им не меньше лет, чем их винтовкам. Молодая женщина не пойдёт на такую скучную работу. К тому же, женщины там нужны ответственные, среди юниц со смартфонами не найти таких.

Мы сходили на речку за огороды, она издревле называлась Люй, а теперь стала Люйка. Так измельчала, не меньше, чем антитеза Мураками. Это я пишу для учёных самых разных областей знания, вдруг они станут читать всё это. Сходили поесть спелой и сладкой малины. Жужжали тётины пчёлы, душисто пахли травы-медоносы. В наступавшей темноте тётя рассказала историю своего чёрного кота Мони. Что он совсем простак, что она заказывала у соседей пёструю кошечку, а родился чёрный котик. Что она рано, ещё в марте по морозам, стала выбрасывать его на ночь на улицу. Таков обычай. И что к нему стал приходить папа – чёрный кот. Папа уводил своего сына на чердак бани, увешанный берёзовыми вениками, и там на старой телогрейке они ночевали. Папа грел крошку-сына теплом своего тела.

Рассказала она также, почему у Мони совсем нет голоса. Ещё в морозы соседские собаки загнали Моню на деревянный столб уличной линии электропередач. Тётя попросила соседа Михаила снять Моню. Тот снял его за пятьсот рублей, приставив к столбу лестницу, докуда хватало, и длинную палку с перекладиной – швабру. Но потом собаки снова загнали Моню. Сосед сказал, что больше снимать Моню не будет за такие деньги. Тёте было жалко тысячи рублей. Она ходила за ворота и звала Моню: «Кис-кис». Моня начинал двигаться вниз, но тут его шибало током, и он снова взвивался на верх столба. Благо, тот был не остроконечный, а плоский. Так прошло нервных четыре дня. На работе тётя только и думала, как снять Моню, и даже плакала, жалея его и свои нервы. А дома вечером она ходила за ворота, говорила «кис-кис». Моня начинал спускаться, и тут его шибало током. Сидя на столбе, он почти постоянно мяукал. Можете себе представить: синие морозные сумерки, чёрный кот на высоком сосновом столбе под загорающимися над улицами, полями и горами яркими звёздами Вселенной.

Ночью в тёплой постели тётя плакала тоже. А двоюродному её брату было всё равно. В его кочегарке громко базлал новейший телевизор марки «элджи сигнатюр». Всё равно ему, потому что он сам был подмороженный.

Это было так. У своей матери Костя был шестым ребёнком. Мать его была домохозяйка и жена главного агронома колхоза «Ламский». И тут в селе открыли фельдшерский пункт и прислали фельдшера. Фельдшер навестила будущую роженицу и её дом. В нём стоял запах свежего прорвинского улова, который в это время года тянули сетями из-подо льда, запах вынутых из русской печи остывавших подовых караваев и вычищенного ароматными подгорающими пихтовыми метёлками пода. Фельдшер сказала, что это всё антисанитария, и что отныне женщины должны рожать не абы как, а в родильном доме, открывшемся в районном центре. Отец ребёнка сходил на конный двор, запряг коня в кошеву. Дело было семнадцатого декабря. Принёс кошму и тулуп, уложил в кошеву на последнем дне беременности охающую супругу, сверху накрыл медвежьей дохой. Шурин его был штатный охотник колхоза «Ламский» и дарил доху сестре на свадьбу. Зима была малоснежная и сани, кошева, шли по голой почти земле плохо. Отец еле-еле, упираясь в спинку кошевы и тем помогая лошади, довёз роженицу до станции. Там он нашёл в звене колхоза колёсную телегу, перепряг лошадь в телегу и повёз роженицу дальше. Возле деревни Елань под сенью елей, темно и грозно стоявших пообочь дороги, она начала рожать. Она родила сына на морозе, и отец решил, что надо попроситься к кому-нибудь на ночь, чтобы дорогой не заморозить новорождённого. Он постучался в первую избу Елани, там шла свадьба. Он постучался во вторую избу Елани, там все ушли на свадьбу. В третьей избе приняли мать и ребёнка и уступили им печь. На печи они пролежали три дня, и ребёнок, потея, весь покрылся пупырьями. На четвёртый день у отца нашлись свободные минута и конь, и он приехал. Ребёнок вырос заторможенный и ещё два раза в зимы примерзал к снегу уже будучи взрослым, примёрз до инвалидности.

Далее. На пятый день утром тётя вышла покормить любимых куриц и увидела, что Мони на столбе нет. Она решила, что он подох, замёрз и свалился под столб. Она сходила под столб, но своего чёрного-мохнатого там не обнаружила. Когда она вернулась к крыльцу своего дома, Моня вышел к ней, беззвучно открывая рот. Тётя поняла, что он лишился голоса, и это плата за трусость. Вероятно, кот на столбе стал впадать в обморочное состояние и, уже не владея собой, с него свалился и при ударе о грунт очнулся.

Сидящих на столбах в старину называли столпниками и молчальниками. Таков и тётин кот.

Мы обернулись на него, а он уже терзал у забора пойманного воробья. Воробей был весь в крови, но ещё пищал и пытался ускользнуть по яркой изумрудной траве. Моня придавливал его лапой и отпускал, как всегда играют кошки. И снова придавливал.

Я обратила внимание, что на кусте рябины, росшей во дворе, не алеет ни одной ягодки.

– Нно! – сказала тётя. «Но» по-нашему означает «да». – Нынче пошто-то везде рябины стоят без ягод. Как-то даже не по себе от этого.

* * *

Алексей проснулся около шести утра и, взглянув в окно, увидел медленно подъезжающий «Порше» Нины. Она позвонила в его номер по внутреннему телефону.

Вскоре он уже шёл к машине. Нина предложила ему кофе в термосе и бутерброды и сказала, что Александр Игоревич заседал в ресторане с друзьями чуть ли не до пяти утра, и она улизнула из спящего дома потихоньку, ведь он собрался сопровождать их. Она взяла с собой две видеокамеры, дозиметр, громкоговоритель, вальтер п99, спутниковый телефон, трос. Всё, что пришло ей в голову. Алексей молча напился отличного кофе, и они поехали по просыпавшемуся солнечному Славлю.

Они долго молчали, раздумывая о том, что древний город с его старинными храмами и башнями, и сверкавшими разноцветными отражениями новыми высотными зданиями скоро перестанет существовать, поглощённый концентратом неизвестного происхождения.

– Как вы думаете, Нина, может быть, нам взять пробу этого чёртова крема? Или не стоит?

– Я тоже думаю об этом. А если это – живой организм, и ему это не понравится?

– Да, да! И, потом, мы не приближались к нему вплотную. И, приблизившись, окажемся беззащитны перед поглощением…

– Риск большой. Утром я позвонила в Окио, на восток, чтобы нечаянно не потревожить кого-нибудь на ещё спящем западе. И в Окио никто не ответил. И в Ангкоке. Я там бывала, у меня сохранились телефоны служб.

– А я вот никуда не звонил. У меня что-то случилось с телефоном. Мои домашние, наверное, уже беспокоятся.

– Позвоните им с моего!

– Вот что-то не хочется! У меня ощущение, что я внутри себя затаился для чего-то, что так надо.

– Меня же больше удивляет, что я особо не волнуюсь. Неужели мы, люди, до такой степени зачерствели, что нас ничего не касается, что не с нами?

– Вы, Нина, не учитываете того, что квачане шли навстречу КЦ с улыбками радости. Может быть, КЦ каким-то образом воздействует и на нас, принося равнодушие.

– Когда мой муж вернулся домой с совещания, он был просто уставшим, совсем не взбудораженным тем, что скоро случится со Славлем. Я больше беспокоюсь об отсутствии у меня особых переживаний, чем о чём-то другом. Вспомните по кинохронике, что приносит война! Хотя моё внутреннее состояние не имеет здесь никакого значения.

– Имеет! Нам предстоит выполнить сложную задачу. Даже, если хотите, миссию. Потом о вас, Нина, напишут книгу «Героиня кремовой войны».

– Вот-вот!

– Это лучше, чем если мы героически утонем в креме.

Полные недоумения по поводу происходящего, Алексей и Нина, теперь уже друзья и союзники, выехали за город и помчались навстречу КЦ. Им нередко встречались вызывающие неприязнь регистраторы превышения скорости. Требовалось ехать быстро, очень быстро. Нина вела машину очень умело.

– Вам часто приходится быть за рулём? – спросил Алексей.

– Да! – ответила Нина. – Я ещё в детстве угоняла мамину машину. Люблю скорость!

Навстречу им стала попадаться различная техника. Проехали грейдер и самосвал, лесовоз и бетономешалка, несколько легковушек. Несколько автомобилей они обогнали, что побудило их двигаться ещё быстрее. Мысль о том, что они не могут никого предупредить об эвакуации, не побуждала к разговорам.

Наконец, впереди у линии горизонта, где обычно сияет голубизна неба или облачный покров, увидели они коричневую полосу КЦ. Нина остановила машину, они вышли, вслушиваясь в чрезвычайную, очень ровную тишину. Обычно она состоит из отдалённых, мало доступных уху шорохов. Но тут их не было. Это не вызывало состояния тревоги, скорее, блаженного покоя. Не стрекотали кузнечики и не тенькали птицы. Неужели вся живность умчалась вперёд? Обычно она остро чувствует отдалённую опасность! Алексей начал съемку на видеокамеру, Нина замерила радиационный фон, который оказался обычным. На небе не было облачка или высоко летящего самолёта. Здесь обычно начинают снижение воздушные суда, летящие в Ква с востока. Жив ли Дивосток? Нина потянулась за телефоном и обнаружила, что он разрядился, не работает. Что же будет с электроникой автомобиля? Они снова начали движение вперёд, пока не переехали уродливый бетонный мостик через небольшую речку Квачку, как гласил указатель. Здесь им уже стало заметно медленное поступательное движение концентрата, поблёскивающего на солнце. Они переглянулись.

– Подъехать ещё ближе? – спросила Нина тихо.

– На километр. – твёрдо произнёс Алексей. – Медленно. И потом задний ход. Дорога обратно.

Нина поехала, но увлёкшись, одолела два километра, и Алексей предостерегающе положил свою левую руку на руль. Они вышли и стали снимать, хотя снимать было особенно нечего. КЦ, слегка поднимаясь и едва заметно бугрясь, полз по-над землёй, беззвучно поглощая каждую травинку и кустик, довольствуясь тем малым, что было в безлюдье равнины. Ощущения ничего не говорили. Быстро закончив съемку, Алексей и Нина вновь оказались в салоне автомобиля и начали скоростное движение обратно – в Славль.

– Я подумал, что опасаться за электронику автомобиля не стоит, – сказал Алексей. – В Ква мы наблюдали, как движущиеся машины поглощаются кремом. Электроника их, следовательно, была в норме. Это ещё раз располагает к мысли, что концентрат – не простое явление из недр земли. Телефоны гасит, а автомобили нет.

По встречной полосе навстречу КЦ промчалось уже несколько автомобилей.

– Смотрите! – воскликнул Алексей, взглянув в зеркало. – Одна машина развернулась и следует за нами! Я видел минут десять назад, как она двигалась в сторону Ква. Её легко было запомнить, зелёные «тойоты» даже у нас на востоке почти не встречаются.

– Я думала уже о том, чтобы по громкоговорителю предупреждать об опасности, – произнесла Нина, взглянув в своё зеркало. – Однако же, нас может за это задержать автоинспекция. Важнее мчаться, не останавливаясь. По Славскому телевидению и радио мы сможем предупредить гораздо больше людей.

– Но давайте же остановим на минуту машину, что последовала за нами! Спросим, что их побудило развернуться. Союзники нам могут пригодиться.

– Так-то оно так! Я посигналю задними фарами и остановлюсь.

Нина посигналила задними фарами, сбавила скорость, однако же зелёная «тойота» проигнорировала это. Прибавив скорости, она обогнала «порше».

– Будем повторять маневр, когда их обгоним? – спросила Алексея Нина.

– Нет.

Нина легко обошла «тойоту», и вскоре она остался далеко позади. Грубо нарушая правила и чуть не задавив уличного пса, «порше» прошёл через село Видное, может быть, «тойота» была из него.

* * *

У нас на побережье Ламы население небольшое и всё сокращается. Простым людям здесь совсем не остаётся, что делать. Тайгу повырубили и сожгли, рыбу ловить не дают, для обработки полей технику покупать слишком дорого. Остались вредные производства – душегубки. На них тоже немного людей надо. В нескольких относительно больших городах крутятся деньги, и ошмётки этих денег падают на пригороды. А дальше отъедешь – и пустыня. Вот и Митя с Евой решили уехать в Ква. Там им предложили работу понадёжнее, чем в Туране. Они много работали, но всё перебивались. В Ква и в радиусе Ква теперь проживает людей больше, чем где-либо по стране, а сколько точно, никто не знает. Раньше, как говорят, статистики не было, а теперь она существует только для вранья, как и всё, чем пичкают людей. Никто ничего не знает. Даже про солнце врут, ничего о нём не зная.

И вот мы проснулись, а солнце уже заливает наш Люй, заливает, как в детстве, ласковым огнём будущего. И воробьи на старой сирени орут, и чёрный кот охотится за ними. И тётя наварила нам большую кастрюлю пшённой каши на молоке. Это она из уважения к нам, пшено теперь дороже всех других круп. Слишком уж много я писала о нём в своих произведениях, создавая ему славу, начиная с идущей во всех театрах мира пьесы «Народ просыпается».

Мы не все проснулись. Ева ещё спит, ей плохо спалось ночью. Она боялась воров. Боялась в нашем доме, в котором мы за сто лет ни разу их не боялись. Квохчут куры, а я открываю ставни, кроме тех, что закрывают окно Евы. Окна наши смотрят на Харат. В древности так называли отдаленную страну в Арктике – Хейрат. И у нас, если что-то отдалённое, то дают названия или Харат, или Тайвань. Тайвань у нас тоже есть, там построили пятиэтажки, они словно бомбёжку пережили, такой у них теперь вид. Там живут безработные и пьют водку. Жизнь там кипит, как в аду.

Окна смотрят на Харат, за ним волнуется зелёное поле, за полем старинная железная дорога Ква-Дивосток, за дорогой – снова обширные поля, а дальше – блистающий Лама. Если подняться на ближайшую гору, его видно. А если забраться на кедр, то видно еще шире, ещё веселее. Раньше дети всегда так делали – они дерзко одолевали уровень за уровнем, вставая на ветки, прилежащие к качающемуся могучему стволу. По веткам надо было стучать ногами, и тогда кедровые шишки, сине-коричнево-сизые, смолистые, сыпались вниз, иногда больно ударяя по головам стоящих внизу. Дети собирали шишки в котомку или в мешок, и бегали за ними, если их уносило вниз по склону. Кедры, они очень гордые, величественные, они всегда стоят возвышенно, подчёркивая свой нрав.

Теперь дети другие. Они сидят в телефонах. И мы, взрослые, другие. Мы все оказались совершенно в другом мире, он будет меняться ещё и ещё, и это правильно. Но кто-то должен будет найти то, что мы потеряли.

Митя, едва проснувшись и умывшись, вскочил в свой внедорожник, вскочил с особым чувством, ведь он прощается и с ним, выставленным на продажу, и с родными местами, где когда-то успел годовалой крошкой посидеть на коленях у прадеда-рыбака, нёс икону Казанской Богоматери впереди процессии на похоронах прабабушки, погонял по дорожкам пшеничных полей на своём «Норко», прятался с книжкой в зарослях элефанта от докучливых тёток. Мы с ним всегда были в заговоре. Сейчас Митя поехал добывать рыбу. Спрятавшуюся в переулке с браконьерским уловом машину он не увидел, не каждый день они появляются тут. Рыба всегда бывает у смотрящего за районом, но что-то мы не вспомнили о нём и его возможностях, ведь в нашем детстве его не было, мы здесь погружаемся в память детства. Митя приехал на базар, на старинный базар, где моя бабушка когда-то торговала огородной снедью, чтобы были деньги отправить детей в школу, а потом в университет. Мы все помогали ей. А сейчас на базаре стояло несколько машин с открытыми багажниками, где были свежие пойманные щуки и окуни, сороги и язи. За прилавками стояли женщины с творогом, сметаной и банками молока, с мёдом и серой, а дальше раскинулось море продаж – кладбищенских ядовито-ярких пластиковых цветов, их привозят из сопредельного Итая, а раньше подобные цветы крутили из цветной бумаги шумные хохлуши. В нынешней деревенской жизни всё напоминает кладбище, разве что, по небу гробы не летают. На базаре бывают здесь все, и невольно радуются цветочному морю, а мечты всегда обращены к Ламе.

Митя позвонил мне и предложил взять щуку на шашлык, и я ему ответила: «Возьми». Ещё он взял творога и сметаны, и трёхлитровую банку молока от родных приламских коров. А потом поехал мимо разноцветных домиков посёлка и серых изб села, шинами поднимая пыль сухого солнечного утра.

Мы позавтракали и стали собираться в дорогу – сначала заедем на кладбище к предкам, а потом купаться в Халук, как и пять лет назад. В прошлый раз для посещения кладбища мы сорвали четыре ветки рябины со спелыми гроздями. А когда-то давно, когда Митя ещё был маленьким мальчиком, мы ходили в лес и приносили оттуда сосновые ветви. Что делать, на кладбище принято приходить с чем-то, как будто идёшь в гости. На надгробиях оставляют конфеты и блины, если это родительский день, а дядя клал отцу и младшему брату сигарету, когда курил. Отец его тайком от матери покуривал, когда вернулся с войны. А младший брат тоже брался за сигареты, в нём старовер боролся с образцом придурка новейшего времени. Мы в первый раз в жизни видели, что рябина не алеет своими ягодами. Я сорвала четыре ветки калины покрасивее, с недозревшими ещё зеленоватыми кистями. И четыре небольших неразвившихся подсолнуха, они растут в огороде в качестве медоноса для пчёл. Чтобы семечки вызрели в нашем климате, нужно семена высаживать в домашние горшочки в марте, а в начале июня переносить их в открытый грунт.

У подсолнуха толстый стебель, а я не прихватила ножа, так что, провозилась долго. Костя увидел, что я делаю и помог мне. Он поедет с нами, так распорядилась тётя. Мы вернулись во двор, и я положила наш букет на сиденье машины. Больше мы ничего не взяли с собою.

Тётя перекрестила нас, сидящих в салоне машины, и мы поехали мимо разнообразных изб и фантазийных строений, которые деревенские варганят теперь, смотря сколько есть средств, или латают старое жильё, чем придётся. По домам видно, что люди живут, как попало, как придётся. У нас один из лучших домов, так ещё бы!

У памятника солдатам-героям мы свернули налево. Памятник этот сейчас находится в наилучшем виде, чем когда-либо. Когда он появился, из крашенного серебрянкой бетона, за его спиной был новый одноэтажный сельский клуб. Он всё никак не мог набрать штат специалистов, потому что из получивших образование в культпросветучилище сюда никто не хотел ехать в одиночество, а из местных и старых никого не было. Раньше рядом в избе была хорошая библиотека с двумя библиотекарями. Летом, когда мы с тётей, тогда школьницей, сюда ходили за книгами, здесь таинственно пахло стариной и прохладой, старинными книгами, зачитанными невесть когда, давным-давно, начиная с довоенного времени. Я не помню всего, что мы брали здесь. Помню в ветхой обложке «Принца и нищего» Марка Твена, книжки про бабочек и муравьёв, мичуринские сборники о том, как сажать сады и прививать плодовые деревья.

За спиной у памятника слева раньше была машино-тракторная станция и склады, где нам отпускали мёд из расчёта трехлитровая банка на семью в год, а ещё раньше там давали пайковый кусок хлеба, граммы круп и муки. Теперь металлические ворота на станцию висели, едва держась, видно было, что их пытались снять и сдать в металлолом, но категорически не хватило силёнок. За воротами в глубине, прямо на дороге были видны два сломанных комбайна и деревянные ветхие строения былых складов, все переломанные. На углу на выезде со станции и на свороте к кладбищу стояла изба, криво-косо зашитая щитами. Раньше она выглядела прилично, и от неё пахло хлебом, кожами и металлом – в ней был магазинчик сельпо, где столько всего перебрали и мы, от конфет и хлеба до тканей и вёдер. Теперь в избе было кафе, но у кого же есть деньги сидеть в кафе среди всего разора, и оно открывалось редко, когда заказывались бедные поминки по преставившимся.

Но нам всё здесь нравилось, конечно, здесь было то, чего не было в Ква, точнее, что не бросалась в глаза в Ква – человеческая убогость и незащищённость, то, что может человек сам-один. Построить избёнку, завести скотинку, распахать огородишко. Так мы мимо строений разной степени приятной убогости, доехали до кладбища, обгоняя редкие машины-раздолбайки. Впереди обозначилась линия могучей железной дороги с двух сторон засаженная высоким шумливыми тополями. Саженцы железнодорожники завезли сюда около шестидесяти лет назад, и, пока они высаживались, деревенские сколько-то штук украли – тополя теперь шумели и у конного двора, теперь бывшего, и у бывшего магазина сельпо, и на росстани, и за рекой. А потом саженцы тополей были завезены и в посёлок к заводам и домам заводчан, и теперь вся таёжная обжитая низина шумела тополями, рябинами и сиренями. А ветров здесь хватало всегда – посланников то Ламы, то душных степей Онголии. Близ завода был даже высажен целый парк тополей, но они, принимая пыль и дым мощных заводских труб, выросли кривыми и убогими, по парку никто не ходил, даже пьянчужки.

И вот мы проехали мимо разноцветных, украшенных яркими цветами и венками, обнесённых металлическими оградками могилок под высоковольтную линию электропередач, шагающую в Итай, и свернули налево, к нашим. Мите надо было перед отъездом в Ква поклониться предкам, ведь он был язычник. Раньше находить наш ряд было проще – с краю была могилка ребёнка, мальчика, с его фотографией старого времени, на ней он одет был в драповое пальтишко и такую же шапочку по типу армейской будёновки, но теперь хоронили так много и так часто, что и могилка ребёнка утонула в однообразном массиве оградок, и рядом с ним, наконец-то, лежали родители.

Я зашла в один и другой ряд и, всё же признав выцветшую фотографию ребёнка, позвала остальных. Ева из машины не выходила, осталась ждать нас, как ей сказала мама: могил не посещать. Но это и к лучшему: что ей те, кого она не знала?! Вскоре мы уже были у своих, лежащих вровень под линией ЛЭП и её напряжённо стрекочущими утолщёнными проводами. У нас все были герои: прадедушка в кепке и с орденскими колодками, его жена – прабабушка, поднявшая каторгу колхозной жизни и пятерых детей, окончивших университеты, и дедушка – её старший сын, герой советско-каторжной жизни, с пяти лет узнавший тяжёлый труд и изработавшийся к пятидесяти восьми. Здесь на фото он был двадцатидвухлетним, с университетским значком на новом пиджаке и с наивными чистыми глазами, какие теперь бывают разве что у пятилетних детей.

Митя, как и все остальные, не знал, как правильно почитать предков, он положил ветки калины и подсолнухи к каждому надгробию и постоял молча. В нашей оградке всё заросло травой, а сами надгробия отлиты из местного цемента, перемешанного с ламской галькой. Они под действием морозов, зноя и сырости быстро теряют свой вид. У нас в роду почему-то все выросли философами и ленились устранить следы возникшего запустения, хотя деньги были; видимо думая, что не вечно всё, и скоро там же быть. Монументальностью на нашем кладбище и везде у нас отличаются надгробия горцев и братков, у них всегда высокий гонор. Я же думаю, что наша земля есть одно сплошное захоронение предков, и нет лучшего напоминания о них, чем зелёная трава, склоняющаяся под набегами ветров.

* * *

Нина привела «порше» прямо к студии местного телевидения и радиовещания. Там уже находились её муж и его товарищи – начальники вокзала Славль-пассажирский, аэропорта и автовокзала, они все были в униформах своих служб со знаками заслуг, начальник автовокзала оказался майором запаса ракетной артиллерии. Они не поднялись в кабинет к председателю СГТРК, а скромно стояли в холле, с тревогой ожидая Нину и Алексея. Уезжая утром, Нина оставила мужу записку, а после записи видео отправила сообщение, что они могут действовать согласно плана. А он включал и действия на тот случай, если группу захватит КЦ и видео не будет.

Председатель комитета ждал их в своём рабочем кабинете в напряжении размышлений. Он, как и большинство местных руководителей, постоянно выходивших на Ква, убедился, что связи с центром нет, но был при этом сбит с толком трансляцией скучных передач оттуда, так что совершенно бездействовал, крутя эфир в прежнем режиме. Он уже явился на службу с грузом тяжёлых подозрений в путче, произошедшем в Ква, как вдруг позвонил ему начальник Славля-Пассажирского и сказал, что у него есть срочная информация для горожан и жителей области об изменении расписания поездов, и попросил зарезервировать для него несколько минут эфирного времени. Председатель СГТРК очень обрадовался его звонку, решив, что поделится с Вадимом Игоревичем подозрениями, второй день разъедающими мозг.

Ожидавшие Алексея и Нину начальники не могли скрыть радости, увидев их, неспешно открывающих тяжёлые двери комитета. Они стали обмениваться рукопожатиями с Алексеем, объятиями и поцелуями с Ниной, немало удивив сидевшего за пультом строго охранника, негласного сотрудника спецслужб. Проводив их взглядом, он отправился в подсобку и надел специальные наушники, дающие возможность прослушивать кабинет председателя СГТРК, а вместо себя на пульт отправил помощника.

– Здравствуйте, Вадим Олегович, здравствуйте, господа и Нина Евгеньевна! – хозяин кабинета Владлен Михайлович не мог не догадываться, что за ним следят прослушка и видак. Он не ожидал, что увидит такую большую команду и промолчал, не выдав своего удивления.

– Здравствуйте, Владлен Михайлович, – негромко произнёс Вадим Олегович за всех, быстро занимавших места за столом совещания. – Вы ничем не были удивлены в прошлые сутки? Как ваша связь с вышестоящим начальством в Ква?

– Она отсутствует, – очень тихо сказал председатель, так, что охранник с наушниками прослушки подумал, что попозже прогонит запись на повышенной громкости. Ему не понравилось, что слова звучат так тихо, но это мог быть какой-нибудь технический сбой.

– Нина Евгеньевна и Алексей Иванович привезли запись с места происходящей катастрофы, давайте посмотрим её, – так же тихо предложил Александр Игоревич, муж и начальник дистанции пути.

Владлен Михайлович, пожилой человек старой закалки, пропустивший в течение жизни через себя вал разноречивой информации, который на выходе в эфир должен был подвергаться однообразной упрощенной интерпретации, молча кивнул и вставил в свой компьютер карту одной из двух видеокамер.

– Пишите текст передачи, – сказал он громко, не дав при этом Вадиму Олеговичу ничего для записи, чтоб тот понял маскировку.

Потекли первые кадры. То, что перед Алексеем и Ниной представало коричневатой массой, вдруг оказалось одним цветом с травой и еле прочитывалось; тому же, кто не знал, о чём идёт речь, вообще было не понять, что же он должен увидеть особенного. Однако, Владлен Михайлович понял, что эти кадры что-то значат:

– Я сейчас приглашу специалиста по ресурсам видеоизображений.

Через пару минут этот специалист, юный Славик Савельев, уже был у него в кабинете и, едва кивнув присутствующим, уселся за компьютер. Несколько минут он вглядывался в экран и затем, возбуждённо произнеся: «Гоп!» и «Не забудьте выписать мне премию!», сменил режим изображения и пощёлкал мышкой. Трава и кусты стали красными, а масса КЦ приобрела насыщенный коричневый цвет, переливающийся радужным оптимистическим блеском.

Не удаляя Славика, без которого, очевидно, в дальнейшем было не обойтись, Владлен Михайлович подошёл к окну и широко открыл его створки, жестом приглашая подойти и остальных.

– Рассказывайте, – обратился он к Вадиму Олеговичу, не объясняя, что у распахнутого окна, очевидно, возможности прослушки снижены.

Вадим Олегович рассказал все, что сформировалось в его сознании по поводу случившегося. Информации было немного, и рассказ получился краток. Славик пробежался глазами по лицам присутствовавших и, получив жёсткую затрещину от своего начальника, потупился.

– Мой рассказ – это и есть то, что я намерен сказать телезрителям и радиослушателям, а потом с эвакуационными распоряжениями выступят мои товарищи. Передачу заключит рассказ Алексея Ивановича, очевидца произошедшего с Ква. – добавил Вадим Олегович.

– Наш губернатор и ряд его заместителей отправились в Ква по ряду вопросов три дня назад и связи с ними нет. Мэр Славля в отпуске. Заместитель губернатора исчез, и губернские службы заняты повседневной и бесполезной рутиной. – сказал Александр Игоревич. – Если бы Нина Евгеньевна не вернулась из Ква тем же поездом, что и Алексей Иванович, мы бы были в полном неведении. Затрудняюсь предположить, что происходит в других губернских городах.

Владлен Михайлович знал, что ему надо принять решение, и его принял.

– Славик, – а нельзя ли вернуть фону естественный зелёный цвет, – обратился он к своему сотруднику. На лице парня застыла гримаса ужаса.

– Эта работа отнимет у меня час-пару часов.

– Что ж, мы не можем ждать! Давайте, просмотрим вторую запись. И, если она ничем не отличается от исходника первой, дадим в эфир первую в том виде, что получил Славик.

Вторая запись повторяла первую. Даль была пуста, звук не нёс ни стрёкота кузнечиков, ни пения птиц. Вслед за Владленом Михайловичем, подождав несколько минут, пока Костик перешлёт изображение в студию записи телепередач, всё направились на запись.

– Уважаемые славцы, жители славских городов и сёл, и все, кто слушает нас! Мне поручено сообщить вам о чрезвычайной ситуации в стране и о стихийном бедствии, обрушившимся на часть её территории. Его масштабы пока не установлены в виду затруднений с электронной и радио связью. Если у кого-то есть отчётливые сведения о происходящем и о размерах бедствия, просим сообщить нам эту информацию в наш аналитический центр по телефону 18-18-18.

Тут Вадим Олегович сделал паузу и посмотрел сначала на своих товарищей, готовых продолжить его речь, а потом на растерянные лица студийцев, только услышавших нечто неслыханное, и продолжил:

– Мы, руководители транспортных служб, прежде других связанных с транспортным охватом больших территорий, первые столкнулись с этим непонятным явлением, которому присвоили краткое название КЦ. КЦ представляет из себя концентрат, излившийся из земли в районе города Ква, и со скоростью от трёх до десяти километров в час, в зависимости от свойств препятствий, распространяющийся во все стороны света в виде уплощённого пятна, поглощающего людей, машины здания. Некоторые люди, увидев КЦ, бегут от него и находят спасение, но большинство идёт навстречу исчезновению с радостью на лицах. Чтобы с нами ничего не произошло, мы настаиваем на эвакуационных мероприятиях славского населения в глубь страны, с последующим возвращением, когда стихийное бедствие исчерпает себя. Передаю слово начальнику Славского аэропорта.

– Вы знаете, дорогие славцы, что наш аэропорт небольшой, что вызвано относительной близостью города Ква. Большинство внутренних и международных рейсов выполняется оттуда. Наш аэропорт выполняет рейсы по следующим направлениям: ежесуточно Славск-Ква-Славск дважды; Славск-Азань-Славск по четвергам, Славск-Ермь-Славск по пятницам, Славск-Очи-Славск по субботам. Также мы принимаем и отправляем внеплановые рейсы. Но суть не в этом. В настоящее время в моём распоряжении пять бортов. Я договорился с портами Ерми и Азани, которые работают в направлении возникшей чрезвычайной ситуации, что они примут эти борта. Три выполнят рейсы в Ермь и обратно, за новыми эвакуируемыми, два в Азань и обратно. Последними покинут аэропорт его сотрудники с семьями. В нашем распоряжении есть два вертолёта. Они будут стоять до часа КЦ. В целом мы можем вывезти немного: чуть более полутора тысячи человек. Полёт военного беспилотника и его замеры показали, что КЦ может ожидаться в Славске к вечеру завтрашнего дня. Таким образом, у нас достаточно времени, чтобы все славцы на личных и общественных транспортных средствах покинули город. Все желающие могут направиться в аэропорт с семьями или единично, приобрести авиабилеты и, по мере заполнения бортов, покинуть Славль. Я прошу проявить сознательность, провести все мероприятия быстро, чётко и без паники. Я передаю слово свидетелю продвижения КЦ туранцу Алексею Ивановичу Кудесову для комментария произведённой им видеосъемки КЦ, а сам выезжаю в аэропорт «Славль». Спасибо за внимание.

Охранник СГТРК, отбросивший наушники и внимавший телеэкрану, вскочил при виде начальника аэропорта:

– Скажите, пожалуйста, в таком случае я могу привезти свою семью в аэропорт?

– Да, конечно! Но имейте ввиду, телевидение должно работать весь эвакуационный период. Отправьте семью командой по телефону. Завтра вас и вашего помощника сможет взять вертолет. Места я сейчас зарезервирую.

Охранник не пытался задать еще какие-либо вопросы и бросился звонить домой. Постороннего наблюдателя, особенно из числа образованных граждан, знакомых с эксцессами истории, могло бы удивить то, что после обращения по телевидению, а затем по радио, в городе не возникло паники. Люди, находившиеся на работах и службах, чуть ли не шепотом посоветовавшись со своими коллективами, немедленно отправились по домам, по возможности закупая продукты. Через часа два в направлении Ерми потянулись первые автомобили, заполненные людьми. Они останавливались перед супермаркетами, покупая необходимое в дорогу, в том числе и палатки. Славль охватило неожиданное весёлое возбуждение, люди шутили и ёрничали. Их коснулась свобода от повседневной сковывающей рутины. Про то, что решения принимаются без участия Ква, никто не думал. Простые люди поверили серьезным людям в погонах, выступившим по телевидению, а люди непростые уезжали из города всех быстрее, со свойственной им более высокой организованностью.

Алексея Нина отвезла на железнодорожный вокзал.

– Я звонила сыну на Ахалин, он там со студенческой экспедицией. – Обратилась она к своему другу поневоле. – Я попросила его, чтобы он с ребятами обратно брал билет до Турана. Они в некотором курсе проблемы, им сказали, что Понния не отвечает по всей своей территории.

– Обязательно сообщите ему мой адрес. Я приму его. У нас два прогноза. Крем остановится где-нибудь, не то закончившись, не то насытившись. Или же он будет двигаться до бесконечности, извергаясь ещё и ещё. Остановить пока его нечем. У нас есть дождь, а крем, крем любит воду, как я понял. У нас есть зима. Нас всегда выручала зима, так нам говорили на уроках истории. Может быть, он не любит мороз. Но в южных странах мороза нет. А крем появился и там. У нас есть оружие, в том числе у кого-нибудь найдётся и бактериологическое. Если это органика… Я уверен, что кто-нибудь скоро решиться взять пробу концентрата, чего не решились сделать мы. Если он не обладает психологической защитой и не нейтрализует любого. Идут же люди к нему с радостью.

– Я больше всего надеюсь на то, что он закончится. И больше всего меня сегодня порадовали славцы.

– Да-да! Они не арестовали нас, что мы лжём, а стали собираться в дорогу. Может быть, люди на самом деле лучше, чем мы о них думаем, и, освободившись от официальной диктатуры денег, станут впредь более разумными и сплочёнными.

– И полиция, убедившись, что связи с Ква нет, стала после телепередачи стремительно выезжать из города… Мой муж занялся сидельцами в СИЗО, безнадёжными больными, прикованными к постелям, и детьми из детских домов. Все три случая очень трудные. Я сейчас возьму на себя эвакуацию детей. Начальник аэровокзала Рафик Муратович обещал мне дать автобусы, прежде ходившие в Ква. Жаль, что вы, Алексей, покидаете нас!

– Знаете ли, я не самый умный, чтобы что-то особое мог сделать. Я не знаю вашего города. Дома я буду гораздо более востребован. Мой поезд ночью, я могу в течение дня быть полезен на Славском вокзале.

– Алексей, мы с вами чуть не забыли о том, что Вадим Олегович собирался сделать вам разрешение от железной дороги на ваш рыборазводный завод.

– Я не забыл. Если у меня будет такое разрешение, и всё получится, я учту ваши и Вадима Олеговича возможные интересы. Если мы все уцелеем.

* * *

Наша бабушка тридцать пять лет жизни прожила в голоде, вместе со всеми другими простыми людьми. Мы этого времени совсем не застали. А старики и родители не любили об этом рассказывать. Так, иногда, скупо. Бабушка – как они строили дамбу, и им давали за это по хвосту ржавой селедки, в то время, как Лама кишел рыбой; и как она умирала от голода с новорожденной дочерью, и ей с колхозного склада отпустили полстакана кукурузной муки, ведь муж её был не рядовой колхозник, а бригадир. И что она соседке дала ложечку сваренной кукурузной кашицы: «Соседка облизала ложечку, поблагодарила меня и ушла домой». Я уже помню, как бабушка нарезала для приходящих к ней иногда деревенских женщин хлебницу белого хлеба с верхом. Они молчали и смотрели большими глазами на этот хлеб и пили горяченный чай с молоком из фаянсовых блюдечек, ставя их на пальцы, и скупо брали хлеб и намазывали его маслом и вареньем. Хлеб появился, а рыбы не стало. Ее ловля почти всегда в наступившие времена была в запрете, но ведь в воде она не учтена, и всеми-правдами и неправдами людям удавалось её спроворить, а кому-то и продавать тайком. И вот, теперь на рыбу полный и жёсткий запрет, словно вода, что плещется так же широко и вольно, как раньше, теперь сухая.

Мы снова сели в Митину машину и поехали в сторону, противоположную от железной дороги, на ещё одну могилку, нашего дяди, он лежал отдельно в другом быстро растущем кладбищенском массиве с видом на высокие заводские трубы. Дядю было найти легче, по высокому лиственничному кресту, а всего таких крестов было три-четыре, не более. На крест садились голуби и вороны, он был в потёках помёта, время от времени смываемого холодными серыми дождями. На фотографии дядя был в смиренной чёрной скуфеечке и с большой седой бородищей. Это он не смог встретить нас в монастыре и не повёл в монастырскую трапезную, и мы тогда уехали искупаться да чего перекусить. Мы и ему положили ветку калины и цветок подсолнуха, постояли и поехали в Халук.

Погоду обещали солнечную, но в прогноз что-то не верилось. Пространство хмурилось и морщилось тучами, уносимыми и приносимыми ветром, как листаются серые страницы книг. Раньше холодный фронт приносил северо-западный ветер, теперь его дарует северо-восточный, по чьему-то замыслу тают и тают льды Ледовитого океана, климат становится сырым и сумрачным. Нам нравятся и сумрак, и печаль, несущие сосредоточенность мысли, но, когда едешь искупаться в Ламе, солнце не помешает, да и вообще, тепло нужно не только от тёплой одежды.

Мы проехали железнодорожную станцию с обслуживающей её деревушкой. Людей на станции работает всё меньше, всё меньше по числу вагонов пассажирские поезда, электричка, раньше ломившаяся от местного таёжного люда, добытчиков, ходит всё реже и реже, и более, чем пуста. Можно представить, что в избах здесь теперь живут в основном какие-нибудь осевшие поездные побродяги. Школы здесь и начальной никогда не бывало, а магазинчик, существовавший даже в войну, несколько раз закрывали, открывали – и теперь закрыли уже напрочь. За станцией заправка. Митя заправился на ней впрок, памятуя о том, как пять лет назад его брат на этом маршруте всё не мог заправить свой «фольксваген», чудом хватило бензина на обратный путь.

И вот мы снова мчимся, мчимся по федеральной трассе с обступающими её пустыми зелёными долинами, а потом сворачиваем налево и мчимся к Ламе, минуя старинные деревни, пашни и пастбища, когда-то староверческие и казачьи, а теперь, в отсутствии первых и вторых, всё более пустеющие. Нам не одиноко в этом просторе, потому что, именно простор с нами, его хочет душа, словно она сама огромна, а не мизерна, как нам говорят. Мы спешим и спешим, чистая мысль всегда выбирает скорость движения, а не деяние. Всё мимо, мимо, а почему мимо, когда и особой цели нет, кроме бесконечного бегства от всего? Мимо, мимо – ради бегства. Это Александр Блок писал:

Что было любимо – все мимо, мимо…
Впереди – неизвестность пути…

Мы проезжаем Ленгинск и Ресково, Шергино, Быково. Оставляем в стороне Удару и Хорашово, где пять лет назад Людмила Григорьевна угощала нас и отправила за рыбой «в Дубинино на Третью пристань», а там у всех были испуганные лица, потому что измельчала антитеза. Оставляем в стороне? Всюду, в любой ячейке общественного организма и быта неукоснительно действует принцип «разделяй и властвуй», и вот, мы больше не заезжаем к Людмиле Григорьевне, хотя и не в ссоре с ней. Ква, только город Ква этим распорядился, он так далёк, но навязывает свои указания всюду. Мы минуем Нкино и Дубинино, Мур и Улан. Какая сильная жизнь здесь кипела когда-то! пока не выпил людские соки телевизор. А если мы поедем обратно по другой дороге, нам встретятся бесчисленные сёла, чьи названия, как говорят, образованы от фамилий атаманов, сюда сосланных после восстаний. Встретятся ещё Дворец и Исток. Всё здесь бесконечно унижено политикой Ква и возвышено окружающим простором, пустотностью дао.

Мы мчимся мимо сваленных при расширении трассы вековых сосен, мчимся по своей земле, потому что нигде больше не родились, а только здесь. Вот, наконец, и Халук. После равнин и сосновых лесов мы, наконец, оказываемся среди колобродящих людей, строящихся дачных домов и улиц. Погода не радует, но оттого, что люди просто слоняются, просто лежат на пляже и совершают водные экскурсии, настроение поднимается само собой. Никто никому не вредит, не пишет законов и бумаг, не переливает из пустого в порожнее, тщательно скрывая то, что есть на самом деле; мы видим бесцельность, и только её, осязаем аромат воды и сосен и горного ветра, проникающего всюду. Как и в прошлый раз не обнаружив шлагбаума, о котором нам говорили, мы съезжаем на пляжный песок. Люди в основном ждут, когда распогодится, они городские, их радует одна перемена места. К нам подходит капитан катера в белой рубашке с золотистыми погончиками и белой фуражке с кокардой-якорем и предлагает прокатиться. «Недорого, – говорит он, – пятьсот рублей за полчаса с каждого». «Ага, – прокатимся», – киваем мы. А потом: «Мы подождём, когда поднимется туман. Что же увидишь при таком тумане?». А что надо увидеть? Воду и небо? Да, и ещё солнце.

Ева расстилает на песке серый клетчатый плед, очень уютный, тёплый и мягкий, ложится на него и читает электронную книгу. Митя уходит посмотреть стоящие на причале судёнышки, объятые туманом. С одного из них сходит на берег цветастая группа прокатившихся горожан. Это, как и всё остальное, кажется таким значительным. Почему? Может быть, туман и сам воздух, и сама вода здесь разумны и понимают людей, – что им тоже хочется быть водой, и солнцем, и светом, стать частицами всепонимающего целого, а не стадом абы как и неизвестно для чего.

Я одна на всём людном берегу снимаю верхнюю одежду и бросаюсь в холоднейшую воду. У меня много врагов, надо закаляться, быть сильнее их. Когда из такой воды выбираешься, то воздух кажется тёплым. И всё-всё хорошо, не боятся же такой воды птицы чайки! Но чуть мёрзнут руки, не ноги, а именно руки, потому что они не трудовые, они слабее ног, вечно пребывающих в пути. На любого человека взгляните, и вы увидите, что руки – не ноги.

– Давайте съездим, поедим! – говорит Митя. А в прошлый раз, пять лет назад он долго купался и заплыл далеко-далеко. Числа месяца были те же самые. Было так же холодно, но тумана такого, лишающего видимости, не было. Вы помните: мы тогда купались, Коля лежал на песке и читал древнего старика Лескова с его богатейшей лексикой, а потом мы поехали в позную «Самовар» есть позы, а Митя съел полкилограмма купленного дорогой деревенских творога с жирной сметаной и угощал этой едой с тарелки Арину. Кажется, его тогда звали не Митя. Книге всё равно, какие имена.

* * *

Сказав: «Если мы все уцелеем», Алексей Кудесов сам не понял, понимает ли он то, что говорит. Волнения внутри не было. Или было? Пробы воздуха были взяты железнодорожниками несколько часов назад, они не показали содержания каких-либо неизвестных примесей, предположительно влияющих на человеческую психику иначе, чем примеси повседневные. Алексей не ощущал ни угнетения, ни расстройства. Он прислушивался к себе, потому что вся информация о случившемся и происходящем была внутри него, а снаружи будто ничего особенного не происходило. Так же светило солнце и негромко переговаривались между собой люди, спешил транспорт. Хотя – вечер ещё не наступил, а везде закрылись киоски мороженого и прессы, опустили жалюзи небольшие магазинчики и почтовые отделения, арендующие первые этажи зданий, выключился большой фонтан, родители стали забирать детей из школ и детских садов; без звонарей, не уставая, зазвонили колокола храмов, подключённые к электронике. Пожалуй, только это последнее привносило больше всего новизны в происходящее. Алексей подумал, что завтра в городе останутся те, кто пожелают поживиться чем-нибудь, и будут поглощены кремом. Это кулинарное слово в отношении драматических событий вдруг вызвало у Алексея невольную улыбку, так, что он подумал: ему лучше будет, если он будет именовать это явление исключительно «КЦ», с «кремом» лучше расстаться. Но больше всего он задумался не над тем, как не потерять стержень и не стать нечаянной жертвой концентрата, а над тем, что люди и учреждения стали действовать самостоятельно, не получая инструкций и указаний, словно были один организм.

Алексей прошёл внутрь большого Славского вокзала. Патрульные и охрана все были на месте: их предупредили, что они покинут место службы завтра на резервном, приготовленном для ответственных лиц, составе. На вокзале было как-то особенно тихо. На табло горело сообщение о прибытии поезда Баровск- Ква, который предстояло отправить обратно в Баровск.

В ближайшем крупном городе Ирове, который этот поезд миновал теперь тоже транслировалась передача, что прошла по славскому телевидению и радио, После некоторой заминки и растерянности ировскими транспортниками была объявлена подготовка к возможной эвакуации. Ировский губернатор и ближайший круг ответственных сотрудников отправились в Ква на то же совещание, что и губернатор славский, и точно так же не вернулись. В Ирове наблюдалась определённая растерянность, мобилизационный ресурс людей не хотел включаться вне очевидности тревожных событий. Пассажиры, собравшиеся на перроне для отъезда в Ква, Славль и небольшие городки на этой дистанции пути, в баровский поезд посажены не были. Начальник Ировского вокзала счёл, что поезд и следующие за ним составы должны отправляться в Славль максимально разгруженными. Пассажирам было объявлено, что в поезде Баровск-Ква вспыхнула неизвестная эпидемия; после высадки ировчан проводники закрыли двери вагонов, и поезд двинулся дальше без объяснения причин, оставив в тревоге большое число людей, как в самом поезде, так и на Ировском вокзале.

Стремительно пополз слух о неизвестной эпидемии, охватившей Ква и прилежащие города. Но вот, как гром среди ясного неба, прозвучала славская передача, и люди притихли. Телевидение и радио не решились комментировать услышанное. «Мы будем надеется, что этот чёртов Крем иссякнет, прежде чем достигнет Славля, – распространилось устное сообщение, – Но уж, если он охватит Славль и двинется дальше, то и нам надо будет бежать на восток».

Поезд «Баровск – Ква» прибыл в Славль. Его пассажиры были убеждены, что состав охватила неизвестная эпидемия, и это было на руку проводникам. Они-то уж знали, что отправятся обратно в Баровск без замены поездной бригады и поэтому особо не волновались. Пассажиры обратили внимание, что проводники говорят тихо и выглядят вяло, и настороженно поглядывали на них, думая, что это и есть первые симптомы эпидемии. На самом же деле бригадная молодёжь, каждый проводник находились под впечатлением объявленной им мысли, что Ква больше нет. Начальник поезда, это объявивший, посоветовал всем осознать себя в новой реальности как можно скорее, а эмоции оставить на потом.

– Славцы выходят, – объявили проводники по вагонам. – А все, кто следовал дальше Славля, останутся на месте и через час последуют обратно в направлении Баровска. Железной дорогой объявлена чрезвычайная ситуация. Продукты питания будут подвезены.

– Объясните, что происходит?! – раздались отдельные недовольные выкрики.

– Всем задавшим этот вопрос мы рекомендуем покинуть вагоны и определятся самостоятельно. В Славле вы сможете услышать более подробную информацию о происходящем. Желающие покинуть поезд должны определиться со своим намерением в течении трёх минут и подойти к выходу, – чётко тарабанили проводники. Им хотелось скорее избавиться от возможных паникёров. – Посмотрите в окно, сколько прибыло пассажиров, желающих покинуть Славль! Мы никого не задерживаем.

Алексей походил по перрону, охваченному настороженным молчанием прибывших на посадку и озабоченных только тем, чтобы всем хватило мест. Поезд стали быстро покидать те люди, которым было предложено определиться с намерением. Их было не много: в Ирове посадки не произошло, на расстояния в многие тысячи километров, каким была дистанция Баровск-Ква, чаще летают самолётами. Покинувших вагоны поджидал дежурный по вокзалу. Он предложил этой публике отправиться в зал отдыха на втором этаже и заслушать передачу о причинах объявления чрезвычайной ситуации, повёл её за собой. Алексей увидел старика, что остался стоять одиноко, не последовав за всей группой. Старик тоже увидел Алексея и подошёл к нему.

– Скажите, пожалуйста, молодой человек, вы в курсе происходящего? – обратился он к Алексею.

– В курсе.

– Что же посоветуете? Я следовал в Ква из Турана. У меня в Ква осталась супруга, которая нуждается в моей заботе…

– Отчего же вы обратились ко мне? Не пошли за дежурным по вокзалу?

– Я в полной растерянности. Что бы не объяснил дежурный, мне понятно одно: в Ква нас не пустят. Вы не могли бы мне объяснить, как всё же можно оказаться в Ква? Может, как-то нелегально? Я заплачу. Вы не туранец? Туранец? Мне ваше лицо показалось каким-то родственным… Я тоже туранец. Но вот, поселился в Ква вслед за своими детьми, покинувшими Туран. Сейчас дети на отдыхе в Ехии, супруга в Ква одна.

– Ага. – сказал Алексей. – Что, в Туране жить было не сладко?

– Не в этом дело. Я с юности мечтал учиться в Ква, в лучшем университете страны. Не довелось, а мечта осталась. И я её исполнил. Мы продали квартиру в Туране и купили новую в Ква. Правда, на окраине, насколько хватило средств.

– Нет больше Ква, – строго сказал Алексей и, по возможности, мрачно. А сам думал: «Вот, избавились от информационного варева, что изливал на наши бедные головы столичный город. А то, что он сейчас излил, не вписывается не в какие рамки. Так, что его самого это и погубило. Это КЦ. Во всех сидит КЦ. Благо, что во мне не оказалось КЦ. Благодаренье предкам, что во мне нет КЦ. А, может быть, и этот старик такой же как я?».

– Как же нет? – сглотнув судорожно слюну, но спокойно, чтобы, не дай Бог, не рассердить незнакомца, но узнать то, что он знает, спросил старик.

– Вы бы пошли за всеми, кто покинул поезд, тогда бы всё и узнали. Я тоже там говорю в записи.

– Вы там были? Так подскажите, каким транспортом мне можно уехать в Ква?

– Никаким. Я же сказал: нет больше Ква.

– Правительства нет? Древних святынь нет? А окраины – они-то уцелели?

– Правительство не даёт о себе знать. Святыни исчезли. Окраины тоже поглощены. КЦ.

– Конец?

Старик стоял солдатиком и смотрел на Алексея. Видом он походил на учёного, на мыслителя, в общем, надо было ему как-то помочь определиться. Тем более, своему, туранцу.

– Давайте, пойдём, выпьем по чашке чая и поговорим, – предложил Алексей старику. – Меня зовут Алексей. А вас?

– Антон.

Они поднялись в радиорубку. Алексею было Вадимом Олеговичем сказано, чтобы он, по возможности, находился вблизи громкой связи, и что там для него оставлено питание. Там дежурила девушка, именем Елена, её начальница отправилась домой подготовится к отъезду.

– Вы будете есть? – спросила Елена Алексея и, не дожидаясь ответа, стала разогревать блюда и кипятить чайник. Он зашумел, как ей показалось, радостно от того, что подача электричества была в норме, а значит, могли двигаться поезда.

– Лен, – сказал Алексей. – У нас проблема. Познакомьтесь: это Антон из Ква. Он не верит, что этого города больше нет и настаивает на своём отъезде туда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.