Михаил Самарский
Время дарить любовь

© Михаил Самарский, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Время дарить любовь

Памяти прадедов моих, участников Второй мировой войны, посвящается.

Истинно благородный человек узнается по строгому чувству чести, по сострадательности, по деликатности, по воздержанности и великодушию.

Сэмюэл Смайлс

1

Мечта Веруньи из десятого «Б» наконец-то сбылась: одноклассник Серёга Зорин внезапно предложил ей стать его девушкой. Конечно, слово «внезапно» тут притянуто за уши, хотя Верка Копылова свято верит в то, что он всё-таки пришёл к такому решению сам и никто ничего ему не подсказывал.

«А с кем ему ещё дружить, – думала она, – если не со мной? Я высокая, светловолосая, голубоглазая и, главное, – не глупая. Разве я не красивая?

И, между прочим, одеваюсь лучше всех в классе. Не потому, что мои родители богатые, нет! Просто у меня есть вкус. Какой толк с того, что у Оли Крайненко из десятого «А» папа-миллионер, сама она одевается, как пугало огородное! Натянет на себя все мировые бренды – сумки у неё от «луивитонов» да от «шанелей», – а сочетания никакого. Иногда смотришь на её новую куртку или кофту – сидит как на корове седло. Нет, в этом деле деньги – не помощники. Бабушка моя рассказывала, когда они учились в институте, умудрялись с девчонками при минимуме затрат выглядеть элегантно. Скорее всего, Серёжка и заметил мою способность смотреться эффектно без выпячивания модных и дорогих лейблов. Он и сам такой красивый и без показного пафоса. Хороший мальчик. Ну всё, девчонки теперь обзавидуются!»

Верунья напрочь забыла: ведь в девятом классе она просила свою подружку Светку намекнуть Зорину о том, что он ей очень нравится. А ещё в начале учебного года она обсуждала эту тему с Пашкой Мишиным, и тот пообещал деликатно поговорить с Серёгой. Да и к чему вспоминать? Теперь все и так знают, что Зорин и Копылова дружат. Как известно, насильно мил не будешь, и раз Зорин сделал Верунье такое предложение, значит, это её заслуга и ничья больше.

«Интересно, – думала Верка перед сном, – он по-настоящему влюбился в меня или просто решил порисоваться перед пацанами, мол, смотрите, я дружу с Копыловой. Все ведь знают, что за мной бегал и Витька Баженов, и Гриша Иванченко, и Стёпка, и даже парни из одиннадцатого класса. Нет, мне кажется, Серёга другой: если бы он не полюбил меня, ничего бы и не было. Думаю, всё-таки любит. Теперь главное – не опозориться, как Аннушка со своим Ваней. И недели не «продружили» – разбежались. Весь класс смеялся над ними. И хотя Аннушка во всем винила Ваньку, мол, он грубый, нервный, несдержанный, все понимали, что виновата она. Она с первого дня их так называемой дружбы потребовала от Ваньки не разговаривать с другими девочками, всегда провожать её из школы домой, хотя сама жила совсем в другой от его дома стороне. К тому же хвалилась девчонкам тем, как сильно любил её Ванька – даже признавался по сто раз на дню. Иными словами, вела себя как назойливая муха. Да ещё и проверки всякие дурацкие устраивала. То свидание ему назначала в другом конце города, то в два часа ночи названивала, то во «ВКонтакте» какие-то провокационные сообщения у него на странице размещала. Ваня, видимо, посмотрел-посмотрел на весь этот дурдом, да и расстался с нею. К тому же никто не верил, будто Ванька – грубиян и псих. Весёлый парень, пацаны его уважают, правда, ростом не вышел, но так это не самый важный показатель, ещё подрастёт.

Ладно, бог с ними, с этими Аннушкой и Ванькой.

Пусть сами разбираются. Лучше о своём Серёжке буду думать. «Серёжа, ты такой хороший, милый. Я тебя люблю и всё сделаю, чтобы наша любовь только крепла и приносила нам обоим радость…»

Теперь Верунья и засыпала, и просыпалась с именем Сергея на устах. Светлана даже сделала ей замечание:

– Ты поменьше тарахти о своём Зорине, – ухмыляясь, сказала она.

– В каком смысле? – удивилась Верунья.

– В прямом. Разве ты не замечаешь, что у тебя все разговоры сводятся к одному? Серёжа сказал, Серёжа посоветовал, Серёжа посмотрел, Серёжа пришёл, Серёжа ушёл.

– Ты чего, Свет? – надула губы Верунья. – Может, ты мне завидуешь?

Светка громко рассмеялась:

– Ага, сплю и вижу, как отбить у тебя Зорина. Ну ты чего, Верка, совсем с ума сошла со своей любовью?

– А зачем же ты тогда мне всякие гадости говоришь? – нахмурилась Верунья.

– Да пойми же ты, наконец: со стороны виднее! – воскликнула подруга. – Кто тебе об этом скажет? Серьёзно, поменьше рассказывай о Серёге. Как там кто-то написал, точно не помню: «Чем больше девушку мы любим, тем меньше нравимся мы ей». Понимаешь? То же самое и с парнями. Чем больше ты будешь показывать ему свою любовь, тем холоднее и холоднее он будет к тебе относиться. Пацаны любят гордых, неприступных, таких, знаешь… – Светка долго подбирала нужное слово, а затем выпалила: – Важных!

– Да ладно тебе! – Махнув рукой, улыбнулась Верунья. – Зачем она нужна, эта важность? Мне кажется, это лишнее.

– Ничего не лишнее, – настаивала Светка. – Я тебе точно говорю. Почитай на эту тему статьи в интернете, все психологи об этом пишут.

– Что пишут? – испуганно спросила Вера.

– Что не нужно перед парнем выпячивать свои чувства! – ответила Светка.

– Да не выпячиваю я ничего! – раздражённо воскликнула Верунья. – Ты моя подруга, потому я с тобой и делюсь. А с другими я молчу, как рыба.

– Ладно, поступай как знаешь, – сказала Светлана. – Но всё-таки не забывай мой главный совет: построже с ним. Тут два варианта: либо он будет бегать за тобой, либо ты за ним.

– А без вот этих беганий никак нельзя? – ехидно спросила Вера.

– Нет, – замотала головой всезнающая подруга. – Без беганий – нельзя.

– Хорошо, буду построже, – согласилась Верунья, скорее чтобы закрыть эту тему, и шутливо пропела: – «А ты такой холодной, как айсберг в океане…»

2

С Сергеем дружить было легко. Первое время Вера, следуя советам подруги, старалась быть холоднее, но Зорин уже через несколько дней прямо спросил у неё:

– Вер, может, тебя дружба со мной тяготит?

– С чего ты взял? – испугалась Верунья.

– Да как-то ты странно дружишь, – взял её за руку Зорин. – Может, мне показалось, но ты словно стесняешься наших отношений. Складывается такое впечатление, что ты ходишь со мной не по своей воле, будто кто-то тебя заставляет…

– Замолчи! – перебила Вера. – Что ты такое говоришь? Кто меня может заставить?

– Ну, это я так, к слову. – Сергей обнял её. – Ты только не обижайся на меня. Лучше ведь правду говорить друг другу, чем…

– Сразу скажу, меня никто не заставляет, – заверила Вера. – Я… я…

– Ты меня любишь? – неожиданно спросил Сергей, и она залилась краской.

– Да, – тихо произнесла она.

– И я тебя люблю, – сказал Зорин и добавил: – А теперь скажи: «Я тебя люблю».

– Зачем? – удивленно спросила Верунья.

– Я хочу это услышать от тебя, – улыбнулся Сергей.

– Так я уже сказала, – дрожащим голосом произнесла она.

– Нет, Вера, ты просто ответила на мой вопрос коротеньким «да». Это не признание в любви. Ну так что? Скажешь?

Спросить совета у Светы она не могла, а решение нужно было принимать здесь и сейчас. Верунья набрала полные лёгкие воздуха и, резко выдохнув, произнесла:

– Я тебя люблю!

– Ну, вот и прекрасно. – Сергей поцеловал Веру в щёку. – Теперь всё понятно. Мы с тобой любим друг друга. Давай нашей любви не стесняться, договорились?

– Угу, – закивала Верунья, – договорились.

С души словно свалился тяжёлый камень. Вера почувствовала лёгкость, и ей вдруг захотелось прижаться к Сергею и поцеловать его по-настоящему, не чмокнуть в щеку, как бывало в день по сто раз, а прикоснуться губами к его губам. Сергей, словно услышав её мысли, остановился, взял её за плечи, заглянул в глаза и долго-долго от них не отрывался. Затем он привлек Веру к себе и поцеловал в губы. Она чуть не упала в обморок, голова закружилась, в глазах потемнело…

«Вот оно – счастье! – про себя воскликнула она. – Вот она – настоящая любовь! Родной мой мальчик, я люблю тебя!»

Как же ей хотелось не прошептать, не мысленно произнести эти слова, а крикнуть на весь мир: «Серёжа, я тебя люблю!» Но заметив идущую навстречу пожилую пару, Верунья решила, что такое бурное объяснение будет преждевременным и неуместным.

3

В середине второй четверти Копылову пригласила на день рождения знакомая из другой школы.

Она знала, что Вера встречалась с Серёжей.

– Приходи со своим бойфрендом, – сказала знакомая. – Начало в пять вечера. Будет весело, отмечаем без взрослых, мои предки в отпуске, так что погуляем хорошо.

– Придём, – заверила Вера и добавила: – Обязательно!

– Только без опозданий! Договорились?

– Договорились! Ровно в пять у вас.

Но Верунью ожидал неприятный сюрприз. Неожиданно оказалось, что в это время её бойфренд будет занят.

– Завтра с четырёх до шести я не смогу пойти с тобой, – заявил Сергей.

– Как это? – опешила Вера. – Это ещё почему?

– Дела! – Зорин пожал плечами. – У меня в это время свои дела!

– Что за дела? – Она раскрыла рот. – У тебя от меня секреты?

– Это не секрет, – улыбнулся Сергей. – Это чисто семейные вопросы, они не касаются наших взаимоотношений. Пойми…

– Ничего я не хочу понимать! – со слезами на глазах воскликнула Вера. – Мы должны быть в пять в гостях, я пообещала.

– Вера, не кипятись. – Зорин попытался обнять её, но та резко оттолкнула его руку.

– Я не кипячусь, а говорю: я пообещала.

– Послушай, Верунья, – Сергей впервые назвал её так, – а зачем ты обещала, не согласовав со мной? У тебя нет мобильного телефона? Разве ты не могла позвонить и сказать, так, мол, и так…

– Что ты предлагаешь? – возмущалась Вера. – Каждый свой шаг теперь согласовывать с тобой?

– Ну почему каждый шаг? – Сергей развёл руками. – Разве у нас до этого возникали какие-то проблемы? Просто я не могу пойти в это время, понимаешь? Позвони подруге и скажи, что мы придём в семь часов вечера.

– Нет! – стояла на своём Вера. – Никуда я звонить не буду. Или мы идём к пяти, или не идём совсем. Выбирай.

– А что я должен выбирать? – усмехнулся Зорин. – Я ведь уже сказал, что не смогу в пять.

– Получается, мы не идём на день рождения? – чуть не плача, спросила Верунья.

– Не накручивай, Вер! – спокойно сказал Сергей. – Есть ещё один вариант: ты идёшь к пяти и говоришь, что твой парень пока занят, но будет позже. Так нормально? А я приду к семи…

– Ты хочешь меня опозорить? – расплакалась Вера. – Все будут парами, и только я, как дура, приду одна.

– Ну почему одна? – Сергей взял её за руку. – Я ведь приду, только немного позже. У каждого человека могут быть неотложные дела.

– Серёжа, ты можешь объяснить, что происходит? – взмолилась Вера. – Что это за «неотложные дела»? – передразнила она. – Ты не можешь их отложить?

– Не могу. Если бы это было возможно, поверь, я бы отменил, но…

– Тогда расскажи мне, что это! – потребовала Вера.

– Если хочешь, я тебе покажу, – предложил Сергей. – Просто словами это трудно объяснить. Вера, пойми, ничего страшного не произойдёт, если я приду позже. Скажешь подруге, она поймёт. Так часто бывает. В этом нет ничего предосудительного. Иди завтра к пяти часам, раз уж пообещала, подари ей там какую-нибудь погремушку – или что ты хотела ей подарить, – а я к семи приду с букетом, вместе её поздравим, и всё будет отлично, вот увидишь!

– А вдруг ты и к семи не придёшь? Что тогда? – уже спокойнее спросила Вера.

– Обещаю, – улыбнулся Зорин и обнял её. – Ну, успокоилась? Умница ты моя.

У Верки и выбора-то не было, Серёга оказался на удивление стойким, сориться не стал, на все упрёки и подозрения отвечал улыбкой, и, в конце концов, она сдалась.

– Ладно, рискну, – вздохнув, сказала она.

– Проще относись к таким ситуациям, – посоветовал Сергей. – Наша жизнь состоит вовсе не из таких мелочей…

– Не выполнить обещание – это, по-твоему, мелочи? – язвительно спросила Верка.

– Слово нужно держать, обещания – выполнять, но необходимо учитывать и жизненные обстоятельства, – сказал Сергей. – Вот ты же, например, не знала, что я буду с четырёх до шести занят, верно? Ты пообещала своей подруге, что придёшь…

– Не одна, – закончила за него Вера.

– Правильно, – согласился Сергей. – Но потом выяснилось… В общем, Вер, давай не будем переливать из пустого в порожнее. Объяснишь всё как есть. Не думаю, что кто-то в этом увидит злой умысел. Хорошо?

– Хорошо, – кивнула Верунья, и они расстались.

Сергей действительно явился на следующий день к семи вечера с огромным букетом белых хризантем. Вера вся сияла! После празднования, по дороге домой, она призналась Зорину, что больше всего боялась остаться до конца вечера одной.

– Хочу предупредить тебя на будущее, что с четырёх до шести я всегда занят, – сказал Сергей.

– Каждый день? – удивлённо спросила Вера.

– Да. – Он кивнул.

– Странно, – хмыкнула Вера. – Чем же ты занят в это время?

– На скрипке играю!

Верунья не поняла, пошутил он или нет.

– И что? Стесняешься об этом говорить?

– Жуть как стесняюсь, – усмехнулся Сергей.

– Ты учишься в музыкальной школе? – изумлённо спросила Верунья.

– Нет, частные уроки беру, – сказал Сергей и, не выдержав, рассмеялся. – Да шучу я, шучу, Вера! А ты действительно хочешь всё увидеть своими глазами?

– Конечно хочу! – воскликнула она. – Нет, вы посмотрите на него: он ещё и спрашивает.

– Хорошо! – Сергей посерьёзнел. – Завтра после школы приходи ко мне в… где-то полчетвёртого, без двадцати четыре, – предложил он. – Я тебе всё покажу. Придёшь?

– А там кто будет? Твои родители? – поинтересовалась Вера.

– Нет, родителей там не будет.

– Но ты же сказал, что это ваше семейное! – воскликнула она. – Обманул?

– Ну, что это за крайности – «обманул». Придёшь или нет?

– Приду!

– Вот и хорошо! Всё сама увидишь, но при одном условии, – сказал Сергей.

– Что ещё за условие? – испуганно спросила Вера.

– Условие простое, – улыбнулся Сергей, – никто об этом не должен знать. Ты и я! Всё. Договорились?

– Договорились, – заверила она и добавила: – Мог бы и не предупреждать.

– Я так, на всякий случай.

4 Светка отчитала подругу:

– Ну что ты такая слабовольная? Разве так можно? Нужно было поставить условие: или я, или твои дела. Как это так – идти самой на день рождения?

– Ничего страшного не случилось, – оправдывалась Вера. – Сергей потом пришёл, и домой мы пошли уже вместе. Никто даже слова не сказал по этому поводу…

– Сказать не сказали, – согласилась Светка, – но подумали!

– Что подумали? – недоумевала Вера.

– А то и подумали, что ты стоишь перед своим Серёженькой, как собачка на задних лапках!

– Ну зачем ты так, Света? – Вера скривилась. – Мы же любим друг друга.

– Не понимаю я такой любви, – возмутилась подруга. – Если это настоящая любовь, разве он не мог отложить свои дела в этот день? Я как узнала, что ты одна пошла на день рождения, чуть в обморок не упала. Ты чего так унижаешься? Или мои советы тебе уже не нужны? Ты хочешь, чтобы он командовал тобой? Чтобы…

– Мне кажется, ты слишком жёстко подходишь к этим вопросам, – перебила её Вера. – Знаешь, как сказал Сергей? «И дружба, и любовь – это прежде всего сотрудничество». А в сотрудничестве иногда нужно друг другу уступать.

Светка уставилась на неё, затем усмехнулась и, покрутив указательным пальцем у виска, сказала:

– Всё, Верка, ты пропала! Тебя уже поздно исправлять. Он тебя загипнотизировал. Можно сказать, ты зависима от него. Ты – рабыня.

Верунья громко рассмеялась.

– Прекрати, Свет! Какая зависимость?

– А ты зря, между прочим, смеёшься! – ехидно произнесла подруга. – Он тебе рассказал, что это были за дела?

– Нет…

Верунья чуть не ляпнула, что завтра всё увидит своими глазами, но, вспомнив своё обещание, вовремя остановилась.

– Вот видишь! – Светка подняла указательный палец. – У него уже появились от тебя какие-то секреты.

– Он объяснил, что это что-то семейное…

– Ха! «Семейное», – передразнила Светка. – Всё начинается с мелочей, вот с такого маленького вранья. Может, у него ещё кто-то есть?

– В каком смысле? – испуганно спросила Верунья.

– Ну, ещё какая-нибудь девчонка. Может, он был на свидании?

– Знаешь что, Света, прекрати немедленно говорить всякую чушь, – возмутилась Вера.

Почувствовав недовольство, Светлана поняла, что перегнула палку, и сбавила обороты:

– Да ладно тебе! – Она махнула рукой. – Я пошутила. Насчёт девчонки пошутила, – уточнила она. – А всё остальное более чем серьёзно.

– Под остальным ты что понимаешь? – Верунья вздёрнула брови.

– Любовь! – воскликнула Светка. – Учёные говорят, что любовь – это болезнь. Если человек сильно любит кого-то, он начинает терять голову. Я, кстати, изучаю этот вопрос. В интернете…

– Свет, – перебив подругу, рассмеялась Вера, – по-моему, ты сильно увлекаешься статьями из интернета. Мы что, первые и последние люди на земле, которые полюбили друг друга? А до нас с ним ничего не было? Да каждый день на земле влюбляются тысячи, миллионы людей. И все они теряют головы?

– А ну тебя! – Светка махнула рукой. – Ты как связалась с Зориным, стала совсем другой. С тобой уже и не поговоришь нормально.

– А ты попробуй! Но только давай любовь трогать не будем. Всё, эта тема закрыта. А вообще, я думаю, тебе нужно с кем-то из парней подружиться.

– С кем? – тяжело вздохнула Светлана. – Мне вот Димка нравится из одиннадцатого «А», но он даже не смотрит в мою сторону. А с другими дружить я не хочу.

– Хочешь, я с ним поговорю? – предложила Вера.

– Да ты что? – испугалась Светка. – А вдруг… вдруг он что подумает?

– Да ничего он не подумает! – рассмеялась Верунья. – Я попробую сказать как бы ненароком. Хочешь?

– Ой, Вер, даже не знаю. – Светка прикусила губу. – Давай я подумаю.

– Хорошо. Как надумаешь, скажи.

5

На следующий день Сергей и Вера отправились в соседний дом. Они поднялись на девятый этаж, Зорин вынул из кармана ключ и отворил дверь.

– Заходи, – тихо сказал он, пропуская Веру вперёд.

– А чья это квартира? – не решаясь переступить порог, спросила она.

– Заходи-заходи! – повторил Сергей. – Я сейчас познакомлю тебя с хозяином.

Верунья осторожно переступила порог и шепнула:

– А почему у тебя ключ?

– Сейчас всё увидишь, – заверил Сергей. – Иди за мной.

Они вошли в спальню, там на кровати лежал старик, он повернул голову в их сторону и радостно произнёс:

– Серёжа, здравствуй, дорогой! А кто это с тобой?

– Знакомьтесь, дед Пахом, – сказал Сергей, – это моя девушка, Вера. Я вам о ней рассказывал.

– Красивая у тебя девушка! – произнёс старик и обратился к Вере: – Может, чайку?

– Нет-нет, что вы, – смутилась она. – Спасибо. Я из дома. Благодарю вас…

– Ну, смотри, если захочешь, не стесняйся, говори.

– Хорошо, – закивала Вера.

Дед Пахом приподнялся на подушках, вынул из-под них книгу, раскрыл страницу с загнутым уголком и, протянув Сергею, спросил:

– На чём мы там остановились?

– Так-так… Том первый, часть третья, глава пятая, – потирая руки, ответил Сергей. – То есть пятую главу мы закончили, теперь шестая.

– Так точно, – тихо сказал дед Пахом – Ну, дорогой, слушаю.

Сергей, откашлявшись в кулак, начал читать вслух: «Долго Ростовы не имели известий о Николушке; только в середине зимы графу было передано письмо, на адресе которого он узнал руку сына. Получив письмо, граф испуганно и поспешно, стараясь не быть замеченным, на цыпочках пробежал в свой кабинет, заперся и стал читать. Анна Михайловна, узнав (как она и всё знала, что делалось в доме) о получении письма, тихими шагами вошла к графу и застала его с письмом в руках рыдающим и вместе смеющимся…»

Дед Пахом извинился, остановил Сергея и обратился к Вере:

– Верушка, а ты читала «Войну и мир»?

– Читаю, – смущённо ответила она. – Я до этого места ещё не дошла.

– Молодчина, – похвалил дед Пахом. – Каждый уважающий себя человек должен хорошо знать произведения Льва Толстого. Мы с Сержем уже много прочли, а сейчас решили перечитать «Войну и мир». Серёж, а можно твою девушку попросить об одном одолжении?

– Да-да, конечно, – ответила за него Вера.

– Милая, если тебе не сложно, свари мне парочку яиц вкрутую. Что-то так захотелось варёное яйцо. Сделаешь?

– С удовольствием! – живо откликнулась Вера. – Не беспокойтесь, сейчас всё сделаю.

– Спасибо, милая. Всё в холодильнике найдёшь, и посмотри: там должен быть свежий огурчик. Разрежь его вдоль на четыре части. Хлеб только серый. Да, и ещё: я всё ем без соли – врач запретил.

Получив задание, она отправилась на кухню, а Сергей продолжил читать. Через несколько минут Вера заглянула в комнату и жестом позвала его. Тот, отложив книгу, сказал деду Пахому, что сейчас вернётся, и вышел из спальни.

– Серёж, – прошептала Вера, – а ты не знаешь, сколько нужно варить яйца, чтобы получились вкрутую?

– А бог его знает! – Зорин пожал плечами.

– Вот тебе раз! – хмыкнула Верунья.

– Давай я спрошу у Пахомыча.

– Да как-то неудобно…

Но тут из спальни раздался голос старика:

– Верушка, десяти минут будет достаточно.

Вера вошла в спальню и, поблагодарив его, вернулась на кухню. Когда яйца наконец сварились, она очистила их от скорлупы, нарезала хлеб и, разделив на четыре части огурец, уложила всё на тарелку. Поучилось красиво и аппетитно.

– Вы кушайте, дед Пахом, а я буду читать, – предложил Сергей и поставил тарелку на прикроватную тумбочку.

– Нет, Серж, – возразил старик. – Вы идите с Верой на кухню, поворкуйте, а я тут перекушу. Я сегодня утром отказался от завтрака, да вот чувствую, что поступил опрометчиво.

Он взял Сергея за руку и, улыбнувшись, легонько пожал ему ладонь. Минут через десять чтения продолжились.

К шести часам Сергей сводил деда Пахома в ванную комнату, самостоятельно он передвигаться не мог – настолько был слаб, а затем уложил на кровать, и они попрощались. По дороге домой Вера спросила:

– Слушай, а он сам читать не может? Давай подберём ему очки…

Зорин остановился, пристально посмотрел в глаза Вере и спросил:

– Ты разве ничего не заметила?

– Что именно? – удивлённо спросила она.

– Он же слепой. Полностью слепой. Он ничего не видит.

Верунья, услышав ответ, вздрогнула.

– Как? – выдохнула она. – А как же он… он ведь сказал: «Красивая у тебя девушка»…

– Значит, почувствовал, – ответил Зорин. – Может, по голосу. Они сердцем видят…

– И когда вошли, он сразу спросил: «Кто это с тобой?» Поразительно…

– По шагам понял, – пояснил Сергей. – У слепого человека слух усиливается в разы. Это закономерно. Ты помнишь, как он твой шёпот расслышал? А мы с тобой даже не знали, сколько нужно варить яйцо. Такие, казалось бы, мелочи…

– У нас этим мама занимается, – виновато сказала Вера.

– Так и у нас то же самое.

– Слушай, а как же дед Пахом остальное время живёт, если он даже сам не ходит? – вдруг спросила Вера.

– К нему с утра приходит соцработник, с четырёх до шести – я, а вечером, перед сном и по выходным, навещает соседка. Иногда в выходные она просит меня её подменить. Так что наш дедуля почти всегда под присмотром, кроме ночи, конечно.

– Серёж, а кем дед Пахом тебе приходится? – поинтересовалась Верунья. – Какой-то родственник?

– Нет. – Серёга замотал головой.

– Но ведь ты сказал, что это семейные дела.

– Так и есть!

– Ничего не пойму! – воскликнула Вера и даже остановилась. – То не родственник, то семейные дела. Ты можешь толком объяснить?

– Понимаешь, Вер, дед Пахом воевал вместе с моим прадедом, Сергеем.

– Где? – У Верки от удивления расширились глаза. – Где воевал?

– Как где? На войне.

– На Великой Отечественной? – ещё больше удивилась она. – А сколько же ему лет?

– Двадцать первого года рождения, – ответил Зорин, – чуть помладше моего прадеда. Сергей Иванович родился в знаменитом семнадцатом году. Мы думали, он до ста лет доживёт, но немного не дотянул, в прошлом году умер. Я его так любил. Он такой, знаешь, живой был, до последнего дня сам передвигался, он и заботился о деде Пахоме. Я тоже иногда с прадедом ходил, помогал. Читал им книги. Они любят… вернее, любили, когда им читают. А незадолго до смерти прадед взял с меня клятву, что, в случае чего, я не брошу старика и буду приходить к нему каждый день. Вот я и держу слово. Дед Пахом пообещал, что он уж точно доживёт до ста лет.

– А как же каникулы? – спросила Вера.

– А разве на каникулах ему не нужна помощь? – усмехнулся Сергей.

– Извини, – смутилась она, – ляпнула, не подумав. Слушай, а почему ты скрываешь… ну… эти свои дела? Что в этом плохого?

– Ты знаешь, Вер, – тяжело вздохнул Серёга, – во-первых, дед меня учил делать добро молча, а во-вторых, ты же знаешь, наших сверстников, их хлебом не корми, дай пообсуждать кого-нибудь. Потому я решил никому об этом не рассказывать.

– Да, вот это дружба, – задумчиво произнесла Вера. – Даже после смерти твой прадед заботится о друге.

– Дед Пахом спас жизнь моему прадеду. Не образно, а буквально. Причём рискуя своей жизнью.

– И ты знаешь эту историю?

– Конечно знаю, – подтвердил Зорин. – Сергей Иванович рассказывал мне очень много всего из военной жизни. Но эту – чаще остальных.

– Расскажи, Серёж! – Верка даже всплеснула руками. – Книги книгами, но ты же общался с очевидцами тех событий. Расскажи, пожалуйста.

6

Они уселись на лавочке в сквере, и Серёжа начал рассказ:

– Это случилось летом сорок третьего года. Дед Пахом и мой прадед служили в разведке. Возвращаясь однажды с задания, они попали в засаду. Завязался бой. Силы были неравны. Моего прадеда ранили, и идти дальше он не мог. Он был старшим в группе и приказал деду Пахому продолжать движение к своим, а сам остался его прикрывать. То есть мой прадед должен был остаться в том лесу навсегда. У него закончились патроны, он приготовил гранату на тот случай, если враг подойдёт к нему, – пускай даже сам погибнет. Но случилось чудо. То ли немцы посчитали, что прадед погиб, то ли они просто отступили – никто не знает, но противник его так и не обнаружил. Потом оказалось, что дед Пахом нарушил приказ и не ушёл из леса, а спрятался неподалёку под какой-то корягой, выждал момент, когда стрельба стихла, и вернулся к Сергею Ивановичу. Прадед к тому моменту потерял сознание. Дед Пахом взвалил его на плечи и нёс на себе пятнадцать километров, хотя и сам был ранен, пусть и несильно. В общем, мой прадед очнулся только в госпитале и там узнал, кому обязан жизнью. Я слушал их разговоры и чувствовал: они не просто друзья – они братья. Если бы ты видела, как дед Пахом плакал, когда узнал о смерти Сергея Ивановича! Зато слушать их было одно удовольствие, – продолжил свой рассказ Сергей. – Они ведь и ругались иногда. Впрочем, честно говоря, я никогда не понимал, серьёзно они или просто шутят. Сергей Иванович однажды сказал: «Это не ты меня спас, а я тебя – от трибунала! Ты почему приказ не выполнил?» А дед Пахом ответил: «Да, не выполнил! Потому что приказ был дурацкий! Есть золотое правило у красноармейца: сам погибай, а товарища выручай!» Прадед не уступал: «Приказы не обсуждаются, а выполняются!» Дед Пахом не унимался: «Дурацкие приказы я не выполняю!» «Под расстрел у меня пойдёшь», – кричал прадед. «И пойду!» – ответил дед Пахом. А потом они как начали смеяться, а я раскрыл рот и смотрел на них. Мне однажды дед Пахом про это сказал: «Не обращай внимания, Серж, это мы уже из ума выживаем!» Но это они так сами над собой подшучивали, на самом деле они могли фору любому молодому человеку дать. Что память, что логика у них – на самом высоком уровне. Они очень интересные собеседники. И главное – оба любили книги. Ну, ты сама сегодня убедилась…

– Сереж, так он зрение на войне потерял? – спросила Верунья.

– Нет, это случилось недавно, года три – четыре назад. Врачи несколько раз осматривали, дед даже за границу ездил, сказали, все – зрение не восстановить.

– Это плохо, – вздохнула Вера. – Жаль старика.

– Мало их совсем осталось. Тех, кто правда воевал и защищал нашу страну. Очень мало. Хочется помочь им, защитить от бед, от болезней. Они ведь не жалели своих жизней. И представь себе, – тихо произнес Зорин, – мы с тобой живём, дружим, любим благодаря этим людям.

Проводив Верку домой, уже у самого подъезда Сергей спросил:

– Завтра придёшь?

– Мог бы и не спрашивать, – ответила она и поцеловала его. – Теперь я всегда с четырёх до шести вместе с тобой.

– Спасибо, Вера. – Сергей обнял её. – Ты настоящая подруга!

7

Только на следующий день Верунья решилась задать волновавший её вопрос:

– Серёж, а у деда Пахома вообще есть родственники? Дети там, внуки, правнуки. Наверняка же кто-то…

– Нет, не осталось никого. – Сергей покачал головой.

– Никого-никого? – удивилась Вера.

– Никого-никого! Дед Пахом говорит, что это издержки долголетия. Всех похоронил: и жену, и детей, и даже внука, а тот не успел завести правнука. Однажды, расплакавшись, сказал мне:

«Лучше бы я на войне погиб, чем всё это теперь пропускать через себя».

– Да, это страшно, – шёпотом произнесла Верка. – Бедненький…

– Ты смотри, – предупредил Сергей, – не вздумай его жалеть. Он жуть как не любит все эти сантименты. Излишняя чувствительность не для него. Кстати, и дедушкой его не называй. Я вчера даже удивился, почему он тебя не поправил. Наверное, из-за того, что ты первый раз у него в гостях.

– А как же его называть? – удивилась Верунья. – Дядя, что ли?

Зорин рассмеялся.

– Не знаю, как там с «дядей», но он просит всех называть его просто дедом. Почему-то слово «дедушка» его раздражает.

– Нет, здесь, видимо, что-то другое, – догадалась Вера. – Слово «дедушка» – оно такое, как бы сказать, домашнее, родное. Вот он и не хочет, чтобы его так называли посторонние люди.

– Но ведь я не посторонний! – насупился Сергей.

– Да не в том смысле, что чужой или малознакомый. Ты просто не родственник. Если бы, допустим, его внук был жив, он бы смог называть его дедушкой. Понимаешь, о чём я?

– Да, наверное, ты права, – наконец-то согласился Зорин. – А ты молодчина, Вер, очень интересная версия. Я долго на эту тему думал, а вот об этом даже не догадался.

– Одна голова хорошо, а полторы – лучше, – пошутила Верунья и рассмеялась.

– Это ты на кого намекаешь? – Сергей театрально нахмурил брови. – Хочешь сказать, что у меня полголовы?

– Ну не у меня же! – воскликнула Вера и, скорчив рожицу, начала убегать.

Через несколько шагов Сергей нагнал её, повернул, привлёк к себе, обнял и поцеловал.

– Серёжка, – оторвавшись от губ, прошептала Вера, – мне так хорошо с тобой, ты… такой…

Он не дал договорить и снова прильнул к её губам.

В тот вечер они долго бродили по городу, вспоминали свои первые школьные дни, первую учительницу, мечтали о будущем и строили планы.

8

Дед Пахом привык, что с четырёх до шести вечера у него гостят двое – Верунья и Сергей. Пользуясь случаем, он просил Веру то приготовить ему салат, то вскипятить молоко, то пожарить картошку или яичницу – иными словами, сидеть спокойно не давал. Вера всё это делала с таким удовольствием и даже, можно сказать, с вдохновением. Ей казалось, она участвует в каком-то грандиозном празднике жизни. Когда она поделилась этим с Сергеем, тот сразу согласился с нею:

– А так оно и есть, Вер! Выполнять просьбы и дарить радость такому человеку, как дед Пахом, это… не просто помощь, это нечто большее. Люди много спорят, что такое счастье и откуда появилось это красивое и ёмкое слово. А вот отсюда и появилось: счастье – то есть соучастие в чьей-то судьбе.

– Кстати, мы недавно обсуждали тему счастья дома с родителями, – сказала Верунья. – Знаешь, как переводится это слово с древнегреческого?

– Интересные у вас темы, – улыбнулся Сергей.

– Папа у меня любит пофилософствовать!

– Так как слово переводится?

– В переводе с древнегреческого «счастье» – это судьба человека, которого оберегают боги. Люди верили: если человека охраняют боги, то он счастливый. А вот Аристотель считал, что счастье – это душа, живущая в добродетели. Добродетель в те времена считалась неотъемлемой частью счастья.

– Такое правило – да в нашу жизнь! – грустно произнёс Сергей. – Сейчас, к сожалению, много цинизма, всякого негатива. Почему я и не рассказываю никому о том, чем занимаюсь. Найдутся злые языки. Обязательно увидят в этом какую-то корысть. А ты знаешь, Вера, дед мне очень много военных историй рассказал…

– Твой? – спросила она.

– Оба, – поправил сам себя Зорин, – и мой, и дед Пахом. У меня две общих тетради с их рассказами.

– Дашь почитать? – тут же спросила Вера.

– Бесполезно. – Сергей махнул рукой. – Ты там без меня ничего не разберёшь, всё на сокращениях, и почерк ужасный.

– И хорошо! – нашлась она. – Значит, будем вместе читать.

– Я думаю, окончу школу и напишу книгу, которую назову «Военные рассказы деда Пахома».

– Отличная идея, – поддержала Вера. – Но почему только деда Пахома, если там рассказы и твоего прадеда?

– Да какая разница! – улыбнулся Сергей. – Они для меня как одно целое. Они и сами так всегда считали. Я как-то в разговоре поправил своего прадеда, мол, а вот дед Пахом думает иначе… А мой прадед посмотрел на меня, улыбнулся и ответил: «Не может он думать иначе, сынок, мы с ним одно целое».

9

Как-то Сергей затемпературил, и Верунья настояла на том, что к деду Пахому она пойдёт одна.

На возражения Зорина девушка отвечала:

– Нельзя тебе в таком состоянии идти к старику. Хочешь заразить его? Ты чего? Ложись, принимай лекарства и пей побольше воды, а я сама справлюсь, не волнуйся.

Сергей выслушал её и согласился.

Вера осмелела до такой степени, что однажды прямо спросила у старика:

– Дед Пахом, а вы помните свою первую любовь?

Старик от неожиданности даже закашлялся, но очень скоро справился с растерянностью и ответил:

– Помню, дочка, конечно помню. Разве её забудешь?

– Расскажите, пожалуйста, – попросила Вера и смущённо добавила: – Если вам не трудно.

– Не трудно, – ответил он. – Я, кстати, недавно вспоминал свою жёнушку!

– Так, значит… – Верка раскрыла рот.

– Точно-точно, она была и первой, и последней моей любовью, – опередил дед Пахом. – Моя Танюшка, царство ей небесное. – Он перекрестился. – Мы с ней даже золотую свадьбу сыграли, да и после неё вместе прожили почти десять лет.

– А где вы с ней познакомились? – спросила Вера.

– В школе! Первая любовь обычно в школе случается. Правда, не все умеют её сохранить, но у нас вот так вышло. Терпеливая она была, моя Танюшка, очень терпеливая. Долго ждала меня…

– С войны? – уточнила она.

– Так точно!

– Скажите, пожалуйста, – было заметно, что Вера волновалась, но всё же ей не хотелось отступать, – а это правда, что со временем любовь проходит, остаётся только привязанность, привычка…

– Никому не верь, дочка, – перебил дед Пахом. – Если любовь прошла, значит, это была не любовь, а так… игра в любовь. Настоящая любовь не проходит. То, что не вечно, не имеет права так называться.

– А что, по-вашему, такое любовь? – не унималась Вера. – Хочется услышать мнение мудрого человека.

– Мудрого? – язвительно спросил дед и рассмеялся. – А ты знаешь, что такое мудрость?

– Наверное, в первую очередь жизненный опыт, – предположила она.

– Всё гораздо проще, Верушка. «Мудрость – это когда уже не считаешь себя умнее всех, а стараешься быть не глупее других»[1].

Они оба засмеялись. Лишь спустя некоторое время Вера повторила свой вопрос.

Старик ответил не сразу. Долго думал, Вере даже показалось, что он уснул. Но она терпеливо ждала. И наконец дед Пахом заговорил:

– Любовь – понятие очень глубокое. Оно включает в себя многое. И терпение, и умение прощать, и способность забывать обиды, и взаимное уважение. Без уважения никак, это, наверное, самое главное, без него и любви не будет. Но, пожалуй, есть ещё кое-что: ты должен любить человека не только за красоту, ум, доброту, ты должен принимать его недостатки. Вот если ты любишь его со всеми недостатками, значит, любишь по-настоящему.

– То есть вы считаете, что в человеке можно любить и его недостатки? – изумлённо спросила Верунья.

– Не я так считаю, – поправил дед Пахом. – Жизнь так учит. Понимаешь, в чём дело: людей-то без недостатков нет, ну, а если где-то и есть, ты их едва ли отыщешь. И что же делать? Просто терпеть? Долго ли ты так протянешь? Лучше махнуть на них, на эти недостатки, рукой и принять человека целиком, таким, какой он есть на самом деле. Вот это и будет настоящей любовью. У меня, кстати, был очень скверный характер. Наверное, контузия сказалась. Если у меня что-то не получалось, я мог вымещать на жене, на близких своё плохое настроение. Но Танюша моя всегда улыбалась. Терпит-терпит, а потом говорит: «Ну ничего, дорогой Пахомушка, я тебя люблю, даже когда ты сердишься». И после этого моё вредное настроение исчезало, а я быстро успокаивался, отрезвлялся и понимал, что выгляжу глупо и даже смешно. Вот так и жили. Я думаю, если бы не моя Татьяна Алексеевна, меня бы уже давно не было на этом свете. Большой души была женщина. Не могу говорить, что я её «любил», потому что люблю по сей день…

10

Однажды, приближаясь к дому деда Пахома, ребята издалека заметили у подъезда неотложку.

– Что-то с Пахомычем, – с тревогой произнёс Сергей, и они вместе с Верой ускорили шаг.

Как назло, в доме не работал лифт, но ребята даже не заметили, как взлетели на девятый этаж. Дверь в квартиру была открытой. Внутри у порога стояла соседка и утирала слёзы.

– Что случилось? – взволнованно спросил у неё Сергей.

– Пока не знаю. – Она помотала головой. – Врачи у него там, никого не пускают.

Сергей взглянул на часы, было ровно четыре.

– Обещал ведь до ста лет прожить, – вздохнула Вера.

– Раз врачи у него, значит, жив, – криво улыбнулась соседка. – Наверное, сердечко прихватило, у него уже так бывало.

С четырёх до шести новостей не было. Ровно в шесть из спальни деда Пахома вышел врач и виновато объявил:

– Увы, все когда-то уходят.

Домой ребята шли молча. Наконец Сергей сказал:

– А ты знаешь, Вер, не умерли они. Пока мы будем помнить их самих и их подвиги, они останутся рядом с нами. Мы должны сделать всё, чтобы их никогда не забыли – ни мы, ни наши дети, ни наши внуки, ни правнуки.

2015 г.

Солнечный поезд

Сверчок

Искусство есть такая потребность для человека, как есть и пить. Потребность красоты и творчества, воплощающего её, – неразлучна с человеком, и без неё человек, может быть, не захотел бы жить на свете.

Ф. М. Достоевский

1

Даша на всё лето переехала к бабушке. Дед нарочито хмурился и бурчал:

– Не понимаю я своих внуков. Все они почему-то едут к бабушке. А ко мне, значит, приезжать не хотят?

– Ты чего, дед? – громко рассмеялась Даша. – Хотим, конечно! И к бабушке, и к тебе.

– А почему тогда все говорят «к бабушке в деревню»? – Старик выпятил нижнюю губу. – Меня-то куда дели? Вон, даже в рекламе молока, сметаны всякой всегда бабушек показывают, словно дедушек вовсе не существует. Дискриминация сплошная…

– Это ещё что такое? – удивлённо спросила внучка.

– Ты же в школу уже ходишь, должна знать, – усмехнулся Иван Ефимович.

– Мы пока такое слово не проходили. – Даша замотала головой. – Может, во втором классе начнём. А ты не можешь мне рассказать?

– Что рассказать? – сразу не сообразил дед.

– Ну, слово это… как его… дистрима… дискра… ну, которое ты только что сказал.

Дед улыбнулся, махнул рукой, подошёл к девочке, обнял её и ласково произнёс:

– Да не слушай ты меня, старого дурака, пошутил я.

– Пошути-и-ил? – удивилась Даша. – Значит, такого слова на свете нет?

– Ну почему же сразу нет? – рассмеялся дед. – Слово-то есть, да у нас его нет…

– Где нет? В деревне? – уточнила Даша.

Дед уже был и не рад, что затеял эту тему. Он знал: теперь Дашка не отстанет и, пока не узнает значение слова «дискриминация», вынесет ему мозг.

– Хорошо. – Иван Ефимович присел на порожек. – Присаживайся, сейчас объясню.

Внучка уселась на ступеньку выше и приготовилась внимательно слушать.

– А ну-ка скажи это слово ещё раз, – потребовала Даша. – Я хочу запомнить.

– Дискриминация, – буркнул дед.

– Не, я так не запомню. – Она замотала головой. – Давай по слогам. Ди… кри…

– Да не «ди-кри», – поправил Иван Ефимович, – а «ди-скри»…

– Так! – радостно воскликнула Даша. – Дискри… Запомнила. А дальше?

– Дальше – «нимация», – произнёс старик и осёкся.

– Нимация! – повторила внучка.

– Нет, – досадовал дед. – Погоди, я сам ошибся. – Какое-то время он жестикулировал пальцами и что-то бормотал, а затем выпалил: – Не «нимация», а «минация».

– Минация? – уточнила Даша. – Ой, дед, а я начало забыла.

Иван Ефимович тяжело вздохнул и предложил начать всё сначала:

– Слушай внимательно ещё раз: ди…

– Ди… – тут же повторила Даша.

– А ты можешь сначала все слово полностью послушать, а потом повторить? – нахмурившись, спросил дед.

– Нет! – решительно ответила внучка. – Такое длинное слово я сразу не запомню. Давай по слогам.

– Ладно. Наша песня хороша, начинай сначала!

– Что ещё за песня? – Даша вытаращила глаза. – Это из песни, что ли? Я такой не слышала.

– Да нет! – рассмеялся дед. – Просто есть такая песня, без начала и конца. Её можно петь хоть весь день.

– Ой, как интересно! – Внучка радостно захлопала в ладоши. – А ну спой, – тут же потребовала она.

– А слово? Мы же ещё слово не выучили…

– Да, точно, – согласилась Даша. – Ну, тогда давай выучим слово, а потом ты споёшь песню, договорились?

– Договорились! – Дед кивнул. – Итак, Ди…

– Ди…

– Скри…

– Скри…

Иван Ефимович задумался.

– Да что ж это такое? – возмущённо воскликнул он. – Погоди. Дай я про себя его произнесу.

Он снова стал что-то бормотать.

– Забыл, что ли? – тихо спросила Даша.

– Да не забыл, просто сам запутался. Вот такое оно нехорошее, это слово.

– Нехорошее? – Внучка испуганно прикрыла ладошкой рот и, наклонившись к уху деда, шёпотом спросила: – А оно не матерное? А то мама меня будет сильно-пресильно ругать. Мне матерные слова нельзя говорить, потому что я девочка.

– Дашенька, миленькая ты моя, – громко рассмеялся дед. – Ну что же ты такое говоришь? Стал бы я учить тебя матерным словам? Да ты что?

– Ты же сам сказал, что слово нехорошее…

– Не в том смысле, – продолжал смеяться и утирать слёзы Иван Ефимович. – Ну, рассмешила! Нехорошее – в смысле труднопроизносимое. Ты видишь, сколько прошло времени, а мы всё никак его не выучим?

– Это немного, дед, – возразила Даша. – У нас в классе есть Ромка Делягин, так он целую неделю учил слово «экскурсовод». Ты знаешь, кто это такой?

– Да откуда же я знаю. – Старик развёл в стороны руки. – Я и школу-то твою ещё не видел, а ты за Ромку какого-то спрашиваешь…

Даша залилась звонким смехом, да так, что на её смех прибежала Мотька, средних размеров ушастая дворняжка. Она села напротив хозяина и его внучки и, время от времени склоняя голову то в одну, то в другую сторону, стала внимательно всматриваться в их лица. Со стороны это смотрелось как собачье недоумение, дескать, чего вы тут расхохотались?

– Ты чего заливаешься? – удивился Иван Ефимович.

– Да я же тебя не про Ромку спрашиваю, – пояснила Даша. – А про этого… как его… сбил ты меня… экс-кур-со-во-да, – произнесла она на всякий случай по слогам.

– А-а-а! – протянул дед. – Так бы сразу и сказала. Конечно знаю. Я тоже, когда в школе учился, ходил с классом на экскурсии всякие. В Краснодон ездили, например. Про «Молодую гвардию» слышала?

– Нет, – ответила Даша и тут же добавила: – Мы это ещё не проходили.

– Хотя вас уже теперь туда вряд ли повезут.

– Почему? – удивилась внучка. – Вас возили, а нас не повезут…

– Так, Дарья, – перебил дед, – слово-то учим или нет?

– Учим-учим, – подтвердила Даша. – Я начало уже запомнила. Ди-скри…

– А дальше проще, – сказал Иван Ефимович и по слогам произнёс: – Ми-на-ци-я.

– Ди-скри-ми-на-ци-я! Верно?

– Молодчина! – Дед погладил внучку по голове. – Так вот, слово «дискриминация» означает… означает… как бы тебе объяснить, чтобы ты сразу поняла. Ну, в общем, это когда кто-то считает себя лучше другого и всячески ему об этом напоминает.

– Всё поняла! – воскликнула Даша. – Это про нашу учительницу.

– Как это – про вашу учительницу? Она что…

– Ну, она всё время нам говорит: «Сиди не умничай». Понимаешь? Умничать можно только ей. И вообще, ей можно всё: краситься, делать маникюр, на уроке по телефону говорить – всё-всё-всё! А нам ничего нельзя. Это дикри… дискри… минация?

– Нет, Даша, какая же это дискриминация, это дисциплина.

– Дисциплина, дед, это когда не разговариваешь и не крутишься на уроках, – возразила Даша. – А так получается, Вере Семёновне можно всё, а нам – ничего. Я, например, тоже хочу в школу ходить красивой.

– А ты некрасивой ходишь, что ли? – улыбнулся дед.

– Какая там красота, – вздохнула Даша. – Я перед Новым годом накрасила ногти и чуточку губы. Помаду мне, кстати, мамина подруга тётя Надя подарила. Так Вера Семёновна такой шум подняла, что я даже плакала. Принесла мне жидкость, заставила стереть лак, потом отвела в туалет, умыла, ещё и маму в школу вызвала.

– Ну а мама что? Ругала? – спросил дед.

– Нет, в школе она просто промолчала, а по дороге домой назвала Веру Семёновну идиоткой.

– Ну, это зря она. – Иван Ефимович неодобрительно покачал головой. – Учительницу нельзя обзывать.

– Дед, ты что, против меня? – Внучка нахмурилась.

– Как это понять?

– Ну, ты за меня или за Веру Семёновну?

– Конечно за тебя, внучка!

– Тогда и не защищай её. Злая она, понимаешь?

– Понимаю, – ответил дед. – А вдруг она не злая, а просто строгая?

– А какая разница? – хмыкнула Даша. – Всё равно ругается. Не нравится она мне. Вот тётя Надя хорошая. Она такая добрая и красивая…

В этот момент отворилось окно, и появилась голова бабушки.

– Ну, чего вы там воркуете? – весело спросила Анна Васильевна. – Мойте руки и за стол. Я вам тут таких вкусняшек наготовила!

– Идём-идём, бабулечка! – радостно ответила Даша и вспорхнула с порога, словно бабочка.

2

– Вот зараза! – Бабушка палкой стучала по половице. – Не даст спать сегодня. Как же он туда забрался?

Сверчок, словно прислушиваясь к проклятиям Анны Васильевны, на какое-то время умолк, но через несколько минут снова запел. «Запел» он, конечно, по мнению Даши – она радовалась каждой его новой мелодии. Баба Аня скорее назвала бы этот звук тарахтением. Дед почему-то употреблял и вовсе смешное слово. Он, заслышав непрошеного гостя, говорил:

– Ну вот, опять забулькал.

– Бабушка, а как его зовут? – спросила Даша.

– Кого?

– Ну, сверчка вашего!

– Да бог его знает. – Баба Аня пожала плечами. – Сверчок да сверчок. Кто б его называл?

– А можно я ему имя придумаю?

– Упаси боже! – Бабушка перекрестилась. – А то останется тут на всё лето. Будем потом ходить, как сонные тетери. Сегодня до часу ночи трындел.

– А разве тебе не нравится, как он поёт? – удивилась Даша. – Послушай! Он говорит: «перелью-перелью-перелью!» А вот теперь: «рули-рули-рули!» Слышишь?

– Ой, Дашенька, не придумывай ты, ради бога.

– Да ничего я не придумываю! – возразила Даша. – Внимательно слушай. Теперь вот запел: «бирюлёво-бирюлёво-бирюлёво!»

– Ага, точно, скоро начнёт петь: «Войковская-Шоссе Энтузиастов-Университет.»

– Ой, смешно очень. – Внучка закатила глаза. – Я же не виновата, что у вас слуха нет.

– У кого это нет? – возмутилась бабушка. – У меня нет слуха? А ты забыла, что твоя бабушка преподавала сольфеджио в музыкальной школе? И кто тебя на фортепьяно настоял отдать?

– Значит, постарела, – сделала вывод Даша. – Только старые люди и хулиганы не любят музыку. Мне так сказала мама.

– Нет, Дашенька, – возразила Анна Васильевна. – Не знаю, как там насчёт хулиганов, а музыку я любила всю жизнь. До сих пор люблю.

– Тогда почему ты не любишь Бульку?

– Это ещё кто такой? – удивилась бабушка.

– Наш сверчок. Я придумала ему такое имя.

– Откуда ты его взяла?

– От деда, – рассмеялась Даша. – Он всё время говорит, что сверчок булькает. Вот и пусть будет Булькой. Красиво же?

– Да ну тебя! – Анна Васильевна махнула рукой, но к Бульке всё же прислушалась.

Видимо, Даша всех заразила. И дед замер, слушая сверчка, и бабушка надолго замолчала. А потом вдруг удивлённо произнесла:

– А ведь и впрямь звучит как «бирюлёво». Вот чертяка. Ладно, пусть живёт, собака. Я хотела отравить, но…

Дашка побледнела.

– Как отравить? – испуганно спросила она. – Ты хотела убить Бульку?

– Как тараканов травят, вот так и его! – ответила бабушка.

– Но ведь тараканы же не поют! – воскликнула Даша. – Ты что, бабушка? Нам в школе учительница говорила, что сверчок приносит в дом счастье. А учительница в музыкалке рассказывала, как все великие композиторы сверчков слушали. А вот у нас в квартире сверчка нет.

– Я пошутила, Дашенька, – заметив в глазах внучки слёзы, одумалась баба Аня.

– Правда? – Внучка засияла и бросилась на шею бабушке. – Пожалуйста, пусть живёт, не выгоняй его. Он такой хороший. И он вам принесёт счастье. Вот увидите.

На следующий день Даша пригласила в дом своих друзей – соседских детей. Те тоже приехали в деревню на лето. Мальчик Максим перешёл в третий класс, а девочка Лиза, ровесница Даши, – во второй. Максим увлекался плаванием, а вот в музыке не разбирался совсем, зато Лиза занималась в музыкальной школе по классу аккордеона. Поговорив про Бульку, девочки решили открыть театр на дому.

Дождавшись, когда сверчок запоёт, Даша и Лиза начали поочередно закрывать тетрадными страницами щель, из которой раздавались Булькины трели. Затем девочки вырезали в листах окошки. Ловко прикладывая и меняя разные их, они добились звучания первой мелодии и радовались так, словно попали на концерт Дмитрия Хворостовского.

За несколько дней юные музыкантши так усовершенствовали своё изобретение, что с его помощью могли смело воспроизвести начало любого музыкального произведения. Но больше всего их удивило, когда в работу активно включилась и Анна Васильевна. Но как могла она со своим опытом преподавателя музыкальной школы пройти мимо такой великолепной идеи? Вечерами вся семья, кроме Мотьки (её в дом не пускали), слушала арии в исполнении деревенского артиста Бульки. Юные продюсеры научились использовать на подпевках даже басистое мурлыкание Соньки, чёрно-бело-рыжей кошки. Она, правда, долго не могла присутствовать на представлении, её хватало на первые полчаса, после чего она забиралась на спинку кресла и оттуда молча наблюдала за происходящим в местном музыкальном театре.

– Мама, мамочка! – кричала днём в трубку Даша. – Приезжай скорее. Мы тут тебе концерт приготовили.

К сожалению, мама на премьеру не успела. Однажды вечером Булька так и не объявился.

– Булька, Булечка, отзовись, – умоляли девочки.

Прошло два часа, но ничего не изменилось: Буль-ка как сквозь землю провалился. Бабушка вышла по своим делам на улицу, но через минуту вернулась в дом со слезами на глазах.

– Что случилось? – первой вскрикнула Даша. – Что?

Бабушка не сразу решилась рассказать обо всём.

– Концерты отменяются, пока нового сверчка не заведем.

– А что с Булькой? – всхлипнула Даша.

В этот момент в комнату вошла Сонька.

– Она его съела. – Анна Васильевна кивнула на кошку.

Девочки расплакались, а Максим пытался их успокоить.

– Не плачьте, Даша, Лиза, поймаю я вам нового Бульку.

Даша повернулась к довольной, мурлыкающей Соне и, всхлипывая, строго сказала:

– Бессовестная ты кошка! Мы больше тебя никогда не позовём на концерт!

Словно в знак протеста, Соня, задрав хвост, гордо прошагала мимо музыкантов на улицу.

Солнечный поезд

Мечта хороша и полезна, если только не забывать, что она мечта.

Жозеф Эрнест Ренан

– Тём, ты, видимо, что-то перепутал. Я знаю расписание наизусть. Нет там такой электрички. На 10:15 есть, следующая – в 10:35, в 10:27 ничего нет. И никогда не было! – Ирина похлопала одноклассника по плечу и, подмигнув, развела руками. – Не расстраивайся, бывает.

Но Артём и не думал расстраиваться.

– Есть-есть! – усмехнулся он. – Неправильное твоё расписание. Я каждый день езжу на 10:27. Очень удобный поезд – в нём никогда не бывает толпы, а стёкла в вагонах то ли сапфировые, то ли хрустальные, из-за этого все цвета за окном яркие, насыщенные, сочные. И самое главное – когда едешь именно на этом поезде, небо никогда не бывает хмурым, оно всегда солнечное.

– Артём, ты решил меня разыграть? – Ира нахмурилась. – Что значит – всегда? Я же говорю тебе: такого поезда нет. Я иногда опаздываю на 10:15 и уезжаю на следующей электричке, в 10:35. И никогда – ты слышишь меня? – никогда между этими двумя поездами не было ещё одного. Скажи, что ты просто пошутил.

Тёма взглянул на часы и произнёс:

– Сейчас сама увидишь.

Ира внимательно посмотрела на своего спутника, и ей захотелось потрогать его лоб. «Может, заболел? – подумала она. – Ну, в самом деле, что за чушь он несёт? Какой поезд, какие сапфиры, какой хрусталь, какое солнце? Ага, особенно сегодня! На дворе ещё утро, а кажется, будто уже вечер наступил».

– Смотри! Смотри! – воскликнул Артём. – Видишь?

– Что? – Ира раскрыла рот.

– Как что? – Артём указал в сторону перрона. – Солнечный поезд подходит! Вставай! Что же ты сидишь? – Он протянул Ире руку.

Она сначала рассмеялась, а затем, увидев сияющее лицо одноклассника, испуганно сказала:

– Что с тобой, Тёма? Ты заболел? Какой солнечный поезд? Я же тебе сказала, что никакого…

– Так ты едешь со мной? – перебил Артём.

Ира стояла молча.

– Едешь или нет? – повторил он.

Она не знала как нужно вести себя в такой ситуации, но понимала: с Тёмой что-то случилось, но взять и сказать это ему в лицо она не решалась.

– Тём, понимаешь… – Она опустила глаза.

– Давай, до встречи, – весело произнёс Артём. – Ты просто испугалась. Но, может, в следующий раз вместе поедем. Я тебя жду на конечной!

Его голос стих. Ира некоторое время сидела молча, не решаясь взглянуть на Артёма, а когда подняла голову, его рядом уже не было. Она осмотрелась по сторонам, встала со скамейки, прошлась по перрону, но друга нигде не было. Ира даже тихонько крикнула: «Тёма-а-а! Прекрати! Хватит дурачиться!» В 10:35, строго по расписанию, подъехала электричка. Ира заняла место возле окна и до последней секунды, пока не затворилась дверь, была уверена, что Тёмка сейчас откуда-то вынырнет, радостно обнимет её, рассмеётся, и они вместе отправятся в путь.

Но чуда не произошло. Зато оно поджидало её в конце пути. Подъезжая к конечной станции, Ира через окно увидела на перроне Артёма.

«Как он сюда попал? – подумала Ира. – Ну ладно, если бы он вышел из другого вагона, подошёл бы ко мне сзади и разыграл бы свою дурацкую шутку. Но мы же только подъезжаем, двери ещё не открылись, а он уже стоит. Как такое возможно? И возможно ли вообще?»

Было чему изумиться: другим транспортом с такой скоростью сюда просто не добраться. Ну, разве что только ракетой. Но пригородных ракет люди ещё не придумали.

Ирина ещё раз пристально вгляделась в лицо юноши, который с перрона махал ей рукой. Сомнений, что это Тёма, не осталось. Она вышла и растерянно спросила:

– Как ты здесь оказался? Ты на чём добрался?

– Ир, ты, наверное, думала, что я шучу? – улыбнулся Тема.

– Ты о чём? – спросила Ирина.

– О солнечном поезде. Я же тебе рассказал. Ты не поверила?

– Послушай, дорогой, – раздражённо бросила Ира, она ничего не понимала, – какой поезд? Мы с тобой были там вместе. Где ты видел свой солнечный поезд? Ты меня что, за дурочку принимаешь?

– Успокойся, Ир, – Тёма взял ее за руку, – это не розыгрыш. Это…

– Тогда что? Как ты оказался здесь вперёд меня? Можешь объяснить?

– Боюсь, что пока нет, – грустно ответил Артём.

– Это ещё почему? – удивлённо спросила Ирина. – У тебя от меня какие-то секреты?

– Никаких секретов. Просто тебе нужно успокоиться. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – возразила Ира. – Я спокойна! Так что можешь смело говорить.

– Пойдём в парк, – неожиданно предложил Артём. – Найдём уютное местечко, там днём народу мало, и я тебе ещё раз всё подробно расскажу. Договорились?

Ира ничего не ответила, лишь молча кивнула. В парке действительно было безлюдно, редкие прохожие, в основном пожилые, медленно передвигались по тщательно вычищенным дорожкам. Старики называли такие прогулки «подышать свежим воздухом» или «размять косточки». Во всяком случае, так всегда говорила бабушка Артёма, когда была жива. В прошлом году её не стало, но за несколько дней до смерти она успела поведать внуку тайну и рассказать о необычном поезде. О том самом, который Артём называет солнечным.

– Ну, говори! – наконец-то потребовала Ира.

– Понимаешь, Ир, – начал Артём, – солнечный поезд – он необычный.

– В каком смысле? – почему-то шёпотом спросила она.

– Его видят только те, кто желает его увидеть. – Артём внимательно посмотрел ей в глаза. – То есть нужно захотеть его увидеть! Понимаешь?

– Пока нет, – честно призналась Ира. – Ты только скажи мне честно, это не розыгрыш?

– Ну что ты заладила: «Розыгрыш-розыгрыш», – передразнил Артём.

– Как-то всё это необычно, – смущённо ответила Ира.

– Клянусь, это не розыгрыш.

– Хорошо, – тяжело вздохнула Ира. – Тогда рассказывай дальше.

– А дальше-то и рассказывать нечего. – Артём пожал плечами. – Ты либо веришь в солнечный поезд, либо нет. Если веришь, ты его видишь и можешь ехать на нём куда хочешь, если не веришь, ты его ни за что не увидишь, и он проедет мимо, как это случилось сегодня. Я думал, ты мне сразу поверишь, но ты до последнего сомневалась и… Я, наверное, показался тебе больным?

– Если честно, я до сих пор так считаю. – Ирина откашлялась в кулачок. – Теперь, пока сама не проедусь…

Артём замялся.

– Тут такое дело, Ир, – он тщательно подбирал слова, чтобы не обидеть её, – с таким подходом ты можешь так ничего и не увидеть. Ещё раз говорю: в солнечный поезд нужно поверить. Ты же не можешь ступить с перрона в пропасть, на рельсы, туда, где пустота, верно? А если ты будешь сомневаться, пустота там и останется. Ты не войдёшь в дверь, которую не видишь, правильно?

– Ну, в общем-то, да, – согласилась Ира. – Тогда научи меня.

– Чему? – удивлённо спросил Артём. – Чему тебя научить?

– Верить! – воскликнула Ирина.

– Этому не учат, Ира, – вздохнул он.

– А как же быть? – совсем расстроилась Ира. – Кстати, а ты сам-то как его увидел? И почему вообще поверил, что он существует?

– Мне бабушка рассказала, – ответил Тёма.

– И что? Ты так сразу ей поверил?

Артём покраснел. Спустя минуту он сказал:

– Ты знаешь, мне до сих пор стыдно вспоминать, но я подумал, что бабуля моя того… Ну, ты понимаешь. – Он покрутил пальцем у виска. – Всё-таки старушке было уже под девяносто. В таком возрасте немудрено и…

– Конечно понимаю, – улыбнувшись, сказала Ира. – Я и сама сегодня о тебе так подумала. Ну, в смысле что у тебя с головой беда. Не обижайся, ладно?

– Ладно!

– Согласись, как в это можно поверить? Стоят десятки людей на перроне, мимо них проезжает поезд, но никто его не видит. Разве такое может быть? И долго ты искал этот поезд?

– Нет! – Артём замотал головой. – Бабушка опередила меня и развеяла мои сомнения: «Тёма, не думай, я не чокнулась на старости лет, нет! Просто я боюсь, что опоздаю и унесу с собой тайну хрустального поезда». Она его называла так.

– Хрустальный поезд? – удивилась Ирина. – Так солнечный или…

– Это не имеет никакого значения, – улыбнулся Тёма. – Бабушка называла его хрустальным, я – солнечным, возможно, тебе захочется назвать его как-то по-другому. Это ровным счётом не имеет никакого значения и никак не влияет на наличие самого поезда.

– И что дальше? – потребовала Ирина.

– Дальше всё просто: на следующий день мы поднялись с бабушкой на перрон. Ровно в 10:27 подошёл поезд, мы вошли с ней в вагон и поехали. В тот день небо на улице было хмурое и низкое. А из вагона я увидел солнце и ослепительно белые облака.

– Потрясающе! Слушай, можно я назову поезд облачным? – радостно вскрикнула Ирина. – Я обожаю белые облака.

– Конечно можно.

– Эх, теперь бы ещё поверить в него…

– А разве ты ещё не поверила? – удивился Тема. – Если ты даже название ему придумала. Мне кажется, мы уже договорились, разве не так? Или ты всё сомневаешься?

– Чуточку-чуточку, – честно призналась Ира.

– У тебя время ещё есть, – сказал Артем. – До завтра избавляйся от сомнений.

– Значит, завтра поедем на 10:27?

– Ну, если готова, поедем, – согласился Артём. – Всё зависит от тебя… Если желаешь.

– Конечно желаю! – Ирина подвинулась к Артёму поближе и положила ему голову на плечо. – Тём, мне так хорошо с тобой.

– Мне с тобой тоже, – тихо сказал он и покраснел.

– Слушай! – спохватилась Ира. – А какой у него маршрут? У нашего поезда? Откуда и куда он катается?

– Я ещё не пробовал на нём путешествовать – ждал тебя. Бабушка сказала, что сесть в него можно только на нашей станции, а поехать – в любую точку планеты.

Ирина раскрыла рот и округлила глаза.

– Как в любую точку? И в Африку?

– Да хоть в Антарктиду, – улыбнулся Артём. – Нужно только захотеть.

– Да-да-да! – Ира радостно захлопала в ладоши. – Я хочу! Очень хочу! Очень-очень-очень!

– Куда? – спросил Тёма.

– Ну… ну… я ещё не знаю, – смутилась Ира.

– Странно… – тихо произнёс он.

– Чего ж тут странного?

– Сама ещё не знаешь, куда, а говоришь «хочу»!

– Но я имела в виду, хочу путешествовать, хочу…

– Ладно, – перебил Артём, – всё у нас ещё впереди. Не будем забегать вперёд. Сначала ты должна увидеть солнечный поезд. Как можно мечтать о том, чего никогда не видела?

Они встали с лавочки и медленно направились в сторону вокзала. Артём и Ира решили вернуться домой – завтра ответственный день, а сегодня им уже никуда не хотелось идти.

Ветер по имени Фим

Возвращаются все, кроме лучших друзей…

Владимир Высоцкий

Коля познакомился с ветром уже давно – так ему казалось. Для Николеньки, как называли его мама и бабушка, всё, что происходило в прошлом году, казалось таким далёким. Наверное, это правильно. Есть люди, которые даже о событиях десятилетней давности говорят «совсем недавно». Впрочем, обычно так считают те, для кого это совсем уже и не срок. Например, бабушка Николеньки перешагнула рубеж девятого десятилетия. Поэтому ей, наверно, можно так выражаться. А вот для двенадцатилетнего Коли это звучит нелепо и смешно.

– Николенька! – донеслось со двора. – Время обедать! – это была бабушка.

– Сейчас иду! – крикнул он в ответ и обратился к друзьям: – После обеда выйдете на улицу?

– Не знаю. – Девочка Зина пожала плечами. – Мои собирались к кому-то в гости ехать.

– А ты с ними? – спросил Николай.

– Ну да! Кто ж меня одну дома оставит?

– Я вообще на обед не пойду, – сказал Тимофей. – Надо родителей дождаться.

– Голодный, что ли, будешь гулять? – удивлённо спросил Николай. – Тим, а пойдём ко мне, у нас поешь.

– Не! – Тот замотал головой. – Нельзя. Отец узнает – мне влетит.

– За что? – Николай вытянул лицо. – Мы же соседи…

– Папа строго-настрого запретил у кого-то есть. Буду потом неделю дома сидеть.

– Ну а ты сам есть-то хочешь? – поинтересовалась Зина.

– Нет, – ответил Тимофей. – Пока не хочу.

В створке калитки появилась грузная Людмила Алексеевна и, погрозив пальцем, сказала:

– Николенька, ну что это такое? Все собрались и ждут только тебя.

Проходя мимо бабушки, внук стиснул зубы и процедил:

– Ба, сколько можно тебе говорить, не называй меня при друзьях Николенькой, да и без друзей не называй. Какой я тебе Николенька? – Он скривил лицо и ещё несколько раз противным, гнусавым голосом произнёс: – Николенька-Николенька-Николенька. Тьфу! Как это звучит мерзко!

– Бог с тобой, Нико… Коля, что ты такое говоришь? Между прочим, Тургенев, по-моему… а нет, вспомнила, Толстой! Точно – Толстой даже рассказ написал, и там тоже есть мальчик Николенька.

– Вот пусть он у Толстого и будет! – Внук грозно посмотрел в глаза Людмиле Алексеевне. – А меня больше так не называй. В конце концов, я прошу тебя. Неужели так трудно пойти мне навстречу? Когда ты меня о чём-то просишь, я же соглашаюсь, помогаю, не упрямлюсь.

– Ну, хорошо-хорошо, Нико… Николай. Я больше не буду. Не обижайся на меня, внучек. Прости, ради бога. Честное слово, вырвалось. Случайно…

– Ладно, забыли. Я по-быстрому, меня Тимка ждёт.

За столом сидели родители и младшая сестра. Ей недавно исполнилось четыре года, но она уже считала себя взрослой.

– Колян! – Именно так Катя называла старшего брата. По правде говоря, он сам её этому и научил. – Мы тут уже с голоду помираем!

– Что-то по тебе не скажешь! – усмехнулся Николай. – Щёки, как у хомяка.

– Мама! Мама! А Колян обзывается! – закричала Катя.

Мама неодобрительно покачала головой и сказала:

– Николай, ты это нарочно? Хочешь нам всем обед испортить?

– Прости, ма! – улыбнулся Коля и, подойдя к сестре, обнял её. – Прости, Кать, я пошутил.

– Ладно, прощаю, – снисходительно ответила Катя.

– И куда ты садишься? – отозвался отец. – А руки кто за тебя будет мыть? Пушкин, что ли?

У отца была смешная привычка – во все дела вмешивать Александра Сергеевича. Чуть что, со всем и за всех отдувался Пушкин. Иными словами, поэт должен был заправлять за Николаем постель, мыть в спальне полы, в холодное время надевать шапку, ставить в гараж велосипед. Знал бы он, сколько на него возложено обязанностей, написал бы ещё один роман в стихах. Например, «Николай Звягинцев».

После обеда Кате объявили тихий час. Николай давно был освобождён от такой повинности. Основательно подкрепившись, он вышел на улицу. К его большому огорчению, Тимка куда-то исчез, наверное, ушёл на озеро. Каникулы только начались, а значит, пора проведать старого друга. Недолго думая, Николай отправился в лес, к ветру Фиме. Между прочим, своё имя он получил от Коли.

Впервые ветер заговорил с Николаем прошлым летом. Мальчик забрёл в берёзовую рощу, там было прохладно и тенисто, он сел на землю, опёрся спиной о дерево и закрыл глаза. Вокруг щебетали птицы, поскрипывали стволы деревьев, шумела листва, а солнце, словно балуясь, время от времени бросалось солнечными зайчиками и заставляло уклоняться от них. И вдруг…

– Фим-фим! – Кто-то сказал совсем рядом.

Николай вскочил, посмотрел по сторонам, заглянул за дерево, но никого не обнаружил.

«Странно! – подумал он. – Кто бы это мог быть? Может, птица какая новая завелась? Сколько сюда прихожу, никогда такого странного щебетания не слышал».

– Фима-фима! – послышалось вновь.

– Эй, ты кто? – крикнул куда-то вверх Николай. – Что за Фима?

В ответ – тишина. Николай прислушался. Вдруг среди леса прозвучало протяжное «фи-фи-фи-фима-а-а-а-а»!

– Фима, ты кто? – повторил Коля, и вдруг услышал ответ:

– Ветер! Ветер я!

– Давай знакомиться! Я Николай. А тебя как зовут?

– У нас, у ветров, нет имен! – прошуршал невидимый собеседник.

– Как это нет? – удивился Николай. – Быть такого не может. Нам в школе рассказывали, что ветры бывают разные. Всякие бризы, бури, штормы, ураганы, тайфуны. А ты кто?

– Это мои старшие братья, – прошептал ветер. – И это не имена, а названия. Хотя особо сильным ветрам люди придумывают имена, в основном почему-то женские. Но это где-то далеко-далеко, и они сюда не прилетают, мне дедушка рассказывал о них.

– Как интересно! – воскликнул Николай. – У ветров тоже есть папы, дедушки, мамы, бабушки?

– Конечно, – сказал ветер и где-то там, наверху, свистнул.

– Слушай, ветер, а ты не будешь возражать, если я буду называть тебя Фимой? Хочешь быть моим другом? – спросил Николай.

– А разве могут человек и ветер быть друзьями?

– Я думаю, могут.

– Тогда дружим, – согласился ветер.

– Ты так и не ответил, тебе имя Фим нравится?

– Красивое имя, – шепнул ветер и взъерошил Коле волосы, добавил: – Мне нравится.

– Отлично! – радостно произнёс Николай. – Считай, мы познакомились: я – Николай, а ты – Фим.

Он ещё долго в тот день бродил по лесу и разговаривал с Фимой. Затем они вместе пели песни, на лужайке поднимали вверх зонтики от одуванчиков, и ветер разносил их в разные стороны, за лесом погоняли большие перекати-поле из высохших растений.

Вечером Коля спросил у отца:

– Пап, а человек может дружить с ветром?

Оказалось, человек и ветер дружат уже тысячи лет.

– Конечно, – неожиданно ответил отец. – Даже когда наши предки были дикарями, ветер всегда помогал им.

– Как? – удивился Коля. – Расскажи, пожалуйста.

– Например, на охоте. Когда человек ходил на дикого зверя, всегда подкрадывался с ветреной стороны, то есть шёл навстречу ветру.

– Но ведь против ветра неудобно идти!

– Правильно! – подтвердил отец. – Зато зверь не услышит запах охотника. Понимаешь?

– Понимаю! А ещё? Ещё как помогал?

– Человек не сразу сообразил, как использовать силу ветра, но постепенно научился многому. В далёкие времена люди поставили на корабли паруса и ещё до нашей эры в Китае, запускали воздушных змеев. Сейчас они в магазине продаются, а мы в детстве с пацанами сами их делали…

– И они поднимались в небо? – Николай от удивления раскрыл рот. – Самодельные?

– Конечно! – улыбнулся отец. – А для чего же мы их мастерили? Для красоты, что ли?

– Пап, научи меня делать змеев! – воскликнул Николай.

– Зачем? Поедем завтра в магазин да купим…

– Нет-нет-нет! – запротестовал Коля. – Так неинтересно! Давай сами соорудим.

– И охота тебе с ним возиться? Целый день убьём! – попытался отец отговорить его.

– Ну и что? Хочешь, я тебе секрет открою? – загадочно спросил Коля.

– Валяй!

– Только ни-ко-му! Договорились?

– Рыба! – Отец ладонью закрыл рот. – В смысле молчу как рыба.

– У меня в лесу друг появился!

Папа даже крякнул от неожиданности.

– Ну-ка, подробнее! – насторожился отец. – Что за друг? Где он живёт?

Коля увидел, как напрягся папа, и громко рассмеялся.

– Да он не человек, пап!

– А кто? – вздохнул с облегчением отец.

– Это ветер. Обыкновенный ветер, а зовут его Фим.

Отец откашлялся в кулак, поцеловал сына в лоб и тихо сказал:

– Сынок, у меня к тебе просьба: ты тоже больше об этом никому не говори! Хорошо? Даже своим друзьям. Ты, кстати, никому ещё о Фиме не рассказывал?

– Нет! – Коля замотал головой.

– Вот и отлично! Пусть это будет нашей тайной.

– А у тебя нет среди друзей ветра? – спросил Николай.

– Пока не встречал, – ответил отец. – А ты как со своим-то познакомился?

– Гулял по роще, а он мне на ухо говорит: «Фим-фим»! Ну, я сначала думал, птица какая. Он снова: «Фим-фим». Я спросил: «Ты кто?»

– А он что? – настороженно спросил папа.

– Как что? – усмехнулся Николай. – Говорит: «Ветер я».

– И что дальше?

– Дальше мы познакомились и договорились, что его будут звать Фим и что мы будем дружить.

– Ясно, – тяжело вздохнул отец. – Ты знаешь, Колюнь, я что-то сегодня устал. Ты не возражаешь, если я пойду отдыхать? Готовься: в выходной день соорудим с тобой воздушного змея. Ты пока подумай, как мы его назовём.

Коля обнял папу и прошептал:

– Спасибо, я попрошу Фиму, чтобы он нашего змея поднял высоко-высоко.

– Отлично! – сказал отец и отправился к себе в спальню.

Ночью Николаю снились океан и бушующий ветер. Он то завывал, то гудел, то рычал, словно медведь. Коля стоял на берегу и дышал полной грудью. Ветер хватал большие клочки тёмно-серых облаков и расшвыривал их по сторонам. Потом собирал их в охапку и сооружал из них разные фигуры. Вот большая лошадиная голова, вот большой корабль, а вот воздушный замок. Красотища!

На следующий день Николай рассказывал своему новому другу, что они с отцом в выходные дни изготовят воздушного змея и придут на поле его запускать.

– Фим, ты же нам поможешь запустить его высоко-высоко? – спросил Коля.

– Ф-ф-ф-ф! – ответил ветер. – Помогу! Только вы правильно его сделайте.

– Мой папа ещё в детстве запускал воздушных змеев. Мы решили с ним не покупать, а сделать.

– Это хорош-ш-шо! – шепнул Фим. – Я тоже люблю запускать воздушных змеев. Мой папа учил меня в детстве правильно держать их в воздухе. Это тоже нужно уметь делать правильно! Чуть ошибся – и змей уходит в штопор.

– Слушай, Фим, а где сейчас твой папа? – неожиданно спросил Коля. – Может, его познакомить с моим папой?

– Не получится. Взрослые ветры не живут вместе с родителями, мы лишь изредка встречаемся…

– Так ты здесь совсем один?

– Ну почему один? – фыркнул Фим. – Теперь у меня есть ты.

– А до этого был один?

– Да, – угрюмо прогудел ветер.

– А ты никуда не улетишь? Будешь здесь всегда?

– Улечу-у-у-у, Николай. Улечу на Север. А сюда прилетит другой ветер.

– Я буду скучать, – с грустью произнёс Коля.

– Я тоже, – ответил Фим.

В субботу, сделав воздушного змея, отец и сын отправились проводить лётные испытания. Радости и шума было столько, что на поле сбежались едва ли не все мальчики и девочки посёлка. И на следующий день Фим поднимал в воздух уже не один, а пять воздушных змеев – идея для многих оказалась очень заразительной. Правда, самодельный был только Колин, чем он несказанно гордился. Накануне вечером, после первых испытаний, они с отцом нарисовали на своём змее ярко-красную звезду, а под ней написали название «корабля» – «Звезда».

– А что, звучит! – сказал Коля.

Так получилось, что за лето «Звезду» несколько раз пришлось ремонтировать. Зато Николай стал опытным пилотом и теперь мог соорудить воздушного змея с закрытыми глазами. А конце августа Коля попрощался с Фимой – они договорились встретиться следующим летом.

* * *

И вот тот день сегодня наступил.

– Фим-Фим! – войдя в лес, громко крикнул Николай. – Отзовись!

Лес молчал, деревья не шевелились. Лишь кто-то шуршал в траве.

– Фи-и-им! – ещё громче крикнул Коля.

Но и на этот раз ответа не последовало.

«Наверное, улетел на Север, – подумал Николай и тяжело вздохнул. – Даже не попрощались…»

Вечером он рассказал отцу грустную новость. Папа погладил сына по голове и сказал:

– Не грусти, сынок, он ещё вернётся. Ветры, они ведь вольны летать там, где им захочется. Так что вы обязательно с ним снова встретитесь. Друзья всегда когда-то встречаются.

Сирота

Ванька Брызгалов пришёл к нам в третьем классе. Это был первый детдомовец, которого мы увидели живьём. Мне он почему-то сразу не понравился. Тихоня, вечно хмурый и чем-то недовольный. А тут ещё эта дура, Катька Белоногова, в него втрескалась. Бегает за ним, будто хвостик: «Ваня, Ваня, Ванечка!» Дура! Нашла себе женишка! Он же круглый сирота. У него ни матери, ни отца. Потому он и оказался в детдоме. А к нам он попал из-за того, что его усыновила одна семейка. Такая странная парочка. Я их знаю: тоже с головой не дружат. Они раньше по вечерам гуляли у нашего дома. Умора! Идут, как в старинном фильме, под ручку, что-то друг дружке нашёптывают, хихикают, остановятся и целуются. Ну не придурки ли? Давно я их не видел. Как Ваньку усыновили – перестали прогуливаться. «Сыночка» своего, наверное, вечерами ублажают, не до прогулок.

Баба Зина из третьего подъезда сказала нам с Серёгой по секрету, что Ванька даже не сын этой парочке, а пасынок. Так называют усыновлённых сирот. Какие некрасивые слова: «сирота», «пасынок», «детдомовец»… Бр-р! Какие-то холодные и склизкие. Интересно, а почему у него нет родителей? Алкаши, наверное, были. У всех нормальных детей кто-то, но есть. Или мама, или папа. А если нет ни мамы, ни папы, то тут уже что-то не то. У нас в классе есть и пацаны, и девчонки, у которых только один из родителей. И с ними вполне приятно общаться. А Ваня… Да ладно, что-то много я о нём говорю. Лучше расскажу, какой сегодня «прикол» случился.

Мой приятель, Антоха из пятого «Б», говорит мне:

– Костик, давай приколемся над вашим Пасынком! – Теперь у Ваньки такое прозвище.

– Что ты ещё придумал? – спрашиваю я, ведь Антоха юморист ещё тот.

– Давай на стенде «Лучшие ученики» маркером на фотке Ваняхи напишем: «Лучшая сирота школы». И усы какие-нибудь, как у кота, пририсуем. Прикольно?

– Ага, – согласился я.

Мы задержались после уроков и разрисовали портрет Пасынка. Получилось очень смешно.

Вечером ко мне в комнату вошла бабушка. Она была вся в слезах и ловила ртом воздух.

– Ба, ты чего? – Я вскочил с кровати. – Что случилось?

– Вот! – Она протянула мне трубку телефона. – Эсэмэс…

Бабушка упала на пол. Я метнулся к городскому телефону, вызвал неотложку. Мне пообещали, что скоро будут.

Я поднял с пола телефон и прочитал сообщение: «Мама, держись. Косте пока не говори. Варя и Олег погибли в Египте в автокатастрофе».

Я не сразу понял, что речь идёт о моих родителях. Врач скорой помощи сказал: к бабушке они опоздали.

Больше у меня никого нет…

Старуха

Вы не знаете нашу старуху? И никогда не слышали о ней? Дарья Семёновна Рюмина – наша историчка. Она самая старшая училка в нашей школе. Ей столько же лет, сколько, наверное, Михайло Ломоносову. Это не учительница, а какой-то монстр. Попробуй у неё на уроке повернись назад. Всё – «неси дневник», и пара обеспечена. Никого не щадит: ни отличников, ни хорошистов. Ей всё побоку. Главное, говорит, чтобы историю знали на отлично. И действительно: у неё предмет вызубрили все. Да она и не успокоится, если кто-то в классе не будет знать её урок. Заживо съест.

Но мне кажется, многие неправы, когда называют её злюкой. Хотя и я вот обозвал её монстром. Если честно, никакой она не монстр и не злюка. У неё просто лицо строгое: острый нос, морщин, как в луже во время дождя, седые волосы под лентой. И голос с хрипотцой и каким-то скрипом, что ли. Но глаза! Вы бы видели её глаза! Дарья Семёновна, когда говорит нам о… да о ком угодно: хоть о декабристах, хоть о Несторе, хоть об Александре Невском, – поверьте, это уже не исторические личности. Нет-нет. Это её дети. Я серьёзно! Об исторических личностях так не рассказывают. Так можно говорить только о своих родных. Моя бабушка, когда кому-то рассказывает обо мне (я нарочно несколько раз подслушивал), так всё вывернет – хоть стой, хоть падай! Я и послушный, и смышлёный, и помогаю родителям по дому, и книги читаю, и вежливый, как ангелочек. Врёт ведь бабуля моя.

Ой, как врёт. Соседке одно говорит, а меня потом воспитывать начинает: я у неё и лоботряс, и лентяй, и грубиян – кем она меня только не называет. Зато для соседки я – чистый ангел.

Но дед говорит, что сор из избы нельзя выносить. Наверное, она потому и привирает. Вы как думаете? Ну да ладно. Мой рассказ не о бабушке.

Продолжу о Дарье Семёновне. О старухе. Она меня на прошлой неделе из класса выгнала. Мне кажется, я не заслужил такого отношения к себе. Хотя, конечно, палку немного перегнул. Но вроде и не виноват даже. Всё эта Олечка с задней парты. То в спину меня пальцем тычет, то линейкой бьёт, то бумажки в меня кидает. Достала! Ну, я и наехал на неё. Слово грубое сказал. Старуха услышала, стала за неё заступаться.

В общем, отказался я извиняться и был с урока изгнан.

Дурак я. Мало того, что с Олечкой поссорился, так я ещё и стару… Дарье Семёновне нагрубил. Так, выходя из класса, и ляпнул: «У-у-у, старуха».

Куда это годится? Придурок! Стыдно теперь, аж жуть. Нужно было сразу после урока подойти и извиниться. Но не перед Олечкой, а перед Дарьей Семёновной. Глупо как-то вышло. А на следующий её урок я не смог в школу попасть – семейные обстоятельства. В воскресенье ездили к родственникам за город, и родители задержались – на обратной дороге ночью колесо на трассе пробили. В общем, домой вернулись в понедельник под утро. Ну какая там уже школа? Попадали спать, все уставшие.

Я так переживал за тот срыв. Представляете? Подумает, что нарочно не пришёл на урок, чтобы не извиняться. Если бы сразу извинился, она бы поняла, я уверен. Говорю же, это мы так только называем её злюкой, а на самом деле она добрая. И никакая она не старуха. Если и можно сказать, то старушка – мягко, по-доброму. По-есенински…

«Простите меня, пожалуйста, Дарья Семёновна, – мысленно произносил я, идя в школу. – Ради бога, простите. Дурак я. Больше никогда в жизни не буду вам грубить. Буду всегда на ваших уроках вести себя прилично. Честное слово! Простите, а? Дарья Семёновна!»

Я был уверен, что простит меня наша добрая и ласковая старушка. Простит. Стыдно-то как.

Обязательно простит. Переступив порог школы, я вдруг оцепенел: на стене у входа висел большой портрет с чёрной лентой. Это была фотография Дарьи Семёновны Рюминой.

Притворщик

Скажите честно: вы притворялись когда-нибудь спящим, неслышащим, невидящим, непонимающим? Ну, только вот честно, хорошо?

Ладно, даже если вы ответите, что не было такого, я о себе всё равно правду скажу: притворялся – и не раз. Особенно в метро, электричке, трамвае, автобусе, троллейбусе. Иногда так не хочется уступать место, такой облом – хоть башкой о стекло бейся. Лень, просто лень. А другой раз – спать хочется. Как подумаешь, что стоять тебе до самой своей остановки – и жизнь не в радость. Да и вообще, рыжий я, что ли? Сколько я знаю людей, никто не уступает место. Каждый норовит отвернуться, сделать вид, что это его не касается, что он вообще не понял ничего, не заметил.

Моя бабушка рассказывала, что раньше было проще. Ребята вскакивали при виде пожилого человека, женщины, а иногда даже и девушки. Предлагали присесть. А если те и отказывались, уже не садились – неловко как-то было. А что сейчас? Вы разве не видели? Ну, стоит бабулька или дед. И что с того? Да пофиг! Я такой же пассажир, как и они. Я тоже плачу за проезд, покупаю билет. Почему я должен стоять, если я первым сел в трамвай? Ничего не случится. Пусть постоят, у нас равноправие. Я такой же чел, как и они. Ну и что, что старые? Я тоже когда-нибудь буду старым. Думаете, кто-то мне уступит место? А вот фигушки…

Хотя кто мне может уступить место в автобусе или троллейбусе, если я сам никогда никому не буду уступать? Наши предки ещё что-то делали, помогали старушкам переходить улицу. При всём этом мы кем растём? Вон она стоит, старая, седая, сгорбленная, в проходе, а я ведь не вскакиваю, не тороплюсь уступить. Почему? Мои родственники вели себя иначе, а я вот думаю: встать или нет? А что же будет с нашими детьми? Они не только не уступят место, наверное, ещё и сгонят, если я, например, буду стареньким сидеть. Никто не пожелает терпеть сидящего старика. Скажут: «Пошёл вон!» Блин, ну что она так и жмётся ко мне, эта старуха. Не видит, что ли: у меня глаза закрыты! Я же так старательно не замечаю её. Нет же, наглая бабка всё равно наваливается на меня, стучит рядом своей противной клюкой. Как они надоели! Не успеешь сесть в метро, как вот они – встают рядом и начинают кряхтеть, стонать, а некоторые прямо открыто возмущаются, ну, типа, молодёжь пошла наглая, невоспитанная. Ага, как будто воспитанность только этим и измеряется. Нашли чем упрекать. Я, например, с девчонкой встречаюсь, всегда дарю ей розочку или гвоздику, а она и рада. Это и есть воспитанность, галантность. А что же тут невоспитанного, если я, к примеру, вздремнул в трамвае и не заметил старушку? Понятно, что я притворился. Но вдруг это правда? За что меня винить? Не заметил – и всё… Да ёлы-палы, старуха какая-то действительно нагловатая. Чё она на меня наваливается. Уступить, что ли? Или сейчас она мне на голову залезет. Что это такое? Чего она? Что это с ней?

Бабушка рухнула на пол. Стоявшая позади неё женщина вдруг закричала:

– Мама! Мамочка!!! Что с тобой?

Она упала на колени, нагнулась над старушкой. Затем подняла голову, и наши глаза вдруг встретились. Я почему-то вскочил, но, чтобы выйти, мне пришлось бы перешагнуть через старушку. Я не решился…

Трамвай встал на очередной остановке. Туда же подъехала скорая. Бабушку вынесли на носилках. Один старик протянул дочери визитку и сказал: «Дочка, сообщи, как доехали». Через десять минут, как раз перед моим выходом, старик громко объявил, что наша бывшая пассажирка умерла. Не могу никак уснуть. Может, это я её убил своим притворством и равнодушием?

Прощание славянки

У нас сегодня в школьном дворе целый день играют военные марши. Мы репетируем праздничный концерт ко Дню Победы. Говорят, кто-то из министерства приедет к нам на праздник. Все суетятся, глаза, как у селёдок, какой-то нездоровый ажиотаж. Наконец-то объявили всеобщий перерыв. На втором этаже, вылетая из туалета, мы столкнулись с Фёдором Ильичом.

– Осторожно, ребята, – улыбнулся наш бывший физик. – Вы всё носитесь, как угорелые.

– Извините, Фёдор Ильич! – едва ли не хором закричали мы, а я спросил: – Вы уже выздоровели? Снова нас будете учить?

– Нет-нет, ребята, я своё отучил. На пенсии я.

Мы попадали на диван, расположенный под окном в фойе, и принялись фантазировать о войне. Серёга из 8-го «В» говорит: «Если бы я пошёл в разведку, то обязательно взял бы языка…»

– Угу! – язвительно произнёс Пашка Пузо (по фамилии Пузенко), «взял бы»! Ты пять раз на физ-ре подтянуться не можешь, а туда же: языка взял бы.

– А причём тут подтянуться?! – надул губы Серёга. – Там не сила нужна, а сноровка.

– Нет, Серый, ты не прав, – возразил Лёвка, – без силы языка не взять.

– Ну и ладно, – махнул рукой Серёга и встал с дивана.

В этот момент мы увидели, как из туалета выходит Фёдор Ильич, а навстречу ему Ваня Бережков – новенький наш одноклассник. Не помню, откуда он переехал, но то, что он законченный разгильдяй и двоечник, мы поняли в первый же день, когда Ванька прямо на уроке стал громко разговаривать по телефону. Учительница сделала ему замечание и предупредила, что у нас на уроке нельзя пользоваться телефоном, на что тот ответил: «Это у вас. А у нас можно…» Пришлось потратить несколько дней, чтобы убедить Ваньку и его родителей в том, что ученик неправ. И действительно, что это за урок будет, если мы все начнём по телефонам своим разговаривать. Прощайте, знания! Иными словами, Ванька наш, можно сказать, какой-то при-дурковатый.

Видимо, не сумев разминуться с бывшим учителем, Ванька вдруг заорал:

– Ну ты чё, батя, такой неповоротливый, шевелись, а то дам щас по бочине!

Фёдор Ильич остолбенел от такого «приветствия».

– Ты что, парень? – выдохнул он. – Ты здесь учишься?

– Нет, – наигранно расхохотался Ванька, – я здесь отдыхаю! Ты чё, дедуль?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата Бориса Крутиера.

Вернуться