Интервью, вместо предисловия

Данное интервью взято Джереми Стоуном (ДС) у астролога и мистика Таисия Черного (ТЧ) для журнала “Зодиак” по поводу публикации там некоторых рассказов.

ДС – Знаете, я прочел с большим интересом цикл ваших рассказов, и у меня, впрочем, я думаю, как и у всех читателей, сразу возник вопрос. А именно: на каком материале написаны эти тексты? Что это – действительные события и люди или же литературный вымысел?

(Таисий задумался)

ТЧ – Понимаете, я бы не стал тут проводить четкую границу. Дело в том, что в основе всех рассказов из данного сборника действительно лежат некие события, произошедшие в прошлом. Поначалу я попытался подать все это как некую хронику, чуть ли не протокол наблюдений какой-то, но перечитав, мне показалось это скучным. Не мне, но потенциальному читателю. У меня возникло ощущение, что я пытаюсь кого-то в чем-то убедить или даже, не дай бог – переубедить. Это было так далеко от изначальной цели. Я ведь не собирался никого переубеждать, мне хотелось просто – заинтересовать. Переубеждать – дело неблагодарное, чаще всего – довольно скучное и уж точно – лишенное каких бы то ни было перспектив. Особенно, если перед вами рациональный приземленный психологический тип.

      Заинтересовать же – дело другое. Если человек еще способен удивляться, если у него еще захватывает дух от каких интересных событий или явлений, значит, на мой взгляд, он еще не пропал для этого мира. Значит, ему есть, куда расти, куда двигаться.

Одним словом, каждый их этих случаев я литературно обработал настолько, чтобы он, как говорится, зацепил, и уже не отпустил. Не знаю, насколько это получилось.

ДС – и до какой степени этот материал обработан?

ТЧ – В разных случаях по-разному. Например, я не описывал некоторые моменты излишне подробно, кое-что упускал вовсе, во всех случаях я изменял имена героев и названия мест, где происходили события, но в целом все события вполне узнаваемы, для тех, кто имел к ним какое-то отношение. А общем, все было практически так, как описано, или, во всяком случае, довольно, похоже.

ДС – Хорошо, возьмем для примера рассказ «Шагнуть за ворота». Дело действительно было на Алтае?

ТЧ – Да. Однако в этом рассказе я как бы сложил две истории. Был у меня случай, когда я искал некое лекарство используя осознанное сновидение, ну и собственно поход на Алтай. Я собирался попасть на Телецкое озеро, но потом мне один приятель указал на карте одно аномальное место, пользующееся, так сказать «дурной славой», и я решил добраться туда. Там действительно было много странного, вплоть до того, что в сновидении я и вправду увидел словно бы призрак древнего города.

ДС – а как насчет алхимии? Ты правда пытался получить золото?

ТЧ – нет, конечно. Это невозможно. Просто в тот период меня часто просили прочесть небольшой курс по истории алхимии. Меня это всегда интересовало, поскольку алхимия – это в первую очередь очень развитый символический язык. Работа над этим курсом лекций меня очень увлекла, и я не устоял перед соблазном притянуть в этот рассказ и алхимию тоже.

ДС – Понятно. А какие из рассказов, так сказать, наиболее приближены к реальности?

ТЧ – Ну, например – «Завихрение». А рассказы «Почти просто страшилка» и «История с черепом» – это просто хроника событий, без реальных имен, правда.

ДС – Понятно. И все-таки, почему ты решил описать большинство случаев в литературной форме, а не в виде, скажем, репортажей? Бывают ведь увлекательные журналистские расследования, например, разве нет?

ТЧ – Я стал описывать увиденное в форме рассказов, потому что хотел «быть прочитанным». Многие книги, с которыми мне приходилось сталкиваться по астрологии или магии выглядят настолько скучно и неинтересно, что я не часто доходил даже до середины. А когда урок скучен, ученик едва ли его усвоит. Что до репортажей… да, среди них бывают, конечно, интересные, но это, как правило, какие-то сенсации. Я бы не хотел, что бы мои рассказы воспринимали именно так.

ДС – Понимаю. Скажи, а почему ты вообще решил писать?

ТЧ – Знаешь, это – хороший вопрос… Как и во всякой работе, в моей – тоже много разной рутины, простых, почти тривиальных случаев, связанных даже с бытовыми вопросами, но иногда встречается нечто, что заставляет тебя встрепенуться и посмотреть на жизнь с восхищением. За долгое время, у меня поднакопилось немало интересного и загадочного, страшного и забавного. И вот в один прекрасный декабрьский день 1991 г. мой приятель Святослав предложил мне поучаствовать в создании сборника рассказов, написанных разными людьми, имевшими некий мистический опыт. Я решил описать два случая, что и сделал довольно скоро. Через четыре месяца стало ясно, что сборник не состоится по финансовым соображениям и скоро про него и думать забыли. Однако я был уже настроен на эту волну, и стал писать дальше. К слову этот сборник так и должен был называться: «Тайны темной стороны». После Святослав разрешил мне его использовать для собственного сборника.

ДС – И как часто ты сталкиваешься с проблемой, которая заставляет “встрепенуться”? И оцениваешь ли ты заранее вероятность ее решения?

Т.Ч. – Тоже – отличный вопрос! Как я уже сказал, у меня в архиве накопилось немало удивительных и загадочных случаев. Что же касается решения, то я не только ничего не оцениваю заранее, но даже выход из проблемы, зачастую, сразу не вижу. Да, собственно, далеко и не все проблемы ведь можно решить.

ДС – А какие нельзя?

(Таисий снова задумывается)

ТЧ – Как бы это сказать… В общем, в нашем мире у причин тоже есть некая собственная иерархия. Так сказать – иерархия причин и следствий. «Сержант» не может вмешиваться в причины созданные «полковником». Это, в прямом смысле, и для здоровья вредно, не говоря уж о многом другом. А что говорить, если проблема создана Генералиссимусом Вселенной? Для каких-то одному ему понятных целей. Дело за «малым» – понять твоего ли уровня эта проблема?

ДС – Согласуешь ли ты с «героем произведения» возможность, так сказать, предания огласке его ситуации?

ТЧ – Иногда. Но я бы хотел пояснить, что рассказы не рождаются тотчас после решения той или иной проблемы. Мне какое-то время нужно «пожить» с вновь приобретенным опытом, рассмотреть его как бы изнутри. Кроме того, есть события, о которых я смогу рассказать лишь лет через двадцать, а есть и такие, о которых я не расскажу никогда. Кроме того, иногда исход события бывает печальным, как, например, в рассказе «На перекрестье ветров». И спрашивать разрешение уже, увы, не у кого.

ДС – Пишешь ли ты что-нибудь помимо рассказов?

ТЧ – Да. Компьютерные программы, например…

ДС. – Часто события, описанные в твоих рассказах, происходят в неких “местах силы”, которые, в основном, находятся на территории России и Украины. Последние годы ты работаешь в Канаде. Можно ли помочь человеку, находясь на территории другого эгрегора¹, решить его проблему, если завязка события произошла в другой стране? Ведь в Канаде можно встретить людей со всего мира.

ТЧ – Ехать в места силы, связанные с конкретным человеком или его родом,

приходится не так уж часто. В большинстве же случаев, я использую места силы для собственной подзарядки или настроя. Взять, к примеру, случай, описанный в рассказе «Письма Катарины Грофф». Там я работал с местом силы, расположенным совсем недалеко от моего дома. После я работал в самых разных местах, даже – в Иудейской пустыне. Кстати, фактор перехода на территорию другого эгрегора, хоть и бывает ощутимым, но редко – разрушительным.

ДС. – И последний традиционный вопрос – работаешь ли ты сейчас над каким-нибудь

произведением?

Т.Ч. – Да, но это не рассказ. Это скорее роман – фэнтэзи, детектив, где я попытался раскрыть основные свойства мира магии. Я хотел показать, что в этом мире, так же, как и в нашей повседневной реальности, нет места произволу. Везде царят законы, которые следует хорошо понимать, иначе, в лучшем случае, просто ничего не получится.

Оттава. 2019

Завихрение

Страшная черная ночь окутывала землю,

 и вдали горело зловещее красное пламя…

П.Успенский «Символика Таро».

      Кажется, тогда я и понял, что это такое. Хотя, и довольно странно так говорить, оставшись, в конце концов, в полном неведении. Естественно, у меня и раньше не раз возникали разговоры на эту тему, но тогда мне казалось, что мои собеседники говорят о чем-то таком, что имеет к земной жизни лишь опосредованное отношение. Теперь – понятно – я уже так не думаю.

Пожалуй, еще в детстве я не раз удивлялся, наблюдая одно странное явление. Когда созревает необходимость в каком-то знании, и когда это не просто любопытство, и когда ты шел к этому какое-то время, прилагая усилия и веру в победу, выстраивая цепь окружения из людей и предметов, то, в конце концов, все ответы появятся, и при этом – как бы сами собой. Ни с того ни с сего, и ниоткуда. Просто вдруг, кто-то подарит книгу, или же – появятся телепередачи, встретятся люди, которые что-то подскажут. Да что там! Иногда даже таблоиды на улицах могут оказаться вполне знаковыми. Нередко подобные знаки сыплются на тебя в какой-то момент, словно из рога изобилия. Когда замечаешь это и начинаешь придавать значение происходящему, тогда они словно бы поворачиваются другой своей стороной, совпадения кажутся уже просто невероятными, и затем все это словно бы затягивает в большой, тихий, но очень мощный водоворот… К слову, подобные «водовороты» судьбы я и стал называть «завихрениями».

Однако это вовсе не значит, завихрение всегда понятно. Иногда ты вдруг получаешь какие-то ответы на вопросы, которых никогда и не задавал! Или задавал, но уже так давно, что и думать забыл. Нет, это здорово, если завихрение понятно, если ты вызвал его своей волей и теперь знаешь, что с этим делать, но чаще – все совсем иначе.

В общем, когда оно возникает неизвестно из чего, приобретает непредсказуемые, невероятные формы, вытаскивая на свет нечто, что было скрыто в дремучих джунглях мира сновидений, то порой становиться очень странно и даже – чего греха таить – иногда и страшно. Страшно от простой очевидности, что вольно или невольно, но где-то ты что-то нарушил, разорвал или наоборот – соединил тонкие бесконечные нити мироздания, создал «причины», невидимые в этом мире никаким глазом, и теперь кто знает, каковыми будут следствия? Кто знает…

      Впервые столь странное “завихрение”, лишенное какой бы то ни было логики и смысла, я наблюдал, когда бродил по Полесью. Это было за несколько лет до Чернобыля. Я хотел уединиться, чтобы прочувствовать какую-то тему и с тем пустился в странствия. Были каникулы – почему не уйти куда-то? Уже не помню, что это была за тема размышлений, но местом для этого я избрал глухие разбойничьи леса в междуречье Горыни и Уборти².

      В седьмой день Луны я вырезал посох, а в девятый двинулся в путь. Любопытно, что Уран все эти дни порывавшийся снова вернуться в Стрелец, остановился в самом начале Козерога, что, видимо, и явилось для меня одним из первых кубиков, построивших будущее завихрение… Хотя…

Честно говоря, вряд ли тут вообще можно что-то объяснить логически. Почему, например, я решил, что три события, о которых пойдет рассказ, вообще должны быть как-то связаны? Не знаю. Я просто чувствую, что они являются незримыми гранями единого, созданного мною, незримого «айсберга».

***

      Кажется, это был второй день пути, когда я нашел очень сильное место и на несколько часов ушел в «шаманское путешествие»³. Я пытался понять и увидеть свой дальнейший путь и есть ли вообще в нем какой-то смысл? Однако, несмотря на очевидное наличие силы, ничего особенного я не увидел и не понял, а лишь наблюдал красную стену, как будто созданную из дыма или тумана, казавшуюся непонятной, а потому завораживающей.

Так я просидел пару часов, а после, закончив свои занятия, двинулся в путь, поскольку пройти следовало еще много – километров пятнадцать, до самой речки Моствы. Остановка на этой речке была задумана мною изначально. Река с темно-коричневой гладью, неслышно текла промеж высоких, совершенно безлюдных песчаных берегов. Места были совсем дикими, и это давало шанс пробыть в молчании хотя бы пару-тройку дней. Кое-кто мне говорил даже, что пробыв в таком молчании хоть немного, хоть с месяц, можно рассчитывать получить какой-нибудь очень значительный совет, или даже – новое знание.

В общем, я шел долго и, немного сбив ноги, уже – было – стал подумывать разбить переход на два этапа, остановившись на первую ночевку прямо посреди леса. Однако что-то словно бы толкало меня вперед. Я, например, стал замечать, что когда силы были уже совсем на исходе, и когда я собирался – уже упасть на мягкий мох и отдохнуть, как рюкзак, вдруг, становился легче и, я мог пройти еще лишний километр, а то и все – два. Впрочем, после подобного рывка, я все равно делал десятиминутную передышку. Отдохнув и разложив дары духам, я снова двигался в путь, пробираясь через лес, который был то почти непроходим, а то вдруг редел, перемежаясь болотами. Иногда лес совершенно исчезал, уступая место пустошам, кое-где поросшим сосновым молодняком и можжевельником.

      К вечеру, когда солнце уже висело примерно на ладонь от горизонта, и я уже выбился из сил окончательно, лес вдруг снова немного поредел и, показалась тихая, прохладная гладь Моствы. Она, текла словно в каньоне между крутых песчаных берегов, поросших на противоположной стороне сумрачным угрюмым лесом.

Солнце, наконец, коснулось горизонта и потому следовало побыстрее собрать дров и поставить палатку. Со всем этим я справился довольно быстро, и, повесив котел на огонь, немедленно спрыгнул с обрыва к реке. Переплыв ее несколько раз туда и назад, я вдруг стал обращать внимание на некоторое неудобство, которое довлело надо мной, подобно тяжелому недоброму взгляду. Это было неприятное чувство, и неприятность состояла, скорее всего, в полном непонимании причины подобного состояния. Я старался об этом не думать слишком много и сохранять как можно более безразличный вид, но уже когда вылез на берег и стал одеваться, вдруг остановился. Окажись тут кто-то чужой, он бы, вероятно, отметил, как я довольно глупо и удивленно вертел головой по сторонам: до меня вдруг дошло, что причиной дискомфорта была странная, если не сказать – чудовищная, тишина. Она не напоминала просто тихий вечер или тихую комнату. Эта тишина походила, скорее всего, на ту, что бывает в студии звукозаписи или же барокамере. Непонятно, куда девались комары, мучившие меня нещадно почти весь день, не было слышно и птиц. Я вдруг почувствовал ужас от того, что я остался на этой планете совсем один…

Но я быстро отогнал дурацкое наваждение! Надо же – один на планете! Размечтался! Подивившись всему этому, и сохраняя невозмутимый вид, я направился к палатке, с тем, чтобы поужинать. Друзья мне говорили не раз, что вести себя следует в таких ситуациях, как можно более непринужденно. Я читал у самых разных путешественников, что страх делает тебя видимым перед всеми: от людей до самых низких духов. К слову, они же и вполне могли устроить весь этот странный спектакль. Зачем? Кто их поймет…

Солнце уже село, и лес вместе со своей густой, как мед, тишиной погрузился в такой же плотный, почти гуталиновый мрак, с которым тщетно пытался сражаться мой костерок. Я решил еще посидеть немного с тем, чтобы сделать записи в дневнике, и собрать воедино все мысли, пришедшие в голову за день.

Помню, я как раз сломал грифель у карандаша, когда вдруг послышался странный звук. На фоне все той же тишины он слышался действительно очень странно, и я проверил на месте ли топор. Звук больше всего походил на лязг цепи. Сначала я подумал, что это лошадь или коза, которая, быть может, вырвала кол и сбежала с пастбища, но я сразу отбросил эту идею, поскольку до ближайшей деревни было не менее двадцати километров, да еще и через лес. Лязг повторился, и я, посветив фонарем в сторону берега, откуда исходил этот звук, облился холодным потом. На пологой береговой отмели, прямо под обрывом, где находилась моя палатка, стоял здоровенный матерый волчище. Как мне показалось, он был раза в полтора крупнее большой немецкой овчарки. Зверь попал в капкан, а затем, выдрав его, убежал, заливая след кровью и наполняя воздух ночного леса отчаяньем и болью. Впрочем, он посмотрел на меня спокойно и без всякого интереса.

Первый шок прошел, я вспомнил, что волки на огонь не идут и что летом они вообще не особенно агрессивны. Хотя, капкан… Боль вполне могла пробудить в нем самую лютую злобу… Погасив фонарь, я дал глазам пару секунд привыкнуть, а затем стал наблюдать за серым пришельцем в свете костра. Волк отвернулся, и, постояв немного, двинулся в воду. Раздался тихий плеск. Через пару минуть я стал ждать, что теперь уже на том берегу плеснется вода и раздастся все тот же лязг, но, сколько я ни вслушивался, ничего этого не произошло. Волк исчез, и больше я его никогда не видел. Я понятия не имею, куда он мог деваться, кроме как вылезти на другом берегу. И, в тоже время, было бы странным предположить, что такой мощный зверь оказался неспособным одолеть небольшую реку и утонул.

Однако было еще одно обстоятельство, воспринятое мною тогда спокойно, но сегодня терзающее, как все неясное. Дело в том, что как только волк ступил в воду, на другом берегу на краю леса показались две очень темные фигуры, очертанием похожие на людей. Было очень темно, и я лишь боковым зрением различал их, словно бы сотканных из еще более глубокой тьмы, чем тот ночной деготь, в котором находился я сам. Они едва слышно переговаривались, и мне показалось, что правый, протянул руку вперед, будто указывая на костер, хотя, конечно, за последнее обстоятельство нельзя поручиться всецело. А затем все как-то резко вернулось к нормальному состоянию. Стали слышны шорохи и ветер в кронах. Где-то истошно закричала ночная птица. И даже костер, казалось, стал потрескивать значительно громче и чаще.

Посидев еще немного и сделав соответствующие записи, я пошел спать, поскольку уже просто валился с ног. Я залез в спальник, и, не успев еще толком застегнуть его – почти сразу заснул. Но вот еще одна странность: в эту ночь мне приснился очень необычный сон. Вообще сны после такого трудного для меня большая редкость, если только я их не вызываю специально. А тут – совершенно неординарный сон: такой яркий, и я бы даже сказал – кинематографичный… Мне снилось, что я стою на лесной поляне, а за спиной у меня горит лес. Вдруг, из живой рощи, которая находилась впереди, выскакивает тройка лошадей, запряженных в карету или фаэтон, и направляется в сторону горящего леса. На козлах, где должен был сидеть кучер, не было никого, и лошади просто скакали, куда и как им вздумается. Я попытался вмешаться и заставить лошадей остановиться, но если раньше мне удавались и более сложные трюки, то тут все было тщетно. Лошади не слушались и неслись прямо в огонь…

Утром я проснулся озадаченный: потерять контроль над снами – не очень-то добрый знак… Однако, как и прежде, я сделал вид, что ничего не происходит, и, как ни в чем не бывало, занялся делами. Минут двадцать я разминался и после пошел на берег исследовать следы ночного волка, и заодно – поплавать, конечно.

Увиденное ошарашило меня как гром. Все мысли смешались и мир в голове, можно сказать, рухнул. На отмели, где я видел волка, следов не было! Передо мной лежала довольно длинная песчаная целина не тронутая даже крестиками вальдшнепов, или куликов. Я переплыл на другой берег, но и там, понятно, не было ничего кроме ровного, утрамбованного водой и ветром песка… На том месте, где я видел черных людей, также никаких следов не было, но, что особенно удивительно – лес там был совершенно непроходим из-за зарослей ежевики и дикой смородины.

Вскоре я добрался до Припяти, а по ней на «ракете» до Киева. В тот же день я пошел к друзьям, и мы засиделись допоздна, обсуждая все, что мне удалось почувствовать в своих странствиях. На мою историю с волком, снами и прочими приключениями, один из них махнул рукой, и небрежно сказал: «Завихрение, это бывает! Наверное, ты где-то накосячил!»

Я равнодушно кивнул, а когда ставил чайник, и обернулся к окну, вдруг, как-то машинально сказал: «Вот уже и светает». И тогда кто-то ответил, приподнявшись над столом: «Бог с тобой, сейчас два часа ночи. Это же пожар!»

Если это и был пожар, то горело, наверное, полгорода. Зарево было гигантское и было светло, как днем, правда, свет был красным, и на душе стало очень тревожно. Через некоторое время и впрямь стало понятно, что это пламя, поскольку в воздух летело что-то похожее на темные лохмотья, а небо лизали оранжевые языки. Правда, – вот опять странность – дыма не было! Примерно через час все закончилось, и город погрузился в привычную тьму.

Я заночевал там же, а наутро поехал по делам. На остановке, мне пришла идея остановить такси, и разузнать последние сплетни относительно ночного пожара. Так я и сделал: остановил машину и сел. Водитель, казавшийся усталым и измученным, сказал, что едет в парк. Это было не очень-то по пути, но я все же согласился, поскольку обстоятельства были в мою пользу – этот человек работал в ночной смене. Дорога была длинной, беседа не клеилась, все попытки повернуть разговор к пожару повисали в воздухе – шофер говорил о чем угодно, но интересовавшая меня тема оставалась нетронутой. В конце концов, я пошел на абордаж:

– Что это так здорово горело сегодня ночью?

– Не знаю, а где именно?– спросил водитель.

– По-моему где-то за вокзалом, около двух часов ночи, – ответил я.

– Не знаю, я как раз был там, около трех, правда, но не видел ничего такого. Не знаю…

      Я был поражен.

Нет, на работу я в тот день не поехал. Я ездил по городу и спрашивал, спрашивал… Я опросил тогда, наверное, человек пятьдесят самых разных людей: продавцов, таксистов, просто прохожих, но все высказались примерно так же, как и давешний таксист. Надо сказать, что я не спал более суток, пытаясь что-то вычислять, шерстя газеты и слушая «вражьи голоса», поскольку по советскому радио никогда не сообщали ни о каких авариях или пожарах!

И тогда же пришла печаль. Впрочем, и теперь, когда я в воспоминаниях возвращаюсь к тем событиям, меня что-то угнетает, что-то не дает мне покоя, будто надо мной тяготеет какой-то долг, будто что-то осталось незакрытым или незаконченным. Это очень странное и довольно тяжелое чувство, чем-то похожее на одиночество, данное, увы, не в награду, а, скорее – в наказание. Что это? Или за что? Я не знаю. Сегодня это уже как несильная ноющая боль в старых ранах, которая обычно напоминает о себе к непогоде. Боль, которую не удается забыть и от которой, похоже, уже никуда не деться.

Шагнуть за ворота

Thurisaz – Это руна недеяния, поэтому нельзя

приближаться к воротам и проходить

сквозь них без размышления.

Представьте себе, что вы стоите

перед воротами на вершине горы.

Вся ваша жизнь осталась сзади и

внизу. Перед тем, как идти вперед,

остановитесь и вспомните прошлое:

обучение, радости – все, что привело

вас сюда. Окиньте все это

взглядом, благословите все это и

отпустите. Освобождаясь от

прошлого, вы восстанавливаете свою 

энергию. Теперь – шагните за ворота.

Ральф Блум “Книга Рун”

      Иногда самые важные события происходят в ситуациях настолько банальных, что бывает сложно даже поверить в их важность. Вот вчера, например, я случайно встретил одного очень странного человека. И произошло не в каком-то значимом для меня месте, а просто в автобусе, который ехал в северо-западную часть города. Я вошел и удивился тому, что в переполненном салоне, где уже огрызались по поводу провозимых кем-то удочек и садовых инструментов, одно место на двойном сидении оказалось свободным. Усевшись, я стал доставать журнал, который как раз и читал, в основном, в транспорте: там был очень занятный детектив.

– Здравствуй, …– послышался тихий голос, назвавший меня по имени.– Рад тебя снова видеть в добром здравии.

Я поднял глаза на моего соседа. Это был человек довольно заурядной внешности: сероватое, несколько вытянутое лицо, покрытое двух-трех дневной щетиной, и немного печальные серые глаза.

– День добрый,– медленно ответил я, пытаясь вспомнить, где бы мне случилось его видеть прежде, и откуда, собственно, он может меня знать. Я даже не задал себе тогда вопрос: откуда ему известно мое прошлое имя, которое уж точно не знает никто. По крайней мере, я об этом не распространялся.

– Не узнаёшь,– сказал он медленно, но как-то твердо и безапелляционно. Затем добавил:

– А ведь мы встречались, правда, довольно давно.

Меня вдруг охватило странное чувство. Казалось, все мое существо знало этого человека, а разум никак не мог найти никаких аргументов в пользу этого. Иногда подобное явление древние маги называли знанием тела, и они считали, что это Мировой Дух пытается достучаться до тебя. Я попытался замереть и зафиксировать это странное состояние. Появилось ощущение жары и каких-то малоприятных запахов.

– Да-да, верно,– улыбнулся мой сосед,– дорога из Иерусалима в Дамаск.

– Господи!– мелькнуло в голове – да неужто и впрямь!.. И в тот момент я как будто вспомнил все…

** * * **

      Восход Солнца тем утром я встретил первым, когда весь приют еще спал. Бегом, добравшись до источника, и окатив себя несколькими ведрами воды, я быстро оделся и стал взбираться на небольшую вершину, под которой и находилось место моего ночлега. Утренний туман уже тронулся розовым цветом, а значит, следовало поторопиться. С этого места все восточные Карпаты были видны, как на ладони, вызывая чувство необъяснимого благоговения. Усевшись, я закрыл глаза, ощущая окружающий мир, пробуя на вкус воздух, заполненный чистотой и бодростью, и преклоняясь перед мощью невысоких, но вполне величавых гор. Это было состояние полнейшего счастья и непередаваемого блаженства. Голос я услыхал не сразу, наверное, прошло минут двадцать. Он исходил отовсюду и одновременно ниоткуда. Я слышал его очень четко, совершенно без всякого страха или даже удивления.

– Джабир Исхак аль-Саид ибн Джавзи Табиб. Ты должен вспомнить!

Меня передернуло. Что значит – «вспомнить»? Я и выговорить-то это не смогу. Я очнулся. В голове еще «журчали» остатки словно бы какого-то шума…

Но, как ни странно, я вспомнил. Не сразу, конечно. Прошли часы. Мы уже шли по гребню до горы Пидпула, а на меня время от времени накатывало что-то странно, похожее на мелькание картинок. Сначала я увидел город в горах, или, может быть, это было даже несколько городов…

– Это Сринагар,– я не то догадался, не то кто-то снова шепнул мне на ухо.

Я попытался вспомнить больше, но пока – тщетно. Во всяком случае, в следующий момент я испытал странное ощущение, будто мне на голову упал большой, но при этом очень легкий сверток. Именно это ощущение и привело меня в состояние, которое прежде я никогда не испытывал.

                              ***

      Весь сорокакилометровый переход, запланированный на этот день, я прошел в каком-то странном полусне, почти не ощущая ни жары, ни тяжести. Пока я шагал, внутри меня словно бы разматывалась некая бесконечная лента, заполнявшая собой тот странный, свалившийся на меня невесть откуда, «подарок».

Это выглядело так, будто кто-то прокручивал у меня в голове видеокассету с различными сюжетами, часто без начала и окончания – понимай, как хочешь. Большая часть этих сюжетов отпечаталась у меня в виде картин, связанных с трудностями и лишениями караванной жизни. Я, можно сказать, двигался с этими караванами из Сринагара в Китай, Индию, Палестину, Грецию и еще Бог знает куда. Были среди всех и очень яркие эпизоды, наблюдаемые практически визуально. Я видел себя, идущего впереди большого одногорбого верблюда, навьюченного каким-то громоздким товаром, но сложно сказать, что именно это было: чай, шелк или же что-то другое, настолько же дорогое. Откуда и куда шел этот караван было тоже неясно, но потом я в разговорах стал слышать что-то вроде Ирушалаим и Дамаскус. То есть мы шли, видимо, из Иерусалима в Дамаск или же – наоборот. Еще мне хорошо запомнилось, что вместе со мной было много других людей, все разные: от слегка смуглых греков, до иссиня-черных нубийцев. И еще в том караване было не менее пятидесяти верблюдов. Днем было очень жарко и люди выстраивали навесы, спасаясь под ними от жгучих лучей, съедающих даже хлопчатобумажные мешки, прикрепленные кое-где к седлам ослов, и мулов. Был полдень. Погонщики лениво бросали игральные кости и вели какую-то неторопливую беседу… Затем картина обрывалась и шла следующая. Это была ночь, караван двигался по звездам. Сзади кто-то подошел и спросил:

– Ты уверен, уважаемый, что именно Антарес приведет тебя к цели?

Я словно бы обернулся и спросил:

– Уж не хочешь ли ты показать мне дорогу?

– Нет, я знаю, ты не впервые на этой тропе, но Антарес⁴ – дурная звезда и лучше бы выбрать для себя другой ориентир. Скажем – Джубба⁵… Она приведет туда же, но ее лучи куда менее зловредны…

– Ты знаешь звезды?

– Я учился,– ответил мой собеседник скромно.

– Чему и у кого? И как зовут тебя?

– Мое имя Акива, я сын Шимона – каменщика из Самарии.

– Сын каменщика знает звезды?

– Я сбежал из дома почти сразу после бар-мицвы⁶. Долго странствовал, изучал астрологию и магию, находясь в Александрии.

– Зачем ты идешь в Дамаск?

– Я хочу учиться алхимии. Говорят, там лучшие учителя. А ты, почтенный, я слышал, знаменитый лекарь?

– Нет, знаменит мой учитель, я же покамест лишь набираюсь опыта.

– А зачем ты идешь в Дамаск?..

На этом эпизод снова обрывается.

И снова ночь или, вернее, утро, раннее утро. Акива где-то рядом. Он вещает медленно и размеренно:

– Звезда Альфард⁷ подобна по своей природе Сатурну. Она зловредна и имеет отношение к ядам, отравлениям, убийствам. Человек, рожденный в то время, когда Марс соединился с Альфардом, может быть убит на войне или умереть от жара крови. Звезда Рас -Альгети⁸, соединившись с Сатурном, может способствовать возникновению болезней ног, соединившись с Луной, может указывать на острый, проницательный ум, и, таким образом, она благоприятна философам. Эта звезда может вызывать…

И опять обрыв, снова я прихожу в себя и ощущаю в полной мере тяжесть рюкзака и уже вполне реальную жару, выдавливающую из моей кожи последние капли влаги. Несколько сотен шагов, и – новое «включение»:

– Вот мы и пришли. Дальше наши пути расходятся. Ступай, я буду молить Аллаха, чтобы ты нашел хорошего учителя.

– А я буду молиться, чтобы сбылась твоя мечта, и ты бы узнал все лекарства, какие только существуют на земле.

Мы расстались на Торговой площади, он зашагал к мясницким рядам, а я направился в сторону Восточных ворот.

** ** **

      В тот день мы познакомились во второй раз, почти четыреста лет спустя. Акива бен Шимон, так он по-прежнему себя называл, разумеется, вне системы гражданских отношений, как, оказалось, был очень-очень неординарен. Он невероятно глубоко понимал магию и астрологию, он разбирался в премудростях алхимических текстов и с легкостью пояснял для меня некоторые из них. Он ориентировался в каббале, словно это была алгебра начальных классов. И при этом мы дружили. Я не понимал, зачем я ему нужен? Он был намного старше, да и продвинулся значительно дальше меня. Всякий раз, когда я задавал ему вопрос по этому поводу, он лишь отмахивался:

– Брось, давай не будем отвлекаться. Я давно слежу за тобой и твоими работами, и мне нужна твоя помощь. Вернее сказать не мне, а одному человеку. Он очень болен и мы должны поставить его на ноги.

– Вряд ли я смогу больше, чем ты, – я лишь пожимал плечами, поскольку его заявление казалось более чем странным.

– Ты знаешь, грядут Большие Перемены. Наши Белые Луны находятся в точнейшем тригоне⁹ по отношению друг к другу. Так что, нам стоит немного поработать вместе. Ты наверняка узнаешь что-то для себя новое, а я получу помощника, без которого мне просто не справиться: не с моим коленом начинать такое дело в одиночку.

Я замечал, что он немного хромает, но никогда не спрашивал, что у него с ногой.

– Ну, хорошо, – ответил я тогда, – Ты можешь на меня рассчитывать.

Он как-то хитро улыбнулся, мол, «куда бы ты делся!»

Впрочем, скоро Акива показал мне того человека. Он был действительно очень болен и не будь рядом с ним моего странного друга, я бы, наверное, решил, что этот человек обречен.

Перепробовав все известные мне лекарства и методы и не получив ни малейшего результата, я уже зашел в тупик, и не знал что мне делать. Вскоре произошел случай, значительно подтолкнувший ход последующих событий. Находясь на пороге отчаяния, я решил прибегнуть к последнему средству – попытаться найти нужное мне лекарство в сновидении.

      Нужное состояние, пришло довольно быстро. Почему-то в этом сновидении на мне была оранжевая рубашка, казавшаяся то ли неприятной, то ли просто странной. Я стоял посреди ржаного поля, как раз на дороге, пересекающей его посередине, почти как на картине Шишкина, только сосны там не было. По дороге, навстречу мне, быстро перебирая короткими ногами и несколько наклонившись туловищем вперед, шел низкорослый коренастый человек, почти карлик, одетый в какой-то темный балахон. Проходя мимо, он лишь мельком посмотрел в мою сторону, притом, что я его разглядывал с большим любопытством, лихорадочно пытаясь вспомнить, где мы виделись раньше. В тот момент, когда я уже видел его спину, странный человек, похожий на монаха вдруг резко повернулся и глянул на меня каким-то тяжелым, почти припечатывающим взглядом. Тут я его сразу и узнал.

Несколько лет назад он уже являлся ко мне в сновидении такого же рода, и почти в таких же обстоятельствах, пытаясь внести ясность в понимание некоторых трав. Также, как и тогда он, упершись пальцем мне в грудь, делая паузы после каждого слова, очень твердо заявил:

– Ты не там ищешь! Ему нужно не золото, а серебро! У него солнце где? В Водолее! А Луна? Неужто не помнишь? Тот-то! В Рыбах! В общем, серебро ему нужно, полученное из сурьмы! И опять, как тогда, он развернулся и пошел своей дорогой, довольно быстро превращаясь в точку, сливающуюся с горизонтом. Затем все стало расплываться, переходить в нечто совсем иное, что уже не имело никакого значения. Это была прямое знание, что бывает редко, и это, безусловно, следовало использовать. Я раздобыл сурьмы, и, выстроив печь в сарае одного моего старинного приятеля, принялся за делание. Однако на моем пути были сплошные неудачи. Серебро не просто не получалось, за все время я сотворил два взрыва такой мощности, что вообще чудом остался жив. Оба раза приятель ставил вопрос о моем изгнании, но, как в первом, так и во втором случае, его удавалось задобрить. Трансмутация зависала на второй фазе – альбедо – перехода олова в серебро, после чего следовал потрясающий по силе пиротехнический эффект. Акива молчал и меня это злило. Мне казалось, что он что-то скрывает, и я не раз высказывал свои мысли по данному поводу.

– Извини, но я и, правда, не знаю что делать. Мои трансмутации шли совершенно по-иному, и вообще я шел по пути превращения ртути и серы. Однако, даже не в этом дело. Глупцы говорят, что алхимия – это лженаука, но они ошибаются. Лженаука – это алхимическая технология, которую они и хотят видеть в алхимии. Ты же знаешь, что каждый маг, двигаясь по Пути и совершенствуясь, обретая новые посвящения, обязан на определенном этапе превратить неблагородный металл – в благородный своим собственным способом. Это уровень пятого посвящения… Однако посвящение дает не учитель и вообще не кто-либо из смертных. Его дает только Бог, и он направляет стопы человека на Путь Истинный и на этом Пути устраивает разные испытания. Выдержать испытание – это и значит обрести посвящение, поскольку понять что-либо, можно лишь обретя непокой. И так постоянно: вверх, постоянно вверх – до самых высот. Таким образом, ты уже, видимо, понимаешь, что трансмутации у всех разные, ибо у всех разные пути.

– И все-таки, что же мне делать?– не сдавался я.

– У меня есть кое-какие идеи, иначе, как ты понимаешь, я бы и не стал тут зря болтать. Короче говоря, слушай и не перебивай. Разговор, возможно, будет долгим. В общем, вчера я разговаривал кое с кем… Признаться, они были удивлены, что тебя поставили именно на этот путь. Тайна, которой тебе не достает, не известна никому из смертных, даже им… Последний раз по этому пути шел адепт, жрец из Шумерского города Ур. Его звали Ассархаддон. Улавливаешь? Это было лет за пятьсот до рождества Христова! Но, как ты понимаешь, это не повод себя с ним отождествлять. О нем мало что известно, но очевидно он достиг и пятого, и более высоких посвящений.

Из расшифрованных текстов мы знаем, что в те времена над городом нависла смертельная опасность. Сейчас трудно сказать какого рода, но Ур должен был исчезнуть, и что интересно, Ассархаддон предсказал это событие за полтора или два года. Видимо, он имел серьезный вес в городе, быть может, он был придворным астрологом или еще кем-то в таком роде. Но, так или иначе, достоверно известно, что к нему прислушались и стали снаряжать караван, с тем, чтобы эвакуировать хотя бы часть людей и, по возможности, вывезти самое ценное. Как дело шло дальше никто не знает, но известно достоверно то, что существует значительно более поздняя легенда, текст которой найден в царском хранилище в Ниневие¹⁰, кстати, если ты помнишь, упоминания об этом городе, равно как и об Уре, встречаются даже в Библии.

Так вот, там, в Ниневие, кажется, в двадцатые годы английской экспедицией, были найдены глиняные таблички, на которых было начертано, что легенда, о которой пойдет речь, принадлежит халдейским¹¹ кочевникам. Она повествует о земном рае, который находится где-то в замкнутой долине Фахран, где живут праотцы халдеев. Сегодня все склоняются к тому, что речь идет об Алтае. В это место их привело Провидение, спасая от какого-то катаклизма. В этой же легенде говорится, что единственным входом в долину является железное ущелье, которое халдеи выплавили посредством гигантского костра, разведенного около склона горы. Впоследствии, когда долина перестала вмещать всех людей, ибо население увеличилось во много раз, потомки Ассархаддона вышли из долины этим же коридором и разбрелись по всему свету. Что было дальше неизвестно, об этом легенда – понятно – молчит. Но это и неважно.

Я попытался открыть рот, чтобы что-то сказать, но Акива жестом остановил меня. Помолчав немного, он продолжил:

– Самое интересное здесь то, что это место действительно существует, и оно действительно на Алтае. Теперь я немного отвлекусь и расскажу тебе вот о чем. На свете существует множество городов, более или менее похожих один на другой, но сейчас нет городов, похожих на Ур или Ниневию. И дело здесь вовсе не в архаизме и не в его крепостном или дворцовом устройстве. Этот шумерский город можно было сравнить с единым организмом или даже с мозгом какого-то большого разумного существа. Самое поразительное здесь то, что такие города имеют что-то вроде собственного астрального тела, и более того – они способны к реинкарнации. Правда, время между их воплощениями огромно и порой равняется целым эпохам. Ур возник в Эру Рака. Сейчас заканчивается Эра Рыб¹²… И Ур никогда еще не возрождался снова. Сейчас этот город хранит свое тонкое тело как раз в этой самой долине на Алтае.

Акива развернулся к окну, и какое-то время так и стоял, молча глядя на темную мокрую улицу.

– Ты должен идти на Алтай, ты должен найти эту долину и попытаться, используя осознанное сновидение, или что ты посчитаешь нужным, войти в тонкое тело города, и таким образом, может быть, тебе удастся там что-то отыскать. Во всяком случае, ни в одной другой точке света в тайну Ассархаддона проникнуть нельзя.

– Ничего себе! – Я в отчаянии махнул рукой, –  Пойди туда – не знаю куда!.. Если не хуже!

Акива спокойно продолжал:

– Мне бы пойти с тобой… Но это невозможно. С моим коленом я и четверти пути не одолею. Но я подробно расскажу тебе все, что знаю сам: как добраться до места, и все такое. Но самое трудное не это. Чтобы город тебя принял, ты должен, по сути, стать халдеем, то есть – шумерским магом и астрологом.

– То есть?

– Какое-то время ты будешь двигаться в горах в абсолютном одиночестве. За это время ты должен отстраниться от прежней жизни, более того, ты должен научиться почитать шумерских богов и духов. Кстати, согласно легенде, именно духи стихий, почитаемых шумерами, охраняют вход в долину. Я дам тебе заговоры для контакта с ними. Он говорил медленно, как будто подбирал слова или немного смущался, и временами мне казалось, будто он жалеет, что вообще затеял эту беседу, и вот сейчас он меня хлопнет по плечу и скажет: «Знаешь, забудь все, что я тебе тут наговорил, попробуем выкрутиться как-нибудь иначе…» Но этого не происходило, и разговор продолжал медленно течь в том же русле, рождая огромное количество вопросов и чувство растущей тревоги.

– Все это очень опасно,– продолжал он,– и мне будет очень жаль, если ты не вернешься совсем или вернешься не ты. Я же сделаю все, что от меня зависит, чтобы ты вернулся целый и невредимый.

Вскоре началась подготовка к отъезду. Вылет до Барнаула я запланировал на 22 июля. Затем оттуда следовало доехать до Горноалтайска, а уж затем, «на перекладных», до малоизвестного поселка Бегера, что на реке Аймень. Далее предстоял длительный переход вверх по реке, о характере которого я не имел ни малейшего представления.

Бегера оказался невзрачным поселком, каких огромное множество, хотя и было в нем нечто привлекательное. Там я задержался на два дня с тем, чтобы отдохнуть перед дорогой, осмотреться и расспросить у местных о подробностях дальнейшего следования. Меня взяла на постой уже немолодая, но все еще красивая женщина, жившая в поселке со времен эвакуации. У нее был замечательный сын – охотник от Бога, простой, добродушный и одновременно неординарный человек. Познакомившись, он повел меня по поселку, показывая, где и что находится, и попутно расспрашивая о всякой всячине, ловко перескакивая с одной темы на другую. Придя домой, мы продолжили разговор, уже сидя на лавке у забора. Я все пытался повернуть беседу ближе к интересующим меня вопросам – о тайге, реке и вообще обо всем, что могло касаться характера моего будущего перехода. Однако Федор только лишь отмахивался,– подожди, мол, с тайгой,– и все расспрашивал, видал ли я какого-нибудь артиста или космонавта. Так мы проговорили, перебивая друг друга, каждый со своими интересами, пока не взошла Луна.

– Все, пора спать,– сказал Федор, резко встав и направившись к избе.

Я, не без удивления, тоже подался в отведенные мне апартаменты. Ночь была тихая и спокойная, и лишь изредка в мой сон прорывался лай хозяйской собаки, неведомо кого учуявшей в кромешной мгле.

      Проснулся я от того, что кто-то ходил за стеной. Было, наверное, часов пять или даже раньше. Солнце еще не взошло, но все вокруг было уже залито тускловатым серым светом. Я вышел в гостиную, где увидел Федора. Обернувшись, он улыбнулся и махнул на меня рукой, мол, иди спать – вон какая рань. Я обратил внимание, что он собирает какие-то вещи в свой маленький рюкзак:

– Уезжаешь? – спросил я заинтересованно.

– Да, надо сети проверить, – хмыкнув, ответил Федор.

– Так ты по реке?

– А то, как же? – снова не поднимая глаз и одновременно ища что-то, сказал он.

– Вверх пойдешь?

– Точно, а тебе чего? – он, наконец, поднял на меня глаза.

– Да мне тоже вверх надобно, может, возьмешь с собой?

Федор перестал улыбаться и пристально посмотрел на меня.

– Это тебе зачем?

– Чего зачем? – Удивился я.

– Зачем тебе вверх по реке? И вообще, куда тебе надобно-то?

– Я еще вчера тебе хотел рассказать, да ты со своими артистами мне слово не давал вставить. Дойти мне надо до истока Чеворги, а затем через хребет Иолго.

– Ты не дойдешь, непролазно там.

– Может, ты доведешь? – спросил я осторожно.

– Нет.

– А сейчас возьмешь? – чуть нажал на него я.

– Не ходи туда. Охотники не любят это место. Дурное оно. – Федор изобразил странную гримасу, не то страха, не то отчаяния.

– Ладно, спасибо, – я лишь пожал плечами и развернулся, собираясь уйти к себе.

Честно говоря, такой поворот меня несколько озадачил. Что именно могло отпугивать охотников от невидимого города? Я был уверен, что Федор не только знал о каких-то особенных свойствах долины, но и догадался, что я направляюсь именно туда. Интересно, что с этим местом даже был связан какой-то местный фольклор, а значит, там побывали многие люди, которым довелось увидеть нечто экстраординарное даже для охотников, а уж они, как известно, люди бывалые. Многие из них, всю жизнь прожившие в природе, поучат магии, особенно охотничьей, кого угодно. Для них это просто обыкновенная жизнь, они уважают природу и знают как себя вести среди этих лесов и гор, с тем, чтобы возвращаться домой не просто живым, но и всякий раз не с пустыми руками. И наоборот, я давно замечал, что те, кто природу не уважает, долго не живут: или погибают или же попросту опускаются до крайности.

Я направился в свою комнату – разговор был закончен.

– Постой!

Я повернулся.

– Пойми, не для людей там… Места гиблые, даже зверь стороной обходит.  Он явно подыскивал слова, невпопад жестикулируя и гримасничая.

– Все, кто возвращались оттуда, скоро помирали. Кто брюхом извелся, кто в лихорадке, как Петр – муж Мариин, в прошлом году. Тоже дурак, на спор туда полез… Васька Курыхин, так того на другой день, как вернулся, лошадь не признала и копытом зашибла и так все. А бывало, что и семьями подыхали, видать заразу какую приносили. Так что гляди, пойдешь туда – обратно на постой никто не возьмет, а вперед тебе не дойти.

Я кивнул и ушел в свою комнату. Упав на кровать, я стал размышлять, перемалывая как мельница, ворох обрушившейся на меня информации.

Лихорадка… Лошадь не признала… Петр, Мариин муж тоже умер вроде как от лихорадки, и что странно, были случаи гибели целых семей…Что все это могло значить? Еще в Киеве, когда мне пришлось изучать халдейскую историю, я читал, что одними из самых страшных духов, халдеи считали Намтара – духа чумы и Идпа – духа лихорадки. Неужели именно этих духов призвали охранять долину? Впрочем, это было бы еще ничего. Помнится, Федор обронил еще фразу, что там все не так и что место это не для человека, что зверье старается там не появляться, а зверь, как известно, весьма чувствителен к разного рода «нежити», или, говоря иначе – представителям потустороннего мира. Да, было бы куда страшнее, если бы где-то там же находились семь Духов Бездны. Халдеи их называли мятежными духами, поскольку они не подчиняются власти небесной Троицы, а стало быть, и обезопасить себя будет весьма и весьма непросто. Тем не менее, я был уверен, что если оставаться «прозрачным», если мир станет мне помогать, то я пройду через любые преграды. Однако, ситуация сейчас мне представлялась в сотни раз более сложной, нежели я мог ее увидеть, сидя у себя дома. Кроме того, надежда на помощь в передвижении к месту тоже растаяла. Теперь мне предстояло самостоятельно преодолеть более сотни километров вдоль Шушульгинского хребта. Это был так сказать – план «Б».

Федор еще не ушел и я, выскочив из комнаты, объявил, что не пойду к Чеворге, что я передумал и пойду через Шушульгинский хребет к реке Малая Чуня и по ней – в Телецкое озеро. Федор с недоверием посмотрел на меня, но вскоре одобрительно кивнул. Отметив явную перемену настроения моего приятеля, я стал расспрашивать о подробностях перехода к хребту. Он рассказывал охотно и даже набросал мне небольшой план расположения зимовий и охотничьих троп. Позавтракав и попрощавшись с гостеприимными хозяевами, я двинулся в путь, который теперь был раза в полтора длиннее, да и тяжелее, пожалуй.

Я двигался по малохоженной грунтовой дороге, почти – тропе, которую указал Федор, сопровождавший меня до самой окраины поселка. Пройдя километров десять, я ощутил уже знакомое в прошлом щемящее чувство одиночества, оторванности и необъяснимой тоски. Я был чужим – природа не признавала меня. Следовало остановиться и принести дары духам гор, сделав, таким образом, первый шаг к врастанию в халдейский мир. Я достал хлеб и сыр, нарезал маленькими кусочками и разложил на большом пне в виде символа Солнца. Этот ритуал должен был означать, что я, человек, ничтожен внутри этого мира, и что мне крайне необходима его поддержка и защита. Затем я сел на колени, возвел руки к небу, и, проникая в смысл каждого слова, прочитал халдейскую молитву:

      О, дух неба Зи-Ана, к тебе взываю! О, дух земли

      Зи-Ки-А, к тебе взываю! Сделайте легкими пути мои

      Отвратите Намтара и Идпа!

      О, великий Мирри-Дуг, сын Эа,

      Приведи стопы мои в Ур,

      Сохрани в пути меня,

      Защити от семи Духов Бездны!

      Склоняю голову пред тобой!

      Я отметил, что чувство оторванности почти ушло и на душе стало намного легче, мир уже относился ко мне значительно мягче. Часа через четыре я дошел до подножия хребта. Здесь, совсем недалеко от тропы, как и значилось в плане, находилось зимовье. Я провел в пути больше шести часов. Солнце уже прошло зенит, а потому начинать восхождение к перевалу прямо сейчас уже смысла явно не имело. Я решил заночевать в избушке, полной какого-то неуловимого скитальческого комфорта. Там было все – печка, лежанка, стол и лавка. Пока я готовил дрова, юго-западный ветер пригнал тучи и пошел сильный дождь, который с одной стороны радовал сердце – «здорово, все-таки, что я сейчас нахожусь не где-нибудь на склизком склоне в полуподвешенном состоянии, а здесь возле печки, в замечательной избушке, построенной чьими-то добрыми руками». С другой стороны, этот самый склизкий склон будет поджидать меня завтра, и перспектива поминутного барахтанья в грязи не очень-то радовала. К утру дождь закончился и я, собравшись и, напившись чаю, двинулся в путь. У подножия горы, на огромном, величиной с автобус, черном, похожем на стол камне, я опять разложил дары и в молитвенном обращении попросил облегчить мое восхождение.

Склон был крутой и скользкий. Ботинки скоро набрали грязи и стали похожими на большие круглые гири. Тем не менее, я почти не падал, шел медленно, внимательно выбирая дорогу. Через несколько часов мне удалось выйти на широкую террасу и я решил сделать там большой привал, поскольку усталость была неимоверной и к тому же Солнце, подбирающееся уже к зениту, выжигало последние силы. Я расположился в тени огромного дуба. Усевшись и разложив припасы, я уже принялся было за еду, когда внезапно почувствовал некий дискомфорт. Я мог поклясться, что чувствую на себе чей-то пристальный взгляд, не злой, а, впрочем, скорее – любопытный. Прислушавшись к своим ощущениям, я пришел к выводу, что взгляд направлен откуда-то справа, примерно оттуда, откуда я пришел. Медленно, словно бы невзначай, я стал, поворачивать голову. Взгляд, очевидно, исходил откуда-то из кустов, но там, визуально, во всяком случае, никого не было видно.

Впрочем, не совсем так, – там, на ветке молодой березы сидела какая-то птица. До нее было шагов пятьдесят, поэтому я не разглядел – был это ворон или же кто-то из хищников, вроде ястреба. Увидев, что я встаю, птица взмахнула крыльями и, резко поднявшись в воздух, вскоре исчезла. Интересно, что вместе с улетевшей птицей, пропало и ощущение тяжелого взгляда.

Я спокойно поел, потом полежал на траве с полчаса, и затем – снова двинулся в путь.

      Идти было уже значительно легче. И тотчас забрезжила надежда засветло успеть добраться до следующей террасы хребта, а там уже и заночевать. По счастливой случайности, я добрался туда еще раньше, чем думал, поскольку по дороге мне встретился табун лошадей и я, разговорившись с табунщиком, очень скоро сумел расположить его к себе. Именно тогда я понял, что мир принял меня, а значит – первый шаг к удаче был сделан.

Ночевали мы в сторожке Акима – так звали того табунщика. Это был одинокий мужчина или, как говорят, бобыль, сорока шести лет отроду, живущий по ту сторону хребта в поселке с весьма «поэтическим» названием – Сучак. Я всегда недоумевал: вот из каких таких соображений, я дал бы подобное название поселку, в котором живу?

Сторожка Акима топилась по-черному и дым, поначалу выедавший глаза, стал мало-помалу уходить в дыру на крыше.

– Жарче, жарче топи – учил меня Аким,– а не то дым не уйдет.

Я раздувал сыроватые дрова, пока, наконец, пламя не затеяло свой магический танец. Мы поели, и я угостил Акима спиртом, который всегда ношу в походы для подобных случаев. Он страшно обрадовался, и, выпив по первой, стал рассказывать о себе. Я перебил его, предложив по второй. Он откликнулся с готовностью и сам набулькал себе почти треть кружки, тотчас, слегка разбавив водой. Когда и я приготовил свою порцию, он без всякого тоста запрокинул кружку куда-то в черную бороду, а после пару минут пыхтел и занюхивал.

Я, как бы невзначай, продолжил разговор:

– Вот ты, говоришь, охотишься всюду, а приходилось ли тебе бывать в верховьях Чеворги. Там, говорят, и медведя промышляют.

– А почему нет? Медведь здесь везде есть. Только к Чеворге я не ходок боле.И тебе не советую.

– Отчего же?

– Да, знаешь, не сказать даже… Я там был три раза и каждый раз какие-то чудеса. Болел потом, едва на ноги встал. А то как-то пришел, захожу за горку, а все кругом белое.

– Как так?

– А так – и трава, и листья, и небо, словом все белое, как мелом обсыпанное. Я перекрестился и ну – драпать. Пробежал маленько – отпустило. И собаку мою куда-то занесло. Уж как ни звал – все без толку. Я и по воде босой ходил, чтоб заразу какую в дом не принесть. Пока домой шел молитвы читал…

– А собака как же?

– Да дома меня поджила, съежилась вся, дрожит. Ну, потом, правда – ничего, отошла. С тех пор я туда не ходок.

– А где ты обычно пасешь табун?

– Да везде.

– А ты не мог бы меня провести до верха Аймени?

– Да можно, а нашто тебе туда?

– Да мне не туда, мне дальше.

– Ладно, утром обсудим. Ложись, уже поздно.

Поутру, когда я еще спал, Аким сготовил завтрак, и уж затем разбудил и меня. Мы поели, и после мой друг сказал:

– Я с тобой не пойду. Нельзя мне. Но помочь возьмусь. Дам тебе хорошую лошадь и езжай куда знаешь.

– А как же я тебе потом лошадь верну?

– Да когда она тебе не надобна будет, отпустишь восвояси – сама дорогу найдет. Где останавливаться будешь, дай ей попить и поесть: не машина тебе, сам понимаешь. Только, когда отпускать будешь на кормежку, передние ноги свяжи обязательно, а то может убежать, не дай бог…

– Спасибо. Уж и не знаю, как тебя благодарить.

– Да нормально все. Ступай коли нужно тебе, Бог – судья.

Пока я собирал рюкзак, Аким снаряжал черную, как смоль кобылу, все время что-то бормоча себе под нос. Он обхаживал кобылу со всех сторон, поглаживал ее, что-то шептал на ухо. Табунщик явно заговаривал животное от каких-то напастей, стараясь сделать наш путь легким и неопасным. Наконец он подвел лошадь ко мне.

– Погладь ее и дай немного травы,– сказал он твердо. Я повиновался.

– Теперь садись.

Я уселся, прикрепив сзади рюкзак.

– Звать ее Туча. Смотри, не обижай ее… А ты,– он серьезно погрозил лошади пальцем,– служи, как я тебе велел. И, поцеловав кобылу прямо в морду, он повернулся, вскочил в седло своего жеребца и погнал табун, не оглядываясь, в другую сторону.

Я провел в седле почти пять дней. Верховая езда оказалась весьма непростым делом, хотя, конечно, и менее изнурительным, чем пешая ходьба. К концу пятого дня мы остановились на весьма живописной поляне на ночлег. Неподалеку пробегал чистый быстрый ручей. Я подвел лошадь попить, а после, стреножив, отпустил пастись. Похоже, начал собираться дождь. Быстро установив палатку, и забросив туда вещи, я вылез наружу и принялся сооружать очаг под кроной большой, видимо, вековой березы. Солнце село и вместе с его уходом, все вокруг моментально заполнилось холодом. Поднялся ветер, полоща крылья палатки и выдувая тепло из очага. Заржала лошадь и подбежала поближе ко мне. «Волки, что ли?»– мелькнуло у меня в голове. Затем странным образом мысли вернулись к моему первому ночлегу, затем к другим стоянкам. Все это сплелось воедино и последнюю точку поставило лошадиное ржание. Я вдруг понял, что практически на всем протяжении моего пути дул юго-западный ветер. Прежде, я бы, вероятно, не придал этому факту серьезного значения, однако, еще дома я прочел, что одним из самых зловредных духов, халдеи считали дух Юго-Западного ветра. Этот ветер всегда приносит беду, и, похоже, она уже была где-то рядом. Я сел на колени и произнес молитву, которую сотворил тут же:

О, дух Юго-Западного ветра!

Ты могуч и никто не дерзнет

Соперничать с тобой!

Будь моим спутником, и мы вместе одолеем

Намтара и Идпа

И ты станешь царем духов!

Со стороны все это выглядело ужасно глупо, но именно в нелепости я и увидел свое спасение. Едва ли за долгие времена кто-либо дерзнул предлагать столь грозному духу свое сотрудничество. Произнеся эти слова, я почувствовал, что этого не достаточно, что необходимо совершить что-то еще, более нелепое, чем эти слова. Я встал в позу богомола, лицом к ветру, и стал, раскачиваясь, увещевать духа просьбами и осыпать его хвалебными одами. Вскоре ветер стих, небо очистилось от туч и стало прозрачным, словно холодный богемский хрусталь. Я, побродив еще немного вокруг лагеря, снова подсел к огню. Горы погрузились в тишину, звезды висели совсем низко и не мерцали, природа заснула, но спокойствия не было. Я возился, ерзал на своей подстилке из лапника и все пытался понять, что именно не так?

Вдруг за спиной послышался треск. Кто-то шел к моему лагерю. Туча паслась, как ни в чем не бывало, а я тщетно вглядывался в черноту, пытаясь разглядеть пришельца. Вскоре, шагах в пятидесяти, показалось белесоватое пятно, которое медленно увеличивалось в размерах, а еще через малое время стало очевидным, что это был человек. Он шел очень медленно и благодаря своей нелепой походке казался неимоверно старым. Незнакомец подошел к костру, молча, уселся, и посмотрел на меня.

– Вечер добрый,– сказал я, сложив ладони и слегка поклонившись.

Старик промолчал.

– Не желаете ли закусить?

Он снова промолчал, глядя куда-то вниз, а затем, быстро бросив на меня холодный и какой-то пронизывающий взгляд, вдруг заговорил. Речь его была очень медленной, словно бы в замедленном кино также был растянут во времени и сам звук. Временами его голос немного походил на скрежет, но, тем не менее, говорил он очень твердо:

– Завтра ты ступишь в тень Города.– Он замолчал. Было впечатление, что он, то ли принюхивается, то ли прислушивается к чему-то.– Будет трудно… очень… но ты пройдешь.

Я не мог понять, что меня смущает в этом странном старике. Поначалу я думал, что причиной тому была его одежда, состоявшая из грубой льняной рубахи и таких же штанов. Он был к тому же босой и при этом совершенно не мерз, несмотря на то, что температура упала уже, наверное, градусов до пяти. Однако вскоре я понял, что было причиной моего беспокойства, и эта моя догадка выглядела среди ночных гор несколько жутковато. Дело было в том, что слова, слетавшие с губ старца, совершенно никак не соответствовали его выражению лица, и, тем более – артикуляции. Он, то улыбался, то казался грустным, а то вдруг оскаливался, или оглядывался по сторонам.

– Главное,– продолжал он,– тебе надо найти дверь… Их много, но твоя одна. Туда и войдешь…

– А как же ее найти?– забеспокоился я.

– Возле твоей двери буду стоять я. Мы зайдем вместе, а затем я тебя выведу. Есть совсем немного моментов, когда можно войти в город, когда Духи Бездны бессильны. Ты сядешь посреди трех сосен, что на голой террасе, в пятистах шагах от железных ворот к Югу.

Старик помолчал, его лицо казалось безумно уставшим. Он оглянулся по сторонам и затем продолжил:

– Там ты сядешь и посмотришь на гребень хребта, что вдали. Когда солнце коснется третьего зубца – входи.

Затем он просто встал, сделал несколько шагов и растворился в темноте. Его уход, по сравнению с приходом, показался мне просто стремительным. Я записал по памяти все, сказанное ночным гостем, добавив к тому и свои размышления на эту тему, а затем, посидев еще с полчаса, пошел спать. Утром, около пяти, я уже был готов продолжать путешествие. Покачиваясь в седле, я размышлял о ночной встрече. Кто бы это мог быть? И почему он появился сразу, как только стих Юго-Западный ветер? Все это было так странно, и особенно странной была, я бы сказал – настойчивая заинтересованность ночного гостя. В размышлениях прошло почти три часа и, я незаметно для себя добрался до озера Коапкуль. Теперь мой путь лежал на юг и через час я вошел в ущелье Чумульча. По мере моего движения, стены ущелья сужались и уже при выходе я, не без удивления, обнаружил, что они оплавлены. Это и были Железные ворота! Сама собой вспомнилась легенда о выходе халдеев из долины, рассказанная мне Акивой. Я был у цели. Впереди была «тень» великого города, покоящаяся до следующего воплощения, быть может, уже совсем в другую эпоху. Я спешился, и затем обратился к богам Эа, Эн-миль и Мермера, прося разрешения войти в долину. Я принес дары духам Зи-Ки-а и Зи-Ана, прося уберечь меня от напастей. Я просил дух Юго-Западного ветра не путать моих путей, но помочь мне преодолеть Намтара и Идпа. Так я молился почти час, а затем когда залезал в седло, обнаружил позади себя, за ремнем, где крепился рюкзак воткнутую веточку белого кедра. Это было просто чудо! Дело в том, что согласно халдейским представлениям, белый кедр – это дерево, способное отвести любую напасть: будь-то проклятие или же порча. Это был драгоценный дар халдейского мира.

Я двигался с ощущением легкости и какой-то твердой уверенности, меня ничего не тревожило и думалось только о хорошем.

Примерно в пятистах шагах к Югу, действительно обнаружился почти круглый пятачок, наверное, метров триста в диаметре или чуть больше, на котором росли три сосны. Отвязав рюкзак, и привязав Тучу к дереву, я сел посреди этого треугольника, направив взгляд прямо перед собой, туда, где проходил основной хребет. Солнце приближалось ко второму зубцу. Времени оставалось минут пятнадцать. Я стал ритмизировать дыхание, устремляя взгляд внутрь себя. Расслабив поочередно каждую мышцу, к моменту подхода Солнца к третьему зубцу, я плавно вошел в состояние осознанного сновидения. Сначала появилась фиолетовая пелена, затем, когда полностью потерялось ощущение тела, пелена стала редеть и показалась все та же долина, только не было уже буйной растительности, и в десяти шагах от террасы начиналась стена. Она была довольно высокой и, казалось, шла, по периметру всей долины.

Дальше мне будет очень сложно объяснить происходящее. У нас практически нет слов для описания движений и вообще каких бы то ни было явлений того мира. Поэтому, если я пишу «я пошел», это не значит, что я передвигал ногами по твердой поверхности, ощущая тяжесть своего тела, ботинки на ногах, жару полдня или же дуновение ветра. Поэтому не нужно понимать все описанное буквально.

Итак, я стал осторожно двигаться вдоль стены, слегка вроде бы, касаясь земли и осторожно огибая возникающие у меня на пути предметы. Время от времени мне попадались какие-то двери или ворота. А может, это было что-то другое, но – очень похожее. Иногда возле них даже встречались люди. Некоторые из них сидели в полном молчании, иные беседовали. Речь их была непонятной и, кажется, неодинаковой. Вообще все они были абсолютно разные. Среди них были арабы, китайцы, эфиопы и даже, как мне показалось, шведы. Все они двигались как-то замедленно, словно находились в воде или даже масле. Обогнув один поворот стены и, пройдя еще несколько дверей, я увидел, что одна из них приоткрыта. Возле нее сидел человек в головном уборе, похожем на тюрбан и пристально меня разглядывал. Из-за двери тоже кто-то смотрел, но я вспомнил слова старика и, отшатнувшись, двинулся дальше – это была явно не моя дверь.

– Эй, ты ошибся,– услышал я голос позади себя.

Обернувшись, я увидел, что из-за двери выглядывает мой старик. Впрочем, это уже был не давешний старец. Этот человек походил на него, как две капли воды, но выглядел значительно моложе. Сам не знаю, что меня тогда остановило, но я стал, как вкопанный и мысленно призвал дух Юго-Западного ветра. Дверь хлопнула, будто от сквозняка и «старик» исчез. Двигаясь дальше, мне приходилось сталкиваться с подобными «чудесами» раза три или четыре. «Главное – чтобы не охватил страх»,– стучала в голове одна и та же мысль.– «Если он придет, то тогда – всему конец. Меня просто вышвырнет из этого мира… и кто знает, что будет дальше? Может, я повторю судьбу мужа Марии, а может, о его судьбе мне придется лишь мечтать…»

Стена поворачивала направо, и передо мной возникла еще одна стена, образуя как бы два прохода. Я двинулся вправо.

Вскоре я миновал небольшую группу людей, которые сидели прямо на земле и, раскачиваясь, что-то пели. За ними я увидел дверь, показавшуюся мне знакомой. Она выглядела массивной, казалось, что она была оббита железом и, кроме того, по всей ее площади были прибиты железные полоски, образующие правильные ромбы. Вместо ручки было приделано витое кольцо. Вспомнил! Я видел эту дверь в пещерах. Но каких? Лаврских или Китаевских? Нет, не помню… Сам не знаю почему, но я решил, что это моя дверь и, толкнув ее, я увидел, как она медленно открывается, и будто бы даже услышал ржавый скрип. За ней была кромешная темнота.

– Смелее, – послышалось за спиной. Обернувшись, я увидел ночного гостя.– Пойдем, время не терпит. И мы шагнули за ворота. То, что было за дверью описать очень сложно. Поначалу это была просто какая-то теплая, довольно приятная тьма, в которой мы словно бы плыли. Очень это походило на плаванье в подземном озере в какой-нибудь глубокой пещере. Затем стало понемногу проясняться, и я увидел, что мы пролетаем мимо каких-то предметов или построек. Они были, как будто завернуты в марлю и не имели четких очертаний и цветов.

– Это улицы города,– пояснил старик.

– А куда мы летим?

– К царской библиотеке. Там моя лаборатория.

Вскоре мы оказались внутри какого-то дымчатого куба, по стенам которого также стояли предметы неясных очертаний. Далее я как будто куда-то проваливался и между провалами врывался голос старика, сующего мне прямо под нос то какой-то пергамент, то дощечку, на которой он что-то старательно царапал. Все, что он говорил, было, на удивление, так ясно, что я даже где-то внутри себя поражался: как мне это не приходило в голову раньше и почему это стало ясным именно здесь и сейчас? Теперь было понятно как день, что именно было неверно в моих экспериментах. Правда, кое-что так и осталось не до конца понятым. Например, я не могу объяснить, что значит его фраза: «Ты замыкал на том маленьком сарайчике энергии двух миров, и мне вообще странно, почему ты остался жив?» Старик рассказывал все, что я просил. Говорил он медленно и бесстрастно, все также контрастируя своим выражением лица и артикуляцией. Оставалось ощущение, будто он лишь выполнял долг по отношению к некоему объекту, к которому, в общем-то, равнодушен.

Так, мне кажется, мы проговорили часа четыре или же дольше, а затем вышли за ту же дверь и старик сопровождал меня почти до самого окончания стены.

– Все, ступай, далее я тебе бесполезен… – он уже повернулся, чтобы уйти.

– Что можешь пожелать на прощание?

– Ступай, путь долог. Времени мало,– проскрипел он.

– Сколько?

– От тебя зависит, – ответил он, повернувшись на полкорпуса ко мне, – но думаю, в этот раз – не более двухсот. Схождение Миров ты, скорее всего, переживешь.

Затем, он повернулся и очень скоро исчез за поворотом стены, оставив меня в ужасном недоумении. Мне бы очень хотелось спросить, что он имеет в виду, но смысл сказанного уже и так стал постепенно доходить до моего сознания. Я легко вышел в свой мир и раскрыл глаза. Солнце отодвинулось от третьего зубца совсем немного: так, будто я провел в том мире минут пятнадцать. Я встал, еще раз произнес уже благодарственную молитву и, закинув на плечи рюкзак, тронулся в обратный путь. Мне тогда показалось, что я стал немного другим, и при этом даже мои эксперименты, ради которых все, собственно, и затевалось, уже не представлялись теперь такими уж важными. Меня распирало, хотелось орать, благодарить чуть не каждый встреченный цветок или дерево. Энергия просто била фонтаном! Казалось, что я могу подпрыгнуть, ухватиться за небо и притянуть его к земле! В общем, я сделал новый и очень важный шаг, я шагнул за ворота, за которыми начинался новый, потрясающий и совершенно неведомый мне путь.

Вместо эпилога…

      И все же, знаете ли вы, что потрясло меня тогда больше всего? Нет, не в «городе теней», уже после. Наверное, это смешно, но я, просто сел на землю и закрыл лицо руками и так сидел, не в силах подняться. Дело в том, что обратно я решил пройти через поселок Сучак, с тем, чтобы еще раз поблагодарить Акима. Но я неожиданно узнал, что никогда там не знали мужика по имени Аким. А дед Степан, который знал по округе просто всех, утверждал, что мужиков с таким именем вообще и не было… Вернее, был один, но он погиб вроде бы где-то под Сталинградом, а других не бывало. Да и коней-то табунами, почитай, с послевоенных лет уже никто и не держит…

А стал ли прежним закат?

Tantaen animis caelestibus irae?

(Ужели столько гнева в душах богов? )

Вергилий “Энеида” I,11

      Всякий раз, когда я заканчиваю работу над каким-нибудь странным случаем, я, словно бы наполняюсь до краев туманом, отдающим среди прочего явной философической ленью. Размышления плавно, словно в полярном дрейфе, уводят меня далеко-далеко… Да в общем-то, в этом и нет ничего странного: одно дело слушать лекцию какого-нибудь буддолога о карме, реинкарнации и всякой подобной экзотике, а другое дело, когда тебе дают к этому прикоснуться, почувствовать! И не просто прикоснуться… Дают окунуться во все это, рассмотреть со всех сторон с тем, чтобы у тебя надолго захватило дыхание от потрясающих масштабов увиденного: «Ой! А лектор тот буддолог, оказывается, не врал!..»

Сегодня всякие буддийские и индуистские словечки вроде «кармы» используются в повседневной речи всеми, кому не лень. Но особенно этим отличаются разного рода «целители», которые оказывается бессильными перед болезнью или каким-нибудь иным людским горем. За этими разговорами нередко мелькает не только отсутствие какого-либо понятия о том, что это такое, но и простое равнодушие – «Твоя болезнь продиктована кармой,– слышал я много раз, – а посему ступай умирать! Ничего поделать нельзя!»

– Как же так? – спрашивал я себя, – Карма не может быть выше Бога! А он – есть любовь! Как же тогда совместить эти понятия? Потом, я постепенно пришел к выводу, что, собственно, глубокое понимание законов Причинности, именуемое в буддизме и индуизме «кармой», начинается тогда, когда человек перестает верить в случайности, когда для него становится очевидным, что случай есть имя закона, который попросту еще не распознан. Я перестал верить в случайности давным-давно, еще в раннем детстве и, вероятно, именно это обстоятельство и разбудило во мне мистическое видение мира. Сегодня, коль скоро разговор зашел об этом, я бы хотел рассказать одну историю, произошедшую довольно давно и закончившуюся весьма странно. Иногда, особенно по вечерам, я вспоминаю об этом, и тогда во мне зарождаются всякого рода сомнения. Все ли я сделал? И все ли правильно? Не знаю…

Было так, что я собирался пуститься в плавание за травами и брусникой по какой-то малоизвестной карельской реке, и соответственно, все мое время было занято подготовкой, наполняющей предпоходную жизнь любого путешественника.

Она позвонила мне как раз тогда, когда до отъезда оставалось тринадцать дней. Мистический смысл этого числа всплыл, понятно, несколько позже, когда я, собственно, и вынужден был столкнуться с тайной жизни и смерти.

Позвонив, она тут же потребовала отложить все дела и помочь ей немедленно. Ее приятель, который, естественно, самый хороший человек в мире, вдруг ни с того ни с сего попал в психиатрическую клинику. И он уже неделю лежит без диагноза. Предполагают шизофрению. Я осведомился о том, как ей видится моя роль в этой истории. Она ответила, что я, должен немедленно составить гороскоп и выяснить что происходит.

      Признаться, я стараюсь не лезть в психиатрию. Многие люди, находящиеся на излечении лично мне кажутся вовсе не больными, а просто неординарными, а ставить под сомнение диагноз профессионалов мне кажется неэтичным. Собственно, эти соображения я ей и высказал, однако она настаивала на том, что здесь совсем другое дело и неэтичным является как раз мой отказ в участии. Я не отказывался, но сообщил, что скоро должен уехать и поэтому предложил перенести разговор на момент моего возвращения. Нет, она была решительно против! Она требовала немедленных действий сегодня же и сейчас же. Что ж, я не возражал: человеку, в таком состоянии нужно дать выговориться, а дальше – «как карта ляжет».

Она назвала его дату и время рождения, рассказала о себе, помню, у нее еще была немного необычная фамилия, но я уже не помню какая именно. Она рассказала, что в последнюю неделю ее друг был страшно занят, не звонил, даже ночевал на работе и это, собственно, и подорвало его здоровье, так она считала.

Вскоре мы попрощались, и я повесил трубку, в надежде поскорее вернуться к своей приятной предпоходной суете. Но все было значительно сложнее. Почти сразу же после разговора я понял, что это не просто случай «один из многих». Дело в том, что у меня все словно бы стало валиться из рук. Например, когда я зашивал карман на рюкзаке, я сломал все крупные иглы. Пытаясь поставить резиновую латку на днище байдарки, я перевернул банку с клеем, и подобные мелочи происходили на каждом шагу. В общем, я понял, вся эта цепочка мелких неприятностей – не случайность, и Мир не даст мне пустить этот дело на самотек.

В тот же вечер я позвонил ей снова, и наш разговор был уже всерьез. Меня интересовало все, что касалось его жизни, особенно в последнее время. Я расспрашивал ее о его предках и тех местах, где они жили. Словом, меня интересовало все. Однако она ничего толком не знала, и чувствовалось, что ей от этого передо мной очень неудобно. Почти на каждый мой вопрос она отвечала тихо и как-то грустно: «Извините, мы об этом никогда не говорили», – или – «Вы знаете, он мне ничего такого не рассказывал». Однако я все-таки понял, что он родом откуда-то из России – вроде бы из под Архангельска. В Киеве живет уже долго, наверное, лет пять или семь.

На следующий день мы договорились навестить его в клинике. Нас пустили без особых церемоний, и более того – даже провели длинными лабиринтами угрюмых желтых коридоров, наполненных до самого потолка какой-то вязкой дурно пахнущей грустью, перемешанной пополам с безысходностью.

Почему, попадая в больницу, всегда хочется умереть? Почему больничная печаль так агрессивна? Она липнет, проникает сквозь одежду, разъедает ноздри несъедобными запахами кухни, делает руки брезгливыми к дверным ручкам, а ноги стыдливыми на псевдочистых полах: «Не наследить бы!..» Стыдно, но не сострадание стучится в эти минуты в висках, а противная, эгоистичная мысль: «Не приведи, Господи!»

Мы ступили за дверь иного иллюзорного мира, который был, наверное, счастливее нашего. Точнее, здесь было шесть таких миров, спокойных и загадочных, не проявляющих к нам ни малейшего интереса.

– Вот он, – сказала женщина, кивнув головой, хотя интуиция мне подсказала и так. Это был вполне средний молодой человек, наверное, умный, с хорошим добрым лицом, еще не тронутым безумием.

– Что ты ищешь? – спросила она, дернув его за плечо.

– Та шаблю вкралы.

Он метался в поисках неизвестно чего, переворачивая матрац, заглядывая во все углы, под кровать, и уже, наверное, в пятый раз, отодвигая тумбочку.

– Какую саблю?

– Да шаблю мою. Ще учора була, а вночи хтось вкрав. Вжэ всэ пэрэшукав. То, мабудь, жид-шинкар мене напоив, а потим вкрав…

– Ваня, что ты говоришь?– она заплакала.

– А ты хто, панночко? – спросил он, явно ее не узнавая.

Взгляд его начал мутнеть и стал беспокойно блуждать по стенам и потолку. Неожиданно он сел, схватил голову ладонями и затянул какую-то заунывную, видимо, казацкую песню.

– Пойдемте, – сказал я, поскольку было уже все ясно и нужно было еще поговорить с врачами.

Доктор нас встретил очень любезно, разговаривал долго и терпеливо. Из его рассказа я понял, что здесь налицо, безусловно, шизофрения с выраженной психопатической продукцией и бредовыми интерпретациями, суть которых состоит в том, что больной воображает себя, судя по всему, запорожским казаком. Он часто поет казацкие песни, рассказывает о битвах с турками и тому подобное. Интересно, кстати, что его рассказы отличаются очень высокой исторической точностью. Кто-то из аспирантов заинтересовался и проверил то, о чем говорил Иван. Так вот совпадали не только даты, но даже и имена некоторых казацких предводителей, известные даже не всем специалистам. Да и вообще, он ведь родом из России, украинский не изучал, а говорит сейчас, в основном по-украински и при этом довольно чисто. «Что ж, в человеке много загадочного», – подытожил доктор, смущенно пожав плечами. Он, видимо, полагал, что вести такие разговоры ученому его уровня совсем уж не к лицу.

Там же, в больнице, мы сумели раздобыть адрес последней работы Ивана, откуда, по словам врача, он и был доставлен в состоянии глубочайшей нервной и психической астении. С ним долго возились, перепробовали все лекарства, но все-таки результат тяжелейшего истощения не заставил себя ждать.

Что же произошло? Что могло привести его к столь глубокому истощению? На эти вопросы доктор ответить не мог, пожимал плечами – говорят, у него была какая-то большая и очень срочная работа, он мало спал в этот период.

Теперь мой путь лежал туда, где Иван работал в последнее время, и где непонятно из-за чего настолько сильно подорвал здоровье. Я очень надеялся на откровенность его прежнего начальства, поскольку, не имея даже приблизительной картины происходящего, дальше я двигаться не мог. Правда, сумею ли кого-нибудь разговорить, это был – большой вопрос, но попытаться нужно было обязательно.

Я вошел и постоял немного в проходе, пытаясь почувствовать, куда я попал. Это было довольно заурядное малое предприятие, каких сейчас пруд пруди, с таким же безликим названием: не то «Меркурий», не то «Юпитер». Как и все малые предприятия, оно походило на помещение ЖЭКа, но наполненное компьютерами и снующими туда-сюда людьми в кожаных куртках и турецких рубашках.

Я постучал в дверь с надписью «Директор». Услыхав традиционное «да-да», я вошел, сам себе, напоминая самолет, влетающий в грозовое облако. Дышать было нечем, поскольку окна в этой комнате не открывались отродясь, и табачный дым залегал от потолка до пола «культурными слоями». Шеф оторвался от бумаг и посмотрел на меня не сразу. Когда я подошел к столу, он приветливо предложил сесть. Я пожал протянутую мне руку и уселся в предложенное кресло, положив ногу на ногу.

– Чем могу? – лаконично спросил директор.

Это было молодой человек лет тридцати в светлой рубашке и костюме. На столе он небрежно бросил ключи от машины, кажется – Форда и блестящую зажигалку, очевидно, довольно дорогую.

– Видите ли, – я задумался, как лучше представиться, – я друг Ивана. Он сейчас очень болен, очень высокая степень нервного и психического истощения. Для того чтобы ему помочь, мне нужно знать, из-за чего это произошло.

Директору на эту тему явно говорить не хотелось, он нес какую-то околесицу вроде того, что такое со всяким может случиться, что Ваня немного отдохнет и придет в норму. Мне ничего не оставалось делать… Комната поплыла, и разговор приобрел совершенно новое качество:

– Да здесь-то, собственно и говорить нечего – совершенно идиотская история, – хохотнув и пожав плечами, начал директор беседу, словно бы с чистого листа, – Понимаешь… Приходит ко мне человек и делает сказочное предложение: в течение десяти дней написать некую компьютерную программу. Задача так себе – средней руки, платит в пять-шесть раз больше, чем я бы заломил спьяну, да набравшись наглости. И что больше всего меня добило – платит зелеными. Я ведь тоже не мальчик, сейчас таких орлов ходит сколько угодно, – директор глубоко затянулся и выпустил очередную струю дыма под потолок. – Разобрался с его документами – все нормально. Потребовал половину предоплаты – дал тут же и в наличке, понимаешь? Я по сей день ищу зацепку – в чем был их интерес – и, веришь, не знаю… – он, словно бы в каком-то отчаянии, вдруг перешел на «ты».

– Меня, кстати, Вадим зовут, – вдруг сообщил он и, загасив сигарету,– снова протянул руку для пожатия.

Я тоже представился, и мы снова пожали руки.

Вадим помолчал, снова достал из пачки сигарету и стал ее разминать. Все это время он смотрел в стол. Было ощущение, что ему не то страшно, не то как-то очень неудобно об этом говорить. Затем он сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой и продолжил:

– Так вот я и посадил Ваню на эту тему. Единственным их условием было то, что задача должна быть сделана за 10 дней. День позже – работа не принимается. Ну, хоть программка-то и средняя, а Ваня, чтоб поспеть торчал здесь в полном смысле и день и ночь. Я даже подозреваю, что все эти девять дней он вообще не спал, а держался на кофе и коньяке.

– Почему девять?

– Потому что, когда я пришел на десятый день, он спал прямо мордой на кнопках, и добудиться его было невозможно. Ребята отвезли его домой, а дальше я узнал, что он попал в больницу.

– А заказчик?

– То-то и оно! Он так и не показался. Я попытался найти его, но в инфоцентре – мне сказали, что такой фирмы не существует. Я плюнул и стал искать по своим каналам, там ребята знают вообще всех, однако, и там пусто… Нет, такой конторы не существует – это точно…

Мы еще поговорили какое-то время, но главное, похоже, уже было сказано. Я попросил разрешения взглянуть в его личное дело, если таковое имеется. Вадим поднял трубку, что-то в полголоса у кого-то спросил, а затем, повесив трубку, резюмировал:

– Можно. Отдел кадров у нас в конце коридора.

Я встал, поблагодарил и мы попрощались.

      Затем, я еще какое-то время посидел в отделе кадров, разбираясь с бумагами моего подопечного, переписывая все маршруты его миграций, а носило Ивана по свету, надо сказать, весьма изрядно. Однако теперь в моем распоряжении было все, что нужно, и можно было делать следующие шаги, которые, впрочем, виделись мне пока не очень-то ясно. Я уже построил его натальную карту и был почти уверен, что здесь какая-то проблема с предками и парень, скорее всего, отдувается за их грехи. Это была – плохая новость, поскольку в таком случае мне вряд ли удастся что-то изменить. Тем не менее, судить – это тем более не мое дело, я должен был сделать все, а там – как Бог даст.

Несколько дней я продолжал готовиться к походу, правда, теперь мой маршрут был иным. Я должен был попасть в деревню Свиридовку, что где-то на берегу реки Полисть. Сама река, судя по карте, сильно петляла, образуя множество озер и стариц, разбиваясь, порой, на множество проток, огибающих бесчисленное количество больших и малых островов. В общем, это было гигантское болотное и островное царство, с множеством мелких, затерянных повсюду медленно умирающих или уже давно мертвых деревень. Именно туда, как мне удалось выяснить, уходили корни генеалогического древа моего знакомого. Теперь задачей номер один было разыскать кого-нибудь из его родственников с тем, чтобы понять, что именно в его роду было не так? Натальная карта указывала довольно ясно: Черная Луна в Овне в 4-м поле… Неправильные, чересчур активные действия, причину которых следует искать в поступках предков. Так я тогда интерпретировал этот символ. Квадратура к Луне – возможность потери разума… В индийской астрологии как будто бы считается, что Черная Луна в Овне указывает на карму жестокости, в данном случае, возможно, предположил я тогда, это намек на какое-то прошлое убийство или что-то в этом роде.

Плыть пришлось долго, продираясь через узкие, иногда заваленные деревьями протоки, необозначенные ни на каких картах, и теряя уйму времени на поиски коренного русла. Река временами казалась мертвой. За все время плаванья я не встретил ни одного человека. Вернее, я видел в самом начале двух, не очень-то разговорчивых рыбаков, но потом – ни души на многие десятки километров.

Два раза на моем пути встречались деревни, которые в обоих случаях оказывались давно брошенными. Я плыл в глухой тишине, упиваясь одиночеством и гулом сосновых крон над головой. Мир принял меня почти сразу и я, просто блаженствовал от неописуемого обилия свободы и безграничного счастья.

Прошла неделя от начала моего путешествия, река стала заметно шире, и, судя по карте, я должен был бы вот-вот повстречать Свиридовку. К вечеру, уже в поисках ночлега, я вдруг обнаружил на одном из крупных островов несколько бревенчатых домов, по крайней мере, один из которых был явно обитаем, хотя уже и явно не первый год пытался завалиться на бок. Высадившись на широком песчаном берегу, я решил разведать обстановку, и если повезет, запастись продуктами, а может быть даже – напроситься на ночлег. На этом маленьком хуторе, примыкавшем задами к крохотной пашне, жила одна единственная, древняя старуха. Я поздоровался и для пущей важности отвесил до земли поклон. Бабка не ответила. Она стояла, молча, согнувшись почти перпендикулярно и опираясь на отполированную до блеска многолетним трением суковатую палку. Иногда мне казалось, что не только бабка, но и множество каких-то невидимых существ разглядывают меня со всех сторон. Это было странное чувство, которое, наверное, можно было бы испытать только лишь попав на предметный столик микроскопа.

Солнце уже клонилось к закату, и я решил попытать счастья, попросившись переночевать на сеновале. Мои объяснения были долгими и подробными, бабка совершенно не понимала значения слова “турист”. Как потом выяснилось, для нее любой человек, ушедший от своего хозяйства, а таковым, по ее мнению обладали все люди земли, и при этом праздношатающийся, может быть только разбойником. Тогда я попытался ее задобрить:

– А у меня прянички для вас есть и халва. Я знал, что даже столь примитивных деликатесов она не видывала уж не менее тридцати лет. Бабка изо всех сил сохраняла хладнокровие, но когда я достал из рюкзака кулек с пряниками, в ее глазах что-то вспыхнуло, хотя лицо оставалось неподвижным. Я протянул кулек.

– Кушайте на здоровьице!

Бабка недоверчиво взяла кулек и стала, перебирая узловатыми пальцами, рассматривать содержимое.

– Так, может, пустите странника переночевать? Чайку попьем…

– Ладно, будь, по-твоему.

Старуха повернулась и пошла в избу, бормоча что-то вроде того, что, мол, мир перевернулся, и теперь разбойники раздают подарки.

Я вытащил и перевернул лодку, взял рюкзак и направился в избу. Бабка сидела на лавке возле двери. «Вот только разбитого корыта не хватает», – мелькнуло у меня в голове.

– Так, где сеновал-то? – спросил я, стараясь быть как можно более непринужденным.

– Да пошто те? Иди в избу, места хватит, на лавке ляжешь. Я вошел в дом, и, поставив рюкзак на земляной пол, стал оглядываться, куда бы получше умоститься на ночь. Между печкой и стеной был довольно длинный, и, видимо, удобный деревянный настил, который, очевидно, и был «лавкой». Во всяком случае, ничего более подходящего для спанья, кроме огромной русской печи, видно не было. Расстелив на лавке спальник и затем, взяв мыло и полотенце, я отправился на берег. Вернувшись, я застал как раз тот особый момент сумерек, когда вот сейчас уже газету не прочтешь, а пять минут назад это было еще возможно. Наступило привычное дремотное настроение, когда ни идти, ни плыть уже никуда не хочется, а самое милое сердцу что есть на земле – это свет и тепло костра.

Я открыл – было – рот, чтобы предложить бабке выпить чаю, но тут внезапно небо вспыхнуло кроваво-красным заревом и стало как-то светлее, но мир сделался странным и чужим, в нем не было теней и все стало статичным и неподвижным. Даже кроны деревьев походили на гигантскую фотографию, запечатлевшую последний вздох ветра. Старуха молчала и, жуя губами, глядела куда-то в землю.

– Горит, никак, что-то?– Спросил я.

– Та нет, здесь всегда так, ужо, почитай, восьмой десяток, я ышо девкой малой была.

– А что, случилось тогда что-то?

– Ага, был тут один мужик. Как звали его, ужо и не припомню. Дак вот, не поделили оне с сынком его чего-то, то ли оне остров распахать хотели, то ли чего еще, ужо никто не скажет, однако в запале убил он сына, лишил жизни кровинушку родную: топором зарубил. С тех пор и закаты здесь кровавые.

– Чего, весь год что ли?

– Та нет, он его среди лета погубил, вот где-то с месяц и полыхает.

– А что с мужиком тем стало?– спросил я, чувствуя, что попал в самую «десятку».

– А что? Мужик-то раскаялся, да и подался в монастырь, там, говорят, и смерть встретил. Но прежде, чем уйти, поставил он на том месте, где кровушку сыновью пролил, часовенку. Она, поди, и щас тама стоит, крепкую он ее срубил.

– А где это место?

– Да что ты, – махнула на меня бабка, – я ужо, почитай, третий десяток, как никуда отседа не вылезаю. Откель мне помнить-то? Да, вот ышо, сказывали, будто прежде, чем в монастырь уйти, мужик тот ходил к старцу-схимнику за советом. Старец тот жил где-то на острове в ските, и почитали его, поди, как святого, а может, он и был святой, кто тепереча разберет? Дак вот, старец тот сказывал ему, что за грех тот будет и он платить, а может даже и внукам придется. Он же и посоветовал часовню поставить, и еще говорил, что когда грех сей с твоего рода сымется, тогда и закаты станут, обыкновенными, как прежде.

Старуха помолчала немного, будто собираясь с мыслями, и затем продолжила:

– Так вот, милок, с тех пор и горит небо, хотя, это и не небо, видать, а геенна огненная подымается и ищет мужика того, чтобы забрать его. Так сказывали.

Не знаю почему, но я тогда твердо уверовал, что Иван, мой подопечный, и есть потомок того самого горемыки-убийцы. Это было внутреннее знание, которое приходит в моменты силы, а бабка, чем я был поначалу поражен, была – явно – проводником этой силы. Это было очевидно, и сразу пришло понимание, зачем я здесь и зачем она. Старуха, которая даже толком не могла сказать, как ее зовут, помнила до подробностей все, что касалось тех далеких событий, выдавая порой такую информацию, и высказывая такие суждения, от которых становилось иногда не по себе.

Наутро встав и позавтракав, я решил отправиться на поиски часовни, а если повезет, то и отыскать скит старца. Однако с чего начать я пока не представлял, поскольку старуха не помнила места нахождения ни того ни другого. Единственным возможным выходом в данной ситуации было прибегнуть к силе духа острова, который обязательно должен был быть связан с моей странной хозяйкой, иначе каким образом она бы здесь вообще выжила, находясь почти в полной изоляции уже более тридцати лет. Я решил побродить по острову в поисках особого места, с которого контакт с духом острова был бы более успешен.

Остров раскинулся километра на полтора-два вдоль течения, и я истратил более чем полдня, но так ничего и не нашел. Мне попадались более или менее сильные «пятна», но это все было «не то», к духу острова они явно отношения не имели. Время шло, и солнце уже начало свой спуск к горизонту. Почувствовав голод, я решил вернуться к избе и пообедать. Подойдя к дому, я стал звать старуху, чтобы предложить пообедать вместе, но она куда-то запропастилась. Без нее я не мог начать готовку, поскольку не знал, можно ли мне готовить в печи или же следует уйти в лес и там сделать костер. Решив обождать, пока она появиться, я плюхнулся на лавку возле дома, на которой моя хозяйка проводила почти все свое время. Странные чувства нахлынули на меня. Это были какие-то приливы внимания и теплоты, и при этом ассоциировавшейся почему-то с красно-коричневым цветом. Лавка и была местом силы духа острова! Старуха была с ним не просто связана, она с ним контактировала целыми днями. Вероятно, он ее подзаряжал, что и давало ей возможность поддерживать свои скудные запасы жизненной силы.

      Я остановил мысли. Все поплыло, и наступил мрак. Затем пришло некое фиолетовое марево, а через какое-то время я увидел мгновенно и полностью всю местность, реку и старухины огороды. Затем опять все исчезло в фиолетовом тумане, и вскоре появился совершенно иной ландшафт, никогда доселе невиданный. Это было нечто вроде пустыни или солончака буровато-красного цвета, посреди которого стоял мужчина и что-то говорил. Он был похож на лектора, с той разницей, что у него не было ни трибуны с графином, ни доски с графиками, ни указки. Он просто вещал, слегка размахивая рукой, и было впечатление, что перед ним аудитория, а я в нее заглянул, как заглядывают в щелку опоздавшие студенты. Однако в следующее мгновение я понял, что он говорит, обращаясь персонально ко мне, и что он меня, видимо, уже давно ждал, и именно для того, чтобы все это сказать. Главное в таких ситуациях не теряться, не испытывать страха и не привязывать взгляд в одну точку, в противном случае можно либо потерять то, за чем пришел, а иногда – говорят, были такие случаи – можно вообще не выйти обратно. Я стал слушать и одновременно разглядывать окрестности. Из его речи я понял, что мир призвал меня на этот остров не случайно и что мне предстоит очень серьезная работа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Эгре́гор (от др.-греч. ἐγρήγορος «бодрствующий») – в оккультных и новых (нетрадиционных) религиозных движениях – душа вещи, ангел, «ментальный конденсат», порождаемый мыслями и эмоциями людей и обретающий самостоятельное бытие.

По мнению приверженцев, эгрегорами обладают реликвии, памятные вещи и прочие предметы, которые, по их мнению, помогают им либо, наоборот, несут проклятие. Сила и долговечность эгрегора зависит от согласованности и численности группы. Особенно сильно значимыми эгрегорами в истории человечества являются религиозные общины.

Вернуться

2

Притоки р.Припять, которая в свою очередь является притоком Днепра.

Вернуться

3

Нечто вроде медитации, практикуемой шаманами.

Вернуться

4

Альфа Скорпиона

Вернуться

5

Дельта Скорпиона.

Вернуться

6

Термин, применяющиеся в иудаизме для описания достижения еврейским мальчиком религиозного совершеннолетия – 13 лет и один день.

Вернуться

7

Альфа Гидры

Вернуться

8

Альфа Геркулеса (رأس الجاثي)

Вернуться

9

Угол в сто двадцать градусов.

Вернуться

10

Так же, как и Ур – один из крупнейших шумерских городов

Вернуться

11

Халдеи – семитские племена, обитавшие на юге Месопотамии с конца Х по IV в до.н.э.

Вернуться

12

Астрологические понятия, связанные с положением точки весеннего равноденствия относительно неподвижных звезд. Сама точка весеннего равноденствия смещается благодаря прецессии на один градус в 72 года в направлении противоположном ходу светил по Зодиаку.

Вернуться