Ринат Валиуллин, Ринат Валиулин
Алмазы для Бульварного кольца

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

В оформлении обложки использована иллюстрация Рината Валиуллина

© Валиулин Р., 2020

© Валиуллин Р., 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Нашим родителям.

Когда любят, встречаются в памяти, для того она и нужна.

Ж. Сарамаго[1]

Предисловие от авторов

История эта началась в 80-е с жарких рассказов моего соседа по лестничной клетке, который вернулся из армии, отслужив где-то за границей, телохранителем в каких-то секретных войсках. Я, совсем еще юный, слушал их как завороженный вместе с другими парнями до глубокой ночи. Двухметровый верзила, который стоял перед нами в тельняшке и трениках в закуренном подъезде, чувствовал себя как на сцене, настолько его военные приключения были правдивы и остросюжетны. Смесь смешного и трагичного заставляла нас то ржать, как коней, что выходили все соседи, то с чувством замолкать. Герой, конечно, не мог нам рассказать все пароли и явки, где это происходило. Я узнал это много позже, от своего друга, непосредственного участника тех событий.

Ринат Валиуллин

Встреча двух авторов, которые к тому же оказались почти полными тезками, с не самыми распространенными именами и фамилиями, каждый со своим проектом в одном и том же московском издательстве – это уже большая редкость и почти невозможная случайность. А уж сколько всего и всякого этому предшествовало! Занимавшийся к тому времени большей частью литературными переводами, я выслушивал от коллег вопросы по поводу авторства книг моего питерского тезки и однофамильца, пишущего повести и романы, просто обожаемые женским полом: мне присваивали книги «Рината питерского», а ему – мои переводы с португальского.

Самый курьезный случай произошел со мной в отпуске, на острове в Атлантике, где местная гид, очень приятная и компетентная женщина, узнав от наших общих друзей, что мы с женой ищем, кто бы мог нам показать местные достопримечательности, моментально откликнулась и даже пообещала провести экскурсию бесплатно: «Я читала все его книги!», – было заявлено нашей подруге, благодаря которой мы познакомились. По мере осмотра островных красот, наш проводник время от времени вспоминала эпизоды из «моих» книг – где-то варят исключительный кофе, почти как у меня в одном из романов, где-то райские птицы щебечут по-особенному, напоминая сцену из другой книжки, а в каком-то ресторане подают блюдо, точь-в-точь описанное в недавно вышедшей повести. Надо сказать, что если бы не жена, я бы так ничего и не понял, продолжая лихорадочно вспоминать тексты своих переводов и искренне веря, что описанные сцены там действительно существуют. Вернувшись в конце концов на грешную землю и стряхнув с себя флер незаслуженной писательской славы, я все-таки не осмелился тогда разочаровать нашу собеседницу. Потом мы виделись, и не раз, и справедливость, а главное – статус-кво были восстановлены окончательно.

Идея написания этой книги возникла у меня давно, несколько лет назад, поначалу в виде сценария телесериала, который, к сожалению или к счастью, не заинтересовал продюсеров, с которыми я общался. Когда наши пути с тезкой из славного города Петра пересеклись, мне показалось, что это не может быть обычной случайностью. А когда он предложил мне соорудить что-нибудь совместное, я откопал синопсис того самого сценария, и мы вместе, как говорится, занялись наращиванием литературного мяса.

Что из этого получилось – судить вам. Заканчивая, хочу лишь вспомнить добрым словом моих ангольских сослуживцев: посвящаю эти и последующие строки памяти бесконечно дорогого мне коллеги и товарища Александра Комарова и передаю горячий привет нашему общему другу Леониду Красову, человеку невероятного мужества, скромности и душевной тонкости. Как водится в текстах подобного рода, хочу заметить, что описанные события являются литературным вымыслом, и все параллели в характерах и сюжетных поворотах, которые могут быть замечены осведомленным и проницательным читателем, являются обычным совпадением.

Ринат Валиулин

Бульварное кольцо

Весна отдалась маю вся, без остатка – было необычайно тепло, даже жарко. Солнце палило, как сумасшедшее, будто соскучилось по работе за время зимней спячки. Они медленно шли любимым маршрутом по Гоголевскому бульвару, вдоль которого длинным белым червяком тянулся потрепанный плакат «Навстречу XXVI съезду КПСС!». Казалось, что здесь весна не кончается никогда, она тоже идет по кольцу.

– Ты знаешь, что на все Бульварное кольцо нужно десять тысяч шагов?

– Это сколько в поцелуях? – поинтересовалась Лиза, махнув пышной гривой русых волос, которые, спустя мгновение, послушно опустились на плечи и белое платье, облегавшее стройное тело.

– Надо будет проверить, – Олег привлек к себе Лизу и поцеловал. Она не сопротивлялась.

– Ну и?

– Это примерно восемь километров или четыре часа влюбленным шагом.

– Ну а в поцелуях-то сколько?

– Не знаю, не знаю, может, Гоголь знает, – они остановились у памятника писателю. – Я спросил у Гоголя… – засмеялся Олег.

– Гоголь не ответил нам, – подхватила Лиза.

– Ладно, пойдем, не видишь, человек не в настроении.

– Мы для него мертвые души.

– Откройте мне веки! – Олег закрыл глаза и потянулся к Лизе руками.

– Хватит из себя Вия строить, – она обняла его за талию, руки Олега опустились ей на плечи, и молодые люди замерли в поцелуе. – Еще до Никитского не дошли, а уже два поцелуя, – снова вырвалась из объятий Лиза.

– А при встрече? Уже три.

– Дежурный не считается.

– Кстати, почему ты вчера не подошла к телефону?

– Ты позвонил в неподходящий момент, – рассмеялась Лиза.

– Чем же ты занималась? – улыбнулся он шутке.

– Ничем.

– Бездельничала?

– Да, девушке это просто необходимо.

– Я думал, ты к зачетам готовишься?

– Иногда безделье так приятно, что компания не нужна, – снова рассмеялась Лиза.

Так под зелеными кронами филологического шуршания они вышли на практически безлюдный Никитский бульвар.

– Знаешь, что именно здесь, в доме номер семь, Гоголь провел последние годы своей жизни? – Лиза показала Олегу на табличку с номером.

– Складывается чувство, что Гоголь гуляет сегодня с нами.

– Может, ты не туда складываешь? Нас двое на всем белом свете! – снова засмеялась Лиза. Настроение у нее было отменное, это выражали ямочки на щеках, куда Олегу хотелось складывать свои чувства.

– А что? Хорошее место, рядом Музей Востока да и Арбат недалеко.

– Музей значительно позже появился.

– Да? Жаль, представляешь, зашел бы он в Музей Востока, такое мог бы еще сочинить!

– Ага, в продолжение «Вечеров» – «Тысяча и одна ночь на хуторе близ Диканьки».

– Все равно бы сжег, как и второй том «Мертвых душ».

– Просто он не любил халтуру, продолжение всегда прохладнее оригинала.

– Я бы сейчас от прохлады не отказался, – мечтательно произнес Олег. – Жарко сегодня. Может, мороженого? – спросил он, увидев морозильник, у которого дежурила в белом халате бойкая продавщица. Не дождавшись ответа, он двинулся к мороженщице. – Две «Лакомки», – он протянул женщине 40 копеек.

Гася жару мороженым, они вышли на самый длинный и самый старый бульвар Москвы – Тверской.

– Знаешь, я когда-то собиралась в театральное поступать, – вдруг покаялась Лиза, когда они проходили мимо МХАТа.

– Серьезно? – Олег доел «Лакомку» и, скомкав обертку, бросил ее в урну, но промахнулся.

– Серьезно, мазила!

– Я хотел показать, как бы ты пролетела, если бы только сунулась в свое театральное.

– Думаешь, у меня нет способностей? – не сдавалась Лиза.

– Ты актриса хоть куда, но для театрального нужны еще и возможности.

– Конечно, поэтому я в Плехановском учусь, – засмеялась Лиза, все еще облизывая мороженое. Девушка умела растягивать удовольствие во всем. Даже в самой жизни, которая, казалось, у нее бесконечная. В чем только Лиза себя ни пробовала… Последним увлечением были танцы. Парные. Партнером был Олег. У каждой девушки наступает момент, когда она просто хочет довериться партнеру. Она вела себя, как правило, хорошо, уверенно, но порой – неизвестно куда. Он должен был подсказать ей путь.

– Мечты сбываются, – рассмеялся Олег, приобнял Лизу и успел укусить ее мороженое.

– Ах ты злодей!

– Я хотел сказать, что девушке без мечты никак нельзя, иначе она теряет привлекательность.

– А без любви можно?

– Можно, но весной лучше все же влюбляться для профилактики. Потому как авитаминоз.

– А как отличить любовь от влюбленности?

– Очень просто. Как пишут романтичные школьницы в девичьих альбомах, «влюбленность – это когда смотрят друг на друга, а любовь – это когда смотрят в одну сторону».

– В телевизор?

– Ну, это уже третья ступень – сожительство.

– Значит мы пока на первой ступеньке.

– Иногда я чувствую себя на второй.

– Когда смотришь на меня свысока.

– Прямо с самого с высока? – Олег встал на цыпочки.

– Да, мне все чаще кажется, что ты от меня что-то скрываешь.

– Ничего я не скрываю. Возможно, я поеду в Анголу, – ему поднадоела эта сентиментальная болтовня.

– В Анголу? Это же в Африке?

– Да, Чуковского помнишь?

– То есть? Ты серьезно?

– Если все срастется.

– Это надолго? – Лиза остановилась, будто желая замедлить само время.

– Не знаю, чем дольше – тем лучше.

– Кому лучше?

– Это же такая возможность!

– Я понимаю, а там не опасно?

– Не опаснее, чем у Чуковского, – попытался сбить напряжение Олег. – В Африке большие злые крокодилы. В остальном не опасно.

– Я же на полном серьезе. – Лиза вдруг развернулась к Олегу и посмотрела ему в глаза.

– Я тоже, я ненадолго, – отвел взгляд Олег. – Да и еще нескоро, когда пятый курс закончу.

– Мне кажется, я сейчас кого-то убью!.. – Лиза, поспешно сев на ближайшую скамейку, усадила Олега рядом и потребовала подробных объяснений.

10 сентября 1979 года

– Олег, иди скорее, про твоих рассказывают! – прокричала из кухни в комнату Лиза и сделала погромче звук стоявшего на холодильнике телевизора.

Олег, студент 5-го курса переводческого факультета московского иняза, отбросил в сторону конспект и поспешил к вещавшему официальным голосом телеящику. Голос бессменного в таких нередких в последнее время траурно-торжественных случаях диктора Кириллова лился из динамика портативного «Шилялиса», с почти натуральным прискорбием сообщая о преждевременной кончине в московской Центральной клинической больнице большого друга советского народа и лично товарища Леонида Ильича Брежнева, первого президента независимой Анголы товарища Агостиньо Нето. На крошечном экране мелькали плакаты с изображением Нето и лица рыдающих людей, собравшихся вокруг громкоговорителя в ангольской столице. Братский народ решил увековечить тело своего первого президента, верного марксиста-ленинца, как прежде это было сделано с телом вождя мирового пролетариата. Для этого, продолжал диктор, в ближайшее время в столицу СССР прибудет делегация ангольских официальных лиц и специалистов. Они намерены провести ряд встреч с советскими учеными-биохимиками, которые с готовностью обещали передать им свой бесценный многолетний опыт и предоставить все необходимое для бальзамирования тела первого президента братской Народной рес-публики Ангола.

– Вот тебе и ну! – воскликнул Олег: – Приехал Нето, а уедет брутто!

– Ну ты полегче. Взвешивай слова! – заблестевшими глазами посмотрела на Олега Лиза. От нахлынувшего женского сочувствия глаза ее стали еще ярче.

– Да не переживай ты.

– Не переживу, – улыбнулась Лиза.

– Знаешь, что мне в тебе нравится? – Олег подошел к Лизе и обнял, замкнув ладони на ее талии.

– Что? – Лиза с готовностью потянулась к нему, заглянув в самое донышко мужских глаз.

– Чувство юмора не покидает тебя даже в самые трагические моменты истории. Его же сюда лечить привезли, операцию делать. Я слышал, онкология. Жаль дядьку! У нас с ними как раз отношения вовсю развиваются, думал, как окончу институт, сразу туда рвану, на годик для начала. Помнишь, я тебе говорил как-то? А теперь кто там дальше вместо него будет? – разомкнул объятия Олег.

– Эй, эй, куда это ты рванешь, хотела бы я знать? А я?! – Лиза попыталась удержать его.

– А женатым туда и на два года можно. Вот только обустроюсь – и сразу вызову тебя.

– Хочешь сказать, я могу это расценивать как предложение руки и сердца? – рассмеялась Лиза.

– Расценивай как хочешь, только все равно придется доучиться, иначе моя маман ни за что своего согласия не даст.

– А разрешения обязательно спрашивать? – Олег услышал в ее голосе ревнивые нотки и поспешил успокоить:

– Не ревнуй. Мама – она и в Африке мама.

– А мы с тобой поженимся – и на необитаемый остров! – не сдавалась невеста.

– Ага, с милым и в шалаше рай? Это, конечно, здорово, – Олег бросил в зеленый дипломат, подарок родителей из Болгарии, конспект и учебник португальского. – Надо заехать в институт, – объяснил он. – Обещал показать черновик диплома нашей завкафедрой: защита не за горами, а она его еще ни разу не видела, грозится не допустить к зимней сессии. Да и отец будет не в восторге, – Олег будто вспомнил самое важное.

– Чувствую, на острове мы будем не одни. – Лиза задумчиво провела пальцами по его губам.

– Ага, пока не построим свой шалаш. – Олег перехватил ее руку, поцеловал в ладонь и засмеялся, желая погасить назревающий спор. – Ты моего отца не знаешь. Он мне всю жизнь твердит одно и то же: «Сынок, у мужика должна быть рабочая профессия в руках, а остальное все приложится». – Олег защелкнул хромированный замок дипломата легким и точным ударом ладони. – В первый раз я недобрал баллов, и уже когда во второй раз поступал в иняз, засел у себя в комнате за секретером, обложившись учебниками, готовился часов по двенадцать-четырнадцать в день… Больше никогда потом столько не сидел. Я даже растолстел от этого!

– И с тех пор у тебя щеки как у хомяка?

– Глупая, это генетика, наука, проще говоря – родители! У меня мама круглолицая. Только не пойму, почему при темноволосых матери и отце мы с сестрой получились оба белобрысыми.

– Все люди братья, а иногда еще немного соседи.

– С соседями жили дружно, но не до такой степени, – усмехнулся Олег.

– Тогда не знаю. Конечно, я могла бы продолжить мысль о «продажной девке империализма», о финно-уграх и прочих этнических влияниях, но, пожалуй, воздержусь: это будет слишком грубо по отношению к твоим родителям, которых я люблю и уважаю.

– Ну, их здесь никто и не обсуждает. Со всем тем, что на них свалилось, особенно в войну и сразу после, они у нас герои. Только вот понять друг друга нам иногда бывает непросто.

…Так вот, он ко мне тогда перед моим поступлением зашел в комнату, слегка навеселе, и сказал: «Сынок, я тут тебе учебник по электротехнике принес, на, полистай, вдруг надумаешь в радиотехникум поступить. Вон брат мой старший, дядя Толя, всегда в технике разбирался. Его даже геологические партии до самых последних лет всегда приглашали как специалиста по электротехнике: без рации, которая вдруг сломалась, без связи, геологам никак! Да и так, по жизни, он тоже всегда был в почете у соседей: у кого телевизор сломался, стиральная машинка – так все к нему бежали».

Я прям взвился, но ответил спокойно, наверное, раз в десятый, чтобы не обидеть: «Пап, ну ты что такое говоришь? Ты же мне этот учебник тысяча девятьсот лохматого года показывал: не мое это, я же тебе говорил. И ты разве не знаешь, что завтра у меня экзамен в инязе, институте иностранных языков, понимаешь? Английский я уже сдал, на пять! – Олег для убедительности растопырил пятерню и помахал ей перед Лизой. – На пять, понимаешь? А завтра у меня история». Отец тогда на меня посмотрел так удивленно, даже обиделся, представляешь?..

Зла я на него, конечно же, никогда не держал. Только вот окончательно он поверил, что мое настоящее и единственное пока призвание – это языки, по-моему, когда я уже поступил и с первой стипендии, как водится, принес домой торт. И не обычный, а «Киевский»!

Олег надел куртку и направился к выходу. Лиза оторвалась от своих кухонных дел, приблизилась к нему и поцеловала в губы:

– Ты всегда возникаешь вроде как естественно, а уходишь все время неожиданно, резко и неправильно: мы ведь еще сегодня в кино собирались, во ВГИК, на закрытый показ бразильского кино. – Лиза держала Олега за лацканы куртки, не желая от себя отпускать.

– Я все помню, малыш. «Дона Флор и ее два мужа», по Жоржи Амаду, конечно. Я вчера обо всем договорился с мамой моего бывшего одноклассника, Валентиной Николаевной. Она там работает в учебной части и обещала провести нас. Встретимся прямо у входа в Институт, без пятнадцати семь. Я тебе еще позвоню, будь дома. – Чмокнув Лизу в нос на прощанье, он исчез за дверью.

В институте было оживленно. «Переводчики», студенты переводческого факультета, только что закончили занятия первой смены, освободив аудитории для тех, кто начинал учиться после часа дня. Поднявшись на третий этаж основного здания, Олег заглянул на кафедру, небольшую скромную комнату с несколькими поставленными в ряд столами, где преподаватели по возможности проводили пары, не желая тащиться со студентами в новый корпус по длинным институтским переходам. Места как раз хватало, чтобы усадить там с десяток ребят, благо языковые группы традиционно были небольшими.

Только что закончилась пара у параллельной Олеговой 502-й группы. Посещаемость у коллег явно хромала: обнаглевшие пятикурсники уже и к заведующей кафедры заявлялись далеко не полным составом. Выпускники, что с них взять, элита курса! Некоторые уже отработали по полгода или году на стажировке: кто в Анголе, кто в Мозамбике, кто на Сан-Томе́ – есть такие чудные острова в Атлантике, тоже бывшая португальская колония. В отличие от первых двух, там тебе ни войны, ни бедности, ни голода.

«Баба Таня», Татьяна Петровна, заведующая кафед-рой, невысокая полноватая женщина предпенсионного возраста в больших круглых очках с толстыми стеклами, распускала студентов, не забывая каждому перед уходом выдать увесистую порцию лаконичных и точных претензий и пожеланий:

– Киселев, если ты будешь так приблизительно, шаляй-валяй переводить, тебе нормальной работы и тем более загранкомандировки не видать как своих ушей. А ты, Нечаев?! Ну что ты все время из себя какого-то буратино изображаешь? Не надо вот этой твоей актерской интонации! Ты же не на эстраде про кулинарный техникум рассказываешь, правда? Переводчик, как и перевод, должны звучать нейтрально, ровно, беспристрастно. Не мешать, не отвлекать от смысла, а помогать его понять!..

Баба Таня увидела в дверях Олега и окликнула:

– Хайдаров, иди-ка сюда! Легок на помине. Только что рассказывала, какой ты у меня разгильдяй. Ну, принес хотя бы черновик своего многострадального опуса?

– Да, Татьяна Петровна, вот. – Олег протянул ей папку с отпечатанными на машинке листами.

– Сподобился, наконец, уважил бабушку! Ладно, почитаю вечерком, что ты тут наваял. Завтра жди разбора полетов. А сейчас ну-ка быстро дуй в деканат! Тебя замдекана с утра ищет, что-то там у нее важное по твою душу.

Олег зашел в приемную деканата и представился секретарю. Через пару минут его позвали в кабинет.

Ирина Сергеевна Кобзон-Соколова, обремененная степенями и званиями профессор, была известным и авторитетным лингвистом и написала несколько очень толковых учебников по немецкой грамматике. Статная, относительно молодая (уж по сравнению с бабой Таней), и было не очень понятно, зачем ей, при таких талантах, эта неблагодарная административная работа: следить за опозданиями студентов, объявлять выговоры, лишать стипендии, отчислять, наконец, самых нерадивых из них. Впрочем, тогда из московского иняза можно было вылететь не только из-за плохой успеваемости: «главный идеологический вуз» страны, как он гордо именовал себя устами своего же руководства, не терпел отклонений от линии партии и прочих политических инициатив. Чуть больше года назад та же Ирина Сергеевна собственноручно подала ректору прошение об отчислении двух учащихся первого курса переводческого факультета: те собирали подписи, намереваясь подать протест в посольство Ирана против действий правительства шаха Реза Пехлеви, подавившего студенческие волнения в Тегеране.

– Рассказывай, как ты докатился до жизни такой, – Ирина Сергеевна начала, как обычно, с места в карь-ер. – Вас и на минуту нельзя оставить одних, сразу что-нибудь отчебучите!

– Ирина Сергеевна, я не понимаю…

– Все ты понимаешь, Хайдаров! Это же твои дружки, Бодарянов и Семенков, устроили драку в общежитии на Петровериге?

С Пашей и Андрюхой, испанистами и большими фанатами карате, Олег дружил еще с того времени, когда не поступил с первого раза и работал подсобным рабочим здесь же, под началом колоритного институтского завхоза Ивана Лукича. Павел трудился через дорогу в приемной комиссии Подготовительного отделения и, в отличие от «подсобников», ходивших по институту в драных рабочих халатах, всегда приходил в белой рубашке и галстуке. Андрей знал Бодарянова еще с испанской спецшколы на Арбате и часто присоединялся к общим посиделкам в Олеговой каморке, где держали хозяйственную утварь. Вместе с ребятами из институтской типографии они там часто собирались после работы пообщаться и выпить пива. Скоро на огонек стали захаживать и их знакомые, уже первокурсники, которым на летних вступительных экзаменах повезло больше.

С тех пор прошло четыре полных студенческих года. Что же касается общаги, то на днях Павел с Андреем и вправду отдубасили каждый по полкоридора никарагуанцев и тех, кто к ним присоединился. Они там о чем-то заспорили, и когда страсти достигли взрывоопасной точки, ребята приняли фирменные каратистские стойки, встали спиной друг к другу и точно и метко замахали своими мозолистыми кулаками. Им, конечно, тоже перепало.

– Ирина Сергеевна, да они первые начали, а я этих никарагуанцев все время только и оттаскивал в стороны и старался вразумить. Только они ведь португальский плохо понимают.

– Ладно, все. Завтра принесешь объяснительную, а сейчас иди на кафедру и звони в международный отдел ЦК. В Москву приезжает партийная делегация ангольских товарищей, поработаешь с ними недельку. От занятий тебя на это время освободим. Номер возьмешь у секретаря. Давай, пулей!

Последнее слово в ее устах прозвучало особенно ярко и убедительно, напомнив Олегу голос ее наполовину однофамильца, эстрадного рупора партии и государства, певца комсомольских строек и ударных железнодорожных магистралей Иосифа Кобзона. «Не иначе, как она у него этому командному голосу и обучилась, пока была замужем. Или врут люди?..» – промелькнуло в голове у Олега, когда он, выйдя из деканата, шел в сторону кафедры.

Тело Нето живет и побеждает!

Ангольские товарищи вышли к встречающим в зале прилетов московского аэропорта «Внуково» через специальный депутатский зал, отделявший обычных смертных от «шишек»: членов правительства, высокопоставленных иностранных гостей и прочих слуг народа, местного или зарубежного. Последнее было без разницы, поскольку власть в любой стране ценит не только себя, но и своих обремененных ею коллег, ибо не уважить важного гостя – значит не уважить, в конечном счете, себя. Сейчас или в будущем.

Все происходило как на экране. Олег не чувствовал себя участником истории, скорее зрителем в зале, где перед показом долгожданного фильма крутили черно-белую хронику советской действительности. Даже его голос, переводивший португальскую речь, казался ему чужим, закадровым.

Делегацию встречал заведующий международным отделом ЦК КПСС. Пару дней назад Олег говорил с его референтом по телефону, а потом приехал к тому на Старую площадь, пил в подстаканниках чай с лимоном и заедал вкуснейшим печеньем. Референт подробно проинструктировал малоопытного в дипломатических делах студента, как нужно вести себя с гостями, осветил напряженную международную обстановку, рассказал о кольце империалистических врагов вокруг молодой республики и ситуации внутри самой Анголы: о происках прозападной военизированной группировки УНИТА[2], о наших товарищах из движения МПЛА[3] и о вероятном новом лидере страны, в прошлом – выпускнике нефтяного института в Баку, товарище Жозе Эдуарду душ Сантуше. После инструктажа референт отвел переводчика для короткого знакомства в кабинет заведующего международным отделом, Александра Ивановича, типичного партийного функционера в возрасте за пятьдесят, гладко выбритого, в безупречном дорогом костюме, который поприветствовал молодого человека безмятежным, но внимательным взглядом и почти сразу же, не утруждая себя излишними церемониями, попрощался с ним «до скорой встречи в аэропорту».

Александр Иванович (фамилию его Олег так никогда и не узнал) вышел навстречу ангольцам и безошибочно определил главу делегации, с которым чинно и обстоятельно поздоровался, не забыв представиться и остальным. Все это время Олег прилежно переводил. Как выяснилось из дальнейшего короткого разговора, жить африканские гости будут в гостинице «Россия» и утром после завтрака они отправятся в Лабораторию при Мавзолее В. И. Ленина. Проводив их до автомобилей, Александр Иванович попрощался и пообещал, что они еще обязательно встретятся. С ангольцами и Олегом остался уже знакомый ему референт отдела ЦК. Вместе с руководителем делегации, Тито Шангонго, высоким, излучавшим уверенность мужчиной лет сорока с аккуратной бородкой, главой идеологического отдела правящей МПЛА – Партии Труда, и его миловидной помощницей они прошли к одной из припаркованных черных «Волг». Оставшиеся трое членов группы, судя по всему, рангом пониже, отправились ко второму авто.

– Мы, конечно же, не можем сначала не предоставить ангольскому народу законного права проститься с великим вождем и учителем, товарищем Агостиньо Нето. Поэтому через пару дней делегация будет сопровождать тело Мангуши[4] в Луанду. После этого мы вернемся в прежнем составе «плюс один», и уже предоставим вашим ученым-биологам возможность работать над бальзамированием, – сказал Тито, незаметно усмехнувшись густыми усами своей, как показалось Олегу, циничной шутке.

Они подъехали к гостинице «Россия». Николай проводил гостей до стойки администратора, где их довольно быстро оформили и дали ключи от отведенных номеров класса люкс. Удостоверившись, что все в порядке, Николай откланялся и попросил Олега остаться еще на некоторое время, чтобы убедиться, что в комнатах гостей есть все необходимое: вода, напитки и легкая закуска.

Выполнив поручение, Олег попрощался с делегацией и подошел к Тито Шангонго сообщить ему, что будет ждать их завтра в фойе около девяти утра.

– Я надеюсь, мой молодой друг, что завтрашний день будет для вас не столь утомительным, и мы найдем время, чтобы побеседовать в более комфортной обстановке, – сказал Тито на чистом русском языке, загадочно улыбаясь. – Да, дорогой Олег, Первый Московский медицинский институт, а главное, его общежитие и скромная стипендия учат не только удалять аппендицит, но и прилично говорить по-русски!

Олег не нашел ничего более подходящего, чем промычать что-то вроде «очень приятно». После чего, уже оправившись от первоначального шока, он обратил внимание на необычное имя главы группы:

– Ты совершенно прав: отец назвал меня в честь тогдашнего лидера Югославии Иосипа Броз Тито. Шангонго – это деревня на юге страны, откуда большей частью происходят мои предки по отцовской линии. А мать моя – португалка из провинции Алентежу, откуда она и приехала в Анголу вместе с родителями. Познакомились родители в Луанде, где учились в Университете, когда Ангола еще была колонией: отец – на факультете права, а мать – на медицине. Позже и я пошел по стопам матери.

Тито попеременно говорил то на русском, чтобы не без гордости и основания показать свое знание языка, то на португальском, как бы давая и Олегу возможность попрактиковаться. У ангольца, который благодаря своим корням больше походил на загорелого европейца, почти не было африканского акцента, что отличало не только мулатов, родившихся в смешанных семьях, но и просто хорошо образованных и начитанных людей. Его русскую речь также отличала, вероятно, приобретенная за годы учебы в Союзе, страсть к поговоркам и присказкам, с которыми он, пожалуй, несколько переусердствовал.

Утром в половине девятого Олег с телефона дежурного администратора позвонил в номер Тито Шангонго: через двадцать минут за ними должны приехать.

Микроавтобус РАФ-2203 подъехал в обещанное время, и пока остальные члены делегации спускались, Тито предложил перекурить и угостил Олега не известными ему сигаретами с буквами «AC» на фильтре, в бело-красной мягкой пачке, на которой, помимо двух больших букв, также была горделивая подпись «American blend»[5].

– Ангольские, нашего собственного производства, – не без гордости пояснил Тито. – Не какие-нибудь «Мальборо» или «Уинстон». Ни в какой другой стране мира их не купить. Да и в Анголе они теперь только в солдатско-офицерском пайке или на черном рынке.

В Лабораторию, которая располагалась непосредственно под Мавзолеем, от «России» было рукой подать – только Красную площадь перейти. Однако по протоколу гостей довезли на машине, для чего пришлось объехать площадь по кругу и остановиться неподалеку от Исторического музея, где их встретил старший научный сотрудник, заместитель директора Павел Клименко. Пока они шли в сторону Мавзолея, Павел Иванович разъяснял ангольцам процесс бальзамирования:

– Как вы понимаете, эта методика была разработана еще в древние времена, и в нашем советском случае закреплена многими десятилетиями собственного опыта. Если коротко, то из тела сначала удаляются все внутренние органы, сосуды промываются и заполняются бальзамическим раствором.

– То есть крови в венах такого тела уже нет? – уточнил кто-то из специалистов-биохимиков, входивших в делегацию.

– Ее нет не только в венах, но и в тканях. Потом тело помещают в ванну со специальным бальзамирующим раствором примерно на полгода, в течение которых строится саркофаг. Учитывая то, что вы хотите, чтобы народ Анголы в течение нескольких дней простился с товарищем Нето, мы сначала проведем здесь временное бальзамирование, отправим его вместе с вашей делегацией на родину, а потом вернем сюда и продолжим процесс.

Клименко завершил свою краткую «вводную» как раз у входа в Мемориал, к которому тянулась плотная толпа людей. С видом человека, которому здесь подчиняются все, включая даже стоявший навытяжку почетный караул, Павел Иванович жестом задержал поток людей, небрежно и уверенно бросил, кивнув на делегацию, это со мной, и повел ангольцев внутрь. Уже там группа послушно двинулась вместе с общим медленным потоком в сторону и вокруг стеклянного саркофага, послушно и как-то разом перестав переговариваться между собой. Даже если кто-то вдруг начинал обмениваться впечатлениями, его тут же останавливал до тех пор незаметный охранник – вежливым, едва слышимым, но твердым замечанием. Торжественность и сакральность момента не отпускала никого из посетителей Мавзолея вплоть до самого выхода из помещения на волю к нежаркому и приветливому осеннему солнцу. Будто из могилы на свет Божий. «С того света на тот еще свет» – усмехнулся Олег про себя, благодарно взглянув на светило, которое радушно встретило его на пороге склепа.

Вторая половина дня ушла на подготовку тела Агостиньо Нето для отправки его из морга Центральной клинической больницы в Лабораторию при Мавзолее и на транспортировку, в чем ангольская делегация, конечно же, участия не принимала: процессом руководил Клименко. Ему для этой цели выделили помощников из числа курсантов Кремлевского гарнизона, а также специальный авторефрижератор. До отправки бесценного груза, которая была государственной тайной, Павел Иванович с тремя своими сотрудниками провели предварительную заморозку тела, после чего его поместили в специальный закрытый ящик. Члены ангольской делегации вместе с Олегом при всем этом не присутствовали – иначе вряд ли бы они потом смогли с таким удовольствием отобедать в ресторане гостиницы «Россия», который славился своей кухней, в особенности соленьями и знаменитыми котлетами по-киевски.

Глава ангольской делегации Тито Шангонго, или просто «камарада Тито»[6], как он сразу предложил себя называть, был министром здравоохранения Анголы и одновременно заместителем председателя правящей МПЛА – Партии Труда. Партия возникла на основе народного движения за освобождение Анголы, которое сформировалось в ходе долгой партизанской войны ангольцев против португальских колонизаторов. За обедом, не очень-то жалуя вниманием двух своих коллег, скромно сидевших в другом углу большого накрытого стола, равно как и помощницу, которая сама была занята то документами, то телефонными согласованиями с Луандой, Шангонго просвещал Олега относительно политической и военной обстановки в Анголе, не забывая при этом закусывать, потягивая грузинское вино:

– Если бы не было португальских, я бы пил за обедом грузинские красные вина. Не любые, а самые сухие, как саперави: они вполне могут поспорить в качестве с доуру или винами из столичного региона Тежу. Если бы только не излишняя, на мой взгляд, сладковатость некоторых марок, например, «Киндзмараули». В Португалии, черт бы ее подрал, идеальный климат и рельеф для вызревания винограда! Там, к слову сказать, есть регионы, так называемые terras de xixto, где сланец, покрывающий горные склоны, нагревается под солнцем в течение дня. И потом – ты только представь! – холодными ночами он поддерживает на виноградниках идеальную температуру, как печка, не давая ягоде мерзнуть, тем самым сохраняя ее неповторимый вкус и аромат. – Тито неспешно запивал вином котлету по-киевски и периодически наполнял Олегов бокал. – У нас в Анголе ведь тоже есть небольшие винные хозяйства: часть сортов винного винограда португальцы еще в колониальные времена привезли и научились разводить. Но о массовом производстве пока говорить, конечно, не приходится. Тем более что многие районы, где можно было бы выращивать виноград и давить из него вино, контролирует УНИТА. По сути, мы, правящая Партия Труда, которую великий Мангуши сформировал на основе МПЛА, управляем страной в столице и крупных городах на севере, в центре и на юге, а почти что вся провинция, весь непролазный лес – «мата» – остаются под Савимби.

– Неужели унитовцев так сложно оттуда выкурить? А на что тогда помощь Кубы, СССР и, наконец, всего социалистического лагеря? – поинтересовался Олег, методично используя лексику из прочитанной недавно на занятиях статьи из португальской коммунистической газеты «Avante!», практически единственной печатной продукции на изучаемом языке, которую тогда можно было приобрести в советском киоске.

– К сожалению, юноша, вы слишком наивны! – несколько иронично произнес слегка раскрасневшийся Тито. – Как говорят французы, а ля гер ком а ля гер: УНИТА ведь тоже не сидит сложа руки. И им также помогают – американцы, Европа, Южная Африка. Ведь тогда, в семьдесят пятом, если бы не кубинцы, юаровцы могли бы захватить Луанду! – Камарада Тито тщетно попытался подцепить вилкой мелкий маринованный гриб, но после нескольких неудачных выпадов против скользкого и юркого шедевра русской кухни обреченно бросил это занятие вместе с вилкой.

– С тех пор, как они идеологически разошлись со «стариком», поверь мне, Савимби нам много крови попортил, в самом прямом смысле. Он умен, но при этом жесток и беспощаден, его отряды везде, где только можно, мешают нам строить социализм. Он настоящий враг ангольской революции! – зло воскликнул, почти прокричал Тито, с презрением глядя на тарелку с остатками еды. – И еще он убежденный расист, только черный. Когда мы сражались с «колонами», я какое-то время был рядом с ним. Но потом наши пути разошлись. И я тебе скажу, почему: я для него не-до-ста-точ-но черный!

– Потому что ваша мать – португалка?

– Именно!

– А где он сейчас?

– По нашим данным, ставка Савимби сейчас базируется в центральной части страны, где-то в окрестностях его родного села Муньянго. Хотя он, хитрая бестия, постоянно перемещается с места на место. Ангола большая, мой друг. Ну, ты и сам, думаю, в этом скоро сможешь убедиться, – загадочно завершил свой страстный почти монолог Тито, погладив усы и остроконечную бородку, делавшую его похожим на пламенного защитника завоеваний Октябрьской революции, Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Дел – выше крыши!

Два дня спустя, когда ангольцы уже уехали, в понедельник утром Хайдарову позвонил Николай, уже знакомый ему референт международного отдела ЦК, и деловым тоном, без особых прелюдий попросил заехать после обеда на Старую площадь. Слова Шангонго о том, что вскоре Олег и сам сможет убедиться, насколько велика и прекрасна Ангола, оказались не пустым звуком. «Камарада Тито» наверняка уже тогда знал о намерениях отправить его переводчиком в Луанду да и, пожалуй что, сам был инициатором этой командировки. На заполнение анкет, получение рекомендации институтского комитета Комсомола и вслед за ней – соответствующего письма от Ленинского райкома ВЛКСМ, собеседование в международном отделе ЦК партии, справки из неврологического, туберкулезного и психоневрологического диспансера, а также на привитие вакцины от желтой лихорадки Олегу выделили время до среды включительно. Николай успокоил его, заверив, что он все успеет:

– С вами везде, вплоть до диспансеров, будет наш сопровождающий из спецотдела ЦК, так что ни на одном из этапов вы не потратите более пяти минут, тем более, что все товарищи на местах о вас уже предупреждены. Прощание в Луанде намечено на субботу, об этом уже сообщила местная пресса, так что времени на раздумья у нас нет.

Уже в четверг, с билетом в кармане Олег, провожаемый Лизой, садился в самолет спецрейса «Аэрофлота» вместе с группой советских биохимиков во главе с Павлом Ивановичем Клименко.

* * *

– Ты все собрал?

– Конечно. Полный чемодан.

– Вот, лично от меня, – вложила сверток в руки Олега Лиза.

– Что это?

– Сухой паек. Бутерброды. С сыром и ветчиной. Все, как ты любишь.

– Зачем?

– В дорогу, не спорь, это никогда не помешает.

– И куда мне их?

– В чемодан.

– Там места уже нет, – хотел отделаться Олег.

– Открывай, я найду место.

Олег нехотя раскрыл свой багаж.

– Места нет? Да тут я еще спокойно помещусь! Возьмешь? – положила аккуратно сверток внутрь чемодана Лиза.

– Ты все бутерброды съешь, – рассмеялся Олег.

– Зато я всегда буду рядом с тобой.

– Ты и так рядом. Что бы ни случилось, – он напомнил ей их клятву.

– Надеюсь, ничего. Во сколько за тобой должны заехать? – грустно улыбнулась Лиза. Ее яркие глаза затянулись влажной дымкой.

– С минуты на минуту.

– Можно с тобой в аэропорт?

– Да зачем?

В этот момент на улице раздался сигнал машины.

Лиза прильнула к груди Олега.

– Прямо как в кино, – прокомментировал Олег, обнимая невесту. – Давай только без слез. Пусть артисты плачут, у них работа такая.

– Давай, – стерла влагу Лиза. – Не, не могу, не получается.

– Я всего на неделю, ты даже не заметишь. Как ты говоришь, бальзам на душу товарищу Нето – и обратно.

– Я замечу. Ладно, пошли, а то товарищи уже заждались, наверное.

– Давай, присядем тогда на дорожку, – Олег сел на стул и посадил на свои колени Лизу.

Уже на улице они снова обнялись. Олег хотел отделаться дежурным прощальным поцелуем, но не получилось. Влажные от слез губы Лизы приклеились к его так плотно, что те открылись, и теплая проникающая нега, словно морская волна, на мгновение снесла крыши обоим. Тревожный сигнал «Волги» вернул их обратно на землю, словно эта кнопка включила гравитацию. Олег отпустил Лизу, поднял чемодан. После неравноценного бартера тело его спряталось в салоне. Лиза смотрела вслед, лицо ее было теплое, влажное, осеннее, как у погоды. Ветер в знак расставания сбросил несколько листьев с ближайшего тополя.

* * *

«Груз № 1», который сопровождал представитель посольства Народной республики Ангола в СССР, летел вместе с ними в стеклянном, герметически закрытом саркофаге в задней части салона. Поверх саркофага во всю его длину лежало развернутое государственное знамя Народной республики Ангола. После тринадцати с половиной часов полета, включая дозаправку в Будапеште, ИЛ-62М международных советских авиалиний уже был на другом краю света, горделиво и вальяжно выруливая на стоянку ангольского столичного аэропорта имени Четвертого февраля[7].

Первое ощущение от Луанды в то утро 24 сентября у Олега потом еще долго ассоциировалось с русской баней, в которую заходишь, открыв дверь из прохладной раздевалки. Ступив на трап, почти моментально поданный к борту самолета, он сразу же почувствовал на лице и руках горячую влагу, которая, казалось, висела в воздухе и в любой момент готова была превратиться из душного пара в потоки воды. Приземистое здание аэропорта было построено еще в колониальные времена. В правой части его фасада, рядом с ключевыми элементами герба независимой Народной республики Ангола в виде мачете, полукруга шестеренки и пятиконечной звезды, висел огромный портрет Нето в черной траурной рамке. Внутри аэропорта было не очень многолюдно. По углам зала прилетов на кронштейнах висели черно-белые телевизоры «Филипс», и практически из любой его точки можно было наблюдать навязчиво повторяемые время от времени телевизионные кадры из президентского дворца Футунгу де Белаш о вступлении в должность нового президента Анголы, Жузе́ Эдуарду душ Сантуша. Из слов комментатора стало понятно, что двадцатого числа, по единодушному решению членов политбюро МПЛА – Партии Труда, он был наделен полномочиями председателя партии, а на следующий день назначен президентом страны, сменив на этом посту преждевременно ушедшего незабвенного Доктора[8] Агостиньо Нето:

«…Товарищи члены Центрального комитета, – слушал Олег читавшего свое выступление перед микрофонами, окруженного двумя десятками соратников нового главу государства, приятного на вид африканского мужчину лет сорока с мягким, почти детским тембром голоса. – Товарищи члены правительства, глубокоуважаемые члены дипломатического корпуса, дорогие гости, товарищи! – Увидев, что остальные члены делегации поняли, что на телеэкране новый президент и начали кучковаться вокруг него, Олег стал переводить им услышанное, стараясь говорить чуть громче и пытаясь уместить перевод в небольшие паузы, которые делал выступающий: – Подчиняясь решению Центрального комитета нашей партии, в этот торжественный день я приношу клятву председателя МПЛА – Партии Труда, Президента Народной республики Ангола и Главнокомандующего Народными вооруженными силами Анголы, чьи обязанности столь блестяще, преданно и мужественно исполнял наш дорогой товарищ президент Нето, преждевременно ушедший из жизни десятого сентября в Москве. Эта замена непроста… – продолжал душ Сантуш, когда кто-то из проходивших мимо ангольцев язвительно заметил: “А речь-то ему написали вовремя. Оперативно работают!” – …Мы продолжим начатое им дело строительства социализма в Анголе, основываясь на принципах марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма».

После того, как выступавший заверил присутствующих и, в особенности, членов дипкорпуса в том, что Ангола останется верной подписанным ею ранее международным договорам и обязательствам, а также принципам невмешательства в дела других государств, нормам мирного сосуществования и взаимовыгодного сотрудничества, были произнесены традиционные для финала подобных выступлений слова: A luta continua, a vitória é certa! [9]

Выслушав выступление, окружавшие душ Сантуша члены правительства и Политбюро, до сих пор большей частью походившие на немых статистов, разразились громкими аплодисментами и стали подходить к нему с поздравлениями. Чьи-то руки новоиспеченный президент пожимал охотно и радостно, а кого-то обошел стороной, ловко избежав приветствий. Один из поздравлявших, особенно тепло обнявший нового главу государства и награжденный в ответ благодарной улыбкой и дружеским похлопыванием по плечу, показался Олегу знакомым: «Шангонго!» – едва не воскликнул он вслух.

На Тито был тонкий и светлый френч, почти рубашка с разведенными в стороны лацканами, из нагрудного кармана которого сверкал колпачок явно дорогой авторучки. Его вьющиеся волосы были зачесаны строго назад, на несовременный лад, как у старых большевиков-ленинцев, треугольная бородка и усы аккуратно пострижены, слегка прищуренный взгляд излучал спокойствие и внутреннюю удовлетворенность.

Встретивший советскую группу в аэропорту Луанды камарада Пиньейру назвался помощником Тито Шангонго, которого тот направил в аэропорт, чтобы принять «Груз № 1», перевезти его в специальную биохимическую лабораторию и потом разместить советских товарищей в выделенной для них вилле в окрестностях столицы. Пиньейру, судя по виду, был военным: блеклые, защитного цвета звездочки на плечах униформы ФАПЛА[10] свидетельствовали о его капитанском звании. Хотя некоторые едва неуловимые властные повадки, особенно в общении со служащими аэропорта, позволяли предположить, что он имеет отношение к спецслужбам. После того, как Олег увидел по телевизору самого Тито, по-дружески обнимающего нового президента страны, о нем и его помощнике можно было подумать все, что угодно: государственным задачам, а еще и такого уровня, любой маскарад пошел бы только на пользу.

Пиньейру помог прилетевшим в Луанду получить чемоданы, выплывшие из недр багажного транспортера, погрузил их при помощи водителя на несколько тележек и повел гостей к машине, припаркованной, против всех правил, прямо у выхода из зала прилетов. Там он и гости сели в микроавтобус «Скания» и поехали к их недавно приземлившемуся самолету, где рядом уже стоял большой автомобиль-рефрижератор, который, судя по всему, должен был забрать тело Нето, а также комплект реактивов и инструментов доктора Клименко, размещенных в отдельном контейнере. С автомобильным эскортом, впрочем, вполне скромным, говорящим, скорее, о проводившейся перевозке тяжелого пациента городской клиники, микроавтобус и рефрижератор проследовали в загородную резиденцию, где, как впоследствии понял Олег, должна была проводиться вся работа по дальнейшей, но все еще временной заморозке тела, чтобы обеспечить прощание с усопшим президентом для многочисленных рядовых граждан страны, до его возвращения в Союз на бальзамирование.

Как Хайдаров узнал из радиосообщений, уже на вилле, где группу разместили по отведенным им комнатам все тот же Пиньейру и несколько встречавших их человек из прислуги, в Луанде уже полным ходом шло строительство мавзолея. Именно ему суждено было принять забальзамированное советскими специалистами тело Агостиньо Нето. Вокруг него возводился гигантский мемориальный комплекс в память о первом президенте независимой Анголы и его героическом жизненном пути.

Нижний этаж загородного коттеджа, где была просторная гостиная с большим телевизором, диваном и креслами, кухня, ванная и большая спальня с отдельной гардеробной комнатой и двуспальной кроватью, был полностью предоставлен в распоряжение Павла Ивановича Клименко, руководителя делегации. Верхний, с тремя гораздо меньшего размера спальнями, туалетом с душем и небольшой верандой, которая, как и окна нижнего этажа, смотрела на Атлантический океан, был в распоряжении двух помощников Клименко и переводчика делегации. На территории виллы находился небольшой, но аккуратный бассейн, за состоянием которого периодически присматривал специальный человек. Помимо поваров и горничных, живших в отдельном хозяйственном здании на той же территории, здесь был и садовник, заботливо следивший за бугенвиллеями, эстерлициями, пальмами, банановыми деревьями и прочим тропическим великолепием.

Роптать по поводу такого размещения не было ни малейшего повода: отведенная Олегу спальня с небольшим письменным столиком, тумбой для белья и встроенным в стену гардеробом была даже больше, чем его или Лизина московская комнатушка. Когда еще, рассуждал студент двадцати с небольшим лет, удастся пожить в таком комфорте на берегу Атлантики, в ста метрах от чудесного песчаного пляжа, под добрым и нежным – утром и к вечеру – африканским солнцем!

Наконец-то после долгой официальной хроники дня начался художественный фильм, и Олег еще больше ощутил себя зрителем картины, какой бы остросюжетной и захватывающей та ни была. Он не мог в ней раствориться, чтобы почувствовать себя здесь пусть не главным героем, то хотя бы актером второго плана. Олег еще не знал, что за все время, которое ему здесь будет отведено, единственное, что ему удастся – это стать оператором. Оператором, который лезет с камерой в гущу событий, снимая Анголу через призму преломляющих действительность зеркал, и неизменно находит себя на обочине при любой попытке взглянуть на Африку невооруженным взглядом.

Коттеджный поселок ангольской партийно-государственной номенклатуры под Луандой, где они жили, был окружен высокой оградой, на каждом из въездов стоял пост охраны. Уходя на океанский пляж, за которым тоже было установлено наблюдение, а дороги к нему перекрыты, Олег был вынужден отмечаться у дежурного на КПП. Охрана и прочие меры безопасности объяснялись не только высоким положением тех, кто жил за забором, но и тем, что Ангола, хоть это официально и не признавалось, находилась в состоянии гражданской войны.

– Эй, Хайдаров, погоди, – услышал он за спиной, когда на следующее после приезда утро, встав пораньше, отправился на пляж.

Это был Петрович, член команды Клименко, медбрат, мужчина лет сорока пяти, работающий в Лаборатории с самого окончания медучилища. Особых карьерных высот за это длительное время он не достиг, продолжал помогать в обработке и погружении тел в бальзамирующий раствор, составлял необходимые реактивы да заполнял всяческие бумажки. Дело свое он знал туго, а помимо него имел кучу разных, способствующих радостному взгляду на жизнь, досуговых страстей, главная из которых – рыбалка. Поэтому в каждой из заграничных командировок, которых за последнее время было немало, как например во Вьетнам для бальзамирования лидера страны Хо Ши Мина, Петрович любую свободную минуту посвящал любимому занятию.

– Я как услышал, что ты поутру зашуршал в своей комнате, сразу понял: не иначе рыбак, раз в такую рань проснулся.

– Да, нет, Петрович, я больше по части здорового образа жизни, просто решил окунуться перед завтраком.

– А, ну тогда все равно пойдем, заодно проведаю, чем местная плотва дышит, на что клюет, какие хитрости против нашего брата имеет.

Пока Олег купался, погружаясь в воду с маской и разглядывая летевших от него врассыпную мелких морских обитателей, Петрович, расположившись чуть в стороне с прихваченным из Союза спиннингом, успел поймать с пяток макрелей: среднего размера, неприметных, но чрезвычайно питательных и полезных рыбешек серого цвета.

– Олеж, ты только смотри: она ж, стерва, на пустой крючок клюет! Попробовал сначала на хлеб их здешний, белый, так, когда тот слетел, они все равно продолжили клевать. А потом я и вовсе зашел в воду по пояс, так не поверишь, они на меня все равно – ноль внимания! Да что они их тут совсем не ловят, что ли?

– Вряд ли, Петрович, она, рыба, здесь просто непуганая. Доверчивая. Ты только глянь, какие богатые особняки вокруг, – пошутил Хайдаров.

– Вот что значит капитализм, язви его в корень! – воскликнул медбрат, насаживая очередной хлебный мякиш на здоровенный, рассчитанный на глупую и жадную рыбу, почти браконьерский тройной крючок.

– Марксизм-ленинизм, ошибаешься! Ангольцы строят у себя самый настоящий социализм, так что они наши близнецы и братья.

– Насчет близнецов и братьев, Олег, я бы поостерегся: в нашем деле это серьезно. Я вот только за себя скажу: черных, в смысле, африканцев, мы ведь с Клименко еще никогда не бальзамировали. А вдруг от раствора наш Августин возьмет и побелеет! Что тогда? – Петрович стал неспешно сматывать удочки, показывая тем самым, что пора вернуться на виллу. – Пошли, небольшой улов на ужин у нас уже есть, положу его пока в холодильник, а к вечеру, после работы, я тут попробую с ластами и с подводным ружьем пошарить, авось еще кого-нибудь изловлю!

После завтрака группа советских специалистов, включая переводчика, отправилась в расположенный в тридцати минутах езды от виллы, на окраине Луанды, огромный президентский дворец Футунгу де Белаш, куда накануне прямо с аэродрома привезли тело Агостиньо Нето и оставили на всю ночь в специальной кондиционированной комнате в саркофаге. За телом наблюдал Клименко и его ближайший помощник – их предупредили, что к вечеру во дворец приедут члены Политбюро, чтобы посоветоваться с экспертами и принять окончательное решение, когда можно будет открыть доступ к телу для прощания с народом. Саркофаг, пока мавзолей еще не готов, было решено выставить в большом актовом зале дворца.

Олег разговорился с одним из работников здания, камарадой Домингушем Бандейрой, служившим там еще при португальском губернаторе, который видел, как президент Нето, через несколько дней после провозглашения независимости, переехал сюда вместе с администрацией и некоторыми из его ближайших помощников:

– Президент переселился во дворец шестнадцатого ноября семьдесят пятого года, меньше чем через неделю после провозглашения Независимости, – рассказывал Бандейра. – Он привез с собой свою повариху, дону Жозефу, и официанта, который прислуживал ему за столом. Сопровождавший его офицер, в первую с ним встречу, оглядев нас, уже не слишком молодых людей, сказал, что те, кто хочет уволиться или уйти на пенсию, могут это сделать. Некоторые так и поступили. Потом он, правда, стал помягче с нами.

– Сколько лет президент провел во дворце Футунгу де Белаш? – поинтересовался Хайдаров, не очень понимая, зачем ему нужны эти сведения. Скорее, подумал он тогда, чтобы поддержать разговор с человеком, который наверняка был долгое время по-настоящему предан своему хозяину.

– Около двух лет, до июля семьдесят седьмого, когда здесь начался капитальный ремонт, законченный незадолго до того, как камарада Нето скончался… – Бандейра украдкой вытер набежавшие слезы.

До приезда представителей руководства НРА глава советской делегации нашел состояние тела президента удовлетворительным, попросив только, чтобы ему раздобыли для уточняющих лабораторных исследований клок волос местного африканского жителя. Никто не ожидал, что это станет настоящей проблемой. Полагая, что дело не стоит и выеденного яйца, Олег вместе с Петровичем вышли из дворца и подошли к небольшой группе любопытствующих пожилых ангольцев. Судя по всему, многие уже прознали, что прощание с лидером нации будет проходить именно здесь. На предложение позволить отрезать у них небольшую прядь волос для эксперимента, который поможет «камарадаш совье́тикуш» в их медицинских исследованиях, люди резко шарахались в сторону. На дальнейшие разъяснения и просьбы они отвечали категорическим отказом. Выяснилось, что отдать постороннему клок своих волос здесь считается смертным грехом. Учитывая, что смерть в те дни буквально витала над страной в образе ее первого президента, желающих совершить грехопадение не находилось. В итоге после десятка неудачных попыток образец волос взяли у какого-то полунищего старика, сидевшего в пыли под деревом с бутылкой местной бормотухи. Когда в пару к ней предложили литровую бутыль «Блек Лейбл», сделка была успешно осуществлена.

Комендантом дворца был довольно колоритный майор ФАПЛА, крепкий, невысокого роста африканец. На брезентовом поясе сбоку при нем был пистолет, с которым он никогда не расставался. Этим, несмотря на свой дружелюбный вид, он всегда настораживал и даже беспокоил группу советских микробиологов, и Клименко по-дружески попросил его не пугать оружием гражданских людей, занимающихся сугубо мирным, пусть и сопряженным со смертью делом. Майор тогда снял с пояса кобуру с «Макаровым», но приставил к нему отдельного дневального, вооруженного автоматом Калашникова.

Вечером случилось непредвиденное, чего никто из советской делегации ни при каких обстоятельствах не мог ожидать: ангольская партийно-правительственная комиссия во главе со вновь избранным президентом Жузе́ Эдуарду душ Сантушем, приехавшая «принимать» тело, заявила, что в таком виде предъявить дорогого Мангуши народу невозможно.

– В чем, в чем дело?! – Клименко был вне себя от бешенства и едва сдерживался. – Мы провели все необходимые работы, в этом состоянии, при профилактических инъекциях, тело может пребывать еще минимум неделю. Этого хватит и на прощание, и на возвращение в Союз для окончательного бальзамирования!

Группа членов Политбюро МПЛА стояла молча, выслушивая перевод президентского переводчика. Самому душ Сантушу, как известно, проучившемуся в Баку несколько лет и даже игравшему там за местную футбольную команду, перевод не требовался. Не дожидаясь его окончания, он что-то шепнул своему помощнику на ухо, и тот спешно подошел к Павлу Ивановичу:

– Камарада президент говорит, что не узнает своего многолетнего соратника по освободительной борьбе без очков. Он всегда их носил, таким запомнился всем, и без них никто не поверит, что это незабвенный вождь ангольского народа Антонио Агостиньо Нето.

– Зачем вы их сняли? – уже без переводчика обратился душ Сантуш к Клименко.

Тот сначала опешил, но потом объяснил, что ни в православной, ни в католической традиции не принято хоронить человека в очках.

– К тому же, – добавил Клименко, – для нас это первый в истории опыт бальзамирования чернокожего. Мы опасались, во-первых, что кожа от раствора может побелеть, а во-вторых, боялись, что очки, имея некоторый вес, со временем продавят переносицу: процесс бальзамирования потребовал от нас удаления носовой перегородки, и нос держится на одной коже.

– Я уверен, – продолжил президент уже через переводчика, – что наши дорогие советские товарищи являются первоклассными специалистами и найдут способ вернуть все на свои места и восстановить статус-кво.

– Да, – не успокаивался Клименко, – но в здешних условиях нам герметически закрытый саркофаг не открыть. И очки остались в лаборатории в Москве, в сейфе.

– Так за чем же дело стало? – с легкой иронией в голосе поинтересовался душ Сантуш. – Вы хотите сказать, что у вас нет от него ключа?

– Нет, ну, конечно… – оторопело, почти оправдываясь, промямлил Клименко.

– Вот и чудненько! – снова на русском ответил повеселевший президент. – Начало демонстрации мы перенесем на понедельник, поскольку мавзолей еще не достроен. А завтра, как и было запланировано, в двенадцать выставим перед дворцом закрытый саркофаг с большим портретом вождя, а до этого провезем его по центру города. Пусть народ прощается, потом приходит сюда, возлагает цветы, скорбит: народ нельзя лишать не только радости, но и скорби, – с почти сталинской интонацией, как показалось Клименко, произнес новоиспеченный глава государства.

– Товарищ душ Сантуш, – цеплялся за остатки своего разума Павел Иванович, – но ведь сегодня уже пятница, как же мы за два дня успеем?

– Я вам дам свой самолет, вылет в субботу ранним утром. – Президент уже отвернулся в сторону от Клименко, давая распоряжение помощнику приготовить закрытый траурный саркофаг, венки, почетный караул и прочее и передать соответствующее уточнение на ленты информационных агентств.

Незапланированное кратковременное возвращение в Москву Олег помнил смутно, сквозь многократные и все время тщетные попытки уснуть. Во Внуково прилетели вечером. Предупрежденные из Луанды встречающие уже ждали их около трапа на двух «Волгах» и на авторефрижераторе, том же, что провожал их в Анголу еще несколько дней назад. Один из сопровождавших, прежде чем рассадить всех по машинам, напомнил о секретности операции и строго-настрого приказал никому никуда не звонить.

В лаборатории они провели несколько ночных часов, поскольку телу требовалось сделать несколько новых инъекций, ранним утром кое-как позавтракали в московской пельменной на улице Богдана Хмельницкого, рядом с площадью Дзержинского, и, когда все было сделано, тем же составом и в сопровождении все тех же не слишком разговорчивых товарищей из Комитета государственной безопасности отправились в аэропорт. В Луанде они были ближе к вечеру воскресенья. На вилле их ждал роскошный ужин с красным сухим вином из португальских регионов Douro и Dão. Красота! Олег впервые в течение одного дня завтракал в Москве, а ужинал в Африке, за семь с половиной тысяч километров от родного дома.

После того, как повторно приехавшая тем же вечером, уже без президента, правительственная комиссия осмотрела тело и не нашла больше никаких возможных изъянов, очки были на месте, и доступ к телу особым письменным приказом был открыт начиная со следующего утра в отстроенном за считанные сутки флигеле будущего мемориального комплекса. Покидая дворец, один из членов комиссии передал Павлу Ивановичу Клименко официальное приглашение для группы советских специалистов на закрытый прием в резиденции нового главы государства, подписанное самолично его превосходительством президентом Народной республики Ангола Жузé Эдуарду душ Сантушем и супругой.

К двенадцати часам следующего дня, когда новость о начавшейся церемонии прощания с телом, благодаря сообщениям по Национальному радио и в Jornal de Angola, печатном органе ЦК МПЛА – Партии Труда успела распространиться по столице и далее по всей стране, ангольцы уже шли к дворцу непрерывным потоком. Они выражали свою скорбь по ушедшему лидеру бурно и страстно, как здесь принято, рыдая и вскрикивая, размазывая слезы по лицу и царапая его руками, как бы показывая и себе, и окружающим, насколько невосполнима их утрата. На входе в спешно построенный мавзолей людей встречал огромный портрет Агостиньо Нето. Внутри него стоял стеклянный саркофаг с телом президента, окруженный почетным караулом, представителями Политбюро и правительства, которые время от времени сменяли друг друга. Рядом, на некотором расстоянии от саркофага, отрезанного от остальной части небольшого зала траурными лентами, сидели члены семьи покойного. Немного знакомый с ее творчеством и часто видевший ее в последние дни по телевизору, в группе родственников Олег узнал Эужению Нето, вдову президента, все еще молодую и красивую женщину, этническую португалку, журналистку и популярную поэтессу, на которой президент женился в конце пятидесятых годов, находясь в эмиграции. «Настоящая муза, – подумал про себя Олег. – Сколько в ней благородства. Но довольно эпитетов, просто красивая баба, так и скажи. Нет, женщина! Баба не может быть такой тонкой, изящной, даже интеллигентной». В этот момент Эужения посмотрела на Олега, будто услышала его комплименты. Приняла как должное – не время, молодой человек – и снова погрузилась в молчание.

Снаружи и внутри толпу прощавшихся с вождем регулировали и направляли добровольцы в красных футболках. Они аккуратно и вежливо предлагали желающим расписаться в книге соболезнований и в случае необходимости указывали направление на выход. В очереди, которая несколько затихала, почти цепенела внутри помещения, тем не менее, периодически кто-то всхлипывал и приглушенно плакал. Однако, пройдя мимо тела первого лидера нации и выйдя на улицу, люди переставали себя сдерживать, некоторые рыдали и обессиленные падали на землю, подхваченные все теми же волонтерами и медиками. Кого-то отпаивали водой, тут же на месте, кого-то отводили к дежурившим неподалеку машинам скорой помощи.

Вечером первого дня прощания с Агостиньо Нето в отеле «Панорама», стоящем на живописной океанической косе в черте города, президент Жузé Эдуарду душ Сантуш устроил закрытый, не освещавшийся в прессе, прием для первых приехавших на церемонию прощания гостей – глав государств. Среди них были президенты и премьеры соседних африканских государств, прежде всего, лидеры бывших португальских колоний, а ныне, так же, как и Ангола, независимых стран – Мозамбика, Гвинеи-Бисау и Островов Зеленого Мыса, Сан-Томе́, Федеративной Республики Бразилия и Португальской Республики, которую представлял экс-премьер, а тогда лидер крупнейшей в стране Социалистической партии Мариу Соареш.

Глава советской делегации биохимиков, приглашенный с коллегами на вечер, подошел к президенту, извинился за произошедший инцидент и поблагодарил за прекрасные условия, предоставленные его делегации. Президент в ответ пожелал Клименко дальнейших успехов в его важнейшей для ангольского народа работе, попросив в случае любой необходимости обращаться к нему напрямую, добавив с улыбкой, что «пусть лучше таких необходимостей больше не возникает».

На приеме душ Сантуш впервые представил иностранным гостям свою новую супругу, ослепительно красивую мулатку лет двадцати пяти, бывшую стюардессу, с которой он сочетался браком за какие-то две недели до вступления в должность, судя по всему, по настоянию его окружения, оставив русскую жену Татьяну и родившуюся у них дочь. С Татьяной Кукановой душ Сантуш познакомился в студенческие годы еще в шестидесятые, когда уехал по направлению МПЛА на учебу в Баку. Об этом, гораздо позже, в одну из их встреч, Олегу рассказал Тито Шангонго, который на приеме почти все время стоял по правую руку от президента. Бывшей супруги на приеме, по понятным причинам, не было, а их дочь лет шести Изабел, озорная мулаточка со значком советского октябренка на воротнике легкого ситцевого платьица, постоянно крутилась вокруг папы, играя в догонялки в детьми других ангольских руководителей. Она громко смеялась, то и дело дергала отца за пиджак, закрываясь родителем, словно манекеном от догонявших ее детей, а новоизбранный президент время от времени пытался ее утихомирить, делая замечания то на русском, то на португальском.

Камарада Тито, как только выдался момент, отвел переводчика в сторону и пожелал ему успехов в дальнейшей учебе и в защите диплома, еще раз настоятельно напомнив, что ждет его в Анголе по окончании вуза: «Здесь у нас дел – выше крыши!» – Тито и тогда оставался верен своей страсти к ярким языковым оборотам.

Три дня спустя, дав гражданам страны проститься с почившим президентом, власти Анголы объявили о временном закрытии мавзолея на завершение строительных работ и проектировку мемориального комплекса вокруг него. Передышка была нужна для повторной отправки тела в Москву, хотя населению страны об этом ничего не сообщалось. Для народа он по-прежнему находился внутри, и заезжие из провинции сограждане и командировочные все равно приходили к закрытому мавзолею и клали цветы под оставшимся перед входом портретом вождя.

Клименко и его команда, включая Олега, покинули Луанду следующим утром и вечером были в Москве. В аэропорту и дальше помощь Олега биохимикам была уже не нужна, и они расстались, выразив обоюдную надежду, что скоро еще встретятся. Тем не менее, как он узнал позже, в следующую командировку в Анголу с телом Нето, забальзамированным уже «долговременно», его не позвали, видимо, решили сэкономить и обошлись услугами переводчика из советского посольства.

Олег продолжил завершающий год учебы в институте, досрочно и успешно сдал зимнюю сессию и готовился к встрече нового, 1980 года, который своей округлостью даты, предстоящей летней олимпиадой и одновременным с ней окончанием института обозначал в его жизни новый, призрачный и неведомый ему рубеж.

«Happy New Year!»

Новый год они встречали с Лизой вдвоем. Невероятно! Лизина мама празднует у друзей, живущих по соседству, к которым приехала их общая одноклассница из Свердловска. Они не виделись тридцать пять лет. Ирина Леонидовна собиралась уезжать в Израиль и перед тем, как исчезнуть, может быть, навсегда в другой стране, решила навестить близких ей людей, разбросанных по всему Союзу, с которыми провела бо́льшую часть жизни! Наконец-то это стало возможным: теперь уже не отговаривали, не пугали климатом и тяжелыми условиями жизни, не угрожали лишить званий и привилегий на работе и так далее. В те годы об этом рассказывали характерный анекдот:

Старый еврей собирается уезжать в Израиль. Его вызывают в КГБ и предлагают прослушать лекцию о трудностях жизни в эмиграции. Так называемый лектор рассказывает: «Вы не представляете, куда вы едете. Полгода в Израиле идет сплошной дождь. На улицу выйти нельзя – все в воде, в магазин за продуктами не добраться». Еврей качает головой.

Лектор продолжает: «А остальные полгода там невыносимая жара. На улицу опять же не выйти, может случиться солнечный удар, трава горит, ничего не растет». Старик опять качает головой. В конце лектор спрашивает:

– Я так понял, что вы передумали и решили остаться?

– Да нет, – отвечает старик с характерным акцентом и интонацией. – Я никак не могу решить – брать с собой зонтик, не брать с собой зонтик?..

Олег приехал к Лизе сильно заранее, привез ее маме «подарок из Африки» – симпатичную, еще не распространившуюся в Союзе, почти крамольную статуэтку из черного дерева с тремя сидящими в ряд обезьянками. Одна из них закрывала руками глаза, другая – уши, третья – рот: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу», – почти как в популярной невинной песенке про влюбленных в исполнении Эдиты Пьехи.

– Это ты мне на вырост даришь, что ли? – ехидно пошутила Людмила Михайловна и засмеялась. – К тому возрасту, когда я стану немой, слепой, глухой, как пробка, и вправду ничего этого делать уже не смогу? – Людмила Михайловна была довольно прямолинейным человеком. Этого качества ей, вероятно, добавило полученное образование и опыт работы с западными бизнесменами: она закончила немецкое отделение педагогического факультета московского иняза и все последнее время работала с немцами из ФРГ, поэтому сантименты были не в ее стиле.

– Ну что вы, фрау Люда! Это, так сказать, завуалированная в искусстве сатира на наше закрытое от мира общество, – с трудом подбирая приличные слова, ответил Олег. – Вы же всегда любили Салтыкова-Щедрина, эзопов язык? Вот, это о том же. Возьмите ее с собой на Новый год, будет вам на столе вместо коллективной Снегурочки. Уверен, ваша подруга оценит.

– Так может, тебе лучше к моим Иришке с Федором Ивановичем на ночевку отправиться? У них и дочка подходящая, Анечка, в самом соку, все на ней лопается, не то, что моя спирохетина. А, зятек?!

– Мама, мне надоел ваш солдафонский юмор, – неожиданно для себя процитировала Лиза, чем удачно разрядила уже начинавшую накаляться атмосферу.

В дверь позвонили.

– Это Ирина, легка на помине, я ее попросила зайти: глаза что-то совсем ослабли.

– Мама! После Нового года, как только выходные пройдут, идем с тобой к окулисту. И никаких больше отговорок! – строго произнесла Лиза, открывая дверь.

– Здрасте-мордасти! С Новым годом, дорогие! – Ирина Леонидовна вошла в прихожую, вся еще разгоряченная от мороза. – Ой, Лиза, какая же ты взрослая, прям невеста уже!

– Так и есть, Ириш. – Людмила Михайловна крепко обняла и расцеловала подругу. – А вот и наш будущий зять, Олег. Если, конечно, не передумает, – продолжала подкалывать она Олега. – Знакомься!

Ирина заинтересованно посмотрела на юношу и, похоже, осталась довольной:

– Джигит! – произнесла она. – И чем мы занимаемся, молодой человек?.. – начала было долгую светскую беседу Ирина, но подруга ее тут же оборвала:

– Все, все! Я тебе про них все подробно расскажу, у нас целая ночь впереди, ты мне еще рот затыкать будешь. Ну, ладно, голубки, – продолжила она, уже обращаясь к молодежи. – Мир вам да любовь, «дочку Васей назовем», – решила не отставать от своего чада по части цитат Людмила Михайловна. – Буду завтра после двенадцати. Чао, какао! – Она поцеловала поочередно в лоб Лизу и Олега и, пропустив подругу вперед себя, выходя из квартиры, помахала им из-за спины на прощание.

– Она тебя любит, – неожиданно произнесла Лиза. – Только признаться ни себе, ни нам в этом не желает. Наверное, боится сглазить.

По телевизору уже начали показывать часто занимавшую в последние два-три года предновогодние экраны «Иронию судьбы, или С легким паром!».

– Чувствуется. И эти чувства затмевают в ней все остальные.

– Перестань, она нам даже бутылку шампанского оставила.

– Это меняет дело, а с чувствами я как-нибудь договорюсь.

– Лично у меня сейчас только одно чувство… голода.

– И я жутко голоден. У нас есть что-нибудь?

– Есть. Холодильник, – незаметно для себя они оказались на кухне. – Вот тебе шампанское, – открыла Лиза холодильник, – и включай телек, там «Ирония судьбы…» уже началась, а я сделаю бутерброды по-быстрому.

Олег взял шампанское и прошел в гостиную. Поставил бутылку на стол и стал искать глазами фужеры, чуть было не забыв про фильм. Когда Олег включил телевизор, герои комедии уже помылись и дружно пели: «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги»[11]. Он сел на диван напротив телевизора, как добрая половина страны в этот вечер, и стал наслаждаться фильмом.

Скоро пришла Лиза и принесла на тарелке бутерброды с сыром и колбасой. В комнате аппетитно запахло краковской.

– Как же она вкусно пахнет, – закрыл глаза от удовольствия Олег.

– Даже актеры начали оборачиваться, – взяла в руки один бутерброд Лиза и поднесла к губам Олега.

– Конечно, столько пить, закусить хочется, – жадно откусил Олег.

– А для шампанского что-нибудь есть? Бокалы?

– Нет, только ванна, – рассмеялась Лиза. В ее радости чувствовалось легкое волнение.

– А крепче ничего нет?

– Только чувства, – быстро нашлась Лиза. – Вот, – она достала из серванта два фужера.

Олег скинул золотку с бутылки «Советского» и стал раскручивать сеточку. Бах! – выскочила пробка из бутылки и стрельнула по стеклу серванта. Стекло задрожало, но выдержало. Олег посмотрел с уважением на полированный сервант, в котором томились бокалы и чайный сервиз. Он разлил шампанское по фужерам, оно зашипело и стало подниматься, словно кипящее молоко, которое всегда норовит убежать.

– С наступающим, – протянул он бокал навстречу бокалу Лизы.

– Ура! – крикнула тихо Лиза и пригубила стекло. – Закусывай, – протянула она бутерброд, но в последний момент заменила его на свои губы и затянула Олега в долгий поцелуй.

– Фильм же пропустим, Лиза, и бутерброды остынут, – пошутил сквозь поцелуй Олег, обнимая свою невесту.

– Его все равно каждый год показывают, так что ничего страшного.

– В следующем году я уже в Анголе буду, там вряд ли покажут, – все-таки добрался до закуски Олег и, запивая шампанским, наконец прикончил бутерброд.

– Да, вряд ли там знают, что такое зима, тем более – баня, – не отставала Лиза.

– Там баня кругом.

– Тогда еще один тост, за теплоту!

– Ура! – тихо воскликнул Олег, наполнив еще раз бокалы. Они чокнулись и выпили. Лиза обняла Олега, его руки потекли по ее телу, их губы слились. А руки продолжали двигаться дальше и уже забрались Лизе под рубашку. Женская грудь легла в мужские ладони, как в ванну, но ненадолго – скоро руки, гонимые инстинктами, пошли дальше, пальцы уже пытались расстегнуть лифчик.

– Может, я сама? – захотела помочь Лиза.

– Обижаешь, – улыбнулся Олег.

Лиза вытянула из-под своей рубашки сдавшийся бюст-гальтер и небрежно бросила на пол, скоро туда же полетели рубашка, юбка, колготки, штаны, еще одна рубашка, ирония судьбы и с легким паром.

– Может, диван разложим?

Словно по приказу оба соскочили с дивана, а Олег резким движением рук сломал его пополам.

– Удивительно, обычно я с ним так долго вожусь, – кинула на диван покрывало Лиза и бросила на него свое тело.

– Женщину надо удивлять, и не только разложенным диваном, – бросился вслед за ней Олег.

– Не перестаю удивляться, – рассмеялась шутке Лиза.

– Не переставай, – привлек ее к себе Олег.

Они долго целовались, а с экрана все подсматривали и подначивали, напевая:

Но внезапно по портьере
Пробежит волненья дрожь.
Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, войдешь.[12]

После глубоких сирен, визга электричек, лая собак, шума океана, криков чаек и конденсата на коже от погони за удовольствием, молодых выбросило на берег. Удовольствие медленно отступало, словно пришло время отлива, дыхание восстанавливалось. Мир снова начал возвращаться на круги своя сквозь переборы гитары и голос Пугачевой, которая пела в фильме за Барбару Брыльску:

Спасибо Вам и сердцем и рукой,
За то, что Вы меня, того не зная сами,
Так любите…[13]

Олег обнимал Лизу сзади, они еще долго лежали так, глядя в мерцающий Новым годом экран, а когда там пошли прощальные титры под грустные стихи:

… Я за тебя молиться стану,
Чтоб ты вернулся невредим…[14]

– руку Олега обожгла горячая слеза Лизы.

* * *

Зима пролетала в ожидании перемен. Черно-белый пейзаж и серые лица вечно спешащих нырнуть в метро москвичей. Москва планировала измениться, все ждали этого, сидя в темной комнате зимы, будто закрылись в ванной и печатали фотографии, с любопытством глядя в емкость с проявителем, где плавали белые листы, на которых проступали силуэты того будущего, что кругом обещали – и потом должны были вытащить свои впечатления и закрепить, положив в ванночку с закрепителем, а затем в альбом, на добрую память, чтобы было чем гордиться. Жизнь начиналась с нового листа. Мы всматривались в черно-белый негатив, который по мановению палочки или указу Брежнева должен вдруг стать цветным, красочным и позитивным.

Москва всегда была городом фасадным, а сейчас наводила марафет как никогда. В спешном порядке в городе открывались стадионы, спортивные арены. Город становился все более удобным для жизни и досуга.

Олег сидел за стеклом в кафе «Ангара» на Калининском проспекте, в одном из знаменитых зданий-книжек, и сверху наблюдал за своим однокурсником Гришей Соболевым, который, вжавшись в себя от холода, шел вдоль проспекта, без шапки, торопливо перебирал ногами, чтобы быстрее попасть в тепло. Гриша снимал здесь комнату, недалеко от ресторана «Прага», в арбатских переулках, где все еще оставались коренные москвичи, которых не успели расселить по столичным окраинам. В кулинарии при ресторане делали одноименный знаменитый торт, и очередь туда никогда не кончалась. Судя по ней, сладкого в стране по-прежнему не хватало, а следовательно – и любви. Народ занимал очередь с раннего утра, чтобы к обеду получить долгожданную «Прагу» или «Птичье молоко», как повезет. Мама Григория работала в этом магазине и для всех была на уровне министра по внешнеэкономическим связям, потому что с недавнего времени фирменный торт стал расхожей валютой, всем он, по поводу и без, был теперь жизненно необходим. Так она незаметно для себя обрастала выгодными связями и перспективными знакомствами. Благодаря этому она сумела купить сыну без переплаты хороший фотоаппарат. Гриша должен был принести фотографии со своего дня рождения, где собрались обе группы их курса. Он неплохо снимал своим «Любителем», содранным нашими производителями с импортного «Роллефлекса».

– Привет!

– Здорово, старик, – пожал он Олегу руку и сел за стол.

– Ну и дубак сегодня!

– Да уж, холодрыга.

– Карточки принес?

– Само собой, – достал из модного пакета толстый бумажный конверт для фотобумаги Гриша.

– Ого, «АББА»! Классный пакет, за сколько взял?

– За треху, купил у одного чувака. Почти новый.

– Неплохо, – всматривался в лица шведской четверки Олег. – Не жалко на таком морозе носить, потрескается же?

– Да я ж тут рядом, не успеет.

– О! У тебя и штаны новые. Откуда?

– Мать с работы принесла, давно уже, кому-то не подошли, просто ушить надо было.

– «Америка»?

– «Ли», «Джинс энд джекетс» – сняв куртку, не без гордости показал лейбл Гриша.

– Да вижу, не какой-нибудь там индийский «Милтонс» или болгарская хрень. Стоя́т?

– Чего?

– Ну, фирменные джинсы, если их намочишь, можно поставить к стенке, не гнутся.

– Не пробовал. По паре шариков мороженого? – спросил Олега Григорий, подозвав знакомого официанта.

– Да ну, холодно.

– Тогда пива?

– Это другое дело. Тоже правда холодное, но другое, – рассмеялся Олег. – Возьми еще что-нибудь на закуску, – сказал он, уже перебирая фотографии.

Скоро за столиком уже пенились две кружки «Жигулевского» и благоухала нарезка из краковской колбасы.

– Как особым гостям! – не преминул добавить Гришин товарищ, подавая закуску. – Если нужно что посерь-езнее, я мигом!..

Друзья вглядывались в лица и в детали портретов своих однокурсников, рассуждая, кого куда должны распределить.

– Я бы сам, конечно, в долгую загранку хотел. Сразу нескольких зайцев убить. Здесь с португальским – только преподавать на кафедре, мне баба Таня уже предлагала, или в военно-дипломатической академии. Я там уже и собеседование прошел. И зарплата вроде неплохая. Но тамошние ребята меня отговорили: говорят, потом лет пять будешь невыездным, из-за секретности или что там у них, – отхлебнул пива Олег. – А это что у тебя за фотографии?

– Москва. Уходящая натура. В выходные люблю погулять с камерой по окрестным дворам.

– И ведь не жалко денег?! Пленка на тридцать шесть кадров, наверное, стоит, как две кружки пива? – с деланной иронией произнес Олег. – Уважаю! – он с восхищением всматривался в запечатленную на бумаге жизнь подворотен, пытаясь распознать знакомые места.

– Это история. Скоро всего этого не будет, город меняется на глазах. Скоро Москва купеческая уйдет в тартарары и придет совсем другая, вот увидишь…

– А тебе-то это зачем? – все еще не веря в бескорыстность Гришиного хобби, посмотрел ему во вдруг ставшие бездонными глаза Олег.

У Гриши была удивительная способность видеть перспективу, в пустоте находить какие-то вещи, которые потом могли пригодиться. Он все время был в движении, движение это не всегда было вперед, иногда оно просто имело целью выбраться наружу, за рамки происходящего.

– Как тебе сказать… Что мы обычно видим на фото? Фасады, памятники, красивые здания, рожу свою или чью-нибудь на переднем плане? Москва – город фасадов, никто не показывает зафасадную жизнь, жизнь подворотен.

– В общем, согласен, – глотнул еще пива Олег. Напиток располагал к доброму разговору, нежели к горячему спору. Зачастую от напитка зависит истина, подумал вдруг он. В каждой искренности своя доля спирта. – Если есть ворота, то должна быть и подворотня. Судя по твоим снимкам, у нас вся страна – одна большая подворотня. Особенно вот на этом, – рассмеялся Олег.

– Да, ты представляешь: выхожу как-то из дома, смотрю, мужик лежит на асфальте, глядит в небо и курит. А рядом бутылка пива. Красота, балдеж! Попробуй-ка вот так лечь на улице, сразу заберут, а в подворотне все свое, родное. Даже стены и менты.

– Да, контраст. Давай тогда за Москву, за «город контрастов»! И чтоб никакие бури ее не смели с лица земли!

«Предолимпийский балдеж»

Столица СССР в преддверии Летних Олимпийских игр 1980 года представляла собой довольно курьезное зрелище. Один из москвичей или гостей столицы в длинной очереди к уличному автомату с заморским напитком «Фанта», которым оперативно заменили привычную газировку с сиропом или без, скорее всего, находясь под легким воздействием более действенных, крепких напитков, очень метко охарактеризовал Олегу тогдашнее состояние Москвы и ее обитателей: «предолимпийский балдеж».

В столичных табачных киосках, где до этого продавали папиросы, сигареты, спички и прочую мелочь, появилась вожделенная жвачка, жевательная резинка, «чуинг гам»! Вот в это вообще невозможно было поверить. Олег пробовал ее только в десятом классе – в порциях не более половины или даже четверти пластинки – благодаря другу и однокласснику, у которого родственники жили в ГДР, и куда тот пару раз ездил по их приглашению. И еще как-то Вероника, его старшая сестра, привезла вместе с парой бутылок тамошней воды в бутылках по 0,33 литра (потому что это тот самый объем жидкости, который позволяет человеку утолить жажду!) несколько жевательных резинок из Прибалтики, правда, не «фирменных», а местного производства. Появившаяся перед Олимпиадой советская жвачка была трех видов – мятная, фруктовая (апельсиновая, малиновая и клубничная), которые были более-менее приличными, хотя довольно быстро теряли свой аромат, и кофейная. Эту жевать было невозможно из-за навязчивого и приторного, неестественного, как и сам советский растворимый кофе, вкуса. Кроме того, ни одна из советских жвачек, в отличие от фирменных западных, не позволяла выдуть из нее пузырь. Казалось бы, мелочь, но когда ты видел парня или девушку с прилепленным к губам белым пузырем, ты сразу же понимал: «Это да, это фирма́. В упаковке, с неизменной олимпийской символикой в виде условного изображения одной из башен Кремля со звездой наверху и пятью олимпийскими кольцами внизу, было по пять пластинок. Тогда многие товары носили этот символ, что автоматически повышало их розничную цену на 15 процентов. Советская жвачка стоила полтинник, пятьдесят копеек, а фирменную на черном рынке из-под полы все еще уверенно продавали за три рубля. И, тем не менее, выпуск советской жвачки был огромным достижением, и «Партия и правительство» вместе с фабрикой «Рот Фронт» под Олимпиаду не зря наладили ее производство. Советские люди теперь с особой гордостью ходили мимо иностранцев, двигая челюстями, не очень стремясь закрывать рот, в котором периодически белела наша родная советская «чуинг гам». Чем вам не подрыв западной капиталистической экономики и не торжество идей социализма и коммунизма? Оставалось лишь чуть-чуть поднажать, и загнивающий капитализм окажется в полном нокауте.

Помимо жевательной резинки, олимпийская Москва (но отнюдь не все остальные города Советского союза) обогатилась целым рядом деликатесов, таких как пепси-кола и фанта в изящных бутылочках, фруктовыми напитками в треугольных пакетах с прикрепленной к ним соломинкой. В столе заказов при магазинах можно было заказать и потом получить финское масло и финскую копченую колбасу сервелат. Колбаса, хотя и довольно дорого, также продавалась в нарезанном виде небольшими порциями, что сразу же оценили любители выпить на троих – в подъезде, за отсутствием рюмочных или баров, где подавали только пиво, но не крепкие напитки. Квас и пиво, а еще и те же колу и фанту стали продавать – немыслимое дело! – в одноразовой пластмассовой или бумажной посуде, которую, по опустошении емкости, советский человек бережно клал в авоську и уносил домой, чтобы они потом служили ему по несколь-ку лет.

Менты (ни у кого и язык не поворачивался сказать «поганые») ходили по городу в белой форме и обрели в те предолимпийские дни какую-то несвойственную им стать, достоинство и вежливость. Одновременно с ними порядок на улицах «блюли» бесчисленные бойцы невидимого фронта – сотрудники Комитета государственной безопасности, которые обычно перемещались по городу парами, одетые в штатское, высматривая потенциальных нарушителей общественного порядка и социалистической нравственности и, время от времени, напоминая упившимся фантой и пепси-колой, кто в стране хозяин и как нужно «Родину любить».

Лиза и ее школьная подруга Оксана в легких плащиках сидели ближе к вечеру в сквере неподалеку от метро «Спортивная», у Новодевичьих прудов и болтали о своем, о девичьем. Дело было ранней весною, солнце начинало уже потихоньку прогревать освободившуюся от снега землю. Стройных молоденьких девушек можно было принять за старшеклассниц, которые вырвались из душных классов и забросили домой портфели, обретя, наконец, свободу – от школы и еще не пришедших домой с работы родителей.

Сквер был полон людьми, мамашами с детьми, мужчинами, играющими в домино, молодыми папами, толкающих впереди себя коляски. Лиза и Оксана сидели чуть в стороне, на скамейке, глядя в сторону лесопарка, со свободно продававшимися теперь в Москве сигаретами «Мальборо». Они еще не объявили родителям и близким о своей новой взрослой привычке, поэтому отрывались по полной, находясь вдали от дома и чувствуя себя зрелыми независимыми людьми.

– Хочу уйти, но не могу. Нет выхода, куда я пойду? К матери? Еле вырвалась, думала – на свободу…

– Выход всегда есть. Просто надо найти дверь, – вдохнула очередную порцию табака Лиза. – Я вот тоже с родителями живу. Не сахар, конечно, но мы ладим.

– Значит, я к тебе за дверью.

– За выходом, – постаралась сделать кольцо, выдохнув дым, Лиза, но ничего не вышло. – Только я так и не поняла, в чем причина?

– Надоело постоянно получать по морде. От мужа. Пусть он и гражданский.

– По морде? Он тебя бьет?

– Пусть не физически, но морально, а это еще больнее. Постоянные пинки в душу. Причем ни за что, просто так, «для профилактики», как он сам потом извиняется. И это не вчера началось. Порой такая тоска накатывает, что хочется послать все, напиться и забыться.

– Значит, уже уходила?

– Уходила, к матери, с ней тоже не сахар, тесно там, сама знаешь: бабушка, брат, каждый со своими тараканами, тоже выматывает. Петя все время названивал, просил вернуться, в итоге вернулась.

– То есть ты все еще любишь его?

– Да какая там любовь. Нет ее давно. Сплошная нелюбовь.

– А что мешает уйти насовсем?

– Во-первых, некуда, это еще хуже, чем с матерью, во-вторых, на что я буду жить?

– Тогда оставайся, если тебе нравится жить без прав. Я бы так не смогла.

– В том-то и дело, что не нравится.

– Уходить надо один раз и насовсем, с вещами. Найти работу, снять квартиру.

– Ты знаешь, сколько стоит снять квартиру?

– Сними комнату.

– А где я найду работу, чтобы обеспечить и себя, и мать, я же ей тоже помогаю, – не найдя поблизости урны, Оксана бросила окурок на землю и стала затирать его ногой. – Я же обычный технолог. Работаю на молочном комбинате, хотя понимаю, что не мое это.

– Для начала найди любимую работу, вдохни немного свободы, – сделала еще затяжку Лиза и улыбнулась.

– Легко тебе рассуждать, тебя твой Олег любит.

– Это не так важно, главное, чтобы ты себя сама полюбила.

– Сейчас я даже не знаю, что значит дышать, что значит воздух. У меня постоянная борьба за дыхание.

– Ты не знаешь – я знаю, ты же сильная.

– Думаешь, у меня получится?

– Обязательно. Пора учиться любить себя, не жалеть, а именно любить. Ты умная, молодая, красивая.

– Знаешь, не хочу быть сильной, слабой хочу. Ты знаешь, в чем сила женщины?

– В чем?

– В руках, в которых можно быть слабой.

Мимо проходил парень, примерно их возраста, в светлой отглаженной рубашке, с ухоженными ногтями, который, улыбаясь, подошел к ним и попросил прикурить:

– Привет, девчата. Отдыхаете?

– Да, но вы нас, пожалуйста, извините, мы беседуем, – Оксана вежливо, но твердо предложила парню продолжить свой путь. Со стороны за происходящим наблюдал его коллега, в такой же светлой рубашке и характерной олимпийской куртке, которыми тогда экипировали переводчиков и так называемых «сопровождающих» иностранные делегации, что уже начали прибывать в Москву.

– А, ну ладно, – ответил парень и вернулся к своему другу, что-то ему пробормотав на ухо.

– Этим-то что надо? Давно уже вокруг нас ошиваются, – почувствовала неладное Лиза.

– Того же, чего и остальным, – усмехнулась Оксана. – Этот просто так не отстанет, у него на лбу написано.

Минуту спустя парень вернулся к девушкам и уже с некоторым напором в голосе спросил:

– Гражданки, а вы разве не знаете, что после семи часов вечера в общественных местах действует специальный режим: город переходит на особое положение?

– Первый раз слышу, – ответила Лиза. – И что, теперь нам уже и на улицу выйти нельзя?

Парень подошел к девушкам вплотную и поставил правую ногу между сидящими на скамейке:

– Можно, но только когда я разрешу! – тихо и угрожающе произнес молодой гэбэшник и резко ударил Оксану тыльной стороной ладони по щеке. Вторая пощечина досталась Лизе, удар был сильный, даже сигарета вылетела из ее руки. Когда девушки, ошеломленные и потерявшие ориентацию, обхватили лица руками, мужчина схватил за шею Оксану и толкнул так, что та упала на землю.

Гэбэшники исчезли, будто их и не было.

Оправившись от шока, Лиза в слезах стала поднимать подругу и беззвучно глотала «Помогите!», обращаясь к мужчинам, которых в парке было более чем достаточно. Но те лишь отводили взгляды в сторону, делая вид, что ничего не заметили.

– И здесь по морде, – попыталась улыбнуться разбитой губой Оксана, – только захочешь быть слабой – получи! Ты права, нельзя здесь быть слабой, не время и не место, – поднялась она с земли и стала быстро отряхиваться, будто торопилась избавиться от этого темного пятна в своей биографии.

Патриаршие

Вода в пруду то и дело вздрагивала от налетавшего ветерка, как и всхлипывающий от недавних воспоминаний голос Лизы. Казалось, эта дрожь передавалась всему вокруг: облакам в отражении воды, даже Лизиным плечам – под ее рубашкой туда-сюда пробегали мурашки, поднятые по тревоге.

– Ты знаешь, что раньше эти пруды назывались Козьими? – пытался как-то отвлечь Лизу от случившегося Олег.

– Это здесь при чем?

– Ты хоть лицо этого козла запомнила?

– Ну, конечно, наглый такой, румянец на щеках и рубашка белая-белая, как у пионера.

– Пионерскими они тоже были.

– Кто?

– Пруды.

– Я тебе об одном, ты мне про пруды.

– Да с такими приметами пол-Москвы. Скажи еще, знак ГТО у него на груди! И хватит уже ныть. На тебе лица нет.

– Тебе бы так вмазали.

– Что за страна, что за уроды! Вообще-то рано тебе еще курить.

– То есть ты оправдываешь?

– О чем ты говоришь! – прижал Лизу к себе еще сильнее Олег.

– А ты?

– Что люблю тебя больше жизни.

– Завтра сходим в кино? На «Сталкера», да?

– А ты еще не сходила?

– Нет, тебя ждала.

– Завтра не знаю, у меня вроде как халтура намечается, попросили одну делегацию встретить.

– А говоришь, любишь.

– Сходим в другой день.

– Вот так всегда, – задумчиво произнесла Лиза. «Придется идти с Игорем», – подумала она.

– Я его найду, ты не сомневайся. У меня теперь есть знакомые в МИДе.

– Только не надо никого искать, чего доброго закроют, вообще станешь невыездным.

– А Оксана как?

– Да нормально. Ей не привыкать. Она от своего Петьки постоянно получает, в фигуральном смысле. Такая красивая была в школе. А этот Петруччо такой трепач, – сделала акцент на букве «ч» Лиза.

– Красота наказуема, – он погладил волосы Лизы. – Синдром Анны Карениной, сначала она бросается в глаза, потом на шею, далее – под поезд. А все из-за того, что некоторые мужчины слишком много бросаются словами.

– Еще один, – усмехнулась Лиза и убрала его руку со своей головы.

В это время перед ними торопливым шагом промчались двое молодых ребят, с авоськой, которую они тащили вдвоем. Авоську распирало от набитых банок сгущенного молока. На этой груде лежа длинная полукопченая колбаса и бумажный пакет, из которого торчали куриные лапы, и курица, и колбаса то и дело норовили съехать. Парням приходилось их то и дело ловить и поправлять.

– Давай поменяем руки, – предложил тот, что повыше.

– Давай.

– И смотри за колбасой и за курицей, чтобы не улизнули.

– Зачем ты взял эту курицу? Все равно испортится.

– Не знаю, давали, я и взял.

Они обменялись ручками авоськи. Второй на мгновение замер, вглядываясь в пруд:

– Володя, это же Патриаршие?

– Какие еще Патриаршие, мы на поезд опаздываем!

– Булгакова помнишь? «Мастер и Маргарита».

– Я не читал.

– Как же так, ты не читал «Мастера и Маргариту», и я с тобой в одном купе ехал в Москву?

– Петрович, кончай паясничать, опоздаем же.

– Только ты мне сначала пообещай, что прочтешь.

– Обещаю. Зуб даю, только давай быстрее.

– Здесь Булгаков, а мы с тобой сгущенку тащим как ишаки, – все еще бесновался Петрович, удаляясь все стремительнее от красоты. И они убежали дальше, унося в свою провинцию подачки Олимпиады-80.

– О чем думаешь? – отвлекла Олега от провинциалов Лиза.

– Сетка выдержит или нет?

– Какая сетка?

– Авоська. Ты видела, сколько там сгущенки?

Тут Лиза громко и нервно рассмеялась.

«Ну вот, вроде немного отошла», – подумал Олег.

– А я почему-то больше переживаю за курицу, – наконец, смахнув слезы от смеха, успокоилась Лиза.

– Как пить дать сбежит, – улыбнулся Олег.

Когда они уже шли по аллее в сторону метро, Лиза неожиданно спросила:

– Для тебя что важнее в жизни – багаж или успеть запрыгнуть в свой вагон?

– Ты все еще про этих двух бедолаг?

– Почему бедолаги? Просто они любят сгущенку сильнее, чем Патриаршие.

– Думаю, они уже в поезде читают вслух Булгакова.

– Вообще-то я про Анголу.

– Тогда я выбираю багажный вагон, запрыгнул – и ты в шоколаде.

Высоцкий

В олимпийское лето 1980-го в Москву стали прибывать туристы, и Олегу и его товарищам-студентам, а ныне выпускникам иняза, все чаще стали предлагать поработать с делегациями по линии «Интуриста» и молодежного туристического агентства «Спутник». Причем это были не только иностранцы, но и так называемые «гости столицы» из самых разных советских республик. Из-за военного вторжения СССР в Афганистан Олимпиада, как известно, подверглась бойкоту со стороны стран Запада, и поэтому приехали большей частью представители соцлагеря и тех капстран, у которых имелись прочные партийные связи с советской компартией, делегации по линии Комитета молодежных организаций, профсоюзов и так далее. И все равно город, зачищенный от всякого ненадежного асоциального элемента и отправленных в пионерские лагеря детей, казался бы пустым и лишенным спортивной праздничной эйфории, если бы в столицу не «понаехали» активно поощряемые своим руководством российские туристы, для которых в московских гостиницах все еще оставались пустые места.

Олега определили работать с португальской профсоюзной делегацией, которую поселили в принадлежавшей ВЦСПС[15] высотке гостиницы «Спутник» на Ленинском проспекте. Здесь же размещались и руководящие структуры этой мощной и влиятельной организации, и здесь же, несмотря на проходящую в Москве Олимпиаду, проводилось международное мероприятие, казалось бы, совершенно другого свойства под названием «Конференция по аудиовизуальным средствам связи». «Халтура», как часто между собой называли переводчики подобную возможность подзаработать, подвернулась Олегу благодаря стараниям и обширным связям его однокурсника Гриши Соболева. Последний раз они виделись на Арбате еще зимой. С тех пор Григорий усиленно подыскивал себе работу, хотя пока, как и Олег, еще не определился с постоянным местом службы: вроде бы зацепился в африканском отделе ГКЭС – Госкомитете по экономическим связям, который планирует какой-то большой проект в Анголе. А пару недель назад по телефону что-то говорил о предприятии «Якуталмаз», которое только что начало сотрудничать с крупнейшей ангольской алмазодобывающей компанией «Diamang». Но это все еще было, как говорится, вилами по воде…

– Старик, тут пока суть да дело, есть работенка на несколько дней, – услышал Олег в трубке деловой и несколько возбужденный Гришин голос. – «Портвеши»-телевизионщики. Надо им слегка попереводить, последовательно. Пара актеров, муж и жена. Он, вроде как, даже известный, в сериалах снимается. И еще двое, администратор, как у них говорят, «агент», и режиссер-документалист.

– Что платят? – поинтересовался Олег.

– Шесть рублей в день.

– Не густо.

– Но, ты ж понимаешь, будешь там на всем готовом, только рот не забывай открывать. И культурная программа у них интересная. Ты ведь пока свободен?

– Да, жду звонка из «Десятки»[16].

– Брат, ты меня знаешь, я бы их и сам окучил, но не могу, разрываюсь. А деньги получишь по окончании работы, как только, так сразу. Профсоюзы, «школа коммунизма» это дело никогда не задерживают! Ну что, по рукам?

– Ладно, я пока не при делах.

– Старик, тогда подскакивай на «Лермонтовскую», через часок, я тебе их ваучеры на питание передам. Не пожалеешь: в ВЦСПС кухня – что надо, и кормят они на убой, почти как на Пятницкой, в Гостелерадио.

Через час, на выходе из метро, Гриша уже ждал Олега: как всегда шумный, растрепанный и предельно деловой:

– С ГКЭС почти сложилось, им как раз нужен переводчик с португальским. Они там затеяли строить гидроэлектростанцию, правда, вряд ли начнут в этом году. И есть еще завязки с «Якуталмазом». Этим вообще предлагают заменить собой юаровскую компанию «Де Бирс», которая там уже давно является монополистом по добыче алмазов. Через месяц начинаются переговоры, и туда придется ездить чуть ли не каждую неделю то с одними спецами, то с другими. Завтра иду к ним на собеседование. – Гриша был возбужден, все время озирался по сторонам, будто ждал кого-то еще. – Как тебе? – он кивнул головой на пару девушек в мини, которые шли впереди них.

– Коротко о главном, – усмехнулся Олег.

Походки у девушек были легкие, ножки – летние, будто улыбались при каждом шаге, сорвав с себя маски и подразнивая взглядами мужчин.

– Может, познакомимся? – завелся Гриша. – Кстати, как у тебя на личном фронте?

– Да в порядке. Заявление подали. Так что полное взаимопонимание.

– Поздравляю! Полное, говоришь?

– Да, местами толстое, теплое, душевное. В общем, тебе не понять.

– Почему не понять?

– Потому что тебе нужны ножки, а не душа.

– Одно другому не мешает.

– Мешает, мешает, еще как мешает. Разве ты не замечаешь, как душа ускользает сквозь вырезы?

– Нет, не замечаю, – с усмешкой ответил Григорий.

– Это потому что ты рубаха-парень, у которого не только душа, а и все остальное нараспашку, – рассмеялся Олег. – Шутка. Не принимай близко к сердцу. А если серьезно, то жить вместе с родителями – это совсем не сахар. Мы же временно, пока у нас небольшой ремонт, у Лизиной матери живем. Она уже все знает.

– Представляю, – посочувствовал Гриша.

– Не представляешь. Так что, как только получу ответ, поеду в Анголу, уже надолго, на год, как минимум, а там посмотрим.

– Обратно к «крокодилам»? Неужели женщины так довели? Сначала добиваешься ее, а потом от нее же и бежишь. Может, вам попробовать отдельно от матери пожить?

– Я бы с удовольствием. А где деньги взять? Поеду, подзаработаю.

– Думаешь возьмут?

– Во всяком случае, на заявление мое должны что-то ответить. Вот я и говорю: жду.

– Мне кажется, тебе просто нравится подавать заявления, – рассмеялся собственной шутке Гриша. – Ну ладно, старичишко. Будь здоров, не кашляй! Если будет нужна помощь, обращайся!

Григорий передал Олегу ваучеры, попрощался и исчез в московской толпе.

Португальские «телевизионщики» оказались приятными людьми и профессионалами своего дела. Главу группы, сорокалетнего мужчину невысокого роста с приятным открытым лицом звали Жузé Морайз и Каштру. На конференции, приветливо поздоровавшись с Геннадием Копейкиным, главой международного отдела ВЦСПС, а также с его референтом, португалец как-то быстро уловил их внешние черты и характерные жесты, и уже в перерыве между заседаниями, в буфете стал очень по-доброму, с легким юмором, как бы невзначай, изображать их в лицах. В Копейкине он точно подметил его функционерскую важность и одновременно неподдельное простодушие «человека из народа», в его помощнике Сергее – чрезмерную строгость, деловитость и бравирование своим псевдооксфордским английским. Если Копейкин, заметив, что его пародируют, лишь весело рассмеялся, то референт был явно к этому не готов. Улучшив момент, он потом пару раз пытался словесно ужалить своего нежданного обидчика. Благо тот не понимал ни слова по-русски и лишь весело улыбался в ответ.

Как выяснилось, Жузé был актером не только телевидения, но и, в первую очередь, артистом театральным. На тот момент он работал в труппе лиссабонского Открытого театра, о котором потом много и интересно рассказывал, когда они вместе с его супругой, тоже актрисой, Линдой Силва и Олегом засиживались за ужином в ресторане гостиницы. Было видно, что это их не первый в жизни брак, и что поженились они относительно недавно. К такому выводу можно было прийти, видя, как муж и жена смотрят друг на друга, как Линда, светловолосая стройная женщина тридцати пяти-тридцати семи лет слегка краснеет, когда супруг говорит ей на ухо комплименты или, не отрываясь, смотрит на нее влюбленным взглядом, когда та, усевшись где-нибудь в стороне, о чем-то думает. В такие минуты супруг отводил Олега в сторону, чтобы не мешать ей побыть одной:

– Линда медитирует, – осторожно пояснял Жузé.

– Работает над новой ролью? – не до конца понимая ни происходящего, ни значения этого непривычного для него слова, спрашивал Олег.

– Нет, просто размышляет. А если и работает, то не над ролью, а над новой жизнью. Нашей с ней жизнью…

Олег и не пытался хоть как-то умерить свое любопытство, общаясь с этой замечательной парой, учитывая, что он практически ничего не знал о португальском национальном театре. Кроме этого, ему было чрезвычайно приятно разговаривать с коренным лиссабонцем, обращать внимание и запоминать, как он произносит те или иные слова и звуки, отмечать для себя интонации в разговоре этих воспитанных и образованных людей: говорить с носителем языка Олегу, еще недавнему студенту, по-прежнему доводилось нечасто:

– Сеньор Жузé, я пока никак не пойму, какое отношение театральные актеры как вы и ваша жена имеют к этим самым – сразу и не выговоришь – «аудиовизуальным средствам связи»?

– Все одновременно сложно и просто, дорогой Олег, – рассмеялся он, – только попрошу тебя лучше так ко мне не обращаться. В моей стране не все со мной согласятся, и слово «сеньор» у нас не воспринимается исключительно как «господин» или «хозяин». Но я все-таки предпочитаю обращение «товарищ». Так меня называют мои друзья по коммунистической партии, в которой я состою еще со времен подполья при фашизме. Впрочем, если для тебя это звучит слишком официально, зови меня просто по имени. – Жузé поправил упавшие на лоб темные, с небольшой проседью на висках волосы и с удовольствием затянулся сигаретой.

Олег промолчал, но про себя подумал: «А у нас тут, пожалуй, товарищ иногда звучит вовсе и не так демократично. Товарищи Андропов, Косыгин, а еще – настоящие и потенциальные герои анекдотов Слюньков – Зайков – Долгих – Капитонов – эти фамилии произносятся почти в одно слово с такой помпой и придыханием, что ни в какое сравнение с вашими сеньорами не идут. Хозяева жизни – вот кто они на самом деле, наши здешние дорогие товарищи! А в Португалии сеньором можно назвать и таксиста, и официанта, и тракториста, и знатного комбайнера…»

– Родители Жузé – убежденные антифашисты. Долгое время, целые десятилетия до революции семьдесят четвертого года они укрывали в своем доме подпольщиков, беглых пленных – всех, кто боролся с режимом, – вступив в разговор, объяснила его супруга Линда.

– То есть вы были настоящими подпольщиками, как у нас революционеры при царизме?

– Скорее, к этому имели прямое отношение мои родители. А я и моя тогда будущая жена были тайными членами компартии, работали в театре и старались, как могли, этому режиму навредить. Конечно, насколько это было возможно, чтобы самим не угодить в тюрьму. Ведь у нас при Салазаре была цензура, и еще какая! – Жузé приложил указательный палец к губам, как бы заставляя себя замолчать, оглядываясь по сторонам. – В шестидесятые годы, как и чуть раньше во Франции, у нас в Португалии стал очень популярным так называемый «театр ревю». Он буквально рассказывал со сцены о том, что происходило еще сегодня на улице, в народе, в правительстве, в политике.

– Что-то вроде «утром в газете, вечером в куплете»? – Олег попытался, как мог, передать смысл известной фразы.

– Да. И куплеты, кстати, были тоже – «зонги», как у Брехта. К слову, Брехта мы у себя тоже много ставили. А что касается профсоюзной конференции, то я – один из учредителей Профсоюза театральных работников, мы его создали еще до революции. Так что мне здесь самое место, – улыбнулся Жузé.

Олег вспомнил, что «Трехгрошовую оперу» Бертольда Брехта ему как раз недавно однокурсник привез из Минска, куда ездил домой навестить родителей. Там и в других национальных республиках СССР издательства иногда издавали нечто подобное, может быть, не успев получить указаний на этот счет из центра. В Москве же таких книг было не найти. По одному богу известным причинам их считали вредными для советского читателя. Так же, как «Мастера и Маргариту» Булгакова, не говоря уже о книгах Солженицына, Пастернака или Набокова. Некоторые из них, тем не менее, можно было встретить в той же Москве, в валютной «Березке» неподалеку от метро «Кропоткинская». Там Олегу однажды пришлось наблюдать очень смешную сцену: черный, как африканская ночь, негр в просторной, типа плаща национальной накидке, не говоривший ни слова по-русски, изображал из себя знатока русской литературы. Набрав себе на книжном стенде стопку вожделенных для советского читателя книг, придерживая подбородком, он притащил ее к кассе и щедро расплачивался перед кассиршей долларами. На почтительном от интуриста расстоянии, у огромной витрины с матрешками стоял худенький молодой человек, его переводчик, который старательно делал вид, что изучает шедевры русского народного творчества и что ему до этих вражеских книг нет ни малейшего дела.

Жузé потом рассказывал, как им удавалось обмануть фашистскую цензуру и хитрого, проницательного цензора, всегда вооруженного синим карандашом, который не позволял выпустить ни один спектакль без того, чтобы внимательно не прочитать и перечитать текст пьесы, а потом еще сверить с ними реплики, произносимые актерами на генеральной репетиции.

– Мы сейчас начинаем сохранять наши спектакли и другие проекты на видео, для истории. Телеканал «Эр-Тэ-Пэ», с которым я тоже сотрудничаю, это уже делает, но видеопленка – вещь хоть и передовая, удобная, – скоро, ты увидишь, видеомагнитофоны будут в каждом доме, – но недолговечная. Со временем она, увы, рассыхается и сыпется. Вот это мне здесь тоже очень важно обсудить со специалистами…

В этот момент за соседним столиком начался необычный для расслабленной атмосферы ресторана ажиотаж.

– Да, точно умер, по «Голосу» только что сообщили!.. – настаивала на своем переводчица болгарской делегации в разговоре со своей коллегой. – А до этого еще на «Би-би-си» говорили, что, мол, на этот раз слухи могут быть правдой.

– Кто, кто умер? – оторвавшись на секунду от своего собеседника, спросил девушку Олег.

– Высоцкий!..

Было двадцать пятое июля. На улице стояла редкая даже для этого месяца жара. Пресса в СССР в тот день не написала об этом ни слова. Единственная газета, которая поместила о смерти советского барда небольшой некролог, но уже на следующие сутки, была «Вечерняя Москва», которую многие подписчики ценили за ее неформальность и в некоторых случаях не столь строгую приверженность канонам советской партийной печати:

Министерство культуры СССР, Госкино СССР, Министерство культуры РСФСР, ЦК профсоюза работников культуры, Всероссийское театральное общество, Главное управление культуры исполкома Моссовета, Московский театр драмы и комедии на Таганке с глубоким прискорбием извещают о скоропостижной кончине артиста театра

Владимира Семеновича

ВЫСОЦКОГО

и выражают соболезнование родным и близким покойного.

Через два дня, уже по окончании конференции, когда Олег заехал за своими гостями, чтобы вместе поехать на экскурсию по олимпийской Москве, Жузé Морайз и Каштру как руководитель группы сказал организаторам, что у них с Линдой есть кое-какие дела: нужно заехать на Гостелерадио СССР к коллегам, а также посетить Высшую партийную школу, где тоже обучаются его друзья-коммунисты. Вместо себя на экскурсию он отправит двух своих коллег.

Такое пожелание гостя тут же вызвало сначала робкие, а потом более твердые возражения со стороны «сопровождающего» делегации, который попросил подождать несколько минут и тут же скрылся в гостинице. Вернувшись, он сказал, что сказал, что оставляет с ними Олега, однако напомнил, что у делегации строго согласованная программа, на которую завязано большое количество людей, и нарушать ее не следует.

После того, как те уехали, Жузé попросил Олега вызвать такси:

– Ты знаешь, мой дорогой друг, мы вчера и позавчера до утра слушали «Би-би-си» – они передавали не только новости, но и его песни. И мы поняли, что Владими́р (он сделал ударение на последнем слоге) был по-настоящему популярен и любим вашим народом. Боюсь сравнивать, но думаю, так португальцы любят только нашу Ама́лию, – произнес Жузé, внимательно глядя на Олега в ожидании ответа.

Прежде чем ответить на вопрос, который, судя по всему, действительно волновал собеседника, Олег, усмехнувшись, заметил:

– Вы знаете, у нас тоже, когда что-то случается, все, кто хочет узнать подробности, а главное – правду, настраивают радиоприемники на короткие волны и слушают «вражеские голоса».

– У меня это привычка еще со времен Салазара, – озорно улыбаясь сказал Жузé, достав из бокового кармана компактный, умещавшийся в ладонь транзисторный приемник «Грюндиг». Олег посмотрел на приемник, как на маленькое чудо. – С тех пор почти никогда с ним не расстаюсь, особенно в поездках. Он, как для музыканта метроном, позволяет услышать фальшивый звук и настроить ухо на правильную ноту «ля». Проще говоря, отличить правду от лжи.

– Получается, что когда о смерти Высоцкого в день его ухода не написала ни одна газета, нам соврали?! – Олег несколько напрягся, приготовившись спорить.

– Ну, – успокаивающе похлопал его по плечу Жузé и постарался увести разговор подальше от идеологии. – Вот ты любишь «Битлз»?

Олег, с пятого класса сходивший по ним с ума, знавший почти все песни «битлов» наизусть, опешил от столь резкой перемены темы разговора и лишь утвердительно кивнул головой.

– У Джорджа Харрисона, которого я, кстати, ценю больше остальных битлов за очень глубокие тексты, в одной малоприметной, казалось бы, песне «Old Brown Shoe» есть фраза, которая ответит на твой вопрос. Мне кажется, он там как раз говорил о том, о чем и мы сейчас: «правда – это лишь половина лжи».

– Так, и получается, что не сказать всей правды – значит соврать, так ведь? – настаивал на своем Олег.

– Нет, мой дорогой, получается, что бывают ситуации, когда лучше не договорить, чем сказать все. И это называется уже не ложью, а осторожностью, расчетом, намерением избежать нежелательных последствий. А кто как не правительство должно принимать такие решения, в том числе и за нас?

– Тогда выходит, что мы, народ – это то самое быдло, за которое кто-то решает, что ему положено знать, а что нет? – не желал успокаиваться Олег.

– Ну, ладно, – отступил Жузé, видя, что их разговор уже заходит на второй круг. – Ты еще довольно молод, и у тебя много лет впереди, чтобы как-нибудь на досуге вернуться к нашему разговору. И, может быть, еще поспорить со мной. Даже когда меня уже не будет на этом свете. – Он неожиданно засмеялся: – Давай-ка лучше ты все-таки организуешь нам такси, мы втроем отправимся к театру и почтим память твоего великого современника. И это, Олег, – поверь моим седым вискам, – никакая не ложь, а настоящая правда!

В машине все молчали и слушали радио. Оно сообщало об идущих валом победах советских спортсменов: на Олимпиаду не приехало большое количество ведущих западных звезд спорта из США и ряда стран Европы, которые бойкотировали вторжение СССР в Афганистан.

– Надо же – и ни слова о Высоцком, будто его нет и не было совсем, – наконец нарушил траур таксист, молоденький паренек с горящими глазами. – Я, правда, больше рок люблю, тут хотел на «Динамик» сходить, так их концерт почему-то в Ригу перенесли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ж. Сарамаго, «Слепота», пер. с порт. А. Богдановского.

Вернуться

2

УНИТА – аббревиатура порт. União Nacional para a Independência Total de Angola – Национальный союз за полную независимость Анголы.

Вернуться

3

МПЛА – от порт. Movimento Popular de Libertação de Angola – Partido do Trabalho (Народное движение за освобождение Анголы – Партия труда), основателем которой был упомянутый ранее Антонио Агостиньо Нето.

Вернуться

4

Партийное прозвище первого президента независимой Анголы.

Вернуться

5

т. е. американский сбор табака.

Вернуться

6

т. е. товарищ Тито.

Вернуться

7

День начала партизанской освободительной войны против португальского колониального режима.

Вернуться

8

Доктором в Анголе и других португалоязычных странах уважительно именуют человека с высшим гуманитарным образованием.

Вернуться

9

Борьба продолжается, победа неизбежна! (порт.)

Вернуться

10

ФАПЛА (Forças Armadas Populares de Libertação de Angola) – Народные вооруженные силы освобождения Анголы.

Вернуться

11

Из песни «Главное, ребята, сердцем не стареть», слова С. Гребенникова и Н. Добронравова.

Вернуться

12

Из песни «Никого не будет в доме», слова Б. Пастернака.

Вернуться

13

Из песни «Мне нравится», слова М. Цветаевой.

Вернуться

14

«Баллада о прокуренном вагоне», стихотворение А. Кочеткова.

Вернуться

15

Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов, руководивший деятельностью всех профсоюзных организаций в СССР.

Вернуться

16

Десятое управление военного сотрудничества Министерства обороны Советского Союза.

Вернуться