До
Сядьте поудобнее. Расслабьтесь

1.

Всё началось в приёмной у зубного, когда я выудил с нижней полки стеклянного столика кипу журналов. Открыл первый. Сидящий рядом парень тут же вытянул шею – на развороте реклама крема от комаров. Пахучей мази, которой покрывают красные пироги на коже. Вопрос, при чём здесь накаченная задница модели?

«Ты не знаешь?» – хотелось спросить мне у соседа, но, судя по вниманию к странице, его подобное несоответствие не смущало.

На следующем развороте текст. Парень отвернулся. До меня оставалось ещё трое: толстая тётка, хнычущая девчушка с раздутой щекой и этот, потерявший интерес. Я развернулся к окну и начал читать. Когда подошла моя очередь, я даже не сразу вспомнил, куда ее занимал. Зуб впервые за два дня не ныл, а все внимание было отдано идее.

Полчаса не самых приятных ощущений, молчаливый врач-верзила. За дверью кабинета тихо – на сегодня я последний. В этой тишине постукивание изучающего мои зубы стоматологического зеркальца звучало угрожающе четко. Я вдруг представил, что зуб тоже боится и поэтому не выдает себя болью. У меня, например, такое часто практикуется – лучше перетерпеть, чем что-то болезненно исправлять.

Но сегодня это не прокатило.

Из больницы я вышел помятый и тоскливый. Выходные подошли к концу, как итог – кровавая ватка во рту и украденный из приёмной журнал. Я решил перечитать статью ещё раз. Она начиналась со слов: «Сядьте поудобнее. Расслабьтесь» – и это уже настраивало на то, что все остальные пункты не имеют права тебя напрягать. В то время, как в анонсах новостей считают трупы, а в метро ругают власть, такие вот уверенные указания, напечатанные уверенным чёрным на уверенном белом нужны. Необходимы.

Мне – точно.

* * *

По дороге домой я убедился в жестокой правдивости утреннего прогноза – подошвы ботинок хрустели первым ледком, а ветер будто обдувал кости. Я тысячу раз пожалел, что не поехал на автобусе, поверив безмятежности розовеющего на западе неба, которое обманывало через окно кабинета.

Дома я оказался только в начале девятого. Возвращение домой и встречу с унылым вечером перед рабочей неделей хотелось отсрочить. Необоснованные покупки, вроде пары батончиков с арахисом (на мои зубы!) и бутылки пива расстроили меня, как только я начал разбирать продукты. Ещё вчера, бодрым утром первого выходного, я пообещал себе вести борьбу с неосознанностью. Незапланированные бесполезные покупки – очко явно не в мою пользу.

Небольшой письменный стол тут же заполнился скоропортящимися и вредными продуктами, в которые я превратил остатки зарплаты. Главное, чтобы всё уместилось в моей части холодильника. Обтирать чужие углы – беда всех приезжих, но я ко всему прочему ещё и живу с хозяином. В моём распоряжении маленькая комнатка, чуть больше купе поезда, две полки на обувной этажерке и одна полка для продуктов в холодильнике. С верхней хозяйской вечно течет что-то тёмное и вонючее. Старик часто покупает селёдку, расковыривает ей брюхо вилкой и потом забывает в недрах холодильника, продолжая захламлять драгоценное место всё новыми, так же недоеденными продуктами.

Хорошо, что сегодня я один. Сэмик, как я упростил для себя непривычно – почтительное Самуил, ушёл куда-то ещё утром и если он уехал на дачу, то пару дней можно не прислушиваться у двери комнаты, прежде чем выйти на кухню или в туалет. Главная проблема моего проживания с ним крылась не только в рыбных отходах, капающих на мои продукты, и даже не в оплёванной его стариковской мокротой раковине, я боялся разговоров. Я ненавидел эти разговоры. Бесконечные, повторяющиеся и односторонние.

Он начинал с собственных воспоминаний, жаловался на жену, которая не выдержала его сорок лет назад, предчувствуя, что через полвека он станет просто невыносим. Он приписывал себе самые невероятные заслуги в самых невероятных профессиях. «Я артист!» – кричал Сэмик, стоя в тёмном коридоре нашей захламлённой, уставшей от него квартиры. «Я ходил в моря, я был капитаном!» – подпрыгивал он на носочках в старых тапках, и его лысая макушка мелькала в мутном зеркале, в глубине которого серело моё недовольное лицо. Мне всегда было интересно, замечает ли старик моё раздражение, видит ли он, как я сползаю по косяку рядом с остывшей чашкой чая, которую нёс в свою конуру, пока он не поймал меня для своих идиотских лекций.

Иногда он пытался обсуждать со мной политику, в которой я был не силён. Сэмик начинал с обругивания правящих сегодня, а потом всё дальше углублялся в века. Про каждую тень ушедшей эпохи он говорил с таким панибратским всезнанием, будто не раз делил с ними вечерний стол.

Хорошо, что сегодня я один. Можно выпустить кота, которого старик разрешил мне завести при условии, что лоток и миски будут стоять в моей комнате, и он ни разу не увидит его в квартире. Тин выплыл из-за двери, потёрся дымчатой мордой о косяк и подошёл к пакету, из которого пахло жареной курицей. Бумага, в которую её завернули, аппетитно пропиталась жиром. Я вытащил на блюдо румяную тушку и сразу отдал содранную шкурку Тину. Кот громко зачавкал, наклонив голову в сторону. Он жевал с таким усердием, что я повернулся к нему.

Кот ел прямо на полу, и этот пол, по которому он возил жирную шкурку, был чище обеденного стола, заставленного тарелками хозяина. Эта кухня для меня, как тёмный подвал для ребенка. И монстр, который в ней обитает, пахнет чем-то кислым. Он истекает слизью просроченных продуктов и прилипает к подошвам. Он уничтожает надежду на нормальную жизнь, в которой не придётся высоко поднимать локти, чтобы не касаться грязных столов и полок.

Как только зазвонил домофон, я быстро протёр следы кошачьего пиршества, подхватил тарелку с курицей и пиво, и мы с Тином вовремя скрылись в нашем маленьком убежище. Через пару минут загремели ключи. Завершил всё тяжёлый вздох, которым старики любят привлекать внимание, и шаркающие шаги по тёмному, обшарпанному коридору.

По мере того, как я наедался, пачкая жиром руки и наполняя маленькую комнатку удушающе-жареным (уже не аппетитным) запахом, вечер подходил к главной проблеме. Надо умудриться выйти на кухню и сходить в душ, не столкнувшись с Сэмиком. Здесь любая, не точно выверенная, секунда могла стоить нескольких часов.

Но сегодня всё обошлось.

Пока я был в душе, спокойная уверенность, что как только я выйду, то сразу лягу спать, ещё играла на стороне решимости изменить жизнь. Но когда распаренный и свежий я вышел из ванной, интернет со всей прелестью бесконечных прогулок приковал меня к себе до полуночи. Каждая новая ссылка вела за собой следующий бесполезный переход. Я узнал что-то о законе Парето, десяти самых странных человеческих мутациях и о финансовом прогнозе аналитиков на следующий год. И всё это заполнило меня такой пустотой, что лучше бы я просто сидел на стуле, глядя в одну точку, чем вот так бездумно хавал куски информации, которую даже переварить толком не успевал.

Я выключил компьютер и подошёл к постели. В комнате душно, но открывать окно не хочется – за ним шум. Половина первого, если учесть, что вставать мне в семь, то я заплатил довольно дорого за возможность быть в курсе того, в чём не нуждался. На прикроватной тумбочке, рядом с каплями для носа, Сартр в мягкой вытертой обложке. Завалившись на кровать, я открыл книгу – за такие мысли не жалко ни времени, ни сна, но после пары шагов по утреннему Бувилю я понял, что собственной тошноты от самого себя мне будет достаточно.

Закинув книжку подальше в глотку старой тумбочки, я вспомнил про журнал, который так и остался в пакете на полу.

Пропитавшаяся жиром упаковка из-под курицы оставила следы – на высоком лбу какой-то западной актрисы расползлось тёмное пятно. Интересно, было бы ей обидно? Я бы точно не обиделся на заокеанского простака, который перепачкал одну из копий моего холёного лица купленной по акции курицей.

Я открыл журнал на первой попавшейся странице и начал укладываться. Когда устроился максимально удобно (первые два пункта уже выполнил), принялся за поиски статьи.

«Сядьте поудобнее. Расслабьтесь. Сосредоточьтесь на дыхании. Для того чтобы воплотить в жизнь любое желание в первую очередь необходимо сконцентрироваться на своей личной энергии, почистить её от паразитов. Поставьте расслабляющую музыку, зажгите благовонья – ваша первоначальная задача остановить диссонирующий поток повседневных мыслей».

Я хотел перечитать внимательно всю статью, но перспектива хорошенько расслабиться перед сном, время на который стремительно таяло, пересилила желание взяться за всё и сразу. Я закрыл глаза и прислушался к дыханию, уплывающее сознание вяло встрепенулось, пропустило какую-то мысль не то о заботах вчера, не то о тревогах завтра и тут же раскрасило её преувеличенным искажённым бредом.

Следующая остановка мигала надписью «7.00. ПОДЪЁМ!» и гремела тарантиновскими мотивами.

2.

День прошёл неудачно. Был заказчик, был неверно высланный на другой конец страны заказ. Невнимательность прожгла будущую зарплату новым штрафом и подарила приятную беседу с начальством на тему моего раздолбайства. «Такого больше не повторится» – стоит повесить вместо бейджика. Или написать на моей могильной плите.

Чтобы снять груз, в который оформился весь этот говнодень, я зашёл в супермаркет за банкой (парой банок) пива. Когда уже дома разбирал пакет с покупками, совесть взвилась, размахалась вездесущими щупальцами, пытаясь схватить меня за горло, но я тут же пристукнул её пачкой сушёного анчоуса.

Я сел за стол (хорошо, что еще уговорил себя снять пальто) и открыл первую банку. На кухне меня дожидалась вчерашняя курица, можно было приготовить к ней овощи и устроить себе нормальный ужин, но тогда бы пришлось дольше держать в голове принесённое с работы дерьмо, а так можно сразу смыть его пивом…

После второй банки голова приятно отяжелела. Я откинулся на спинку стула и кидал в рот маленькую рыбёшку. Оставалось совсем немного, чтобы самому отправиться вслед за юркими хвостиками и уплыть, качаясь в убаюкивающих потоках. Опьянение приятно, потому что похоже на достижение цели. Пока можно наслаждаться – утром эта цель станет вывернутой наизнанку слабостью.

Когда в дверь постучали, я понял, что уже успел уплыть, потому что не слышал тяжёлых, шаркающих шагов. Меня поймали с поличным – с невыключенным светом и журчащей из колонок музыкой. Я не сплю, а в то, что я умер, он не поверит.

– Добрый вечер! – такое ощущение, что слог «ве» насильно поднимает ему брови, потому что лицо старика растягивается, как спущенный резиновый мяч.

– Здравствуйте, – я опёрся об косяк и демонстративно зевнул.

– Женя, у меня возникли некоторые проблемы с компьютером, – наконец, он посмотрел прямо. Меня чудовищно бесила эта его манера не смотреть на собеседника, а пялиться куда-то в сторону, за спину, будто он не обращался к человеку, а всего лишь выжидал нужное ему действие или реакцию. Он смотрит вникуда, он мать твою, артист, выступающий перед залом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.