Алёна Моденская
Перетворцы

Длинная стрелка с витым наконечником остановилась, не дойдя до двенадцати всего два деления. Маятник по инерции качнулся и замер. Параскева подошла к часам. Двигалась по привычке степенно, будто вышагивала по главной улице в своём лучшем наряде. Открыла стекло, потянула за гирю.

Стоило ли теперь заводить часы…

Аккуратно закрыв дверцу на крючок, Параскева зябко укуталась в тёмную кружевную шаль. Пальцы окоченели и не слушались. Из каждой щели струились ледяные сквозняки, оконные рамы изнутри покрылись инеем.

Пожалуй, она правильно сделала, заведя часы. Привычное тиканье хоть немного растворяло ночную тишину пустынного дома. Некогда светлая и наполненная родными голосами, усадьба теперь мрачнела совершенным отсутствием звуков.

Того, что доносилось из рощи, лучше бы совсем не слышать. Треск выстрелов пугал чёрных птиц, взлетавших тучами с нагих осенних деревьев.

Отряды проходили совсем близко к дому. Нарочно так делали – вели связанных впереди, подгоняя штыками, косо посматривая на усадьбу. У главных аж слюнки текли при виде особняка. Всех, кто не успел сбежать, уже или сослали, или расстреляли. Лишь гнездо Кашиных оставалось нетронутым.

Но и это ненадолго. Каждое движение стрелок на часах приближало их появление. Они войдут, предъявят бумагу. Будут рыскать по шкафам, вытаскивать мебель, швырять посуду. Кривые царапины по паркету, трещины и сколы на изразцах, едкий дым от костра из картин и икон в парке…

Скотный двор уже разграбили. Курей и свиней порезали, коров и лошадей увели. Собак пристрелили.

Прошлой ночью визжала дочка бывшего городского головы. Та, что вечно надменно морщилась и называла Кашиных «торгашами». У неё-то каждый месяц новое платье, брошка, шляпка. Карета красивая. Была. Градоначальник пытался с ними договориться, да получил пулю в лоб. Вчера пришли и за его дочкой.

А сегодня придут сюда. Вот они, один за другим выходят из парадного на площади. В сырой ночной тишине Параскева слышала, как десять пар сапог, хлюпая, месили ноябрьскую грязь. Прикрыв глаза, рассмотрела даже штыки, торчавшие за плечами.

Часы тикают, неумолимо приближая крах. Стёкла дребезжат.

На столе – резная шкатулка. Всё, что осталось. Родители не взяли эти украшения с собой. Мать сказала, на них можно будет что-то выторговать.

Параскева выпрямилась, поведя плечами. Быстро осмотрелась. Теперь даже свечей не зажигали, и глаза привыкли к темноте. Жаль, времени мало. Схватив с полки маленький яшмовый подсвечник и малахитовую шкатулку, поставила их на стол и сюда же вытряхнула украшения. Кулон с изумрудом, кольцо с рубином, серёжки с чёрными жемчужинами, браслет с топазами. Бусы из прозрачного янтаря. Чётки, по которым молилась ещё прабабушка. Параскева сняла с платья брошку, которую носила, прикрывая шалью, и тоже положила на стол.

Хорошо, что теперь так тихо. Склонив голову, Параскева присмотрелась. Отлично, им шагать ещё долго. К тому же, сухое дерево уже скрипит, вот оно накреняется и с хрустом падает поперёк и без того непроходимой дороги. Что-то кричат, ругаются. Или остановить их, или сделать что задумано. Бессмысленно. Эти сгинут, придут другие.

Что ж, придётся смириться. Вспомнив своё намерение положить всю себя на борьбу с ними, Параскева грустно улыбнулась. Не выйти ей из этой схватки победителем. Живой бы остаться.

Отгородившись от приближающихся силуэтов, Параскева повела ладонями над лежащими на столе украшениями. По пальцам пробежали иголочки, в жилах полыхнуло. Тихо произнося слова, направила потоки лавы в камни. Собирала всё, до чего могла дотянуться, каждую искорку, каждое воспоминание.

Камни наполнялись и начинали потихоньку пульсировать. Шаги звучали всё громче. Параскева соединила ладони и глубоко вдохнула. Что бы ни случилось, она не исчезнет бесследно. Ссыпав вещицы со стола в шкатулку, последняя хозяйка огромного купеческого дома спрятала их под половицей. Конечно, тайник найдут и, возможно, все украшения разойдутся по разным рукам. Но рано или поздно они снова соберутся вместе.

Осталось несколько секунд. Пробежав внутренним взором по замершим комнатам дома, Параскева улыбнулась. Непрошеным гостям здесь не рады. Впрочем, они могут войти. Ведь нужно ещё суметь выйти.

Двойные двери дрогнули под грохотом ударов. Увидев, как на пол слетели кусочки отслоившейся краски, Параскева выпрямилась, оправила шаль и пошла открывать.

Глава 1. Трудновыполнимое

Звонок в дверь как всегда не вовремя. Кира как раз заканчивала выводить завитушки на эскизе стрелок часов, когда раздался противный треск. Интересно, из каких соображений тётя Маша выбрала настолько отвратительный звонок – мерзкое дребезжание заранее создаёт гадкое отношение к тому, кто пришёл. Как негостеприимно.

– Кира, посмотри, кто там! – прокричала тётушка.

Разумеется, разве она отлипнет от своего сериала. Кира отложила карандаш и приняла вертикальное положение, в глазах сразу потемнело – слишком долго просидела, закинув ноги на стол и выводя вензеля и римские цифры в скетчбуке. Монитор зиял пустым пространством. Сроки поджимают, а макет даже не начат. Зато набросков в блокноте всё больше и больше. Жаль, за них не платят. Вздохнув, Кира надела пушистые тапки-кролики и пошаркала к входной двери. Увы, визитёры ещё не ушли.

– Кто? – вздохнула Кира, продолжая надеяться, что из-за двери ей не ответят.

– Газовая, – послышался грубоватый женский голос.

– Неделю назад приходили, – промямлила Кира, отпирая замки.

– Мы из областной, – гаркнула молодая девица, пытаясь протиснуться в квартиру. Вторая тут же подсунула лист с таблицей и стала тыкать в клетки, где нужно было поставить подпись.

Пока Кира соображала, где нарисовать закорючку, первая «газовщица» всё пыталась пролезть в дверь.

– Не буду я ничего подписывать. – Кира раздражённо оттолкнула руку с листком.

– Как вы себя ведёте! – вскрикнула тётка.

– Вы обязаны впустить нас и выполнить все наши инструкции! – подхватила девица.

От такой наглости внутри полыхнуло. И так всё наперекосяк, а тут ещё эти хамки нарисовались.

– Пошла вон! – рявкнула Кира прямо в лицо тётке с договором.

– Да как ты смеешь! – та аж задохнулась от возмущения.

Девица что-то голосила о договорах и штрафах. Её верещание раздавалось как будто издалека. Кира рассматривала нарисованные брови на когда-то красивом, но теперь опошлившемся лице.

– Курва, – шёпотом произнесла Кира, усмехнувшись.

– Сама ты курица! – взвизгнула девица.

– Если вы не уйдёте, я вызову полицию, – уже спокойнее произнесла Кира.

– Да вызывайте кого хотите! – гаркнула тётка, но тут же бочком начала отходить к лестнице. Её молодая спутница, продолжая сыпать угрозами, ретировалась вслед.

– Чтоб вы провалились, – процедила Кира. Прислонившись спиной к двери, мысленно разверзла под «газовщицами» глубокую яму. Но картинка мигом превратилась в пустой макет, по которому промелькнул ярко-зелёный отсвет.

– Кто приходил? – спросила материализовавшаяся в прихожей тётя Маша.

– Сказали, из газовой. – Кира сразу поняла, куда ветер дует.– Может, позвонить туда и уточнить?

– Лучше матери позвони, день рождения всё-таки. – Тётя Маша развернулась и плавно удалилась из прихожей. Уже из другой комнаты донеслось: – И не открывай больше всяким аферистам!

Кира поплелась к себе. Вместо идеи для макета в воображении плавал утыканный стразами и пайетками джемпер девицы «из газовой». Пуховик нараспашку, а под ним это пошитое в гараже великолепие, да ещё ремень сверкающий. Кира настолько ясно представила, как её руки сжимают горло хамоватой девицы, что даже пульс зачастил. Пальцы сами собой скрючились, кольцо сильно надавило, и ногти впились в ладони. Кира медленно разжала пальцы и встряхнулась. Она ведь никогда не носила колец, и теперь никаких украшений на руке не было. Но картинка проступила так ясно… Может, в следующий раз предложат сделать макет для ювелирного магазина?

Кира, вращая запястьями, подошла к окну. Двоица «из газовой» как раз выходила из подъезда. Та, что помоложе, увлечённо тыча пальцем в экран смартфона, не заметила, как наступила на чуть сдвинутую крышку канализационного люка, и тут же провалилась.

Улыбнувшись, Кира отвернулась от окна и поперхнулась.

– Матери-то позвонила? – Тётя Маша появилась как всегда бесшумно.

– Позвоню… потом, – вяло пообещала Кира, глядя в сторону.

До вечера Кира безуспешно пыталась придумать хоть сколько-нибудь приличный макет вывески для магазина одежды. В конце концов, пошла простой дорожкой – нарисовала женский силуэт с округлыми формами в мини-шортиках. Неважно, что самой одежды на изображении минимум, секс продаётся куда лучше, чем сшитые в подвалах шмотки.

Засигналил смартфон, на экране высветилось «Аня». Не желая слушать нотации гиперзаботливой старшей сестры, Кира намеренно долго не отвечала. Но Аня отличалась завидным упорством, поэтому смартфон не утихал минут десять. Но на этот раз младшая сестра переупрямила старшую – Аня отступила, и звонки прекратились.

В соседней квартире, кажется, намечалась очередная вечеринка – из-за стены доносился хохот и взвизгивания. Потерев уставшие от работы глаза, Кира взяла смартфон и пошла в ванную.

Присев на край большой чугунной ванны и продолжая выводить гнутые линии в блокноте, слушала протяжные гудки в трубке. Лающий хохот соседей доносился даже сюда, так что дверь пришлось плотно прикрыть.

– Да? – наконец раздалось в трубке.

– Это я, мам. В общем, с днём рождения, всего хорошего, счастья там…

– Спасибо, – сухо ответила Пульхерия Панкратовна.

– Как дела? – спросила Кира после паузы. За дверью слышались тихие шаги тёти Маши, но в ванную она из деликатности не стала заглядывать.

– Нормально.

– Отмечаешь? В ресторане? – Карандаш продолжал скользить по листу.

– В ресторане. – Где-то за голосом Пульхерии Панкратовны приглушённо играла музыка из восьмидесятых.

Снова помолчали.

– Ну, тогда пока, – первой произнесла Кира.

– Пока.

Кира завершила вызов и вышла из ванной.

– Помирились? – спросила тётя Маша, стоявшая в коридоре в халате, накинутом поверх ночной рубашки.

– Да мы вроде не ссорились, – пожала плечами Кира.

– Надо было тебе выпендриться, да? Училась бы себе…

– Не училась бы! Ненавижу тот институт, всю эту дурацкую систему. Ненавижу.

– Ишь ты! «Ненавижу», тоже мне. – Тётя Маша протиснулась в ванную. – Не всегда приходится делать то, что хочется.

– А почему я должна учиться там, где родители выбрали?

– Престижный институт…

– Дыра, – выплюнула Кира.

– Что теперь-то? – тётя Маша повернулась к племяннице.

– Накоплю денег и снова буду поступать на художника в Питере.

– Когда ещё накопишь! – махнула рукой тётка. – С твоей-то зарплатой. И на что ты там жить будешь?

– Найду на что, – буркнула Кира и поплелась к себе, где некоторое время просто мерила шагами комнату.

За стеной набирала обороты пьянка. Чтобы отвлечься, Кира села на кровать, устроила рядом коробку пастели и потянулась за блокнотом. Оказалось, во время разговора с мамой на листе появилось изображение изящной женской руки с необычным, как будто старинным, перстнем на пальце.

Гогочущий лай за стеной заставил сжать зубы. Кира снова попыталась сосредоточиться на рисунке. Выбрала алый мелок и закрасила перстень так, что получился рубин. Унимая дрожь в руках, кое-как закончила набросок, закинула блокнот на стол и выключила лампу.

К двум часам уснуть так и не удалось. За стеной грохотала музыка, доносился гогот, клёкот, визг, ржание и ещё целая гамма пьяных звуков. У сталинок вроде должны быть толстые стены, но здесь законы звуконепроницаемости, увы, бессильны.

Соседняя квартира, трёшка, принадлежала девице чуть постарше Киры. Доминика не работала, училась в магистратуре какой-то академии, жила с женихом. Её родители, видимо, в нём сомневались, раз подарили квартиру до свадьбы, а не после. Хотя жилплощадь, скорее всего, купил дед. Однажды Кира видела, как они с внучкой выходили из дома. Чересчур сладенькая улыбочка соседки вызывала тошноту. Дедуля щекотал её под подбородком и называл Никушей, а потом сел в огромный, сверкающий пафосом, автомобиль с водителем и укатил. А Никуша с сахарной улыбочкой махала ручкой ему вслед.

Но как только машина скрылась в арке, лицо Никуши приняло обычное брезгливо-высокомерное выражение – как будто всё вокруг решительно недостойно даже её взгляда, да ещё отвратительно воняет. Распустив длинные белокурые волосы, Доминика модельной походкой направилась к подъезду, не забыв картинно осмотреть свою шикарную машину. Ради парковочного места для этой дорогущей колымаги вырубили несколько кустов сирени редкого сорта.

С месяц назад дедуля Доминики преставился. Сорока дней ещё не прошло, а любимая внучка уже с удовольствием просаживала его деньги на пьянку с так называемыми друзьями.

Кира рывком скинула одеяло и встала. Распахнула окно. Во дворе шуршали листьями деревья, отбрасывая кружевные тени в свете фонаря. Скоро листва пожелтеет, покраснеет, и тщедушный городишко хоть немного приукрасится. Угрюмая серость промышленного Добромыслова угнетала. Вот в Питере тоже много серого цвета, но там кругом красота, история, можно часами гулять с планшетом и рисовать, рисовать… Туман, свинцовые волны, холодные камни, колонны, застывшие маски львов…

Рисовать ночи напролёт, просыпаться ближе к полудню и пить свежесваренный кофе, глядя на город из окна мансарды…

Пока же приходилось довольствоваться удобным широким подоконником в старом доме сталинской застройки. Окно, выходящее во двор, давало неплохой обзор и возможность рисовать с натуры. Забавно, дом отремонтировали только с внешней стороны. Часть, выходившая на проспект, приятно зеленела матовыми фасадами, беленькие фальшкарнизы и балконы с гнутыми металлическими прутьями сияли новизной. Но стоило войти во двор, как дом превращался в облупившуюся халупу болотного цвета с крошащимися балконами (некоторые полностью отвались) и потрескавшимися стенами.

Соседки по площадке, три сестры, неутомимо пытались внести красоту в ветшающее уныние – разбили в палисаднике цветник, служивший неплохой натурой. Пока девчонки копошились в земле, Кира, сидя на подоконнике, зарисовывала цветы и фигуры. Особенно удачно вышла та самая сирень, которую потом выкорчевали по поручению дедули Никуши.

Доминике плевать на сирень и на палисадник, куда она с дружками после попоек сбрасывала мусор. На всё плевать, кроме себя любимой. Хотя нет, ей подобные даже себя любить не умеют. Ценить, холить, лелеять, выгодно продать. Но не любить.

Какой же мерзкий у неё хохот. Дедуля-то не слышит. А может, и слышит, кто знает. Хотя для него это, наверное, нежный колокольчик. Кира попыталась расслабиться. Иногда у неё спонтанно получалось…

Как тогда, ещё в начальной школе, с Вадиком. Инициалы К.А. Кашина показались ему очень смешными. Весь класс дразнил её «какашиной». Кира устраивала крик, гонялась за мелкими уродцами-одноклассниками, но не могла поймать всех. А начал всё Вадик. Но однажды хор дразнящих голосов стал отдаляться, как в тумане расплывались искажённые ругательствами рожицы, гаденькие улыбки и тычущие в неё пальцы. Всё это осталось за кругом тишины. Из глубины поднялось… нечто…

– Подавись какашкой, – сказала Кира, глядя в лицо Вадику, и спокойно вышла из круга гогочущих одноклассников. Он что-то прокричал ей вслед.

А потом пошёл в туалет на перемене. Что именно там случилось, позже не могла объяснить даже специально созванная комиссия. Так или иначе, унитаз разворотило мощным потоком фекалий из канализации, в котором несчастный Вадик чуть не захлебнулся.

Или училка математики. Называла Киру табуреткой за неспособность решать задачки. Пока в наступившей тишине Кира не «направила» табуретку в саму училку. Когда та садилась на стул, он с треском развалился.

А вот теперь как-то не получалось. Сегодняшней волны гнева, похоже, не хватало, чтобы выдавить посторонние звуки и размазать Никушу по полу.

Вернувшись к столу, Кира снова раскрыла блокнот. Борясь с досадой и отвращением к соседке, она, оказывается, нарисовала в изящных женских пальцах нож с длинным лезвием и белой рукояткой.

По комнате прошли тихие шаги – тёте Маше тоже не спится? Обернувшись, Кира никого не увидела, но краем уха ухватила новый звук. Склонив голову, сквозь хохот и грохочущую музыку попыталась уловить тихое… тиканье? Как оно могло здесь появиться, в комнате даже будильника нет.

Постояв с минуту, прислушиваясь, Кира так и не смогла хотя бы примерно определить источник звука.

Утром тётя Маша, всегда спавшая крепко, растолкала племянницу и отправила за молоком. Кира пыталась отнекиваться, но тётя Маша осталась непреклонной. Купленное только вчера фермерское козье молоко за ночь позеленело, вспучилось и превратилось в скользкую дурно пахнущую массу.

– Никогда такого не было, надо же. Хороший же фермер-то, уже лет пять как только у него молочку и беру, – бормотала тётя Маша, выливая едко воняющую субстанцию в унитаз. Туда же отправился серо-буро-малинового цвета вчерашний творог, борщ, на котором за ночь наросла чёрная плесень, и хлеб, за ту же ночь превратившийся в сопливый кирпич.

Борясь с тошнотой от бессонницы и вида испорченных продуктов, Кира кое-как натянула ботинки и выползла на улицу. На газоне копошились соседки – три сестры, поставившие себе цель превратить придомовой газончик в цветущий сад. Как им удалось в конце сентября заставить так пышно расцвести не только лилии, бархатцы, бегонии и астры, но и определённо летние цветы – ирисы и пионы, оставалось загадкой для всех соседей, неустанно подглядывающих за сёстрами через щёлки между кружевными шторами.

– Доброе утро, – крикнула Кира и, широко улыбаясь, помахала рукой силуэту, мелькнувшему за занавеской в окне второго этажа.

– Доброе, – в унисон отозвались три голоса. Сёстры пели в церковном хоре.

Младшая из них, Люба, выпрямилась и подошла к заборчику.

– Не выспалась? – сочувственно спросила соседка, внимательно обводя Киру взглядом миндалевидных зелёных глаз. От такого взгляда почему-то всегда хотелось спрятаться.

– А вы выспались? – вопросом на вопрос ответила Кира.

Сёстры не стали отвечать.

– Ты в магазин? Если не затруднит, выброси, пожалуйста, в контейнер. – Люба протянула чёрный пакет, в котором звякнули бутылки.

– Даже не буду спрашивать, чьё это, – буркнула Кира, забирая мешок. Никуша и её компания имели привычку вываливать свой мусор в палисадник прямо из окна. – Чтоб их всех в цемент залило. – По телу пробежала лёгкая покалывающая волна.

– Не надо сыпать проклятиями, – ровно произнесла Люба, опять измеряя Киру внимательным взглядом. К ней присоединились и сёстры, синхронно поднявшие головы и вперившие в Киру такие же зелёные миндалевидные глаза.

– Я… хм… Да ладно вам. Некоторые только этого и заслуживают.

– Это не нам судить, – мягко, но с непоколебимыми нотками произнесла Люба. Иногда сёстры начинали читать мораль, от которой сводило скулы.

– Если бесконечно их прощать, ничего не изменится, – упорствовала Кира. – Или, например, эти бабы. К вам заходили? Типа из газовой?

– Заходили, но я их не впустила, – отозвалась из палисадника София, старшая из сестёр.

Видимо, Кира оказалась единственной идиоткой в доме, собственноручно открывшей дверь аферисткам.

– Ну, газ-то всё равно надо проверять, – вяло протянула Кира. – Вон, говорят, дом в посёлке сгорел. Кажется, там ведьма какая-то жила. – В памяти вспыли фрагменты новостного сюжета с обугленными стенами и обвалившейся кровлей.

– Газ там, может и ни при чём, – пробормотала Люба и вернулась к сёстрам.

Слова соседки показались знакомыми, точно то же самое пару дней назад сказала тётя Маша, когда в новостях показывали тушение пожара в доме этой не то ведьмы, не то жрицы.

Дверь соседнего подъезда распахнулась и появилась Доминика. С идеально уложенными белокурыми волосами и без единого следа бессонной ночи на лице. Покачивая бёдрами, поплыла к своей машине. Сестёр, убиравших за ней мусор, наградила презрительным взглядом, а мимо Киры прошла так, будто той вообще не существовало.

«Чтоб ты споткнулась», – пронеслось в полной тишине.

Тонкий каблук модного сапога хрустнул и надломился. Нелепо взмахнув руками, Доминика вскрикнула и упала прямо в грязную лужу, подняв фонтан брызг. По шикарному белому пальто расплескались бурые пятна.

Лишь краем глаза Кира глянула на то, как сёстры перешагивали через низенький заборчик и спешили на помощь громко ругавшейся соседке. Тяжесть бессонницы моментально прошла, даже воздух как будто стал чище. Размахивая пакетом с мусором, Кира вприпрыжку направилась в магазин.

Глава 2. Творим судьбы

Евгения Ивановна ещё раз внимательно перечитала заключение. Вывод гласил, что источника возгорания не удалось обнаружить. Версию поджога эксперты исключили, равно как и газ, и неисправность проводки. Собственно, дом вообще не был газифицирован, а проводку сделали недавно и на удивление качественно.

Во всех местных новостях, правда, напирали именно на версию с газом. Псевдогазовщики, обходившие квартиры и подсовывающие договоры на установку сомнительного оборудования по заоблачным ценам, наводили на людей панику. У Леси Щавелёвой, младшей коллеги Батенко, уже скопилось четыре десятка заявлений.

Шумно выдохнув, Батенко подписала отказ в возбуждении уголовного дела. Утром приходили родственники, они ясно дали понять, что версия с самовозгоранием их вполне устраивала, так как страховка всё покрывала. Нечасто покрытие включало самовозгорание, и в данном случае эта деталь вызывала особый интерес. Как будто хозяйка предвидела нечто подобное.

Быстро окинув взглядом кабинет и убедившись, что все занимались своими делами, Евгения Ивановна раскрыла ежедневник. На визитке, вложенной между страницами, значилось: «Ноябрина. Старшая жрица Артели Перетворцев. Творим судьбы». Адрес и номер телефона совпадали с указанными в материалах по пожару.

Визитку Батенко нашла в почтовом ящике и не выбросила сразу только потому, что мусоропровод оказался забит. Так и носила в сумке неделю, пока карточка не попалась под руку при поиске ключей. Евгения Ивановна набрала указанный номер, но всё же не решилась нажать на вызов. А следующим утром уже осматривала пепелище дома Ноябрины.

Перетворцы. В последнее время это название стало встречаться на удивление часто. Вот и в новом деле не обошлось без них. Постукивая краем карточки по столу, Батенко прикрыла глаза и вызвала в памяти сегодняшний выезд.

Двор элитного дома, цоканье каблуков. Казалось, серое кирпичное здание буквально вырастало из земли, так походили друг на друга оттенки стен и брусчатки. На небольшом удалении, ближе к декоративному газону – накрытое чёрным полиэтиленом тело.

Вокруг вальсировал эксперт Николайчук. Длинный и изящный, в своём идеальном костюме и укороченном пальто, он двигался так грациозно, будто давал уроки танцев.

– День добрый. – Николайчук поклонился, рукой в белой медицинской перчатке придерживая замысловато накрученный голубой шарф.

– Добрый. Что-то знакомое. – Евгения Ивановна окинула взглядом недавно построенный дом.

– Ну как же, как же, – протянул Николайчук. – Это здесь год назад девушка погибла.

– А, да. Несчастный случай.

– Ещё какой несчастный, – кивнул эксперт.

Дочка местного олигарха, найденная в ванной прошлой зимой, стоила карьеры одному из следователей.

– Что ж. – Николайчук откинул полиэтилен, подождал пару секунд, пока Батенко бегло осмотрела тело, и вернул всё на место. – Падение с пятого этажа.

Евгения Ивановна взглянула на фасад дома. Открытое окно одного балкона чернело ровным квадратом. Николайчук, поправив очки в блестящей оправе, проследил взглядом траекторию предполагаемого падения. Он так резко дёрнул подбородком на исходе «полёта», что услышав призрачный глухой удар, Батенко инстинктивно стиснула зубы.

– Что-то ещё?

– Да. Очевидно, перед тем, как шагнуть вниз, этот господин порядочно накачался элитным алкоголем. Остальное, по традиции, после вскрытия.

Евгения Ивановна поднялась по лестнице на пятый этаж. Полутёмный подъезд матовыми стенами отражал стук каблуков. Ни одной живой души, только массивные вычурные двери с блёклыми линзами глазков.

Тёмный мраморный пол площадки тускло посвёркивал в угасающем свете предзимних сумерек. Строго посередине подъездного подоконника стоял одинокий пластиковый горшок с неизвестным растением.

Евгения Ивановна вошла в квартиру господина Газнова, выпорхнувшего из окна. Три просторные комнаты, все в идеальном порядке – заслуга домработницы. Ни пылинки, ни морщинки, ни соринки. Петля смятого галстука на кресле. Балконная дверь распахнута, стекло на ней пересекла изогнутая трещина. Видимо, открывал рывком.

Выйдя на балкон, Батенко посмотрела вниз. Санитары заталкивали носилки в машину. С высоты казалось, они грузили мятый чёрный ком.

Галстук как будто пожёван. Внизу, при осмотре тела она заметила, что на рубашке Газнова верхняя пуговица оторвана. Пиджак аккуратно повешен на спинку стула.

Вмятинка на обоях. Значит, швырнул что-то об стену. Телефон. Под диваном. Евгения Ивановна присела на корточки. «Яблоко» последней модели. Корпус в царапинах, паутина трещин на экране.

– Что-то ещё? – обратилась Батенко к мальчику в форме, всё время бесшумно следовавшему за ней по пятам. Он показал бутылку виски. – Знаю, – отмахнулась Батенко. – Что ещё?

Паренёк покрутил головой, как будто озираясь, подошёл ближе и протянул небольшой пластиковый мешочек.

Евгения Ивановна подняла этот пакетик повыше и стала рассматривать его содержимое на свету. Там оказался огарок красной свечи и проткнутый иглой лист бумаги. Паренёк молча протянул ещё один подобный предмет. В него упаковали сложенный в квадратик листок с написанными красивым округлым почерком строчками. Все слова заштрихованы красной пастой. Ещё там лежала цепочка.

– И что это? – со вздохом спросила следователь.

Мальчик пожал плечами и достал из папки буклет с надписью «Артель Перетворцев. Творим судьбы».

– Жена? – спросила Батенко, быстро пролистав буклет.

Парнишка кивнул на выход из комнаты.

«Ты говорить-то умеешь?» – пронеслось в мыслях Батенко.

Резкий запах валерианки. В кресле обмякла женщина в пальто и кожаных сапогах на тонкой шпильке.

Жена господина Газнова уже успела дать кое-какие показания. Выходило, что Газнов, хозяин сети страховых компаний, в последнее время начал вести себя странно – скандалил на работе, а мог и вовсе не появляться в офисе несколько дней. Значительную часть обязанностей переложил на подчинённых, и если бы его замы не имели долей в бизнесе, дело уже находилось бы на краю.

Загадки века в подобном поведении, конечно же, не крылось. Газнов всего лишь завёл любовницу. И намеревался изменить завещание.

Когда Батенко протянула вдове два пакетика со странными мелочами, та побледнела, лицо приобрело желтоватый оттенок. Вскрикнув, она закатила глаза и запрокинула голову.

Далее на сцене появилась та самая любовница Газнова. Она фурией влетела в квартиру и осыпала вдову шквалом брани, чем и привела её в чувство.

Девица вызывала у Батенко отвращение, однако именно она дала важное пояснение. Когда Батенко показала ей «загадочные» предметы, та явно занервничала.

– Ну, понимаете, он никак не мог развестись, а я хотела… в общем… – Девица засунула ноготь в рот, что сделало её похожей на девчонку из детского сада. – Я ходила к Перетворцам, и вот…

Чуть позже одна из соседок шёпотом рассказала, что и вдова обращалась к этим Перетворцам. Они даже приходили в дом, что-то распевали, жгли бумагу, брызгали водой.

Батенко открыла глаза и снова оказалась в своём кабинете. Сосредоточиться не получалось. Дело Газнова становилось прозрачным, как калька, и через белёсую завесу просвечивали собственные проблемы. Может, и у Славки тоже такая вот пигалица…

Евгения Ивановна снова закрыла глаза и покрутила головой, разминая мышцы шеи. Так. Газнов. Пятьдесят один год. Двое взрослых детей, живут отдельно. Жена – хозяйка салона красоты. Дашка там раньше маникюр делала. И стрижки. Интересно, где она теперь марафет наводит? Ну, в Нижнем-то салонов больше, есть из чего выбрать. Батенко машинально «завязала узелок» на память – позвонить старшей дочери.

Надо собраться. Молодая любовница. Перетворцы.

Ну и глупо же это выглядит со стороны. Какие-то перетворцы, Артель у них. Ещё бы комбинат открыли.

Она ведь точно не уверена. Подумаешь, муж отключил всплывающие сообщения на смартфоне. Может, он и раньше хотел их отключить, но не знал, как. А теперь разобрался. Это не доказательство. Не читать же его переписки. Так делать – себя не уважать.

Пигалица Газнова так легко рассказала о перетворцах. Слишком легко, обычно такую информацию клещами нужно вытягивать. Но здесь ларчик просто открывался. В недавно сгоревшем доме Ноябрины обнаружился огнеупорный сейф, который почти не пострадал. В нём лежали коробочки с ювелирными украшениями и именами. Одно из имён носила любовница Газнова.

– А браслет с топазом вы нашли? – У пигалицы даже зрачки от волнения расширились.

– Вы хотите сказать, это ваш браслет? – уточнила следователь.

– Сказать! Конечно, мой. И я хочу его забрать! – надула губки любовница Газнова.

– А как он там оказался?

– Ну, в общем, я пришла по поводу… ну, понятно. – Девица кивнула в сторону. – А она мне сказала, что одних сеансов мало, надо… ну, типа, энергетическую связь поддерживать… что-то в этом роде. Но я же не могу постоянно туда ходить и там сидеть. Поэтому надо как бы на расстоянии… ну… в общем, как-то там… на расстоянии…

– Ноябрина предложила вам энергетическую поддержку на расстоянии, правильно? – подсказал Батенко, устав слушать несвязные блеяния.

– Вот, точно. Но для этого нужна была какая-нибудь моя вещь. Лучше всего из золота, серебра, и с натуральным камнем. Ну, она там ещё сказала, какие подойдут. Я принесла браслет. Мне ведь его Котик подарил.

– Ясно. – Что, если такая вот девица её Славку тоже каким-нибудь зверьком кличет. Батенко подавила приступ отвращения. – Ладно. Если вы утверждаете, что в сейфе Ноябрины лежал ваш браслет, вам нужно прийти в отделение и написать заявление. Если у вас сохранился чек…

В списке предметов из сейфа «жрицы» действительно значился браслет с топазами. У Батенко набралась стопка заявлений от разных женщин, утверждавших, что ювелирные украшения принадлежали именно им. Дело грозило принять скверный оборот. Часть украшений уже отправилась на экспертизу, и некоторые отчёты ясно указывали, что вероятнее всего, «брюлики» придётся возвращать клиенткам Ноябрины. Хорошо, если наследники добровольно догадаются пойти на мировую, а не доводить до судов.

Занятная подробность – все вещицы из сейфа оказались разделены на две коробки. В одной, судя по отчётам, находились изделия либо совсем новые, либо купленные не так давно. А во второй коробочке лежали старинные украшения, нашлись даже довоенные и дореволюционные. Правда, всего два. Брошь с бриллиантом и кулон с изумрудом. Причём кулон оказался самой примечательной вещицей из всех. В сейфе ведь хранилась ещё и третья коробочка, в которой лежала точная копия кулона. Никакой надписи, правда, не значилось.

На «этикетке» старинного кулона с изумрудом Ноябрина написала имя – Доминика Штанова.

Штанова. Один местный знаменитый Штанов преставился летом. Влиятельный был человек. Но никакие связи и деньги с собой туда не унести, и как только этого Штанова похоронили на почётной аллее кладбища, вся его мирская слава превратилась в пыль.

Доминика – любимая внучка, вот дедуля и подарил ей этот кулон. Когда хозяйка дорогостоящего украшения, самодовольно улыбаясь, назвала цену, даже Олеся Щавелёва, копавшаяся в своих папках, округлила глаза. Старинный кулон обладал какой-то романтической историей. Как и в случае с любовницей Газнова, «жрица» Артели попросила Штанову принести какую-нибудь ювелирную вещь (желательно любимую, читай – подороже) для дистанционного «обслуживания».

– А зачем вы вообще обратились к Перетворцам? – спросила Батенко, когда пришедшая за кулоном Доминика устроилась на стуле для посетителей.

– Ой, знаете, сколько зависти кругом. – Получив кулон, Штанова сразу же надела его на шею и откинула белокурые волосы. – Люди почему-то такие злые. Подумаешь, если у тебя что-то есть, если родители позаботились о том, где тебе жить, учиться, машину купили… Так всё – вокруг один негатив.

– И что? – задала вопрос Батенко, когда Доминика молчала уже несколько секунд, глядя зелеными стеклянными глазами в лицо следователя. Надо признать, изумруд в кулоне прекрасно гармонировал с модными линзами.

– Как – что? – Доминика задала вопрос тоном, каким разговаривают с теми, кого считают намного глупее себя. – Я говорю – кругом полно завистников. Мне нужна была защита.

– А как вы узнали о Ноябрине?

– Ну, не помню точно. Кажется, дедушка посоветовал. Ой, точно! Она же ему творила на привлечение денег и удачу в делах.

– Творила, – пробормотала Батенко. – Успешно?

– Что успешно?

– Помогали ритуалы? – сохранять дружелюбный тон становилось всё труднее.

– Не ритуалы, а творение! Конечно, помогло! Это же старшая жрица, а не какая-нибудь там… А ещё, когда дедушки не стало, Ноябрина с ним общалась. Кулон очень для этого пригодился. – Вместо слёз по любимому дедушке, хотя бы и притворных, взгляд и тон Доминики лучились энтузиазмом. – Мы сидели по кругу, а она входила в транс. В общем, он сейчас в раю. Он же был правдивый.

– То есть – праведник? – подсказала Батенко.

– Ну, типа того.

О копии кулона Доминика ничего не смогла рассказать. Как только старинная вещица оказалась у неё на шее, Штанова стала демонстративно поглядывать на часы в смартфоне.

– Это Штанов-то был праведником? – шёпотом спросила Щавелёва, когда Доминика, не попрощавшись, выпорхнула из кабинета.

– Подумать только, – усмехнулась Батенко.

Прогнав воспоминание о Доминике, Батенко открыла глаза. В сухом остатке имелись: 1.Ноябрина, жрица Артели Перетворцев, сгоревшая в собственном доме. 2. Полный сейф ювелирных украшений, найденный у Ноябрины: старинные, новые, одна копия. 3. Вылетевший из окна состоятельный Газнов, которого на пару «заказали» Ноябрине его жена и любовница.

Попытавшись схематично систематизировать весь этот хоровод в блокноте, Батенко не заметила, что за окном давно уже стемнело, и коллеги отправились по домам. Аккуратно разложив все бумаги для завтрашнего дня, Батенко выключила свет и вышла из кабинета.

Припарковавшись в тёмном дворе своего дома, Евгения Ивановна сразу увидела долговязый силуэт мужа. Слава брёл по тротуару, засунув руки в карманы и глядя под ноги. Жену заметил, только когда она кашлянула прямо ему в лицо. Иначе машинально обогнул бы её и потопал дальше.

– Ты откуда так поздно? – спросила Евгения Ивановна, когда они вместе подходили к подъезду.

– Да так, – промямлил Слава. – Гулял, дышал воздухом.

Евгения Ивановна в ответ только хмыкнула. Воздух в Добромыслове давно перестал быть прозрачным. Так называемый бизнес-парк, а проще говоря, возрождённая промзона, конечно, некоторым образом обеспечивала жителей города рабочими местами, только вот отходы производств здоровья людям не добавляли.

– Давай возьму. – Слава потянулся к огромным пакетам, которые супруга тащила из супермаркета.

– Обойдусь. – Евгения Ивановна кое-как достала ключ от домофона и первой вошла в подъезд, ещё более тёмный, чем двор. – Свет включи.

Несколько секунд муж шарил рукой по стене, слышались тихие щелчки.

– Не получается, – печально выдохнул Славин голос. – Наверное, лампочка перегорела.

С надрывным выдохом Евгения Ивановна поставила пакеты на пол и на ощупь нашла выключатели. Резкий свет лампы дневного освещения заставил чету Батенко зажмуриться.

– Сначала нажимаешь на рычажок, где написано «подъезд», потом ждешь три секунды, и нажимаешь туда, где написано «улица». Так трудно запомнить?

Подхватив пакеты, Евгения Ивановна направилась к лифту и через плечо бросила:

– Надеюсь, кнопку нашего этажа найдёшь?

Слава молча надавил на «пятёрку» и уставился на доску с объявлениями. Сжав зубы, Евгения Ивановна ткнула локтем в кнопку закрывания дверей.

Дома Слава успел скрыться раньше, чем жена сняла обувь. Разувшись, она прошла в комнату и увидела спину мужа на фоне светящегося экрана компьютера.

– Иди проверь домашнее задание у Светки, – скомандовала Евгения Ивановна и отправилась на кухню.

Слава что-то нечленораздельно промычал и затих. Евгения Ивановна стряпала ужин, отчаянно пытаясь подавить накопленное раздражение. Разумеется, готовить в таком состоянии всё равно, что наносить макияж в боксёрских перчатках – всё падало, звенело, на только что купленном сыре зеленела мохнатая плесень, котлеты подгорели и пахли жжёной резиной, солонка опрокинулась.

– К столу! – прокричала Евгения Ивановна, отскребая слипшиеся макароны от кастрюли.

Слава, шаркая старыми тапочками, зашёл в кухню, сел за стол и, молча работая челюстями, стал сосредоточенно разглядывать тарелку.

– Светка почему не идёт? – спросила Евгения Ивановна, наблюдая, как муж монотонно пережёвывал обугленные магазинные котлеты.

Слава, не переставая жевать, только пожал плечами.

– Ты хоть задание у неё проверил?

После почти минутной паузы Слава вздохнул и сказал:

– Она вроде взрослая, сама может всё сделать.

– Пятнадцать – это не взрослая.

– Ну, всё-таки ей уже не пять.

Евгения Ивановна встала и пошла в комнату дочери. Та лежала на кровати, глядя в смартфон. В углу, за шторой, тускло поблёскивал пыльный саксофон. Уже приготовившись напомнить дочке о стоимости занятий в музыкалке, Евгения Ивановна вдруг ощутила навалившуюся усталость. Поэтому всего лишь вяло произнесла:

– Ужинать.

– Я не хочу, – проговорила Светка, не отрываясь от сенсорного экрана.

– Тебя никто не спрашивает. Встала и пошла есть.

Картинно вздохнув, Света всё-таки скатилась с кровати и пошаркала на кухню. Не сказав друг другу ни слова, семья закончила ужин. Когда дочь скрылась в своей комнате, Евгения Ивановна собрала посуду со стола. Слава уже привстал, чтобы тоже улизнуть, но взгляд жены вернул его на место.

– Что? – испуганно спросил муж.

– Ничего. Всё в порядке. В полном. Только наша дочь рискует вылететь из школы.

– В смысле?

– В коромысле, – передразнила Евгения Ивановна. – Ты её оценки видел? Ещё и музыку забросила.

– Да ладно тебе, – махнул рукой Слава.

– Ладно? Ладно? – Евгения Ивановна нависла над мужем. – А если она ЕГЭ завалит? Что тогда?

– Ну…

– Баранки гну.

– Что ты предлагаешь?

– Например, уделять ребёнку побольше внимания.

– Хорошо, – вяло отозвался Слава, глядя в сторону. – Только у нас времени нет.

– На ночные прогулки у вас времени хватает. Воздухом дышите, да? Как будто на заводе тебе газов мало.

– Ну…

– Боже мой! – воскликнула Евгения Ивановна и ударила ладонями по столу, так что башенка из собранных чашек звякнула и развалилась.

И не подумав помочь жене собрать катавшиеся по столу чашки, Слава встал и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Сильный напор воды разбивался о поверхность тарелок фонтанами брызг. Громкое журчание успокаивало и немного расслабляло, иначе половина посуды полетела бы на пол.

Кое-как домыв посуду и даже ничего не разбив, Батенко ушла в комнату и уселась на диван. В семье только Евгения Ивановна смотрела телевизор. Муж и младшая дочь «зомбоящик» начисто игнорировали.

Орущие друг на друга персонажи ток-шоу и их показушные проблемы на время заглушали бесконечно повторяющиеся мысли. Сегодня вот очередная любовница требовала от очередного богатея баснословные алименты. Предполагаемый отец «плода любви» даже не потрудился прийти в студию, за него краснели и отдувались адвокаты.

Блондинка с надутыми губищами, вальяжно закинув ногу на ногу, нагло улыбалась кипящей студии. Может, и у Славки где-то такая кукла есть.

Евгения Ивановна склонилась набок и вытянула шею, заглядывая в соседнюю комнату. Слава, ссутулившись, сидел за компьютером. Евгения Ивановна принципиально не регистрировалась ни в одной из социальных сетей. По работе ей так часто приходилось просматривать страницы и переписки, что чужая виртуальная жизнь напрочь отбила желание обзавестись собственной.

– Мы познакомились по переписке, – вещала из телевизора девица.

Светка в другой комнате рассматривала своё лицо в зеркальце. Недавно она заявила, что хочет исправить нос.

Скандал в ток-шоу набирал обороты, в ход пошла матерная брань, непристойные фотографии и видео. У богатея оказалось целых три семьи, о которых жена, судя по всему, не имела представления.

Если у Славы просто такая кукла, это можно пережить. Понятно, самой Батенко пошёл пятый десяток. Она, конечно, ещё вполне себе ничего. Так, по крайней мере, подруги говорят. Ну, мужчины иногда делают комплименты. Опять же регулярный спортзал, салон красоты. Но понятно, что ей уже не двадцать пять.

Если муж нашёл себе молоденькую по переписке… Хотя нет. Так ещё хуже. Лучше уж тёлка для встреч на какой-нибудь занюханной квартирке с почасовой оплатой. Секс без обязательств, выкрутасы там какие. Это можно понять.

Но вот переписка. А если он ей об их проблемах рассказывает? Переживаниями делится? Впечатлениями?

Месяц назад на работе бесплатно раздавали билеты в театр. Вроде бы провинция, а постановки не хуже, чем в больших городах (в каждой командировке Батенко обязательно старалась посетить спектакль или балет). Но затащить туда мужа и дочь почти никогда не получалось. Для Славы скучно, для Светки не модно. Хотя в тот раз удалось. Над уморительной комедией смеялись все, кроме Светки, весь спектакль смотревшей стеклянными глазами в пустоту. Она бы, конечно, предпочла смартфон, но Батенко забрала его ещё до второго звонка.

По дороге домой Евгения Ивановна без умолку делилась впечатлениями с семьёй. Светка пару раз хмыкнула и что-то промямлила, даже в тему. А вот Слава так ни слова и не сказал. Зато на следующей неделе Олеся Щавелёва показала Евгении Ивановне отзыв, оставленный в группе театра в соцсети. Подробный остроумный разбор, набравший сотни «лайков», в том числе от актёров, написал Слава.

Лёжа в кровати и притворяясь спящей, Евгения Ивановна слушала стук клавиш и щелчки мыши. Почти каждый день одно и то же «Ложись, мне ещё нужно…», «Не жди, я потом приду…».

«Сотвори свою судьбу», – прошелестело в мыслях. В памяти всплыла визитка Ноябрины.

Глава 3. Кошмар

За стеной Доминика с друзьями шумно праздновала Хэллоуин.

«Вот уж действительно, нечисть буянит», – подумала Кира, глядя в потолок, где плавно колыхались матовые тени от деревьев.

К первому часу ночи членораздельная речь «милой соседушки» канула в поток грохочущей музыки и в хорошо знакомые вопли и ржание. Время от времени грохотало что-то тяжёлое, так что даже пол вибрировал. Вот не повезло Никушиным соседям снизу, а там ведь семья с маленькими детьми.

Однако сочувствия на всех не хватало, куда острее ощущалась несправедливость по отношению к себе самой. Кира ни разу не нахамила соседке и не сделала никакой пакости. Хотя хорошо бы, скажем, постучать лопатой по лобовому стеклу Никушиной иномарки. Или по головке владелицы. Может, корона бы и слетела.

За стеной взорвался дикий хохот. Спать решительно не получалось, никакие беруши не помогали. Только в ушах стучал собственный пульс. Кира встала с кровати и прошлась по комнате, стараясь не топать, хотя соседям снизу наверняка тоже не спалось. А ведь завтра работать, рисовать очередной логотип для магазина одежды. Хотя директор ещё за прошлый заказ не заплатил. Допустим, гибкий график позволяет спать хоть до обеда, но это не даёт Никуше права лишать соседей сна по ночам.

Летом Киру пригласили в Петербург. Отец Жанны, школьной подруги, оплатил им поездку с проживанием в приличной гостинице. Спали днём, потому что Жанна устроила тур по ночным клубам, а Кира стремилась запечатлеть белые ночи и рисовала с вечера и до утра. Теперь эти скетчи, развешанные по стенам комнаты, служили своего рода ориентиром, напоминающим, ради чего приходилось за гроши клепать вывески, рекламные буклеты и визитки.

В Петербурге Кире случилось побывать на литературном вечере одной известной писательницы, жившей в шикарном дореволюционном доме с витой лестницей, лепниной и огромными витражными окнами. Мастерица пера рассказала, что «дышала свободой», то есть существовала по собственному графику, и это никого не касалось.

Хорошо, когда есть всё, что нужно, и не надо ни перед кем отчитываться. Когда не надо откладывать копейки, чтобы потом, когда-нибудь, может быть, попытаться воплотить мечту. Если к тому времени ещё останутся силы. И желание.

А ещё хорошо, когда соседи вменяемые.

Доминика что-то прокричала, вся компания дружно завизжала. К визгу примешался тихий монотонный стук. Тиканье. То самое, что слышалось прошлой ночью. Теперь появилось снова, но найти источник звука опять не удалось.

Во время очередного приступа продолжительного хохота за стеной Кира в раздражении ударила руками по столу. Тут же спохватилась и прислушалась. Тётя Маша вроде бы не проснулась. Под ладонью холодел гладкий камешек.

Накануне днём тётка отправилась за продуктами, а Кира в поиске идеи для логотипа слонялась по квартире и случайно увидела одну из шкатулок, на которую почему-то раньше не обращала внимания. Тётя Маша не возражала, когда внучатая племянница лазила по шкафам и ящикам. Надо только честно в этом признаваться. О чём Кира к своему стыду в этот раз забыла. То есть, сознательно забыла. И по-честному, никакого стыда не испытывала.

В шкатулке с Городецкой росписью хранились украшения. На дне, под бусами и брошками, обнаружились сцепленные застёжками серьги. Без всяких вычурностей, серебряные с чёрными жемчужинами, они перекатывались на ладони, тускло посвёркивая. Блики, бегущие по жемчугу, казались живыми. Сами серьги как будто пульсировали. Кира подошла к зеркалу и продела в уши серебряные дужки. Серьги ей совсем не шли – чёрный жемчуг не сочетался ни с огненно-рыжими непослушными волосами, ни с веснушчатым лицом, ни с глазами цвета «болота с кочками».

Тем не менее, серьги оказались на своём месте. Кира не смогла бы этого объяснить, но ей как будто не хватало именно этих серёжек.

Вернувшись, тётя Маша почему-то не заметила (или только сделала вид), что внучатая племянница надела её серёжки. Снимать их не хотелось, но Кира взяла себе за правило не спать в серьгах. Когда-то, в глубоком детстве, мама напугала её страшилкой о том, что, если на ночь оставить серёжки, то уши оттянутся до колен. Став взрослой, Кира поняла, что пугалка ничего общего с реальностью не имела, но серьги перед сном по привычке всё же снимала. Так она растеряла несколько пар украшений.

Теперь Кира стояла посреди тёмной комнаты, сжимая в кулаке тёткины серьги. За стеной орали. Внутри клокотало. Дыхание прерывалось. Перед глазами плыл туман. Угловатые тени ветвей на потолке побледнели и расплылись, пространство дрогнуло, как струна, и исчезло.

Стук в ушах постепенно стих, пульс успокоился. Приятная тишина окружала мягким коконом, в ладони перекатывались чёрные жемчужинки, будто согревающие живым теплом.

Подняв голову, Кира увидела за стеной хохочущую Доминику, развалившуюся на огромной двуспальной кровати. Её бойфренд Аскольд сидел в кресле с бутылкой пива. Трюкачество – он всю вечеринку держал в руках бутылку, но ни разу из неё не отпил. Фокус для непьющих людей, вынужденных посещать вечеринки, фуршеты и банкеты. Сознание Аскольда светилось прозрачностью. Единственное во всей компании. Его грандиозные планы на Никушу слегка пошатнулись с уходом её дедули в мир иной. Аскольд теперь не мог определиться, стоит жениться, или нет. Он склонялся к женитьбе, но только до того момента, пока Доминика, а вернее, её родственники будут обеспечивать их обоих всем необходимым, а необходимого предполагалось всё больше и больше.

В тишине зародилось злорадство. Никушины друзья на самом деле оказались просто халявщиками, ни одного чистого сознания не наблюдалось. Только хмельное месиво, прошитое жадностью и желанием наживы. Аскольду на невесту вообще плевать, его интересует только собственное благосостояние.

Сама Доминика – пустая, как ёлочная игрушка. И такая же пёстрая. Сейчас она сочилась удовольствиями, особенно от того, что находилась в центре внимания. Усилиями дедули Никуша выросла в уверенности, что все вокруг ей должны, и мир существует исключительно для удовлетворения её потребностей.

А вот и сам дедуля. Многие в Добромыслове даже не пытались скрывать радости, когда его душонка разлучилась с пузатым телом.

Рука сама собой сжалась вокруг серёжек. Стремительный удар…

Кира резко проснулась и тут же потеряла равновесие. Оступилась и глухо плюхнулась на пятую точку, выронив серёжки. Голова пульсировала, перед глазами плыли разноцветные круги. Прерывисто дыша, Кира кое-как встала на четвереньки, потёрла копчик. Постепенно придя в себя, поднялась на ноги, сделала два шага и повалилась на кровать.

Сквозь сон пробился мерный стук капель дождя. Некоторое время Кира лежала, не открывая глаз и радуясь, что наконец-то выспалась. Откуда-то слышался голос тёти Маши. Вставать не хотелось.

Капли звонко перестукивали по стеклу, комната наполнилась холодным воздухом. Правда, к осеннему мокрому ветру примешивался неприятный технический запах горящих химикатов. Но для Добромыслова это дело обычное. Ворох голосов с улицы мешал снова заснуть.

– Что же это делается, что делается, – донеслось бормотание тёти Маши.

Кира с удовольствием проспала бы ещё часов пять, но что-то в тёткином бубнеже вызывало смутное беспокойство. Придётся вставать. Кира повернулась на бок, села и спустила ноги с кровати. Оказалось, в комнате стало совсем холодно, стопы сразу заледенели. Ёжась и потирая ноющий копчик, Кира подошла к окну и протянула руку, чтобы закрыть фрамугу, но отвлеклась на шумное движение у подъезда.

Пёстрая гудящая толпа наполнила двор, посреди снующего народа несколько человек выделялись деловитым поведением. Чтобы получше рассмотреть предмет всеобщего интереса, Кира почти по пояс высунулась из окна, дождь вмиг намочил ночную рубашку и волосы, но капли казались горячими, ведь зрелище впечатляло.

То, что осталось от новенькой блестящей иномарки Доминики, магнитом притягивало внимание. Покорёженные двери валялись на газоне, сверху машины в разные стороны торчали обгоревшие ошмётки, как будто какая-то сила вырвалась из салона вверх, как чугунный шар, и пробила крышу. Колёса расплавились и застыли бесформенными чёрными кучами, стёкол не было и в помине.

Рядом с машиной лежало нечто, напоминавшее большой мятый пакет для мусора.

Кира закрыла окно, нашла джинсы и, прыгая, старалась поскорее натянуть штанины.

– Проснулась наконец-то. – Тётя Маша застыла в дверях комнаты. – Ты чего это?

– Пойду посмотрю, что там. – Кира, держа в зубах резинку, скручивала волосы в жгут.

– Не на что там смотреть, – сказала тётка, становясь в дверях так, чтобы закрыть выход.

– Да ладно тебе, я быстро. – Кира протиснулась мимо тёти Маши, накинула куртку и вприпрыжку спустилась вниз.

Во дворе возбуждённо переговаривались соседи.

– Кабель в машину попал… оборвался, а там такое напряжение высокое… волосы сгорели…

Кира, лавируя между людьми, вполголоса обсуждавшими разные версии, подобралась к бело-красной ленте. За ней, у груды металлолома, бывшей когда-то машиной, на асфальте под дождём трепетал чёрный полиэтилен. Из-под края виднелись обугленные пальцы. Даже не видя тела, легко было догадаться, что под смятым «пакетом» лежала Доминика.

Изящный долговязый мужчина в элегантном пальто и стильном голубом шарфике, перебирая пальцами в белых перчатках, что-то громко диктовал. Мальчик в форме аккуратно записывал за ним, стараясь отвернуться от тела.

Долго стоять под ледяным дождём никому не хотелось, так что народ потихоньку начал расходиться. К тому же, и из окон всё прекрасно видно.

Смешавшись с людским потоком, Кира вошла в соседний подъезд, поднялась на нужный этаж. В открытую дверь входили и выходили люди, никто не обратил внимания на невысокую девушку в капюшоне, проскользнувшую в квартиру.

Просторная квартира Доминики не оправдала ожиданий. Старые обои, тяжёлая мебель как из советских фильмов пятидесятых годов. Выбивалась из обстановки лишь кровать под нелепым балдахином, примыкавшая к той самой стене, за которой спала Кира. Судя по воплям, вечеринки проходили именно в этой комнате. Это же надо – впустить «друзей» в свою спальню. Пьяные недолюди на кровати. Всё равно, что гадить там, где ешь. Подавив тошноту, Кира повернулась, чтобы потихоньку ускользнуть.

Но остановилась, как будто налетела на невидимый барьер. Обернулась. Как будто произнесли её имя. Что-то пряталось в комнате. Что-то… требующее внимания.

Спустив рукава, чтобы не оставлять отпечатков, Кира осторожно открыла старый шкаф с огромным зеркалом. Внутри оказались только смятые комья одежды на полках и вещи в пакетах из химчистки на плечиках.

Трюмо с овальным зеркалом, сотня тюбиков и баночек. В ящике разноцветный склад косметики. Пудреница с зеркальцем на кровати. Как же надо сочиться самолюбованием, чтобы окружить себя таким количеством зеркал.

Всё не то. Взгляд зацепился за яркое пятно под стульчиком с гнутыми ножками у трюмо. Кира присела на корточки и рукой в натянутом рукаве аккуратно отодвинула фантик из-под шоколадки.

Как будто прямой взгляд в глаза. На миг Кире показалось, что она узнала ромбовидный кулон с зелёным камешком, валявшийся на полу. Быстро осмотревшись, сгребла кулон и сунула в карман.

Поднявшись на ноги, вернула рукава на место и потихоньку стала двигаться к входной двери. В одной из комнат сидела женщина средних лет, глядя в одну точку. Сходство выдавало мать Доминики. Её отец стоял на кухне, смотрел в окно, засунув руки в карманы. По крайней мере, со спины выглядел совершенно спокойным. Аскольд в третьей комнате, развалившись в кресле и блуждая взглядом по сторонам, вяло отвечал на вопросы красивой блондинки в строгом костюме.

Выскользнув из квартиры, Кира бегом спустилась с лестницы, пробежала по газону между подъездами и, запыхавшись от быстрого подъёма, ввалилась домой. Чуть отдышавшись, сняла ботинки, прошла на кухню и прилипла к полу – тётка прожигала её взглядом.

– Это ещё что такое? – прошипела тётя Маша, демонстрируя на ладони серьги с чёрными жемчужинками.

– Ой… я это… в общем, случайно нашла… забыла…

– Случайно? – тётя Маша угрожающе сделала шаг вперёд.

– Да, извини, так получилось.

– Тебя, что не учили, что нельзя брать чужие вещи без спроса?

– Ну, прости. Больше не повторится.

Поджав губы, тётя Маша отвернулась.

«Наверное, перепрячет серёжки», – печально подумала Кира. Но тут же утешилась тем, что всё равно их найдёт.

Теребя в руках кулон, Кира лихорадочно осматривала комнату, прикидывая, куда бы его спрятать.

– Завтракать бу… дешь? – Неожиданно появившаяся тётка увидела кулон и осела на незастеленную кровать. – Это ещё откуда?

– Это… ну… в общем…

– Ох… – тётя Маша картинно закатила глаза.

Избежать приступа ипохондрии не удалось. Кира выскочила из квартиры и постучала к сёстрам.

– Опять? – София, открывшая на стук, не удивилась. – Сейчас приду.

Тётя Маша обладала отменным здоровьем и повышенной мнительностью. Время от времени, возможно, от скуки, она придумывала себе болячки и с энтузиазмом начинала лечение. Примерно раз в две недели Кира бегала в аптеку за новым набором лекарств, которые тётка переставала принимать через пару дней.

София и Люба вошли, вытерли ноги, вежливо поздоровались. София, терапевт из городской больницы, даже в выходные никогда не оставалась без пациентов. Если она не облагораживала газон в компании сестёр, то обходила пожилых соседей, выслушивала жалобы, мерила давление и прописывала витамины.

Вот и сейчас тёте Маше с давлением сто двадцать на восемьдесят мигом полегчало после внутривенного вливания аскорбиновой кислоты с глюкозой. Пока София мягким голосом успокаивала тётю Машу и обсуждала с ней последние новости (беседа вообще считалась лучшим лекарством и почти всегда помогала куда лучше уколов и таблеток), Люба просочилась в комнату Киры.

– Кошмар, – прошептала Люба, качая головой.

– Угу, – кивнула Кира, глядя в сторону.

– Тебе что, совсем её не жалко? – Лицо Любы выражало крайнее удивление.

Кира в ответ только пожала плечами.

– Как? – огорошенно спросила Люба.

– Она меня достала своими вечеринками. Что хоть случилось-то?

– Кабель оборвался, попал в машину, и сразу в Доминику, – быстро проговорила Люба, отведя глаза. – А что это?

Люба подошла к столу, на котором рядом лежали забытый впопыхах кулон и непонятно как оказавшиеся здесь серьги.

– Это… так. – Кира сгребла украшения и сунула их в карман.

От немигающего взгляда зеленоватых глаз Любы стало не по себе, по спине побежали горячие мурашки.

– Ты что наделала? – прошипела Люба.

– В смысле? – попыталась сыграть наивность Кира.

– Так нельзя, понимаешь ты это? Не тебе её судить! Какое ты имела право?

Люба напирала, не давая опомниться. В общем-то, Кире эта заботливая соседка нравилась, но теперь хотелось скрыться. Своими претензиями она задевала чувствительные места, которые Кира не собиралась никому демонстрировать.

– Ничего я не знаю! – Выкрик Киры отбросил Любу сразу на несколько шагов, как сильный толчок в грудь. В комнату вбежала София, из-за занавесок выглядывала тётя Маша.

Глядя на Киру округлившимися глазами, Люба встала с кровати, куда плюхнулась как от взрывной волны, и бочком вышла из комнаты, потянув за руку Софию. Быстро попрощавшись с тётей Машей, сёстры аккуратно закрыли за собой дверь.

Тётя Маша, косо поглядывая на внучатую племянницу и совершенно забыв про свою ипохондрию, быстренько соорудила омлет. Она легко порхала по кухне, выставляя на стол белый хлеб, варенье и заваривая кофе.

– Молоко и масло свежайшие, сметанка вот – ложка стоит, надо же. Хороший фермер, не обманывает. В следующий раз обещал сливок привезти, они тоже густые, вкусные, настоящие-то.

Кира слушала тётку вполуха и поглощала завтрак, не чувствуя вкуса. Перед глазами поблёскивали жемчужины в серьгах и зелёный камень в кулоне. Рука так и тянулась к карману.

Звонок в дверь рассеял видение. На пороге стояла та самая красивая женщина, что беседовала с Аскольдом.

– Евгения Ивановна Батенко, следователь. – Она показала удостоверение.

– Входите, входите, – с энтузиазмом пригласила тётя Маша. – Будете кофе? У нас свежесваренный, мы растворимый не покупаем.

– Нет, благодарю. – Батенко прошла в комнату и села на предложенный тёткой стул. – Вы видели, что случилось у соседнего подъезда?

– Ох нет, – запричитала тётя Маша, усаживаясь в кресло. – Я чистила плиту на кухне.

– Разве окна вашей кухни выходят не во двор? – Следователь раскрыла блокнот.

– Да, – после едва заметной паузы признала тётя Маша. – Но по радио сегодня передавали концерт, старинные романсы пели, я сделала погромче, вот всё и пропустила. Ай-ай-ай.

Батенко прищурилась. Тётя Маша невозмутимо качала головой, шлёпая руками по коленям, цокая и изображая крайнее разочарование своей опрометчивостью.

– А вы? – обратилась следователь к Кире.

– Я спала, – сухо сказала Кира. Она пока не решила, стоило ли жалеть о пропущенном происшествии.

– И шум вас не разбудил?

– Куда там, – весело встряла тётя Маша. – Она работает до полуночи, потом не добудишься.

– А где вы работаете? – спосила следователь.

– Я дизайнер в рекламной компании, но работаю на дому. – Кире очень хотелось поскорее прекратить разговор. – Часто до глубокой ночи.

– Вы хорошо знали Доминику Штанову? – продолжала расспрашивать Батенко.

– Нет, – сухо ответила Кира. – Мы вообще не общались.

– Вы, кажется, одного возраста?

– Наверное, – пожала плечами Кира. Она понятия не имела, сколько лет Доминике.

– Хоть что-то можете о ней рассказать? – устало спросила Батенко.

– Она любила вечеринки, – выдала Кира прежде, чем тётя Маша успела вставить какую-нибудь чушь (почему-то было понятно, что тётка хотела сказать что-то малозначимое).

– А откуда вам это известно? – в голосе Батенко послышался интерес. Тётя Маша нахмурилась.

– Так я всё слышала. Каждую ночь. Стенка-то не очень толстая.

– Ясно. А какие отношения у неё были с женихом?

– Понятия не имею. – Кира зевнула и потёрла глаза.

– Но ведь стенка-то не очень толстая. – Батенко чуть улыбнулась.

– Интимные отношения у них были, и регулярные. Если вас это интересует.

Задав ещё пару вопросов и не получив на них вразумительных ответов, Батенко распрощалась и ушла. За соседней дверью послышался шорох, в лучике глазка мелькнула тень. Не раздумывая, Евгения Ивановна нажала на кнопку звонка. Лицо девушки, открывшей дверь, показалось знакомым.

Разговор с тремя сёстрами сложился примерно так же, как и с остальными соседями Штановой. Никто ничего не видел и не слышал. Выйдя из подъезда, Батенко обернулась и окинула взглядом дом. Несколько десятков потенциальных свидетелей, место просматривалось… да откуда только не просматривалось. Но – никто ничего.

Тело увезли, остатки машины уже стояли на платформе эвакуатора. Кабель болтался вдоль стены. Это какое же там было напряжение, что машину буквально разорвало на куски.

Все соседи отводили глаза, когда речь заходила о Штановой. Пятеро во время происшествия смотрели сериал, трое принимали душ, двое мыли полы, бабуля слушала концерт, остальные вообще не помнили, чем занимались.

Единственной, кто сказал хоть что-то мало-мальски полезное, оказалась рыжая девчонка. Штанова устраивала частые вечеринки, которыми не могла не раздражать соседей. Семейство снизу ни слова об этом не проронило. Три сестры из соседнего подъезда тоже, глядя по сторонам, отделались общими фразами о «приличной девушке из очень интеллигентной семьи».

Евгения Ивановна снова поднялась в квартиру погибшей. Аскольд стоял на кухне и строчил сообщения в смартфоне. Как только увидел Батенко, тут же спрятал смартфон в карман и демонстративно печально вздохнул.

– Я хотела задать ещё один вопрос, – сказала Евгения Ивановна. – Из квартиры ничего не пропало?

– Ну, – Аскольд озадаченно почесал затылок. – Вроде нет, а что?

– А в последнее время Доминика не говорила о том, что что-то пропало? Или потерялось? Например, из украшений?

– Кажется, нет, – медленно произнёс Аскольд. Этот парень явно обладал изворотливым умом, хотя и стремился казаться простачком.

– Вы могли бы это проверить?

– Сейчас?

– Да. Меня интересует одна конкретная вещь – кулон с изумрудом.

– А у неё такой был? – слишком глупое выражение лица с потрохами выдало нежелание Аскольда рассказывать об украшениях бывшей невесты. Ясно, решил их прикарманить.

– Да, мне это точно известно.

– А откуда?

– Доминика на некоторое время передавала кулон одной… женщине, но недавно забрала назад. Я сама его ей вернула.

– А как он оказался у вас? – Аскольд беззастенчиво тянул время.

– Проверьте, пожалуйста, на месте ли кулон, – терпеливо проговорила Евгения Ивановна.

– Я могу, конечно, но…

– Что?

– Ника оставляла вещи в разных местах, часто теряла, так что… сами понимаете. – Но под твёрдым взглядом Батенко Аскольд всё же пошарил по разным полкам и ящикам, открыл несколько шкатулок. Кулон не нашёлся. – Я же говорю, она могла его потерять.

– Если найдёте, дайте мне знать. – Батенко повернулась, чтобы уйти.

– А зачем он вам?

Евгения Ивановна молча вышла из квартиры.

Глава 4. Колхоз им. Веры в Светлое Будущее

Не прошло и недели, как громоздкую кровать с балдахином выбросили за ненадобностью. Кира сидела на подоконнике с блокнотом и делала зарисовки, когда крепкие парни вынесли из соседнего подъезда матрас, ножки и спинки. «Запчасти» свалили угловатой кучей прямо на том месте, где раньше парковалась владелица ложа. Там груда обломков пролежала дня три, потом усилиями соседей её переместили к мусорным контейнерам.

Поговаривали, папаша Никуши на следующий день буквально выставил Аскольда из квартиры. Тот только и успел, что вещи собрать.

За стеной царила непривычная тишина. Однако Кира хорошо спала только первые две ночи. А на третью ворочалась до двух часов, то проваливаясь в тонкий сон, то выныривая обратно. На поверхность выталкивала мысль, что, похоже, она всё-таки приложила руку к тому, что случилось с Доминикой. С другой стороны, не она же оборвала тот кабель.

В какой-то момент за стеной даже послышалось тихое хихиканье, как у бывшей соседки. И вот снова сквозь пелену сна Никуша с компанией заходились волнами надрывного хохота, затихающего в тумане.

Плавая между сном и явью, Кира не могла вспомнить, когда она сама так хохотала. Скорее всего, никогда. Она вообще старалась улыбаться, не открывая рот – кривоватые зубы даже дорогие брекеты не смогли исправить.

Как-то в одном модном журнале Кира прочитала, что надо обязательно улыбаться. В статье даже конкретные инструкции приводились – вот она и репетировала очаровательную улыбку перед зеркалом. Ещё училась рисовать стрелки и делать «зовущий» взгляд, как у моделей на картинках. А потом на дискотеках применяла полученные навыки на практике. Мальчишки, которым она строила глазки и загадочные улыбки, в ответ только прыскали смехом. Не сбежал только Вадик, с которым после «туалетной» истории ни одна девчонка не хотела танцевать.

Серёжки и кулон так и остались у Киры. Наверное, неправильно брать чужое. Только вот кулон не был чужим. И тени сомнения не возникало, что вещь нашла свою хозяйку.

Подвеска с большим зелёным камнем шла Кире больше, чем серёжки с жемчугом. Хотя смотрелась явно старомодно. Здесь скорее подойдёт платье с кринолином, кружевной зонтик, шляпка, ажурная шаль. Позапрошлый век.

А серьги вообще не в тему.

– Да прямо как в описании… идеально подходит…

Кира отвернулась от зеркала и прислушалась. Тётя Маша разговаривала с кем-то по телефону, закрывшись в ванной.

– Откуда я знаю, где она его взяла… когда девчонку из соседнего подъезда подпалило, она пошла посмотреть… откуда я знаю! Может, он там и был…

Кира, осторожно ступая, подошла к двери в ванную и прислушалась.

– Лера, я же тебе объясняю…

Лерой все называли мать Киры, и, судя по тону тёти Маши, на другом конце провода была именно она.

– Ещё спроси, где та девица его взяла… серьги… да я оставила их на её столе… ага, сейчас! Вот прямо сейчас пойду и заберу!… Как же!… Ну, подерзи тётке, подерзи…

Несмотря на закрытую дверь, мамин голос доносился довольно чётко. Обычно Пульхерия Панкратовна, которую все почему-то звали Лерой, повышала голос только на подчинённых. Кира ни разу не слышала, чтобы мама кричала на кого-то из родственников.

– Вот была бы жива Фомаида… – продолжала тётя Маша.

Фомаидой звали бабушку Киры, родную сестру тёти Маши, преставившуюся пару лет назад в Растяпинске.

– Что значит – «не смей рассказывать»? Ты с кем говоришь, соплячка?!

Кира даже замерла, задержав дыхание. Никто и никогда не позволял себе разговаривать с её мамой в подобном тоне. Но Пульхерия Панкратовна, кажется, воспринимала такое отношение тётки вполне нормально. Дальше говорила только мама, уже глуховато, и разговор через полминуты завершился. Кира успела отскочить от двери на кухню и отвернуться к окну.

– Ты чего это? – тётя Маша ещё не отошла от разговора с племянницей, и вопрос вышел резковатым.

– Я обед хочу готовить, – ляпнула Кира первое, что подвернулось.

– Ну-ну. – Тётя Маша хмыкнула и ушла в комнату.

Кира вздохнула – она вообще не умела готовить. Вершиной её кулинарного мастерства считалась не сгоревшая до углей яичница или бутерброд с колбасой (кусочек, правда, выходил тонюсеньким с одной стороны и толстенным с другой). Сейчас умений хватило лишь на то, чтобы разогреть вчерашний борщ и котлеты.

– Хорош обед, – усмехнулась тётя Маша.

Пока тётка то ли чихала, то ли хихикала за её спиной, Кира нарезала хлеб – криво и разной толщины.

– Тёть Маш. – После небольшой паузы Кира всё же отважилась спросить: – Тёть Маш, а ты с мамой сегодня разговаривала?

– Может, и разговаривала.

– И как?

– Что – как?

– Как у неё дела?

– Нормально дела, как обычно. – Тётя Маша не в меру сосредоточенно разливала борщ по тарелкам.

– А о чём вы вообще говорили?

– Тебе какая разница? Говорили – и говорили. Как обычно. – Тётка бухнула в свою тарелку две ложки сметаны. – Ох и хороша молочка, ничего не скажешь. А фермер этот, между прочим, не женат, да и вполне…

– Тёть Маш, не надо. – Поняв, что ничего путного от тётки добиться не удастся, Кира прекратила расспросы.

Ближе к вечеру снова затрещал дверной звонок. Тётя Маша с кем-то поговорила, и в комнату постучали. Кира быстро свернула фотографии Петербурга, которые рассматривала вместо того, чтобы заниматься макетом, и разрешила войти.

– Привет. – Люба остановилась посреди комнаты, сцепив руки, и бегло осмотрелась. – Как дела?

– Пока не родила, – буркнула Кира, вздохнув и уставившись в экран, где переплетение кривых линий должно было убедить любопытствующих, что макет логотипа в разработке.

– Мы с сёстрами завтра утром едем в монастырь, – произнесла за спиной Люба.

– А я тут причём? – Кира сделала линию на экране более выгнутой, потом вернула всё обратно.

– Может, поедешь с нами? – Люба подошла плотную к Кире, и теперь стояла прямо за спиной.

– С какой стати? – Непонятно почему, но повернуть голову не получалось, поэтому пришлось встать.

– Вдруг тебе будет интересно. Творческое вдохновение опять же. – Соседка буравила Киру непроницаемым зеленоватым взглядом.

– Никогда бы не подумала, что в монастыре можно найти вдохновение, – попыталась увильнуть Кира.

– Просто ты не пробовала. – Люба мило улыбнулась. У Киры покалывало подушечки пальцев.

– Это какой монастырь? – спросила невесть как оказавшаяся рядом тётя Маша. – Тот, женский, под Растяпинском?

– Да, – закивала Лба. – Его теперь восстанавливают.

– Очень хорошо, поезжайте.

– Но… – попыталась возразить Кира.

– Ничего, работа твоя – не волк, никуда не денется. Вот и славно. – Тётя Маша выплыла из комнаты, довольно похлопывая ладонями по бокам.

– Я завтра зайду часов в одиннадцать. – Люба говорила всё таким же ровным тоном, перебить её решительно не получалось. – С собой возьми длинное платье или юбку. И платок. До завтра.

Не оставив ни малейшей возможности отвертеться от поездки, соседка исчезла.

Посреди ночи Кира снова проснулась от мерзкого Никушиного хихиканья. Этот ненавистный звук заставил буквально подпрыгнуть на кровати и сжать кулаки. И только спустя минуту пришло понимание – а Никуши-то за стеной быть не могло.

Сев на колени, Кира прислушалась. Ни звука не доносилось. Прижала ухо к стене. Вроде бы послышались шаги, но никаких голосов. Затем всё полностью стихло.

Утром Киру растолкала тётя Маша:

– Поднимайся, надо позавтракать, сейчас Люба зайдёт.

– Не хочу я никуда ехать, чего вы ко мне пристали? – Кира натянула одеяло на голову.

– Вставай, вставай. – В миг одеяло улетело на кресло. Довольная тётя Маша ушла на кухню.

Ровно в одиннадцать на пороге появилась жизнерадостная Люба с большим спортивным рюкзаком за плечами.

– Ну что, поехали? – весело сказала Люба, из-за её спины улыбались сёстры.

– Угу, – промычала Кира, вываливаясь из двери. Тётя Маша собрала для неё в рюкзак «самое необходимое». Что именно могло оказаться необходимым в женском монастыре, Кира не представляла и в рюкзак не заглядывала.

До автовокзала добрались пешком. Несмотря на позднюю осень, дачный сезон ещё не завершился, платформы посадки оказались заполнены толпой, к кассам выстроились длинные очереди. Но надежда Киры на невозможность покупки билета рухнула – сёстры позаботились об этом заранее.

Вчетвером они встали в очередь на одной из платформ. Промозглый дождь пробирал до костей, холодная изморось колола лицо. Переминаясь с ноги на ногу, Кира осматривалась. Она и не знала, что в Добромыслове такой солидный автовокзал со множеством направлений.

– Это из-за развития внутреннего туризма, – пояснила Мила, средняя из сестёр. Она трудилась операционисткой в пенсионном фонде и была в курсе всех новостей. Натренировав навыки коммуникабельности до высочайшего уровня, Мила могла разговорить и расположить к себе любого, даже самого угрюмого и раздражительного человека. И теперь, не теряя времени, она разузнала всё о ситуации на дороге. Оказалось, что трассу до монастыря отремонтировали только наполовину, поэтому скучать в пути не придётся: повышенная ухабистость обещает обеспечить всем путешествующим непрямой массаж внутренних органов.

– Может, в другой раз поедем? – попыталась отвертеться от посещения монастыря Кира.

Но сёстры на её реплику даже внимания не обратили.

К платформе подполз громыхающий старый автобус. Люди оживились, и сразу началась давка с перепалкой. Сёстры, излучая спокойствие и умиротворение, с вежливыми улыбками пропустили всех вперёд, сами вошли последними.

Повиснув на поручне и держа в руке тяжёлый рюкзак, Кира, сжав зубы, чтобы не накричать ни на кого, смотрела в запотевшее окно. Соседки устроились рядом, в проходе. Верхние полки моментально заполнились громоздкой поклажей дачников. Весь багаж подпрыгивал, бряцал и грозил упасть на головы пассажиров.

Сёстры сохраняли удивительное самообладание. Люба безмятежно смотрела в окно, София и Мила тихо переговаривались.

Постепенно в автобусе становилось свободнее – дачники подхватывали свой скарб и сходили на остановках в посёлках и дачных товариществах. Наконец освободились и сидячие места. Кира закинула рюкзак на полку и плюхнулась на продавленное сиденье. Протёрла рукавом окошечко на запотевшем стекле. Севшая рядом Люба открыла книжечку в потрёпанном перелёте. Взглянув на страницы, Кира не поняла ни слова, хотя буквы и походили на кириллицу.

– Это церковнославянский язык, – пояснила Люба, мягко поглаживая пальцами страницы с погнутыми уголками.

Пожав плечами, Кира отвернулась к окну. Мокрая трава и облетевшие кусты посеревшей природы, казалось, тянулись бесконечно. Время от времени автобус тормозил у ржавых каркасов остановок. Лишь одно название показалось смутно знакомым.

– Ежевичная, – вслух прочитала Кира.

– Да, – оживилась Люба. – Мы с тётей Машей у местного фермера молочные продукты покупаем. Хорошая у него продукция, правда? Мне больше всего нравится сыр из козьего молока, особенно копчёный на ольхе. Здорово, когда всё натуральное, правда? Козы здесь здоровые, питаются травой, сеном, никакой химии. И хозяин такой интересный, между прочим, не женатый.

Мысленно застонав, Кира уткнулась в окно. Снаружи простиралось чёрное поле, над которым кружили крикливые тёмные птицы. Дальше виднелся разноцветный городок Растяпинск, в пасмурной дали казавшийся немного выцветшим. За ним поднималась одинокая гора, а поодаль белел монастырь.

Этим видом немногочисленные пассажиры любовались минут десять, пока автобус пробирался сквозь пробку.

– Видишь, пробка не такая уж и длинная, – улыбнулась Люба, когда ремонтные заграждения остались позади.

Кира только хмыкнула в ответ.

Дальше пошла грунтовая дорога. Казалось, каждая деталь автобуса вибрировала, отзываясь на рельеф. От постоянных подпрыгиваний с приземлением на жёсткое продавленное сиденье кружилась голова и возмущался желудок.

На повороте с указателем «Колхоз им. Веры в Светлое Будущее» Кира и сёстры наконец выбрались на воздух. Первым делом Кира упёрлась руками в колени и отдышалась. Мир раскачивался, подступивший к горлу ком мешал нормально дышать.

– Тебе нехорошо? – Лицо Софии расплывалось.

– Нет, что ты. Мне отлично, давно так замечательно не было. – Кира выпрямилась и кивнула в сторону таблички с надписью. – Странновато, а?

– Да, в тридцатые годы монастырь закрыли и передали этому колхозу, а недавно всё вернули, – пояснила Мила. – Правда, там одни развалины остались после Перестройки. Поменять название остановки, наверное, руки не доходят.

– Зато на месте сейчас всё восстанавливается, – встряла Люба. – Кельи, трапезная, даже небольшая гостиница для паломников.

– А удобства есть? – спросила Кира, всё ещё покачиваясь.

– Удобства на улице, – сказала Люба.

– Электричество есть, – одновременно с сестрой произнесла Мила.

– Класс, – съязвила Кира.

– Понести твой рюкзак? – предложила София.

– Да уж сама как-нибудь дотащу, – сказала Кира, закидывая рюкзак на плечи. В этот раз её почти не качнуло. – Далеко идти?

– Нет, здесь рядом. Пара километров. – Люба махнула рукой в сторону мокрой грунтовой дорожки, уходившей в пролесок.

Примерно через полчаса шлёпанья по слякоти под холодной моросью Кира смогла рассмотреть за деревьями светлые постройки. Виднелись несколько невысоких побеленных зданий с новыми крышами, хорошо отреставрированная однокупольная церковь, несколько деревянных строений. Рядом возвышались заново возведённые кирпичные стены с пустыми квадратами окон и высокая пятикупольная церковь с колокольней, окружённой строительными лесами.

Грунтовая дорожка проходила под ржавой металлической аркой. Очевидно, раньше в обе стороны убегал забор, но его выломали, оставив только остов ворот. Название колхоза на металлической табличке почти полностью закрасили, одну букву исправили, так что над аркой осталось лишь слово «Вера».

– А где светлое будущее? – слабо спросила Кира. Плечи и спина ныли из-за тяжёлого рюкзака, вся одежда вымокла.

– Скоро наступит, – улыбнулась София, шагавшая так бодро, будто ни капельки не устала.

Сёстры уверенно направились в одно из невысоких зданий, навстречу им выплыла монахиня в тёмной одежде. Люба её представила, но имя тут же вылетело из памяти Киры. Монахиня что-то записала в тетрадь, и все последовали наверх по крутой деревянной лестнице, пахнущей масляной краской.

– Переодеваемся и идём в церковь, – сказала София, когда монахиня закрыла за ними дверь одной из комнат в длинном коридоре.

Здесь стояло десять железных коек в два ряда, на каждой лежали матрас и подушка, накрытые покрывалом.

– А отдохнуть? – простонала Кира, усаживаясь на одну из коек. Сетка прогнулась чуть не до пола.

– Отдых потом, – сказала Люба, принимая постельное бельё из рук вернувшейся монахини.

– Зачем вы вообще меня сюда притащили. – Кира повалилась боком на кровать и закрыла глаза.

– Чтобы ты поисповедалась, – произнёс голос кого-то из сестёр.

– Ага, щас.

– Надо покаяться, – снова сказал голос.

– В чём? – спросила Кира, не открывая глаз.

Сёстры молчали. После долгой паузы Кира всё-таки разлепила веки и обнаружила, что сёстры стояли вокруг её койки.

– Вы чего это? – Кира попыталась сесть, но растянутая сетка под ней позволила только принять положение «лягушки» – колени почти на уровне плеч.

– Это же ты сделала. – София скорее утверждала, чем спрашивала.

– Что сделала?

Сёстры помолчали.

– Расправилась с Доминикой, – наконец подала голос Люба.

– Что?! – Кира с трудом выбралась из сетки и натужно хохотнула. – Вам самим-то не смешно?

– Нет, не смешно, – серьёзно сказала София.

– Вы, что, обвиняете меня в… чём, собственно? Что я оборвала тот кабель?

– Нет, но ты очень постаралась, чтобы он оборвался, – глухо произнесла София.

– В нужный момент, – добавила Люба.

– С чего вы вообще взяли, что… – И тут Кира вспомнила, как её криком отбросило Любу. Прокашлявшись, заявила: – Я тут ни при чём. Вам надо, вы и кайтесь, а мне и так хорошо.

Кира наотрез отказалась идти на исповедь. Даже когда во время службы священник сам подошёл и пригласил к аналою, она только помотала головой.

По церкви разливалась тёплая мгла, тёмные силуэты немногочисленных монахинь скользили среди подсвечников и икон в деревянных киотах. Разноцветные лампады мягко подсвечивали лики, женский хор пел по-церковнославянски. Кира не понимала ни слова.

Погас свет, женский голос стал что-то читать. Во тьме храма плавали лишь огоньки лампад, в полной тишине звучал красивый женский голос, разливался сладковатый запах. Пронёсся тихий нежный шорох, похожий на вдох. У ближайшей иконы чуть дрогнули цепи, державшие лампадку, огонёк заплясал, отбрасывая причудливые тени.

Ноги Киры приросли к полу. Лицо на иконе смотрело прямо на неё. Кира через силу сделала шаг в сторону. Взгляд больших тёмных глаз проследил за её движением. Она отступила ещё на шаг. Лицо с иконы по-прежнему смотрело прямо на Киру.

Еле волоча ноги, Кира зашла за большую колонну, икона скрылась из поля зрения. На лбу выступил пот. Подняв голову, встретилась взглядом с другой иконой. Большие сверкающие глаза белобородого старца устремились прямо на Киру. Он как будто собирался что-то сказать.

Кира собралась с силами и выбежала из церкви, громко хлопнув дверью. В лицо летели острые льдинки. Прочь отсюда, куда глаза глядят, лишь бы подальше. Ботинки скользили, длинная юбка намокла и мешала двигаться, платок слетел с головы и исчез в мокром холодном мраке. Ноги намокли по колено. Вокруг виднелись лишь стволы деревьев. Кира отдышалась и обернулась. Вдали расплывались огоньки.

Хотя бы недалеко ушла. Кира прислонилась к дереву. Они ошибаются. Доминика сама виновата в том, что случилось. Здесь не в чем каяться.

Мокрые волосы облепили лицо. Убрать их не получалось, волосы лезли в рот, обдавали шею сырым холодом. Отплёвываясь, Кира резким движением сгребла прядь с лица. Боли не последовало – локон так и остался в руке. Рассмотрев прядь волос, Кира взвизгнула и рванула к монастырю. Но тут же споткнулась, упала, проползла немного, попыталась подняться, опять упала. Руки скользили в жиже, мокрая холодная одежда липла к телу.

Огоньки приближались слишком медленно, ноги то и дело путались в траве, юбка порвалась и хлопала на ветру. Когда в пелене дождя стали проступать очертания построек, в паре метров вдруг вырос тёмный силуэт. Не успев посторониться, Кира налетела прямо на него, вместе они шлёпнулись в жидкую грязь.

Кое-как откатившись в сторону, Кира попыталась подняться. Человек, тихо произнеся что-то женским голосом, тоже встал на ноги.

– Кира, это вы? – спросил женский голос.

– Да, – промямлила Кира.

– Тогда пойдёмте назад, куда же вы убежали.

Кира поплелась вслед за монахиней. В свете фонарей мелькали тени. Навстречу двинулась фигура в длинном одеянии.

– Наконец-то, мы так волновались! – воскликнула Люба. – Куда ты… – Рассмотрев Киру, Люба ахнула. – Идём сушиться.

Вслед за сёстрами Кира поднялась в комнату с койками. Только при ярком свете удалось рассмотреть сбитые в кровь грязные ладони, поцарапанные пальцы, дыры на вымокшей одежде.

– Надо переодеться в сухое, девочки, давайте что-то придумаем. – Люба трещала без умолку, суетливо перемещаясь по комнате.

София копалась в сумках в поисках аптечки. Мила молча смотрела на Киру. Наконец она подошла и что-то сняла с мокрого плеча. В пальцах средней сестры светлела прядь длинных волос.

– Как у Доминики, – тихо произнесла Мила, глядя на волосы.

Её реплика прозвучала в тот редкий момент, когда другие сёстры замолчали.

– Что – как у Доминики? – Люба резко развернулась, увидела волосы и, открыв рот, села на койку.

– Это откуда? – спросила София, подойдя к сестре. Мила молча кивнула на Киру. – Да ты вся в этих волосах. – София тоже сняла прядь с одежды Киры.

Дверь открылась, и в комнату вошла монахиня.

– Вот, платье нашла. – Монахиня остановилась и внимательно посмотрела на Киру. Лицом насельница монастыря чем-то напоминала сестёр.

– Кира, познакомься, – прервала затянувшуюся паузу София. – Это сестра Маргарита, она… в общем, это наша мама.

– Да ладно?! – Кира даже не секунду забыла о своих приключениях.

Она внимательно всматривалась в лицо Маргариты. Острый подбородок, как у сестёр, высокие скулы и зелёные миндалевидные глаза – сходство очевидное. Только выглядела монахиня не как мать троих молодых женщин, а… Её можно было бы принять ещё за одну сестру, самую старшую, так как на лице Маргариты пока не появилось ни одной морщинки. Однако в облике монахини сквозило нечто… не старческое, а измотанное или уставшее.

– Вот платье, – повторила монахиня, протягивая свёрток. Оказалось, у Маргариты не хватало зубов, а те, что остались, торчали осколками.

– Спасибо. – Кира приняла одежду и ушла за ширмочку в углу. Пока она переодевалась, в комнате шёл разговор, но все четверо изъяснялись шёпотом, так что расслышать ничего не удалось.

Кира вышла из-за ширмы в длинном цветастом платье. Старое, поношенное и по виду простецкое, оно село идеально, и смотрелось отлично.

– И платочек. – Невесть как оказавшаяся за спиной Мила ловко собрала рыжие волосы под косынку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.