Владимир Лукашук
Проза жизни

Неоднозначный, как сама жизнь?

Отзыв на сборник «ПРОЗА ЖИЗНИ» В. Лукашука

Писать отзыв на литературное творчество Владимира Лукашука – дело непростое. Если прежние сочинения автора имели чёткий философско-приключенческий характер с «лихо закрученными сюжетами», то в данной книге представлено много чисто бытовых ситуаций, что вполне соответствует его названию. Хотя есть и весьма «экзотические» темы, например, экскурсы в 50-е годы ХХ века о нравах индейцев США, или ХIХ века – о сомнительных гендерных отношениях в уже исчезнувшей Пруссии. Да разве вся наша жизнь не соткана зачастую из столь противоречивой и одновременно значимой для нас каждодневности? И в суетности бытия В. Лукашук увидел собственные смыслы и глубину. О них же убедительно свидетельствует обложка сборника: автор всматривается в даль, где, с одной стороны, проступают какие-то мелкие детали, с другой, открывается красивая панорама с водными вратами Волго-Донского канала, что располагает к масштабным размышлениям. И всё это писатель старается слить в некую общую картину.

Да, оценка стилистики произведений действительно сложна. Она связано, в первую очередь, с разноликостью повествования, где возвышенно-духовное полотно одних рассказов порой сочетается, скажем так, с грубой неэстетичностью других. Кое-где акцентирована проблематика сексуальных отношений. Хотя, справедливости ради отметим: скользких тем не чурался даже Пушкин. Однако у автора есть вполне милые, лиричные сюжеты; есть также смешные, ностальгические или мистическим саспенсом.

Иногда в рассказах чётко отслеживается классическая система «завязка-апогей-развязка». Фабула других менее выразительна, тяготеет к новеллам, где важна тональность произведения, позволяющая понять настроение писателя, его осмысление происходящего. Не менее любопытны литературные эксперименты автора, когда материал подан в совершенно неожиданной манере. Трудно понять, как всё это сочетается в одном человеке!.. Однако в каждом произведении есть то «зерно истины», которое читатель обнаружит и для себя.

В конце сборника – очерк о… воровстве, кражах. Автор предлагает свою теорию неоднозначного социального феномена на основе старинного реферата польского пастора. Причём В. Лукашук связал это напрямую с современностью. Можно быть абсолютно уверенным, читателя изумят сделанные выводы.

Что же в итоге? Вопреки банальному названию данная книга заставит вас увидеть мир под другим углом.

Прочтите сборник ПРОЗА ЖИЗНИ, и убедитесь в этом сами.

Доктор филологических наук Виктор Гуркин

*****

Жизнь, зачем ты мне дана? (А.С. Пушкин)

Питерская ностальгия

Бывают вещи и события, казалось бы, самые обыкновенные. В череде дней они почти не выделяются. Но однажды – в минуты успокоения – они всё же всплывают из-под вороха суеты, приятно лаская нас какой-то сладкой болью. И мы неожиданно вспоминаем нечто до нежности приятное, словно грустная «Мелодия» Глюка, когда медленные звуки скрипки возвращают нас в прошлое. Эти звуки трогают нашу сущность, и нет возможности противиться им, таким, вроде бы, совершенно неосязаемым воспоминаниям. Призрачная эфемерия почему-то столь сильна, что мы даже с радостью ей поддаёмся. Она озаряет душу тихим светом ностальгии, от которой ещё никто не сумел отказаться. Вот поэтому иногда мне слышится эхо того уже далёкого, новогоднего вечера в Санкт-Петербурге.

Я несколько лукавлю, говоря, что это было совершенно обыкновенным временем. Ибо тогда, в декабре, прекрасный град восхитил и меня, и мою любимую. Витрины и окна Невского проспекта сияли огнями, а в его перспективу уносилась иллюминация из повторяющихся рядов ярких кокошников.

Мы приехали сюда по приглашению близких знакомых. Уже успели обежать не один музей и памятное место. Затем в торжественную ночь отметили приход Нового года в квартире друзей. А на следующий день, как и все, отсыпались до обеда. Зато во второй половине дня мы, взбодрённые, вновь отправлялись в центр Питера, дабы напитаться, ещё как можно больше, впечатлениями. Надо было спешить, так как на завтра предстояла поездка в Москву.

* * *

Ходили долго. Хотя путь пролегал лишь вдоль знаменитого проспекта, но того было достаточно, чтобы удовлетворить наше любопытство на несколько часов. Снега вокруг почти не замечалось. Зато сырости вполне хватало, и это слегка огорчало.

Забредали туда и сюда. То в по-современному оформленный книжный магазин, где вместе с книгами торговали играми, сувенирами и шоколадом, то в гулкий армянский храм, то в Дом Зингера, стеклянный колпак которого отливал синью во тьме. Особенно поразил немыслимый симбиоз «Елисеевский» – из магазина и кафе: огромные зеркала и хрусталь, гулко-неспешная музыка, золотая лепнина и старинная мебель, дорогие продукты и блестящие бутылки, роскошная пальма и рояль посреди холла. Ты будто попадаешь в казино, где всё по-аристократичному бросает тебе: «Вы понимаете, сударь, что это не для простых смертных?».

На улицах я и моя милая с восторгом любовались как оригинальными витринами с забавными фигурками и мишурой, так и величественными фигурами монархов на пьедесталах. Кругом красовались пушистые, с гирляндами украшений, платья ёлок, выставленных на площадях. Фотографировали всё подряд!

Уже темнело, и, в конце концов, мы подустали от сумеречной промозглости. Хотелось отдохнуть. Да разве в центре зимнего мегаполиса это просто! Тем более, что хотелось посидеть именно в тёплом уюте и осмыслить увиденное.

Впереди уже вздыбились кони Аничкова моста. И здесь нас заинтересовала неоновая вывеска – «Книжная лавка писателей». Что это было за заведение, мы не представляли, потому зашли внутрь.

Магазинчик имел вполне домашнюю обстановку с продуманной расстановкой полок, небольшими картинами на стенах и гипсовой лепниной. Был там и букинистический отдел. Но наше обоняние сразу раздразнил аромат арабики – он тянулся из литературного кафе справа. Крохотное заведение, где стойка изгибалась буквой «Г». Её верхняя чёрточка отделялась от основной проходом и упиралась во внешнюю стенку. Рядом в углу разворачивалось панорамное окно с видом на проспект. Удивительно, что при всей праздничной толчее мы сумели найти свободный столик! Быстро заказав пару капучино и крохотные пирожные, расположились под лампой с белым абажуром.

– Как здорово, что есть, где посидеть, – протянула довольно моя милая. Я кивком головы согласился и оглядел скромный зальчик.

* * *

Вокруг в качестве декора стояли старые книги; тут же в пластиковых карманах лежали пачки буклетов и газет. В воздухе парила меланхоличная музыка, не мешавшая беседе. Мы делились впечатлениями и наблюдали за движением толпы за стеклом, в радостном возбуждении спешившей по личным делам.

Ничего особенного, вроде бы, не происходило. Однако праздничная атмосфера пленяла нас, как и всех. Сердечки в чашки капучино будто намекали: «Не беспокойтесь, мы всё знаем!» И окружающее чудилось столь лёгким, что хотелось просто жить и жить. Среди изящных зданий с колоннами и скульптур, музеев и храмов, разводных мостов и дворцов. В эдаком неспешном течении, когда размышляешь о литературе и искусстве, и тебя не тяготит бренность бытия.

Да, заботы отлетели прочь. Волновала лишь предстоящая поездка в Москву, где мы тоже планировали остановиться на несколько дней. Но то были приятные волнения, и кто ж от них откажется.

Хотя исподволь мучило ещё что-то – более главное, чему я не находил поначалу определения. Так бывает, когда разгадка совсем рядом, но почему-то ускользает торопливой бабочкой от сачка разума.

Ну, конечно. Напротив находилась моя любимая женщина. Из-за неё я был втянут в дерзкую авантюру, которую вовсе не ожидал. И, тем не менее, сейчас мысленно благодарил милую за неожиданный поворот в моей судьбе.

Миновало всего пять дней, как весьма неприятная ситуация едва не испортила наши планы. Тогда я никак не мог вырваться из болота безденежья, затягивавшего в преддверии, казалось бы, замечательных дней. От того хотелось скорее повеситься, чем радоваться грядущим переменам. Казалось, надежд никаких, и ничто не могло заставить верить в лучшее. И тут вдруг милая сообщила:

– Знакомые из Питера зовут в гости. Может быть, как-нибудь перекрутимся и махнём к ним?

Я подумал сейчас: «Вот кто сподвигнул меня на, вроде бы, глупый тогда шаг. Она – моё маленькое сердце». И теперь происшедшее вспоминалось с добродушным смехом.

* * *

Мы были знакомы уже год. Из-за плеча обоих выглядывал печальный опыт семейной жизни, когда отношения заканчиваются разводом. Однако в этот раз, встретившись с милой моему сердцу женщиной, я не желал расставаться. И чувствовал: она тоже жаждала продолжения. Тем не менее, в наших отношениях чего-то до конца не хватало. Как в ажурной арке замко̀вого камня, без которого не обойтись. Именно от него зависит прочность двух изгибов свода, стремящихся к единству.

Моя избранница отличалась педантичностью и любовью к порядку. По этой причине она взяла на себя покупку железнодорожных билетов до Санкт-Петербурга, чему я не сопротивлялся. Поезд оправлялся из Волгограда в ноль-ноль часов десять минут, и в день отъезда всё было готово.

Я нисколько не сомневался, что она собрала вещи вплоть до последней чайной ложки. Каюсь, лично я сам бываю слишком флегматичен, что даже малость раздражало и раздражает мою милую поныне. И от того поручаю своей берегине руководить во всех наших мелких делах. Да может ли быть по-другому, коли нет ни единой промашки в действиях и мыслях твоего идеала?

Поздно вечером мы уже приготовили чемоданы-сумки. Сели, по традиции, перед дорожкой.

Билеты, где билеты? Я спокойно вынул их из портмоне и передал милой. Она посмотрела в них, и её лицо посерело. Моя любимая и так небольшого роста, а тут совсем сжалась. Я ничего не понимал.

– Что случилось? – спросил с нарастающей тревогой.

– Поезд… Поезд ушёл, – пролепетала милая. – Он ушёл сегодня… Ночью.

Я по-прежнему не понимал.

Затем до меня стал доходить ужасный смысл: действительно, экспресс ушёл В НАЧАЛЕ ЭТИХ СУТОК. То есть мы воспринимаем ночь, как единое целое, тогда как по времени сутки заканчиваются в двадцать четыре часа, а дальше наступают другие. И каким-то невероятным образом мы решили, что поезд должен уйти в ноль-ноль часов десять минут как бы этой ночью, тогда как на деле он уже сутки стучал колёсами по рельсам.

* * *

Меня будто пригвоздило к стулу в прихожей. Путешествие закончилось, не начавшись… Это было отвратительно.

Но ещё неприятнее было лицезреть отчаяние самой очаровательной для тебя женщины. Что значило для неё, столь строгой в распорядках, подобная промашка? Не меньше, чем катастрофа! Я не мог допустить, чтобы она в ту минуту расплакалась. Мы должны были отправиться в путь, чего бы этого не стоило. Пусть даже цена билетов возрастёт в два раза.

– Не расстраивайся, – положил я свою руку на её. – Давай выясним, есть ли билеты на этот же поезд сейчас.

Времени оставалось в обрез, шансы в связи с Новым годом были точно нулевые. Однако я не желал даже в мыслях представлять иное развитие событий, чем то, что уже намечено. Конечно, не страшно провести праздники в родных пенатах, но…

Милая быстро достала мобильник, и стала искать в нём железнодорожное расписание.

Невероятно, но электронные билеты ещё можно было приобрести! Разумеется, только в плацкарте на боковых полках. Да разве в том дело?! Не описать сумбурность состояния, которое мы испытывали – воодушевление и нервозность в одном бокале.

Оставалось менее получаса, когда мы рванули на вокзал. Примчались за пять минут до отправления состава. Заскочили в вагон и сели, тяжело дыша. И почти сразу вагон тронулся.

Не забавно ли, что ещё неделю назад я не предполагал, что буду наслаждаться вкусным кофе на Невском проспекте? И с удовольствием наблюдать за лицом моей любимой, которое теперь светилось от счастья.

Не скрою, у меня было много женщин. И раньше от них хотелось получать лишь удовольствие, даже от красивой экс-супруги. Теперь я впервые хотел сам окружить своё самое замечательное создание на свете заботой и любовью.

* * *

Однако пора было собираться. Волшебный час пролетел незаметно. Флейвор капучино, душевная беседа, мерное жужжание кофеварки – они уже отложились в кладовку нашей памяти.

Расплатившись, поблагодарил девушку за стойкой.

– У вас уютное местечко, – заметил я, желая сделать приятное.

– Заходите ещё, – улыбнулась она по-доброму.

Я брякнул в шутку, намекая на название заведения:

– Если стану знаменитым писателем.

Девушка скептично окинула меня взглядом, оценивая, имею ли вообще право стоять на полках рядом с Пушкиным и Толстым? Пока она колебалась, я резво ретировался.

Мы покидали тёплый приют с некоторой грустью. Маловероятно, что когда-нибудь вернёмся вновь в романтично-зимнюю сказку. Суровая реальность уже вторгалась в нашу беззаботность: улица дохнула балтийской сыростью и городским шумом.

Пора было спешить в дом наших знакомых. Ведь завтра с утра требовалось собираться в первопрестольную! Там тоже нас ждала масса достопримечательностей. И опаздывать на сей раз никак не хотелось.

То событие уже начало теряться в череде дней. Их, событий – значимых и не очень – много случалось потом. И где она теперь – полная достоинства Северная Пальмира? Даже не верится, что это случилось с нами.

Но всё-таки в минуты успокоения вновь всплывает из-под вороха суеты приятное, словно «Мелодия» Глюка, воспоминание о замечательном вечере, который стал возможен благодаря моей любимой. Ведь из таких маленьких радостей и состоит наша жизнь.

В поисках Надежды

Проклятое время! Оно никого не лечит. Оно просто погружает нас в туман забвения. Но когда возвращается прошлое, мы ощущаем неистребимую боль. Ведь мы живые!..

И тогда сквозь годы возникают вновь и вновь события, лица, не замеченные ранее детали.

Я думал об этом, возвращаясь с очередной встречи однополчан в Волгограде. Мы часто встречались перед 9-м Мая в этом городе на прекрасной набережной. Ветераны, приехавшие утром пораньше, уже прохаживались у фонтана, где три каменные девицы водят извечный хоровод.

– Здорово, Иван! – ко мне с распростёртыми объятиями двигался старшина в отставке Савицкий. Усатый здоровяк похож на дуб с огромными ветвями-ручищами, которыми он так обнимает, что и сейчас трещат кости. Хотя «древо» сие уже немного усохло и просело. Впрочем, я по-прежнему оптимистично говорю:

– Ты всё так же крепок, Лёшка! Как твои дела?

– Да как… – Алексей роется в кладовке былого, подыскивая то, что ещё не изымалось оттуда. Однако находит лишь то, что мне уже известно с прошлых лет: «Возглавляю районный совет ветеранов в Москве. Ходим по школам. А где твой земляк Ванька Гончаров? Он же тоже должен был прикатить на «ростовском»?».

– Да, мы приехали. Отошёл в магазин рядом.

– А Васька Ананьев где?

– Нет весёлого Васьки. Умер под Новый год от инфаркта.

Мы не продолжаем скорбную тему, гоним прочь ненужные мысли.

Подходит Григорий Панков из Калинина. Подтягиваются другие братья по оружию. Мы крепко обнимаемся, произносим ободряющие речи, так как всегда безмерно рады. Да разве может быть иначе, когда каждый стоял в бою за другого насмерть?

Почти всё уже сказано, но… Не всё. И всё-таки о войне не говорим. Сразу переходим к нашим семейным делам. Не обходится без упоминаний, кто и где выступил, в какой газете отметился. Я с горечью вижу, как меняются черты моих друзей. Увы, не в лучшую сторону.

* * *

Когда собралось полтора десятка однополчан, двигаем в ближнее кафе на улице Чуйкова. Там нас уже знают, и всегда рады. Мы заранее заказали столики к 45-летию Победы. И, конечно же, первый тост – за погибших. Вспоминаем капитана Льва Рыбкина, Хазмата Капова, всех прочих, не доживших до светлого дня Победы.

Разумеется, не забываем боевых подруг, тех, кто одним своим присутствием в окопах, заставлял нас чувствовать себя мужчинами, защитниками. Упоминаем лейтенанта медслужбы Лизу Овчинникову. Но передо мной вмиг встаёт иной образ – медсестры Надежды.

Милая Наденька, разве я могу тебя забыть!

Меня толкает вбок располневший Гончаров:

– Эй, Новосельцев, что стоймя стоишь? Не грей стакан, пей!

Я выпиваю и сажусь. И незаметно для себя погружаюсь в туман. В нём скрываются голоса, музыка, обстановка кафе. Зато проявляется совсем иное.

* * *

…Открываю глаза и вижу очаровательно-ангельскую улыбку. Лицо голубоглазой медсестры с ямочками на щёчках наблюдает за мной с добротой. Она чуть пухленькая и совсем юная. Из-под белой косынки выглядывают пшеничные пряди.

Я пытаюсь улыбнуться в ответ. В тот же миг бок пронзает боль. Помимо воли застонал, губы мои скривились.

– Вот и хорошо, что очнулись, – говорит обаятельное создание. – Зашили вам рану. Она была совсем небольшая. Счастливое ранение.

На моём лице отразилось недоумение:

– Счастливое?

– Да-да, такое сквозное ранение бывает на тысячу одно. Ничего страшного! Через полмесяца снова будете лупить проклятых фашистов.

Я был ранен вечером, уже почти вернувшись из разведки, и от того было обиднее. Рядом разрыв снаряда или мины, и… В бессознательном состоянии отправили в посёлок Большие Чапурники, где расположился полевой госпиталь 33-й дивизии.

В августе 1942 года немцы прорывались вдоль железной дороги Котельниково – Сталинград. Обстановка складывалась чрезвычайная, потому нас, раненых, перебросили в деревню Светлый Яр у Волги. Госпиталь разместился в приземистой деревянной школе.

* * *

Действительно, моё ранение оказалось не слишком опасным. Те увечья, что получили мои товарищи, были намного ужаснее. Я чувствовал стыд, что нахожусь здесь, а не на передовой. Хотелось побыстрее выписаться, чтобы мстить фашистам за своих товарищей, всех родных и близких, за мою Родину. Через неделю я начал поправляться.

Одна мысль тяготила меня. В душе возникла неизъяснимая тяга к «нашей сестричке». Ждал ежеминутно, когда же она появится в дверях палаты! Её скромная улыбка так окрыляла, что я уже тщился сочинить стихи о тех страстях, что будоражили мою кровь. Однако корявые строчки пугали меня самого: «Да как же их складывают чёртовы поэты?». Ведь так хотелось написать нечто выдающиеся о пылких страстях! Я ещё никогда не был так влюблён.

Уже на второй день после того, как попал в госпиталь, я уже кое-что знал о «нашей сестрички», как любовно называли её раненые. Местная, комсомолка; после ускоренных курсов медсестёр, девушку послали в госпиталь. Её чудесное имя будто специально заставляло раненых солдат жить и воевать дальше – Надежда. Впрочем, по имени её мало кто называл.

Забот у медработников хватало. И, к моему сожалению, у Наденьки тоже. В школьные классы, ставшие палатами, прибывали всё новые и новые раненые. Постоянно проводились операции, врачи и медсёстры сбивались с ног, оказывая помощь.

Наденька забегала к нам ненадолго. Перевяжет, даст лекарства, поправит постель у тяжелораненых и выпорхнет прочь. При этом, успевала каждому улыбнуться и сказать ласковое слово. Здоровенные мужики прямо-таки млели, когда она входила:

– О, солнышко явилось!

А я… Я потерял голову. Мне чудилось, что, входя, Наденька тоже бросает на меня какой-то особенный взгляд. Однажды я его перехватил. Она, покраснев, сказала:

– Выздоравливайте побыстрее, товарищ Новосельцев.

От этого пожелания захолонуло сердце. Я что-то хотел ответить. Но девушка уже ускользнула мимолётным виденьем.

* * *

Моя кровать находилась возле двери. И я караулил свою кралю часами, глядя в общий коридор. Буйное воображение рисовало, как мы с ней встречаемся в рядом расположенном саду, беседуем о будущей – когда обязательно одолеем врага! – жизни. Тогда я обязательно сделаю ей предложение. И Наденька, конечно, согласится. Не может быть иначе! Она же не зря задерживается у моей кровати больше, чем у других больных. И чаще улыбается мне. Или это так только мнится? Меня мучили бесконечные сомнения. Я ревновал девушку ко всем без исключения. И в душе иногда ругался: «Что она так долго возится с ним? Ведь он почти здоров! А с главврачом о чём шушукается? Я же точно слышал, как она засмеялась!». Это было невыносимо.

Рана на боку почти затянулась. И я даже, вроде бы, рвался на фронт. Но перед тем готовился объясниться с Наденькой. Я видел, что она, и другие медработники недосыпают, потому старался её не сильно отвлекать.

Однако я должен был с ней поговорить. Чтобы после знать, что тебя кто-то ждёт в тылу, кто-то любит. Или?.. В любом случае казалось, что моя любовь позволит быстрее одолеть фашистов. Так хотелось, чтобы эти мерзкие фрицы передохли быстрее! Гитлера я собственными руками задушу, когда войдём в Берлин. Да, так и будет. А после мы с моей Наденькой пойдём в ЗАГС. И у нас будет по-настоящему советская «ячейка общества». Эх…

Я даже был готов ради Наденьки отдать жизнь. Правда, одно озадачивало: за кого она тогда выйдет замуж? Я ревновал её даже к призрачному мужу.

Но всё повернулось иначе.

* * *

Было раннее утро. Большинство ещё спало. Стояла относительная тишина. Лишь севернее – в трёх десятках километрах, в центре Сталинграда – не прекращалась канонада. Там наши парни едва держались на берегу, и это обстоятельство заставляло нас невольно сжимать кулаки.

От Ергенинской возвышенности послышался гул. Он нарастал. По характерному звуку я знал: летят бомбить «мессершмитты». Аккуратные, но подлые фашисты уже позавтракали и отправились убивать. Нас убивать. Или кого-то ещё. Пока было непонятно. Ведь рядом на Волге имелась крупная переправа, через которую направлялись сюда всё новые части Красной Армии.

Завывание железных птиц нарастало – они упали в пике. И оставалось лишь ждать, кого настигнет смерть. Я затих, как и другие. В ту же минуту послышались торопливые шаги по дощатому полу. Их я мог отличить от тысячи подобных. Это шла Наденька.

Звук пикирующего бомбардировщика заглушил всё: стервятник был уже близок. Раздался взрыв. Тотчас зазвенели разбитые стёкла. В окно полетели осколки и комья земли. Наденька взмахнула по-детски руками и стала оседать. Забыв себя, я рванул с кровати.

Где-то дальше раздались ещё взрывы. А я уже кричал:

– Доктора! Скорее!..

Увидев упавшую медсестру, закричали остальные:

– Скорее санитаров! «Сестричку» ранило!

Я подбежал первым к Наденьке и не отходил до тех пор, пока не появились санитары. Осколок ужалил девушку в живот, на её белом халате растекалось кровавое пятно.

Все были очень взволнованы происшествием. В курилке только и обсуждали:

– Бедная девчонка. Угораздило же! Нас никого не задело, а ей досталось…

К обеду по коридору проходил главный хирург. К нему сразу подступили:

– Что с «сестричкой»?

– Товарищи, мы сделали всё от нас зависящее, – ответил он устало. – Операция прошла успешно. Она будет жить.

Лишь тогда все успокоились.

* * *

Минуло четыре дня. Артиллерийские залпы доносились уже ближе. Две наши армии с трудом сдерживали напирающего противника в районе Тингуты.

С утра был обход. Когда главврач зашёл в палату, мы опять поинтересовались:

– Как наша «сестрёнка»?

– Идёт на поправку. Потеряла много крови, придётся отправлять в тыл. Кстати, попросила разрешения попрощаться с вашей палатой. После обеда зайдёт, а то ночью отправим на переправу.

Что тут началось! Все кинулись наводить порядок: подметали полы, убрали с тумбочек лишнее, поправили кровати. Я взялся бриться, моему примеру последовали остальные.

Цветы… Где их взять?! Нарвали невдалеке ромашек и цикория.

Тут меня стукнуло! В конце коридора была подсобка. Среди швабр, вёдер, лопат стоял и красный флаг. Его вывешивали в школе в праздники, но во время авианалётов полотнище разорвало в клочья.

Я оторвал кусок от флага – пусть простят меня товарищи за кощунство! – и принялся мастерить задуманное. Вспомнил, как до войны моя младшая сестра занималась детским рукоделием. Несомненно, так же должно получиться у меня.

* * *

И вот пришла эта дорогая, хотя и грустная минута. По коридору раздались знакомые шаги, мы все затаили дыхание. На пороге появилась она: бледная и похудевшая, в той же белоснежной косынке. С той же несказанно привлекательной улыбкой.

– Здравствуйте, дорогие мои, – сказала Надежда.

– Сестра Улыбка, милая ты наша! – закричали раненые.

Все пытались дотронуться до неё, пожать руку. А она просто сидела на табуретке и тихо плакала. Мы стали её успокаивать, и тогда она вновь рассмеялась. Её улыбка вмиг озарила нашу палату, мужики заржали конями:

– Наконец-то, солнышко наше выглянуло! Не робей, всё будет хорошо.

Я проникновенно сказал:

– Закрой глаза, после открой.

Она послушалась. Когда открыла глаза, в них отразилось изумление:

– Это мне?

Я преподнёс ей розу из клочка красной ткани. Не спорю, я старался, и она выглядела точно живая…

Заглянул старший санитар:

– Пора ехать.

Надежда поднялась, вслед ей потянулись десяток рук. Девушка сказала:

– Большое спасибо вам, товарищи.

Мне показалось, что она быстро глянула на меня. Я глупо улыбался, ибо в моей душе царил полный сумбур: радость, гордость, нежность, отчаяние.

Я вышел проводить Наденьку. Помог подняться в «полуторку». Там же разместились больные и тяжелораненые. Она села с краю, я стоял у машины внизу.

Вдруг Надя наклонилась вниз и порывисто поцеловала меня в щёку. Машина тронулась, а я остался стоять ошеломлённый.

Наденька крикнула:

– Спасибо вам тоже, товарищ Новосельцев, за розу.

Я не мог поверить в происходящее: она уезжает, а я, как дурак, ничего не могу изменить. Она же не зря пришла в нашу палату! Нет, я должен найти её.

* * *

…Мысль – самая быстрая вещь на свете. Мои воспоминания уместились в несколько секунд. Я выпил стакан водки и сидел оглушённый. Зачем всё вспоминать, когда ничего не сбылось? Для меня в ту ночь случилось самое ужасное.

Катер уже преодолел половину Волги. Ночь стояла безлунная. И это внушало надежду, что всё обойдётся.

Но диверсанты не дремали. Их сбрасывали с самолётов на левобережье не просто так.

Взмыла одна ракета из тёмного леса, вторая. Они начали медленно опускаться на парашютах. Катер стал виден в серебрящихся волнах, как на ладони. Он стремился как можно живее к берегу. Но уже взлетали в воздух «мессеры», беря курс туда, куда их направляли лазутчики. И поднялись вокруг судна огромные фонтаны, и закипела Волга.

Одна бомба попала в катер, и его чуть не разорвало пополам. Людей швырнуло за борт. Они гибли десятками.

Едва нам сообщили утром о случившемся, я не поверил собственным ушам. Неужели сердце меня не обманывало, когда с болью сжималось при расставании? Пора, пора на фронт. Мне стало безразлично, убьют ли меня.

Но судьба была милостива. Она подаёт незаметные знаки, которые мы часто не замечаем. До конца войны я не получил больше ни единой раны. Мы сварили гитлеровцев в Сталинградском котле, а их остатки погнали к Дону. Наша легендарная 62-я гвардейская армия двинулась на Украину, после была переброшена на Берлинское направление. Моя душевная рана постепенно начала затягиваться. Ведь, когда не думаешь о болячках, они вроде сами собой исчезают.

Вернувшись на родину, я встретил замечательную женщину, которая стала моей женой. Потом было всё, как у всех в мирной жизни: дом, семья, работа, всякие заботы. К сожалению, теперь я доживал век в одиночку – супруги не стало раньше меня. Мой поезд равномерно двигался от одной остановки с чёткими цифрами до следующей. Хотя, где она – конечная станция, никто не сообщал.

* * *

Я возвращался вечером того же дня в поезде «Волгограда – Ростов». Вагон усыпляюще укачивал, однако не спалось. Далёкие события вновь растревожили душу, возвращаясь волнами. Встретимся ли мы все, ветераны, в следующем году?

В моём купе был лишь один попутчик. Он беззаботно похрапывал. За окном мелькали темнеющие лесопосадки. Раздался глухой голос проводницы, обращавшейся к кому-то:

– Сейчас будет Жутово. Приготовьтесь.

Я поднялся и вышел в коридор. Встав возле окна, приоткрыл его. Мне было душно. Поезд уже подкатывал ко второй платформе. В то же время к первой платформе подходил встречный поезд. Мелькали ярко освещённые вагоны. Наконец, состав, замедлив бег, остановился.

Прямо напротив я увидел в окне даму в строгом военном костюме; на плечах поблёскивали погоны майора медицинской службы. Чуть всмотревшись, я обомлел. Неужели…

Что нас заставляет понять – даже если человек меняется с возрастом – что это всё-таки он? Я колебался несколько секунд. Не выдержав, громко произнёс:

– Сестра Улыбка!

Дама посмотрела в мою сторону, слегка улыбнулась. Этого было достаточно, чтобы окончательно всё понять. Будто вновь возникла передо мной та самая милая в моей жизни медсестра. Я готов был выпрыгнуть из окна, и закричал:

– Наденька!

Женщина ещё пристальнее вгляделась в меня. Всплеснула руками:

– Ваня, разведчик! Дорогой мой!

Расталкивая стоявших в коридоре, побежал к выходу. Вот я уже в тамбуре. Почти в то же время Наденька показалась на площадке своего вагона. Тут оба поезда, точно сговорившись, издали пронзительные свистки и тронулись. Наши вагоны стали разъезжаться в разные стороны…

– Милая, дорогая Наденька! Я тебя никогда не забуду! – закричал я, что есть силы.

Поезд стал набирать ход.

Долетели ли до неё мои слова? Не знаю. Но судьба точно подаёт нам незаметные знаки.

* * *

Уже через несколько дней я, как безумный, взял вновь билет в Волгоград. Зачем я поехал туда, где её, без сомнения, быть не могло? Побывал в Больших Чапурниках, Светлом Яру, Жутово, других близлежащих пунктах, расспрашивал всех, кто мог хотя бы что-то знать о той, кого я так любил. Моё странное состояние не объяснить.

Ничего определённого.

И всё же я благодарен судьбе.

Да, она уехала на своём поезде туда, где так же были дом, семья и работа. Но главное – она осталась жива, моя Надежда.

Первое сентября

Иван Васильевич приоткрыл правый глаз. Вместо будильника на комоде расплылось бело-чёрное пятно. Прищурился, стараясь видеть чётче. Ого! Стрелки часов показывали девять тридцать семь. Поздновато, однако. Но вставать не хотелось. Это ещё год назад надо было вскакивать в полседьмого утра и собираться на работу. А теперь…

Уже с первой минуты пробуждения на пенсионера надвинулось облако необъяснимой тоски. Более того – депрессии.

Ночью проснулся в известную пору бессонницы – около трёх ночи. Приснилось чёрт знает что!.. Будто спешил на самолёт. Примчался в аэропорт, заскочил в зал, что-то объявляют, народ мельтешит. Каким-то образом минуешь в спешке контрольную зону и видишь в дали… Отъезжающий от фюзеляжа трап самолёта, на нём – печальную фигурку стюардессы. И без Фрейда всё ясно. Девушек уже не увидишь. И спать больше не получалось.

Парадокс тот ужасен: чем отчаяннее пытаешься уснуть, тем тщетнее попытки. Понятно, что у наших предков-питекантропов должен когда-то был срабатывать таймер – не то проснёшься, а тебя уже вовсю уминает забравшийся в пещеру лев… Но сегодня какие хищники? Пора бы расслабиться на ложе цивилизации. Ан нет – осаждают проклятые напасти, будто шуршащие в бумаге мыши! Особенно надоедлива именно та мысль, что невозможно уснуть. И как через час Иван Васильевич провалился-таки в бездну сна, не понятно.

Теперь иное! Невыносимо заныло в локте и ключице. То ли ревматизм, то ли полиартрит. Да какая разница, коли визитировать к врачу нет желания? Бодрый Минздрав извечно заверяет – вопреки очевидному, – что очередей в поликлиниках не существует. Того бы умника из министерства взять за шкирку да бросить в медучреждение, дабы убедился в обратном! И, если прорвёшься сквозь строй таких же больных бедолаг, ничего не изменится. «На что жалуетесь?», – поинтересуются эскулап-меланхолик. И буднично отрубят вторым вопросом: «Что же вы хотели? Возраст!». А хотелось бы другого.

Возможно, даже выяснится, отчего ноют суставы. Зато следом вылезет острым ребром ещё вопрос: лекарство и лечение столь до̀роги, что… Увы, пенсии – в обрез. Потому предпочтительнее, не знать названия немочи. Только ворчи или вовсе молчи! Терпи то, что уже невозможно преодолеть, в том числе тех негодяев наверху, которые всё обещают, да забывают делать. Так что, спасение остатков здоровья – твоя личная проблема.

И по вышеуказанным причинам пенсионер ежедневно заряжался комплексом физических упражнений. Однако сегодня заниматься не было сил. «Что за инертность появилась? – злился на себя. – В теле, в мыслях… Нет прежней лёгкости».

Вчера Ивана Васильевича доконала фраза по телевизору, где представитель Пенсионного фонда ласково разглагольствовал о «возрасте дожития» – мол, для пожилых наступают просто невыразимо прекрасная пора, когда можно получить истинное удовольствие. Хотя тип с чётким пробором, видимо, сам не шибко стремился достичь преклонного возраста. Его лоснящаяся физиономия не оставляла сомнений: государство не оставит пенсионеров без заботы, точнее – без забот.

Размышления о неотвратимости приближающейся старости становились для Ивана Васильевича невыносимы. Он не считал себя ещё настолько дряхлым, но всё-таки… Жизнь-то прежняя, а ты вот изменяешься. И в твоём меню уже запрограммированы таблетки на завтрак-обед-ужин. В маете бессонницы, он отчётливо осознал единственную истину, к которой рано или поздно приходят все: бегаешь-суетишься, оставляя на потом что-то сделать, изменить, с кем-то встретиться, куда-то поехать, потом вдруг… Понимаешь, что ничего уже больше не будет, НИЧЕГО! Сколько не рыпайся, ни с кем из друзей-приятелей не встретишься, ни в никакую заграницу не поедешь, коли не успел там побывать раньше. Много чего хочется, да в руках-ногах – немощь. Не поедешь даже за границы области. Почти как в классике: оставь надежду всяк туда – на пенсию – входящий». Панический страх внезапно до того заледенил нутро средь чёрной тьмы, что не давал ни о чём уже больше думать. И суть – в отвратительной банальности, вопреки тому, чему детьми верили: жизнь бесконечна… Воистину многие лета̀ прибавляют многие печали.

Накануне Иван Васильевич поругался со своей благоверной. Пустяковый повод уже не помнился, зато обида на Ксению Викторовну по-прежнему свербила. Благо, что жена ушла с утра на работу, и они не будут вновь препираться. Она была чуть моложе его, и теперь из-за увеличения любимым государством стажа работы требовалось дополнительно отработать два года до законного отдыха. Коли она дотянет, так как тоже имела проблемы в здоровье.

Иван Васильевич вздохнул, сел на краешек кровати. Чуть помедлив, встал. Шаркая ногами, поплёлся в ванную. Надо было сделать, как он иронично именовал это, «личный туалет»: умыться, побриться, почистить зубы. Пошарил языком по рту и опять загрустил: «Когда же успел потерять половину зубов?». Улетели куда-то вместе с возрастом! Сколько осталось их – крох-годков – на ладони? Да, сие самая главная тайна для мельтешащих в этом свете.

Взгляд скользнул за окно на лоджию с цветочными ящиками. Он приостановился: «Сначала полью цветы». Ну да, именно из-за них вчера разругался с женой, забыв напоить эту, вроде бы, бесполезную «зелень»: «Я же тебе сказал, лишняя трата воды!». «Нет, полей!».

* * *

Он вышел на открытую лоджию. Было несколько прохладнее, чем обычно. Над районом вдалеке тянулась грустная мелодия, которая не прибавляла оптимизма.

Иван Васильевич взял маленькую лейку, принялся поливать петуньи, ещё какие-то безымянные цветочки, о названии которых не ведала даже благоверная. Глянул на улицу с одиннадцатого этажа. Повсюду виднелись белые рубашки и блузки.

– О! Да сегодня первое сентября, – осенило пенсионера. – Детишки возвращаются с торжественной линейки.

У торгово-развлекательного центра медленно вышагивала молодая семья: нарядная мама с пышной причёской, отец с ученическим рюкзачком на плече, рядом маленький сын в сером костюмчике, при галстучке. По другой стороне доро̀ги не спеша брела группа старшеклассников. Им было не впервой отмечать нудный школьный праздник, их вид говорил: надоела бесконечная канитель с учёбой.

Иван Васильевич опять перевёл взгляд на ТРЦ. Окружающую действительность по-прежнему представлялась, как на картинах импрессионистов – сплошь разноцветные пятна!

После волевого наведения резкости узрил: по тротуару шествовали две мамани с девочками. Одна из родительниц – брюнетка с короткой причёской, в жёлтом платье, вторая – с длинными волосами и в голубом сарафане. Впереди шла, подпрыгивая, тройка первоклассниц с белыми бантами и разноцветными шариками в руках, на ногах – белые гольфы. Они щебетали о своих девчоночьих делах. Их головки, словно нежные бутоны, чуть покачивались. Они, конечно, делились впечатлениями о первом в жизни посещении школы. И ничто их больше не интересовало! Особенно забавляла та, у которой мотались косички.

На душе у пенсионера посветлело. Сердце наполнилось умилением. Он тоже ходил в соседнюю среднюю школу. Пробормотал с тихой радостью:

– Жизнь продолжается. Вопреки всему.

Резкой вспышкой обозначилось, как тоже с мамой шёл первоклассником из школы. И защемило до жути! Оттолкнул со страху эту примету: чем ближе к началу жизни вспоминается, тем ближе и…

Повторил с упрямым оптимизмом: «Жизнь продолжается. Подаёт и тебе надежду, что ещё находишься на её сцене, и уже от того будь счастлив, чтобы ни происходило. Жизнь-то ни в чём не виновата». Кстати, в конце недели должны перечислить денежки, с ними можно вздохнуть посвободнее. Как-никак заботится о нас неустанно правительство во главе с президентом! Ну, Бог с ними… Лишь бы хорошо жилось ребятишкам».

Пенсионер, как и все прочие, верил, что у милых созданий дальнейшая судьба сложится намного лучше. И пусть им хотя бы на годик-другой оставался бы неведом мир с войнами, кризисами, экологией; хотя чёртов ковид уже не позволял им учиться без страха, как когда-то ему, тому маленькому, в далёкой дымке, мальчику.

Иван Васильевич уловил едва ощутимый запах беленьких, точно банты, цветов. Он наклонился – они действительно источали приятный аромат тонких духов.

«Коли чувствую запах, значит, не всё плохо, – приободрился он. – Значит, ещё встречу не одно первое сентября, и не один Новый год. Как говорила моя мама, будем жить до самой смерти! И надо бы позвонить Ксюше, сказать, что полил её цветочки».

Совесть

Посвящается доктору Н. С. Алимову

Он брёл по раскалённому плацу, держась обеими руками за живот. Его слегка мутило. Опять пришлось есть жирный борщ со свининой. Точнее, от свиньи там лишь кусочки сала; мясо до борща не добегало, вылавливаясь по пути сотрудниками зоны.

Зато сало без особого сожаления выделялось «сидельцам». И тут уж им не до жиру, быть бы живу! Жри, что дают. Даже если эта баланда тебе не по нутру. Чай, не курорт, а колония усиленного режима.

По иронии судьбы кликуха зека – Доктор. И три дня назад он перенёс сложную операцию на желудке.

Всё произошло столь неожиданно, что Доктора сильно обескуражила последняя круговерть событий. Умеет же судьба-злодейка так замотать, что не успеваешь понять, как и что с тобой произошло! Неделю до того Вячеслав ощущал себя вполне здоровым, и уже настраивался на близкое освобождение.

Он добивал проклятую десятку на зоне Красный Двор. Вдруг в конце весны колонию начали расформировывать. Она не зря имела весьма многозначительное название: в ней заправляли именно менты с подпевалами-козлами из СВП (секции внутреннего правопорядка). Воры в законе сюда не поднимались, считая её сучьей, остальные блатные сохраняли более-менее терпимый для администрации нейтралитет.

Но всё-таки наверху решили, что нахождение исправительной колонии в центре города более, чем странно. И в конце 80-х её решили ликвидировать. Вячеслава Бойко с большинством зеков погнали по этапу под Камышин – в зону под названием Беленький.

Впрочем, Доктора это мало колыхало; лишь бы дождаться момента, когда откинешься. Что ни говори, «кумовья» за ним серьёзно присматривали, стараясь ущемить по любому поводу: затягивали с получением свиданок с матерью и сестрой, не разрешали даже передавать «дачки» – продукты питания. Мол, слишком борзый этот Доктор! Весь срок оттопал «краснополосником» – склонным к побегу, недавно загремел в штрафной изолятор за драку. Нет, не исправился он, сволочь. Здесь чистой совестью на свободе и не пахнет! Точняк не перековался при столь замечательной советской системе перевоспитания. Без сомнения, выйдет и опять примется за старое.

Вячеслав, действительно, напоследок остервенел: «Как откинусь, берегитесь! За всё отыграюсь. Особенно ментярам и вертухаям не попадаться в тёмном переулке, иначе пусть обижаются лишь на себя за прогулочки по вечерам».

Такой образ мыслей невозможно понять тем, кто не мыкался за колючей «запреткой» по несколько лет, казавшимися вечностью. И беспредел со стороны сотрудников «воспитательной системы», которые считают тебе заурядным рабом, коим можно помыкать, вызывал у Вячеслава бешенство. Всё усугубляется тем, что на «зоне» ты постоянно доказываешь с остервенением собственное существование силой или хитростью, невозможно просто вольно вздохнуть грудью и мучают ночные кошмары о бесконечном побеге, пока, в конце концов, не смиряешься – до воли и так рукой подать! А вот злоба не проходит, копясь до вполне обычной тихой войны, где обе стороны не ведают пощады. «Кто придумал слово «исправление» для взаимоненавистной системы, – давно сделал вывод Доктор, – пусть забьёт его себе в зад целиком. С какого перепугу я должен выйти на свободу с благодарностью за «перевоспитание»?».

Впрочем, Доктор изначально не выглядел ангелом: сумел прихватить в тюрягу миленький «букет»: грабежи, кражи и подделка документов, козырный «цветочек» – разбой… Так что, было за что тянуть срок. И администрация не зря опасалась, что подобного типа надо подцепить за что-нибудь, добавив срок. А коли припаяют статью, загремишь с терпимого «усилка» уже на жестокий «строгач». Так бы и случилось с Доктором, коли не повернулось почти по известной поговорке: не было бы счастья, да несчастье подвалило.

* * *

После отбоя в колонии можно выйти на свежий воздух лишь через час. Поднялся и Вячеслав, чтобы отлить в сортире. Встал со шконки, обул шкары, сделал несколько шагов, и…

…Он летел по бесконечно-круглому тоннелю, напоминавшему огромную люминесцентную лампу, белому и блестящему. Даже не представлялось понять: то ли сам Вячеслав стремительно несётся куда-то, то ли его утягивает невидимая сила. Внезапно он затормозил на полпути. Затем уже противоположная сила потянула назад. И наступила полная тьма. Вячеслав услышал сквозь неё:

– Кажись, он кони откинул. Вообще не шевелится.

Доктор догадался, о ком речь. Его обуял дикий ужас. Если он "дал дуба", то сейчас его, как жмурика отволокут куда-то, бросят в глубокую яму, закопают… Он совершенно никак не даст знать, что жив! Его члены одеревенели, глаза и рот не открываются. Он только может слышать, но не в состоянии подать знак, что в нём нечто теплится. Да нет! Нельзя допустить, чтобы его закопали.

Вячеслав почувствовал, как в лицо брызнули водой. Невероятнейшим усилием воли он попытался сжать кулаки. Будто послал некий импульс в руки, и… Пальцы начали сгибаться. Наконец, слегка зашевелил кистями.

– О, глянь-ка! Очухался… – донеслось до его сознания. Вячеслав кое-как приоткрыл веки. Над ним в тусклом свете склонились три знакомых зека. Один из них – длинный шнырь Болтонос из их отряда.

Доктор приподнялся на едва гнущихся руках. Он лежал на бетонном полу умывальника. Болтонос недоверчиво прогнусавил:

– Встать можешь?

– Да могу, – пробормотал Вячеслав. Начал вставать, опираясь на стенку. В голове шумело.

– Что за хрень со мной? – спросил он одновременно и себя, и зеков.

– Сами хотели бы тебя спросить, – озадаченно сказал один. – Думали, ты гикнул. Смотрим, вроде, не дышишь. Идти-то можешь?

Вячеслав попытался шагнуть, но его сразу занесло вбок. «Что за хрень? – повторил он тихо. – Вроде, ничего не болит. Но кидает сильно».

Болтонос побежал в санчасть. Вернулся оттуда с другим упитанным шнырём. Вдвоём они взяли Вячеслава под руки, повели по пустынной дорожке вдоль казарм. Пришли, уложили на свободной шконке. Правда, шнырь с усиками следил за ним с подозрением – он уже налюбовался на ухарей, осатаневших от режима и потому желавших перекантоваться в санчасти.

– Лежи, сказал он. – Завтра придёт Выродок, и всё выяснит.

Когда всё успокоилось, Вячеслав опять поднялся в туалет. Не хватало только обоссаться в постели! Хотя его по-прежнему вгонял в ступор вопрос: что с ним? Понимал лишь одно: «Я чуть не улетел на тот свет…».

У него же ничего не болело. Правда, в теле всё больше разливалась противная слабость, которую никак не удавалось преодолеть. Разве не будет бесить кого-то, когда твоё тело превращается в вату?

Теперь Доктор о-очень осторожно двигался по стенке коридора. Из комнатушки с открытой дверью наблюдал за ним тот чёртов «Пятачок». Его не напрасно посадили здесь цепным псом, пусть даже он сам был осуждённым.

Хотя Вячеславу было наплевать сейчас на всё! Он только что чуть не «сыграл в ящик» по непонятной причине. И это чудо, что неведомая сила вернула его с того света. Останется ли он жив всего за два месяца до откидона? Дело явно швах. Трупы зеков не выдают родственникам. Ходили слухи: то ли покойники и после смерти отбывают срок где-то в общих могилах, то ли их отдают на растерзание медикам. В общем, перспективы не радужные.

«Не всё ли равно, что будет с тобой, коли уже ничего о себе не узнаешь? – мелькнуло в башке Доктора. – Не увидишь, как бесцеремонно бросят на пол, не услышишь, как в твой адрес сыплются циничные шуточки, а к лодыжке вяжут бирку. Только мозг отказывается верить, что это будет с тобой. С другими – да. Но не с твоим любимым телом».

Конечно, всё равно, где будет валяться бесчувственное тело, да в глубине души приятнее мысль, что лучше бы умереть на свободе. А лучше… Лучше бы вырваться из остохреневшей до жути клетки и глотать кусками вольный воздух.

Так он размышлял, пока тащился по коридору, опираясь на серый кафель стенки. «Толчок» был очень высоким, с двумя ступеньками. Какой идиот соорудил подобный постамент, чтобы громоздиться на нём в нелепой позе? Какой уж гордый орёл на вершине Кавказа! Впечатление, будто всё сделано для того, чтобы лишний раз унизить человеческое достоинство.

Вячеслав кое-как поднялся, встав лицом к унитазу и…

«Бл…дь, да что со мной творится?!» – взвилась первая мысль, когда Доктор очнулся. Он опять лежал на грязном полу. Просто невероятно, что, упав с такой высоты, зек не расшиб себе затылок. И ведь грохнулся так крепко, что теперь всё тело ныло от боли.

Доктор был уже готов передвигаться на карачках, лишь бы не изувечиться при новом падении. Взбодрился водой из-под крана и дотопал-таки до шконки. Упал на неё и почти сразу отключился.

* * *

Грузный Василий Выродов глядел на него с прищуром. Этот «лепила» повидал на своём веку придурков, глотавших гвозди, коцавших себе вены, сигавших от отчаяния с крыш бараков. Так что надумал тип, сидящий перед ним, пусть и осталось ему немного до конца срока?

– Небось, решил отлежаться спокойненько до освобождения? – подался лепила через стол.

– Ага, вам бы такое отлёживание, – пробормотал Вячеслав. Ему не хотелось зря трепать языком с фельдшером, которого зеки не зря прозвали Выродком. Тот все недуги лечил таблетками из одного пузырька – говорят, там был аспирин. Ситуация в самом деле тупая: ничего не болит, только в теле слабость и кружение в голове. Разве это болезнь? С такими симптомами Выродок запросто отправит в отряд.

Но нет, лепила разрешил полежать сутки в санчасти. Видимо, хотел понаблюдать, что будет дальше.

Вячеслав всё слабел и слабел. Он уже едва поднимался на «толчок». Мало того, начал терять вес. И уже на вторые сутки «Пятачку» пришлось с недовольной рожей ставить ему обед на тумбочку. Впрочем, Вячеслав практически не прикасался к пище. Совсем не хотелось есть, хотя ужасала жгучая мысль закончить свой путь за решёткой. Доктор с тоской глядел в окно, где летняя погодка радовала остальных.

На подоконник сел воробей. Почирикал, попрыгал, затем испуганно упорхнул, едва Доктор застонал. Птаха скрылась шустрой точкой за забором с колючей проволокой поверху. Эх, иметь бы крылья!..

На третий день поутру явились два офицера оперчасти. Они, конечно же, были в курсе состояния Вячеслава, но внимательно присматривались. Негромко о чём-то болтали с Выродком. Потом вернулись. Капитан Журавлёв сообщил без особых предисловий:

– Слушай сюда, осу̀жденный Бойко. Сейчас тебя повезут в городскую больницу. Не вздумай бузить, охрана не будет с тобой церемониться. И, не дай бог, выяснится, что косишь! Будешь сидеть в шизняке до освобождения. Усвоил?

– Понял, – просипел Вячеслав. Ему уже становилось всё равно, что с ним будет. Он даже не удивился факту, что впервые за десять лет очутится за запреткой. То есть как бы на свободе. А ведь грезил ей все эти годы! И, если умрёт, то хотя бы тело отдадут родным, чтобы похоронили по-человечески? Или его тушка тоже очутится на столе патологоанатомам для изучения?

* * *

Погоняло «Доктор» прилипло к нему ещё в следственном изоляторе. В камере он – как и остальные – поведал, что учился в мединституте. Парень был не дурак, и вовсе не мечтал о криминальной романтике. Да, подростком хороводился в хулиганских компаниях. Однако по окончанию школы без особого напряга поступил в названный вуз.

И всё было тип-топ поначалу. Ну, занимался фарцовкой, перекупая у иностранных студентов шмотки-пластинки-жвачки; после толкал импортное барахло на местной толкучке. Вячеслава даже задерживали менты за спекуляцию, да удавалось откупаться от алчных членов «внутренних органов». С другой стороны, преподаватели прочили Бойко хорошее будущее, замечая в нём задатки настоящего медика. Даже был назначен дежурным в группе на кафедре нормальной анатомии аж на год.

Перед очередным занятием парень спускался в подвал старинного здания, оказываясь в истинно мире мёртвых… В полутёмном зале с решётками отвратительно воняло формалином. У стен рядком лежали некрашенные гробы с прилипшими комьями земли. Что это были за гробы, никто не ведал.

На отдельных столах покоились обнажённые тела тех, чьи души уже были где-то очень далеко. В основном – мужчины разных возрастов, попадались и женщины. Мрачное зрелище вызывало у студента-медика одновременно и страх, и острое любопытство: откуда привозят трупы? Тела были относительно свежими, их только слегка охватила восковатость, хотя некоторые уже покрывались синими пятнами. Тут же стояли эмалированные баки с внутренностями людей. Кто их изымал и когда, полная тайна.

Иногда – в зависимости от темы занятий – Вячеслав посещал рядом расположенную подсобку, где в баках с формалином тоже хранились сердца, почки, печени.

Однажды парень открыл крышку и узрил полный бак человеческих мозгов. «Вот этими полушариями кто-то мыслил, мечтал, воображал… – сделал для себя открытие студент. – Всё самые возвышенное и низменное рождается в лабиринте этих загадочных извилин. А теперь губчатая масса нейронов и ганглиев уже ровным счётом ничего не значит. Нет уже никаких жгучих страстей и порывов. Получается, суть человека – его душа, тело – лишь оболочка. Она и заставляет нас совершать и плохое, и хорошее». Подумал и забыл. Максималистскому пониманию юноши претило тогда, что некая эфемерия превыше материи.

Позже Вячеслав принёс на занятие кювету с отрезанными руками. Студенты изучали мышцы, и ему досталась предплечье крупного мужчины. Предплечье было препарировано, только на кисти осталась кожа. На внешней стороне ладони – ему запомнилось отчётливо – виднелась синеватая татуировка: восходящее из моря солнце. Кому принадлежала кисть: работяге, вору, моряку? Неизвестно. «Смотрите, что у него написано», – с пугливым придыхом произнесла Ида. Однокурсники сгрудились вкруг неё. На верхней части предплечья красовалась татушка, которую было трудно разобрать на сморщившейся коже. Вячеслав напряг зрение и прочёл: «Нет в жизни счастья, оно лишь в могиле». Воцарилась краткая тишина, как будто студентам открыли страшную истину.

А затем была любовь. Сначала безумно яркая! Позже – несчастная до ожесточения. Его девушка неожиданно нашла другого. Вячеслав пытался разобраться. Но получилось только хуже. Ругань, слёзы, драка с соперником. И всё… Жить не хотелось. Парень запил вдрызг. Попались прежние дружки из гоп-компании. И понеслось!..

Как он, студент-второкурсник, попал на кривую дорожку и совершил первый грабёж с подельниками, сам не понял. Захотелось стать крутым, чтобы после появится перед прежней пассией в ином виде. Всё понеслось в чёрном смерче: бравада, пьянки, вопрос «что, слабо?» и уже – вооружённый налёт на ювелирный магазин.

Его долго искали. Но мама, как всегда, была права, когда в слезах предупреждала: «Сколько верёвочке не виться, конец будет обязательно».

* * *

«Не станешь ли ты таким же экспонатом для медиков?» – кривил молча губы Доктор. Он трясся в «воронке». В предбаннике фургона за решёткой подпрыгивала суровая физия конвоира.

«Кумовья» приказали взять ему самое необходимое и следовать за ними. Вячеслав побросал в сидор мыло, полотенце, чистые трусы-носки-майку. Что ещё есть у тюремного бродяги?

Машина остановилась. Доктор сполз по ступенькам на асфальт. Мельком заметил трёхэтажное кирпичное здание, вокруг – пустырь с жалким кустарником.

Двое конвоиров доставили его лифтом на третий этаж больницы. Пожилой прапорщик с солдатом контролировали любое движение зека. Доктора довели до холла. В углу – между чахлой пальмой и окном уже стояла кровать. Незваного гостя ждала молодая медсестра-казашка, она успела застелить постель.

Вячеслав бросил сидор на подоконник и плюхнулся на кровать. Охрана уселась на стулья возле стены, поставила автоматы между ног.

– Обедать будете? – спросила казашка. Доктор отрицательно покачал головой. Он действительно не хотел есть. И злило любопытство проходивших мимо больных. Вячеслав был готов провалиться сквозь землю. Ощущал себя зверем в клетке, выставленном напоказ. И это он – наглый пройдоха и грабитель, плевавший на мнение окружающих и всякие условности! Его впервые охватило чувство стыда.

Вячеслав лёг и отвернулся к стене. Ему было проще совершить нечто дерзкое, чем лежать, как отверженному.

К вечеру принесла ужин та же медсестра. С едва заметной улыбкой сказала:

– Надо немного поесть, а то сил совсем не будет.

Вячеслав слабо улыбнулся. К нему обращалась девушка! Впервые за свой тяжкий срок он видел очаровательное создание совсем близко. Корка льда на стылой реки забытья начала подтачиваться обычными, тёплыми эмоциями, вопреки даже немощи. Происходящее чудилось невероятным сном.

– Как тебя звать? – произнёс он, едва сдерживая волнение.

– Разговорчики! – оборвал солдат. Прапор отлучился, и конвоир чувствовал себя тут главным.

Медсестра поставила на тумбочку тарелку с овсянкой и стакан чая. Распрямившись, чуть улыбнулась:

– Светлана.

Господи, Вячеслав готов был умереть только за то, что казашка одарила его лучезарной улыбкой. Симпатичная девушка казалась ему самой прекрасным созданием в свете! И она с ним говорит «на Вы». Так зачем ему сдыхать? Надо наоборот – надо жить! Чтобы после, возможно, познакомиться с этим ангелом с таким светлым именем. Осталось-то всего-ничего до часа, когда распахнутся тяжёлые врата. Пусть они не желают никого выпускать, да закон всё равно иногда позволял.

* * *

Следующим утром был обход. Через холл шло несколько врачей. Впереди – заведующий отделением – энергичный мужчина в высокой белой шапочке и белом халате. Он сразу заметил конвоиров и одинокую кровать у окна. Подошёл, кивнул на Вячеслава:

– Это что за товарищ?

Сказал, словно ни к кому не обращаясь. Но пухлый медик справа быстро отреагировал:

– Вчера из колонии привезли. Пока ничего не определённого. Но за последние дни потерял не меньше десятка килограммов.

– Почему тут лежит?

– Так осу̀жденный… – вставил прапорщик. – Не положены контакты с вольными.

– Меня не интересует, кто он для вас, – перебил его завотделением. Его внимательные глаза твёрдо посмотрели из-под густых бровей. – Здесь он прежде всего больной.

Завотделением перевёл взор на подчинённых:

– Положите его в палату.

– У нас ведь, Николай Степанович, – замялся толстячок, – нет мест в палатах.

– А что с женской палатой? – задал неожиданный вопрос заведующий.

Подчинённый смутился:

– Одно место пустует. Но мы же не положим его туда?

– Я не об этом. Поменяйте мужчин и женщин палатами. На освободившееся место положите этого пациента.

– Всех?.. – опешил толстячок.

– Ну да. Что удивительного? – удивился теперь завотделением. Недовольно глянул на помощника: – Для нас он – больной. И пусть до обеда его приведут ко мне на осмотр.

Вся свита вместе с заведующим двинулась дальше по коридору.

– Вот это да-а… – покачала головой медсестра Ольга. Она сегодня была вместо Светланы.

– Кто он? – осторожно спросил Вячеслав.

– О-о, это Алимов, заслуженный врач эРэСФээСэР, – с уважением сказала Ольга. – Николая Степановича весь Камышин знает. Хирург от Бога! Тебе повезло – он только что вышел из отпуска.

Охрана была недовольна. Однако прапорщик решил не усугублять ситуацию. Как-никак, не он тут начальник, вдруг придётся попасть к этому хирургу с болячками?

В коридоре началась суета, связанная с тасовкой пациентов туда-сюда. Кое-кто из них тоже ворчал и криво поглядывал в сторону Вячеслава, но… Кто же будет возражать тому, от кого зависит твоё здоровье? Теперь конвоиры устроились уже возле палаты.

Вячеслав чуть не сгорал от стыда. Он старался не глядеть вокруг, чувствуя себе прокажённым среди нормальных людей. А через полтора часа его повели на приём к Алимову.

Процедура осмотра была не слишком приятной, да куда деваться! Опросив больного и осмотрев его «пятую точку», хирург пессимистично покачал головой:

– О-о… У вас внутреннее кровотечение. Готовьтесь к операции на завтра.

– Нельзя ли, доктор, без операции? – робко возразил Вячеслав. – Не хочется шкуру портить.

Алимов пожал плечами:

– Отправитесь обратно в колонию. Пусть там попробуют вылечить без операции, если смогут. Отличный вариант умереть неповреждённым снаружи.

Вячеслав вздохнул, молча махнул рукой. «Нет в жизни счастья, оно лишь в могиле» – вылезло из закромов памяти. Не предупреждение ли то было свыше?

Обед уже ему не принесли, дали только стакан молока. Он опять уставился за окно. Вспомнились чьи-то строчки: «Ты будешь, как больной, смотреть через окно. И кожа ссохнется, и мышцы ослабеют…». М-да… Доктор никак не мог поверить, что его будут потрошить, как тушку курицы. В каком-то смятении размышлял о том и сём. «Сочиню-ка я стихи Светлане», – родилась в мозгах бредовая идея. – Кстати, как там дальше в стихотворении? «Себя преодолеть…». Нет, я не собираюсь просто так сдаваться!».

На зоне Доктор немного баловался стихами, и, вроде, даже получалось что-то дельное, как говорили его кенты. Удивительно, но голова слегка прояснилась, и будто впереди замаячила надежда. Организм вдруг обрёл второе дыхание. Как говорится, пан или пропал!

Он достал из сидора тетрадку и карандаш.

* * *

Утром снова появилась Светлана. Вячеслав протянул ей тетрадный листочек, сложенный вдвое:

– Это тебе…

– Эй, что это?! – вскочил прапорщик. – Не положено.

Он отобрал бумагу, развернул и скользнул взглядом по ней. Хмыкнул, видимо, вспомнив что-то своё, протянул листок медсестре:

– Ладно… Возьми, коли так.

Теперь конвоир не сомневался и отпустил Светлану вдвоём с Вячеславом. Они дошли до туалета, и казашка, весело поигрывая бритвенным прибором, показала на пах Доктора:

– Тебе помочь или сам справишься?

Нет уж! Вячеслав такого святотатства над мужским самолюбием не допустит! Грубовато произнёс:

– Сам управлюсь.

Взял у Светланы бритву и скрылся за дверью.

Выбрив растительность вокруг личного достоинства, Доктор с гордым видом выполз из туалета. Тут же появилась каталка с пожилой медсестрой и знакомым толстячком. Он взгромоздился на эту громоздкую медицинскую телегу и отправился в неизвестность.

* * *

Очнулся Доктор поздно вечером. Он лежал совершенно один в тёмной палате. Прислушался к звукам за стеной реанимации. Ничего не слышно. В чисто-синем небе зажигались первые звёзды. «Говорят, на зоне не место для надежды. И всё-таки, как без неё быть? Ведь живу же дальше» – загорелась в душе тихая радость. Вячеслав с невероятным трудом слез с кровати и поковылял в туалет. Казалось, что кишки вот-вот вывалится. Он судорожно придерживал ладони у рубца вдоль всего живота.

На третий день Доктора перевели обратно в старую палату. Остальные больные смотрели уже доброжелательнее на "сидельца".

Почти сразу появилась Светлана. С радостью спросила:

– Всё нормально?

Зато Алимов больше не появлялся. Поговаривали, что он постоянно проводит операции. Вместо него Вячеслава осмотрел толстячок, также принимавший участие в операции. Помощник завотделения вынес приговор:

– Вроде, без осложнений.

Уже через сутки Доктора отправили на зону, и со Светланой не удалось попрощаться. Да и своему спасителю Вячеслав не сумел сказать простое «спасибо».

И вот сейчас Доктор бредёт через плац. Ему разрешили ходить без строя в столовку. Какой строй, когда отпетый уголовник обеими держался за брюхо, боясь, что на том разойдётся длинный шов! Ведь кишки упрямо пытались вылезть наружу, как из порвавшегося мешка, зашитого наспех.

Август подходил к концу. Доктор до сих пор не верил, что он и почти здоров, и скоро освободится. Честно говоря, его действительно напрягало грядущее: какова она, эта реальность, после долгого отсутствия на родной планете? Сумеет ли он приспособиться к новой жизни? На зоне всё чётко, как в заводном механизме: подъём, завтрак, проверка, развод, работа, опять развод, опять проверка, сон и так далее. До той поры, пока начальник ДПНК не вызовет к себе, изучающе в последний раз глянет на твою физиономию и скажет: «Свободен». Да, она, предопределённость на зоне, в чём-то хороша, ибо ты ни почти за что не отвечаешь. Разве что, кроме, беспечного «базара», за который в волчьей среде можно ответить продырявленной шкурой.

Однако, человек – не механизм. Многолетний режим постепенно сводит с ума. Везёт тем, кто отсидел три-четыре года. А вот после… Иные кончают самоубийством или помешательством, а иных кончают твои собратья по несчастью за то или это. Выживают лишь те, кто действительно становится зверем, жестоким и хитрым. Здесь пощады почти ни от кого не жди. И то, что случилось с Доктором, не укладывалось в рамки зековской обычности.

* * *

– Ты уверен, что это тот самый врач? – спросила симпатичная шатенка с причёской каре, сидевшего с мужем в синем «Форд-фокусе».

Бойко задумчиво смотрел на трёхэтажное кирпичное здание, перед которым расстилался всё тот же пустырь с жалкими кустиками. «Ничего не изменилось, хотя минуло ровно тридцать лет», – сделал разочарованный вывод Вячеслав. Даже засомневался, здесь ли всё произошло? К великому сожалению, трясина забытья почти поглотила фамилию человека, который спас его. Зато в больнице тотчас поняли, о ком речь. Врачей хороших много, легендарных – единицы. Одна пожилая медсестра даже помнила Светлану. Но никого практически из старого персонала не осталось.

А память вновь возвращала Вячеслава к той поре, когда он покинул проклятую зону. Как ни банально звучит, всё было, как во сне.

…Он вышел тогда, но тяжёлая дверь не сразу захлопнулась сзади – парочка вертухаев ещё наблюдали за ним. Вячеслав – отныне уже не Доктор! – сделал несколько шагов и опустил на землю сидор, в котором лежали книги и несколько общих тетрадок с многолетними записями. Навстречу порывисто кинулась сильно поседевшая мать. Поодаль стояла худенькая сестрёнка, которая уже была девицей на выданье. Они обнялись и пошли, не поворачиваясь назад. Свобода…

Взяв такси, поехали в плавучую гостиницу на Волге, где мать сняла номер. После гуляли по Камышину. Зайдя в магазин, торговавший известным текстилем, Вячеслав купил матери на заработанные деньги красивый отрез на платье.

Бойко изумлялся разноголосому шуму, множеству народа на улицах, яркой одежде улыбчивых женщин, постоянно разъезжающим вокруг машинам. Он столько невозвратного времени потерял ради чего?! Вячеслав разучился плакать в застенках. Но сейчас едва сдерживал слёзы. Впрочем, понемногу душа начинала и радоваться, ибо кончился этот, казалось бы, бесконечный кошмар наяву. Он ведь мог не дожить всего каких-то двух месяцев до освобождения после долгого заключения! И от этих мыслей душа оживала.

На следующий день они отплыли на «Комете» в Волгоград. День был солнечный, они втроём сидели на верхней палубе. Болтали обо всём, любовались речными просторами. В какой-то момент Вячеслав сказал:

– А я ведь, мать, даже стихи писал в больнице.

И стал с вдохновением читать о жизни-лошади, в «свече» скинувшей седока, медсёстрах-ангелах, без которых скучна обитель печали, заботливой Светлане, чьи глаза он никак не мог забыть.

Не мог забыть, но забыл…

По приезде на родину враз появились заботы, которые требовали неотложного решения. И было непонятно, откуда эти проблемы взялись? Появившиеся вдруг ниоткуда дружки пытались затянуть Вячеслава на прежнюю дорожку. С большим усилием отказался. Кореша недоверчиво усмехались: «Неужто завязал?».

Начиналась перестройка, и он занялся бизнесом. Да, было ещё множество больших и мелких дел, которые нужно было решать и решать. Постоянная круговерть не давала минутки оглянуться назад! Да и нужна ли была та грязная, словно старая одежда, жизнь? Вячеслав просто выкинул её на свалку.

* * *

Так пролетело не одно десятилетие. Бойко уже где только не побывал! Однако в Камышин судьба не заносила. И тут, как бы случайно, Ольга предложила махнуть на выходные в этот старинный город с красивой архитектурой. Пока ехали из Волгограда, прошлое само собой вернулось к Вячеславу. Что если повидать хирурга, спасшего его? Желание усилилось после посещения краеведческого музея, где была специальная экспозиция, посвящённая Алимову.

Но знаменитый врач уже давно не работал в больнице. Бойко дали его домашний номер, хотя предупредили: хирург очень стар, супруга недавно умерла, и он практически никого не принимает.

Гудки в мобильнике тянулись долго. Наконец, в трубке послышался старческий голос:

– Алё, я вас слушаю.

Вячеслав не знал, как начать. Он попытался рассказать о том случае, когда Алимов спас его. Увы, хирург не мог вспомнить слишком далёкий для него эпизод. О, сколько операций он провёл в своей жизни – не счесть! Нет, не помнит мимолётный для него случай.

– Всё же я вам очень благодарен, – сказал в конце скомканного разговора Вячеслав. – Большое спасибо.

И отключил телефон.

– А что ты хотел? – резонно спросила Ольга. – Следовало ожидать, что он тебя не помнит.

Бойко молча крутил баранку. Он возвращался с любимой женщиной домой, и был также благодарен ей, что так всё получилось. Оба были полны впечатлениями от поездки. Однако разговор с Алимовым не отпускал Вячеслава.

– Мне кажется, теперь у тебя на сердце должно быть спокойнее, – заметила Ольга.

– Ты, как всегда, права, малыш, – кивнул Вячеслав.

«Для кого-то это лишь рядовой эпизод в работе, для другого – что-то бо̀льшее, – мелькали в нём обрывки мыслей. – Всё только в голове человека. Как там однажды вертелось у меня на уме? Суть человека – его душа. И душа заставляет наше тело совершать то или иное».

Душевные струны

Знойное лето Причерноморья. Горная цепь вокруг Цемесской бухты охраняет льнущее к ней побережье. Не зря здесь в советское время сплошь пионерлагеря и турбазы. Особенно много их сгрудилось как возле Кабардинки, так и в ней самой. Златошар близится к зениту, и посёлок погружается в томную дрёму.

Густые заросли раздвинулись, и сквозь них пролезает Вадик. Ему тринадцать лет – когда уже становишься почти взрослым, хотя, с другой стороны, ещё полностью не вырвался из кокона детства. Именно потому он сейчас шастает по кустарнику вперемежку с низкорослыми деревьями. Воображает себя юрким индейцем на охоте. Кем же ещё можно быть после фильмов о воинственных апача и сиу, где герой Гойко Митича только и побеждает злых бледнолицых?

Правда, на густо заросшем пустыре вряд ли найдёшь настоящую дичь. Кроме птиц да ящериц тут ничего не водится. Однако для буйного воображения это не препона! В кустах уже мерещатся притаившиеся медведь или пума. Возможно, даже враги соседнего племени. Так что надо держать копьё в руках покрепче, а ушки на макушке. Кстати – уже без шуток – иногда проскальзывают и медянки. Кто знает, что в их панцирной башке? Возьмёт да тяпнет, коли наступишь случайно. И если какая-нибудь из них выросла до гигантских размеров? Аж дыхание замирает при мысли о встрече с таким чудищем! Тогда нужно проявить незаурядные силу и ловкость, чтобы сразить его в бою.

Вадик слегка жалел, что не с кем разделить столь занятные игры. У себя дома, в далёкой Сарепте он создал из друзей собственное племя. Они плавали на плотах по местным болотам и даже соорудили на островке в камышах святилище с глиняными идолами. Всё было очень серьёзно. Даже на собственно изобретённом языке пытались лопотать.

* * *

Сюда, в пионерлагерь, он попал в июле. Тот находился как раз рядом с пустырём. И пока остальные ребята толклись на асфальтовых дорожках-площадках, Вадик облюбовал местность за оградой их заведения. Ну их нафиг с вечной заорганизованностью! То надо готовиться к очередной дате, связанной с пионерией, то к митингу в поддержку каких-то заключённых, неизвестно за что посаженных в далёких странах. Одно развлечение, когда играли в шумную «Восьмёрку», она же – «Сердце крепости». Вот тогда случалась потеха с толкотнёй! В остальном же лучше самому себе найти занятие.

Вадик распрямился, отряхнул голубые шорты. И услышал тихий женский голос, который донёсся со стороны крошечной поляны в густой куртине.

«Как здесь очутилась тётка?» – родилось недоумение у подростка.

Следом раздался низкий мужской голос. О чём разговаривала парочка, было не понятно. «Что они тут делают?» – уже возмутился Вадик, раздосадованный, что в его владения залезли чужаки. Хотя затем тонким родничком в голове пробилась неясная мысль: «Неужели?..»

Ведь в подростке уже начинали бродить странные соки, которые сбивали с толку. Нечто сладостное возбуждалось в нём и бесстыже лезло наружу. Да так откровенно, что Вадик порой боялся глядеть на девчонок в трико на уроках физкультуры. И ещё заболели… сиськи. Такие коричневые пятнышки, которые раньше он не замечал на собственном теле. Однако теперь эти вот сосочки нестерпимо ныли вторую неделю. И не было от них никакого покоя ни днём, ни ночью. Вадик не совсем понимал, что происходит с его организмом. И не у кого спросить, что за фигня. Воспитателей – стесняешься, сверстники засмеют. Хотя приятель по лагерю Мишка признался, что у него «тоже не того в низу живота». И заодно сообщил Вадику по секрету ошарашивающую новость:

– Слышь, девчонки тоже жалуются друг другу, что у них сиськи болят.

И заржал:

– Тискают втихоря у себя. Сам видел! Они, наверное, того… хотят.

– Чего того? – не врубился Вадик.

– Ну, ты дура-ак, – протянул Мишка, оценивая его слабые познания в столь хитром вопросе. И на ухо прошептал ужаснейшее слово.

Нет, Вадик, разумеется, подобную ругачку знал от ровесников. Иногда кто-либо из них бросал её с видом знатока. Но чтобы самому произносить брань… Даже если бы индейцы пригрозили снять с подростка скальп, он не согласился бы.

А ведь сейчас именно «этим» занимаются дядька с тёткой. Вадик нутром чувствовал! Поэтому само собой тянуло ознакомиться с деликатным процессом воочию.

Он стал подкрадываться, как настоящий охотник. Главное, не спугнуть дичь! Иначе не рассмотришь всё в подробностях. Мелькнуло опасение: «Лишь бы не застукали, не то так накостыляют…».

* * *

На скрытой от взора полянке уже раздавалась возня и женский хохоток. Ох, как это распаляло фантазию подростка! Он целеустремлённо пополз по тенистому тоннелю вперёд.

Не тут-то было! На пути встали колючки. Ткнулся Вадик вбок – ещё хуже: путь преграждали проклятые держидеревья. Крепкими и длинными шипами оно запросто могло проткнуть ладонь.

Подросток дал задний ход. Едва удалось вытащиться обратно. Но драгоценное время упускаешь! В кушерях раздавались слишком будоражащие стоны.

Вадик вылез из сплетения трав. Огляделся. «Где бы легче подобраться? Надо обежать примерно полкруга, – прикинул он. – Там есть тропинка к полянке». Топать напрямую нельзя, но коли тихо-тихо красться, пригибаясь за кустарником…

Он рванул зайцем, перепрыгивая через мелкие камни и канавы. Добежал до тропки и вновь стал красться.

Наступил полуденный штиль. Даже гомон птах прекратился, будто они тоже прислушивались и приглядывались к происходящему. Всё внушало: «Будь осторожен, будь осторожен…».

Сердце подростка трепыхалось, дыхание сбивалось. Лишь бы не выдать себя! Вадик уже почти рядом с людьми. Их разделяло шагов семь-восемь. Он стал приглядываться сквозь крону дерева.

Его ждало разочарование. Мужчина лежал на спине, чуть опираясь на локтях. Его подруга уже поправляла цветастую юбку.

Зато какая у неё была шикарная грудь! Мраморные холмики с тёмными навершиями. Вадик сглотнул пересохшим ртом. У него что-то затвердевало в шортах.

Увы, любование длилось недолго. Через минуту женщина уже застёгивала жёлтую кофточку.

Подросток был настолько взбудоражен, что готов был броситься на это красивое создание. Она сейчас была точно красивее всех на свете! Лишь страх перед более крупным самцом сдерживал Вадика.

Собственно, что будет дальше, коли он бросится на неё? Вадик имел весьма смутное представление об акте любви и о том, как устроены прелестные существа в натуре. В мозгах крутилось одна дурацкая концовка анекдота: «Интересная конструкция…». Не помогали в таком вопросе даже прежние исследования порнокарточек в компашках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.