Пролог

Отличное начало, кажется, пора заканчивать.

Flёur – Пепел

Я безумно люблю разные истории: от самых красивых до самых простых; от самых изящных до самых душевных; красивые и пугающие, интригующие и любовные. Я до дрожи в коленях люблю красивые концы, особенно счастливые.

Возможно, эту историю я бы начала так: молодая девушка сидела на крыше двадцать пятого этажа, держа в руках термос с какао, и смотрела на заходящее солнце, блеск которого отражался в ее пшеничных волосах.

И так тоже могла бы: в прекрасной стране жила прелестнейшая девушка с белокурыми кудрями (хотя я польстила себе на счет прически и «прелестнейшая», не такая я уж и прелестная, честно говоря).

Может быть, эта история начиналась бы и вот так: последнее время ее мучила депрессия… и так далее.

Все-таки какое бы ни было начало, в этой истории бы не изменилось то, что в ней существуют девушка, парень, их друзья, любовь, слезы, разрыв, кровь, кишки… И не важно, как бы она начиналась, хотя в любой истории, в любом рассказе, в любой сказке, да даже в любом диагнозе важно начало всей писанины.

Я даже не знаю, с чего мне начать.

Но скажу только одно: моя история начинается здесь и сейчас. С этого дня перевернулась вся моя жизнь. Всё буквально обрушилось на мои плечи, и это «всё» имело большие последствия, о которых я, возможно, буду жалеть.

Я искала футболку с Нирваной, которая полюбилась мне. Видимо, мама засунула ее в самую задницу моего шкафа, так как она ей жутко не нравится.

Мои родители были достаточно религиозными людьми и презирали подобные логотипы. Вот только мама была помешана на православии, а пап ну очень любил периодически прослушивать альбомы «сатанинской» музыки.

Студенты в моем универе распределялись по разным категориям. Особенно делили девушек. Одни считались «классными» девчонками, вторые – «душевными», третьи – «чьими-то подругами», а четвертые – «скучными».

Меня относили к третьей категории – «чья-то подруга». В принципе, это было правдой. (Пожалуй, даже единственной правдой в этом университете обо мне). Я являлась сестрой одного из баскетболистов первого звена, меня знали в маленьких и больших компаниях. Я же старалась особо не светиться, чтоб не наткнуться на какие-то проблемы.

К сожалению, наше общество всегда влияло на людей. Это правда. Люди зависят от чужого мнения. И, сказать честно, я тоже зависела, но отчасти. Для меня было несвойственным поддаваться чьему-то напору, быть слабым звеном. Я старалась всегда отстаивать свое мнение. Да, это эгоистично, но в нашем мире по-другому ты никем не станешь.

Я никогда не любила привлекать внимание к своей персоне. Да и обсуждать чью-то личную жизнь никогда не пыталась. В порывах злости или зависти (и такое бывает) могла кого-то обсудить и надавить на больное. Но кому от этого лучше? Кому лучше от того, что я ввязываюсь в это, как и все остальные. Кому это нужно? Правильно, только мне.

Я крикнула маме. Но, видимо, она меня не услышала – это я поняла, когда она переспросила. Пришлось спуститься на первый этаж, по пути натягивая махровый халат.

Я спросила маму про футболку. Ну не могла она пропасть!

– Ты про ту, где глаза зашиты? – одарив меня скептическим взглядом, вопросила она. – Если про нее, то я ее кинула в стирку. От нее ужасно воняло сигаретами.

Моя мама, к счастью, даже не подозревала, что я курила. Я не хотела доставлять родителям проблем. Никогда. Но я не назвала бы себя супер-самостоятельной или очень ответственной. Но я выпутывалась всегда сама.

Никто вам никогда не поможет, кроме вас. Да, есть люди, которые могут поддержать. Но это только на словах. Их слова невесомы, они как на ладони. Неощутимы и прозрачны. Есть те, которые давят. Бывает наоборот – подсказывают. Но полагаться всегда нужно на себя.

Мама стояла на кухне и мыла посуду. Вытяжка над печкой ужасно гудела, отчего я зажмурилась и мысленно прокляла раннее утро.

Когда мама объявляла себе вот такой выходной, я не могла не любоваться ее суетой. Так мне казалось, что она сближается со всем уютом и домашним очагом. Она постоянно готовила что-то сладкое на утро, а на ужин ждала папу, даже если он придет поздно ночью.

Я всегда им удивлялась. Они были очень разные, но почему-то именно это их сближало. По-настоящему сближало. Они могли, ругаясь, бить посуду, смотреть фильмы, шутить и издеваться друг над другом. Но было видно, что у них чувства подростков.

– Одень лучше рубашку или блузку, для чего ты их покупаешь?

Кивнув несколько раз, я развернулась на пятках и зашагала в сторону лестницы, хмурясь и бубня «Не одень, а надень!».

Дело в том, что футболка с группой «Нирвана» – моя самая любимая футболка. Ее мне подарил Илья, который на третьем курсе. Хотя, по словам брата, мне подарил ее капитан нашей баскетбольной команды – Миша Смирнов. Тот еще тип. Но почему-то именно эта футболка стала моей самой любимой.

До выхода оставалось тридцать минут. Всего полчаса, чтоб накраситься и собрать сумку, позавтракать и обуться.

Мама всегда удивлялась, почему я никогда не опаздывала: хоть и вставала поздно, а собиралась за два часа до выхода. Я же понимала свою медлительность, всегда рассчитывала время. Собиралась не спеша, вставала рано, никого не будила.

Я натянула блузку и накрасила ресницы. Расчесала голубые волосы и заплела в косы. Родители всегда были против окрашивания, но когда я пришла с синей башкой, они устроили мне скандал, а потом пробовали на ощупь – не сожгли ли мне их.

Завтрак я посчитала отвратительным. Все было отвратительным: овсяная каша с орехами и медом, хлебцы и королёк. Все, кроме кофе. Мама решила меня кормить тем, что я искренне ненавижу. Но кофе было восхитительным – крепким, немного сладковатым и с пенкой.

Пока я ковырялась в нелюбимой каше, время шло очень быстро, поэтому до выхода пять минут. Пара только через сорок пять минут; идти – двадцать; чтобы одеться и выйти из дома – минут пять; ну и чтобы попить какао в университете, повесить куртку и подняться в аудиторию, поздороваться с подругой, обнять брата, построить козни местной шлюхе – Кристине – тоже нужно время.

Я допила кофе и побежала в коридор. Кофе придал энергии. Не на весь день, конечно, но взбодрил. Обула кеды, накинула кожаную куртку. Поцеловала маму в щеку и закрыла дверь.

Я застегнула сумку и куртку, пока ждала лифт. Живу я на двадцать пятом этаже. Вроде бы хорошо: вечером и ночью Неоновый Город разливается красками, весь блестит.

На лифте я ехала минуту-две. Вышла из подъезда и увидела Сашу.

Саша – моя лучшая подруга, лучшая подруга всех времен. Она симпатичная и встречается с одним из баскетболистов первого звена.

Ненавижу их. И я не понимаю, что она нашла в Артуре. Он же высоченный, здоровенный, еще и тупой… В общем, на дух я их не переношу. А все из-за чего? Из-за того, что они ко мне лезут и пристают, издеваются по поводу моего маленького роста.

Не скажу, что такая я уж и маленькая – всего сто шестьдесят семь сантиметров, когда они достигают почти двух метров. Единственные, кто меня не трогает – это мой брат (которому просто фиолетово, что его младшую сестру обижают) Илья и парень моей подруги Артур. Я подтягиваю его младшую сестру Аню по биологии, тригонометрии, русскому и истории. Она троечница-хорошистка, хотя мама меня всегда упрекает в том, что нельзя смотреть на оценки человека в школе. (Хотя я полностью не разделяю ее мнения, ибо оценки ставятся за знания, а не за красивые глазки, а если есть знания – будут и хорошие оценки).

Сама я учусь на филологическом факультете, а моя подруга – на экономическом.

Начиная с восьмого класса, я не знала, кем хочу стать. Да и по сей день не знаю. Родители меня готовили. Окружение пыталось слепить из меня достойную, уважающую старших, девушку. Говорить об уважении я не буду. Для меня это больная тема.

Мы с Сашей обменялись объятьями и зашагали в университет. Грубо говоря, я не видела ее месяц, но успела сильно соскучиться. Меня мучила тоска. Но следующее лето и весь учебный год мы обязаны провести вместе.

На выходе из двора Вашенская остановилась, провела по моим волосам рукой и тяжело вздохнула.

– Если ты снова начинаешь свои «истерики» на счет цвета, то у тебя вновь ничего не выйдет.

Депрессия

Возле нашего учебного заведения мы оказались за пятнадцать минут до начала занятий. Саша потопала в спортзал к Артуру (искренне не понимаю, как можно встречаться с баскетболистами, они же тупые, как воробушки), а я осталась ждать брата возле кафетерия. Мы не виделись с ним около трех недель, виноваты во всем его лагеря для спортсменов, соревнования и друзья (хотя я не считаю, что в большинстве проблем виноваты его друзья, просто он все время с ними гулял, а со мной даже чай пить не хотел).

Минуту спустя он так и не соизволил появиться, но уже в коридоре, далеко, где-то в его конце, я увидела фигуру брата, который почему-то бежал. Завидев меня, он повернул в мою сторону и сбавил скорость. Он поправил черную рубашку и спокойно зашагал ко мне на встречу.

Я оставляю ехидные комментарии сама себе, и сама же над ними смеюсь – полное сумасшествие. Илья спотыкается о косяк, но бежит дальше, словно Смирнов – это нечто хуже пиратов.

Кто-то мимо проходит, завидев погоню, посмеялся с моих комментариев. А я заржала еще пуще прежнего. Я любила смешно комментировать происходящее, даже если вокруг меня никого не было. Часто разговаривала сама с собой.

– Тебя надо к психиатру сводить», – сказал Илья, заметив мое любимое «хе-хе-хе».

– Что плохого в том, что я просто могу сама себя развлечь? А если я останусь одна с кучей собак? Что, если меня никто замуж не возьмет? Кто еще сможет меня развеселить? – я замолчала, переваривая свою речь, и снова заговорила: – Хотя бы сойду с ума, а не зарежусь от одиночества и скуки.

Пока мы дальше спорили насчет моей неуравновешенности, некоторых внешних факторов, слов родителей, успел подойти Смирнов. Пока он добирался через меня до брата, я поставила ему подножку и захихикала, когда он споткнулся о мою ногу и чуть не упал.

– Ты что такая борзая, мелкая? – Он подошел ко мне в плотную, состроив грозное и злое лицо. Ему никогда не нравилось, что ему досаждают такие как я. Но что делать? Я же жить без соли не могу.

– Мелкий здесь только коэффициент твоего интеллекта, а я просто МИНИАТЮРНАЯ! То, что ты начинаешь обзываться, скинув все на рост, очень непочтительно и не смешно, сударь. Ваши манеры желают обновлений, – я немного топнула ногой и продолжила: – Где здесь книга жалоб на отдельные личности? – я оглянулась.

Он что-то пробубнил себе под нос и, наконец, перестал мне мозолить глаза своим присутствием.

Смирнов ушел, и мы спокойно могли разговаривать с братом. Я была расстроена, как старое фортепьяно, на котором не играли лет тридцать.

С капитаном нашей баскетбольной команды я знакома со средней школы, как только мы переехали. Он был старше меня на класс и на полтора года, постоянно тусовался с Ильей и еще некоторыми людьми. Ему нравилась его популярность. Девчонки вздыхали по нему, начиная с его десятого класса. Я же всегда была рядом и знала его настоящую цель завоеваний фанаток – набить себе цену.

От воспоминаний и размышлений меня отвлек Илья.

– Ты в депрессии, Ира!

Он не сильно-то и представлял, что такое депрессия. Илья часто мне это говорил, и я всегда с ним в этом соглашалась. Тогда он водил меня в кафе, на вечеринки, в клубы, на концерты, погулять, чтобы развеяться.

Но сейчас я с ним не согласна.

– Я не в депрессии. Я все еще могу улыбаться милым вещам. И смеяться, когда шутки по правде смешные. Я все еще могу разговаривать с людьми. И наслаждаться по истине хорошими и прекрасными днями. Но когда я остаюсь наедине с собой, когда я одна, во мне что-то ломается, и я погружаюсь в печаль, это поглощает меня. Я смотрю в зеркало, и, порой, мне кажется, что я выгляжу не так, вдалеке от того, какой меня все видят представляют, когда обо мне рассказывают. И я скучаю по тому, чего в действительности нет. Я не в депрессии. Я просто печалюсь время от времени. Но я все еще могу найти правильную светлую дорогу в своей жизни. Я все еще могу радоваться и улыбаться, – легонько улыбаюсь.

***

– Ир, ты ходишь все это время очень угрюмой, – сказала Саша после первой пары. – О, смотри, на стенде объявление вывесили, – я цокнула. Александра постоянно смотрит объявления универа. Ей нравится это – следить за людьми, за их расписанием, экзаменами, вечеринками. – О, а нам вечер танцев устраивают. В семь, сегодня.

– Что? – тихо переспросила я. – «В честь столь знаменательного дня – 2 сентября – начала учебного года – мы приглашаем второкурсников и третьекурсников факультетов на шестом, седьмом и восьмом этажах на вечер танцев. Ждем вас в девятнадцать ноль-ноль в актовом зале». Но… я не пойду! Не заставишь!..

***

Я стояла возле выхода из университета и пила какао, ждала Сашу. На выход отправлялись баскетболисты. Ну вот и правильно, нечего им тут делать. Моего брата с ними не было. А все потому, что он ушел раньше и уже поцеловал меня в щеку, куда-то намылился, явно. Во главе этих великанов шел Миша. Повелитель великанов. Артур шел последним, и он заметил меня.

Я спряталась за стену. Не хочется слышать дурацкие насмешки. Интересно, а великанам сложно искать пару? Они же такие здоровые. Очень здоровые.

Они вышли из университета. Артур пожал всем ребятам руки и сказал, что подождет Сашу, но пригласил к себе Смирнова. Черт! Руслан и другие ушли. Эти же зашли в универ, и Горячов направился в мою сторону.

– Вот сволочь, – тихо выругалась я и продолжила допивать какао.

– Привет, Ир, – поздоровался парень моей подруги.

– Привет, мелкая, рад тебя видеть, – губы его расплылись в яростном оскале, но никто, похоже, кроме меня не заметил этого.

Между нами была война – многолетняя, беспощадная и беспричинная. Я просто ненавидела его. Мечтала, чтобы он исчез из моей жизни, чтоб мы никогда с ним не пересекались. Но, видимо, мои молитвы самому Сатане не были услышаны, и я просто страдала, строила планы мести.

– А я как-то тебя не очень.

– Ир, ты свободна сегодня, вообще сейчас? – Я поняла, к чему он клонит.

– Я не против.

– Вот и славно.

– Что «не против», что «славно»?

– Тебе не понять. Ты слишком тупой и здоровый, – грубо ответила я, продолжая попивать шоколадный напиток с трубочки.

Саша пришла через две минуты, оправдалась тем, что задержал декан ее кафедры. Мы пошли к Артуру. Точнее поехали на его машине. Пф, слабак. Я с шестнадцати на мотоцикле училась кататься.

Доехали мы быстро. Слишком быстро, даже удивительно, что не было ни одной пробки.

Аня сидела у себя и переписывалась с подругой.

– Тук-тук, – постучала я. – Можно? – она повернула голову и большими глазами посмотрела на меня.

– О, Ирка. Тебя Артур привел?

– Да. Еще Саша тут и Миша, – сказала я. Не привычно называть этого упыря по имени.

Анька притащила лимонад и печенье, и мы сели с ней на кровать. Учить.

Сначала была биология. Дурацкий предмет. Ненавижу биологию и все, что с ней связано. У меня пусть и были хорошие оценки по этому предмету, но я всей душой ненавидела его. И сейчас ненавижу. Я объяснила ей: как, что и зачем. Объяснила новую тему и разобрала старую. На биологии мы решили закончить и просто разговаривали.

Насколько я знаю, ей нравится Руслан – баскетболист нашего универа. Очень странно, ведь он не имеет с девушками отношений более трех дней. Я таких людей не понимаю. Он ведет себя как шлюха – лишь бы удовлетворить свои потребности. Меняет девушек. Это как-то… мерзко? Наверное. Аня говорит, что он как-то приходил к Артуру в гости. Приставал к ней, чуть не поцеловал. Но, как сказала девушка, «помешал» всему брат. Не знаю, как она, но я была бы благодарна своему брату.

Потом мы заговорили с ней о мире, мировых проблемах, проблемах людей, проблемах студентов, проблемах подростков. Единственной проблемой в нашем разговоре было лишь то, что она очень замкнутая и грустная.

Я часто даю ей совет. И сейчас она нуждалась в моем совете как никогда. Пусть даже если голубоглазая не говорила об этом. Я видела. Чувствовала.

– Поверь мне, я знаю, как это. Я знаю, как плакать в душе, чтобы никто тебя не услышал, я прошла через это. Я знаю, как ждать, когда все уснут, чтобы рассыпаться на части. Ты просто хочешь, чтобы все плохое закончилось. Я в точности знаю каково это – когда никто о тебе не беспокоится и не волнуется. Я тоже была в этом возрасте. И я помню это…

Бесстыдство

Я шла от Артура пешком. Одна. Без всякого желания на сопровождение и компанию.

Прогуливаться по парку, идя в сторону своего дома, было хорошей идеей: гулять всегда приятно. Приятно думать обо всем, что увидишь. Например… Например, я вижу воркующую парочку на лавке возле ларька с мороженым. Они мило краснеют. Прямо впереди, в десяти метрах. Я прохожу мимо них.

– Вы такие милые, аж блевать тянет, – зевнула я.

***

Александра приехала ко мне ровно в пять, когда я начала рыться в своем шкафу. Я была обречена с самого начала: лишь потому, что мне нечего было надеть. Однако, шкаф от моих шмоток уже не закрывался.

Подруга ворвалась в мою комнату, когда я пребывала в белом нижнем белье. Я в одну секунду накинула халат на себя и присела на кровать. Подруга странно смотрела на меня, будто ей что-то не нравилось.

– И на что ты рассчитываешь в таких трусах?

Брюнетка скрестила руки на груди и покачала головой. Почти все ее шутки склонялись к разврату, но чаще всего это было смешно нежели обидно или грубо.

Я покрутила пальцем у виска, намекая на глупость и неуместность ее шутки, и вздохнула, пожала плечами, упала на кровать. С одной стороны, мне нравились дискотеке. В школе я ни одну, на которую была приглашена, не пропускала. Иногда приходила в шортах или джинсах, но была там до последнего.

– Ну точно не на бесстыдство со стороны главаря баскетбольной корзины, – Где-то в глубине своей души я, возможно, рассчитывала на это, но это ВОЗМОЖНО.

– Он любит черное белье, – скептически сказала она, пристально посмотрев на меня. Ирония в этом диалоге была только в том, что на мне белое.

– Да не нужен он мне! – как обычно я вспылила на этой шарманке и смутилась, не заметив. Смирнов своим существованием меня раздражал: я просто знала, что где-то есть этот придурок, что он живет и давит на окружающих.

– Ха-ха, да не бесись ты так. Я просто решила проверить твою взвинченность по поводу вечера.

Саша сразу достала бордовую кожаную юбку, черные чулки с кружевом и темно-зеленый, словно изумруд, топ на бретелях с еле заметными звездами на груди. Мне понравился ее выбор. Саша прекрасно подбирала наши наряды, создавая ощущение, что мы сестры-близнецы.

Моя подруга была уже одетая в темно-изумрудное платье а-силуэтом. Оно безумно подходило ей по фигуре, очерчивая талию.

– Что ты придумала сделать с волосами? – она посмотрела на мое отражение в зеркале.

– Выпрямить и…

– Не продолжай, я возвращаю тебе твою диадему.

Сентябрь в этом году славился только теплой погодой, но мне все равно пришлось надеть колготки в мелкую сетку. Самое забавное, что именно сейчас, в шесть вечера, температура составляла почти двадцать шесть градусов. Немного не свойственно Неоновому Городу.

***

В семь мы уже были в университете, в актовом зале. Пока ректорат и деканат произносили речь о новом учебном году, о важности экзаменов и сессий, о надобности знаний, «ведь для вас начался новый этап, новый уровень, и вы должны пройти его, иначе будете дворниками» и так далее, я думала о всей ненадобности этой речи.

Я не люблю подобные встречи по одной-единственной причине – наличие руководства и «душещипательных» речей о важности знаний, «которые вы получите в течении учебного года».

Когда мы только поступили на первый курс, нам рассказали о том, что студенты – новый образ жизни. Мои тупые однокурсники с тупыми шуточками восприняли эти слова как «тараканы в общаге», «пельмени на завтрак/обед/ужин» и «постоянный секс».

Но как же они ошиблись, когда поняли всю трудность занятий в этом университете. По началу, я восхищалась студентами, которые пребывали на третьем и четвертом курсах филологического, потому что они говорили очень красиво и научно, но быстро в них разочаровалась, когда увидела в Паутине их фото топлес и фотографии с вечеринки, где они снимали топики и майки, даже бюстгальтеры. Ужас.

Я не следила за ходом своих мыслей, потому не сразу заметила, как все уже танцевали, веселились и пили. Иногда такие знания, как «уметь не пьянеть» – жизненно необходимые. В таком случае, надо поскорее начать веселиться.

Внезапно мне стало грустно. Я чувствовала себя одиноко в толпе пьяных студентов. Не понимаю, как кто-то смог пронести алкоголь. Ректорат вынюхивал всех. Но, видимо, в больших количествах пили только те, кто держал себя в руках.

Уже через полтора часа я была в хлам, но сознание мое пока не подводило, но это пока. Мой брат в углу зажимал какую-то второкурсницу, кажется, это Люда – наша староста. М-да, ну и вкусы у моего братца.

Против Люды я никогда ничего не имела. Она была забавной и чуткой, но совершенно не разбиралась в людях и никогда не понимала намерений людей. Она была похожа на ангела. Люда ничем не баловалась, жила в приличной семье, хорошо воспитывалась, не закрывала «хвосты», не грубила, не хамила и искренне не понимала, что общество не нуждалось в ней, как в чем-то необходимом.

Танцпол горел светомузыкой и глазами веселившихся. Решаюсь искать кого-то из знакомых, но на ноги наступают только симпатичные третьекурсники со знаниями в голове. К сожалению, симпатии я к ним не испытывала, но очень хотелось бы.

Я не понимала, что делала. С одной стороны, я была в сознании, а с другой – не знала, что творила. Некоторые вещи выветривались из моей головы. Я не помнила имен, язык заплетался, иногда тошнило, но я продолжала веселиться, изредка отходила попить воды.

Я поняла, что сошла с ума, когда осознала, что целуюсь с одним из баскетболистов. А обещала себе без бесстыдства. Категорически наплевать на то, кто это. Я не видела его лица. Меня просто зажали у стенки и жадно хватали ртом.

Абсолютно все равно, что я это делаю из собственной потребности. Особенно похер, что будут думать обо мне однокурсники и другие учащиеся, если узнают. Ведь это человек, которого все девушки хотят, а парни ему завидуют. Я не видела ничего, никого. И не хотела вообще что-то видеть. Мне казалось, что я теряюсь в чувствах.

Баскетболист

Я не заметила, как бесстыдство переросло в яркую вспышку страсти. Все началось просто с приглашения на медленный танец. Я была настолько пьяна, что не сразу сообразила, как мы целовались посреди танцплощадки. Эти поцелуи не были простым ребячеством, как в первом году старшей школы. Тогда я не понимала, что это не то: не та кульминация.

Сейчас же я горела. Взрослеешь – меняется взгляд на некоторые вещи.

Парень обжигающе коснулся моей шеи, и мне определенно это нравилось. Думаю, ему неудобно было наклоняться, чтобы оставить синий след на моей ключице. Я простонала тихо: музыка заглушала любые вздохи. Я обняла его за шею и притянула к себе ближе. Ближе, чем прикасаться телами, и быть не может.

Низ живота стянуло. Я чувствовала возбуждение, ноги слегка подкашивались. В кромешной темноте я видела лишь слегка взъерошенные волосы. Не все красавчики могут опьянять трезвых и отрезвлять пьяных. В моем случае мне просто было все равно. Я не ведала, что творила, да и не особо соображала, когда залезла на стол, скинув пластиковые стаканы.

Снова я не могла разглядеть лица. Не потому, что не горит свет. А потому, что в глазах потемнело от новой волны поцелуев в шею. Я опрокинула голову назад, обнимая парня и теребя его волосы.

Чувствовала, как он оставляет на моей коже следы. Не хочу, не могу остановиться. Хочу воспротивиться. Он устроился у меня между ног, а мне не хватало сил, чтобы воспротивиться. Будучи пьяной, я казалась сама себе сонной, слабой, болезненной. Я словно наблюдала со стороны. Как будто мое тело было зажато между еще одним телом и стеной, а разум где-то со стороны наблюдал за всем тем, что происходило.

Мне было противно от самой себя за то, что позволила себе настолько заиграться в неприступную стену, а потом не уследить и жалеть о том, что все, в очередной раз, полетело ко всем чертям – прямо в адовый огонь.

Зубами парень слегка оттягивает мочку уха, заводя меня еще больше. Живот будто затянут в узел, а дыхание давно сбилось. Мне было абсолютно наплевать на личность партнера. Может, из-за того, что я перебрала и не понимала, что делаю. Я была люто зла на себя, но не смогла заставить себя передумать совершать еще одну ошибку в моей жизни.

Он пальцами очерчивает мою фигуру. Я жмурюсь, оставляя попытки оторваться от парня. Веду бой с собой: то, что мне нужно и то, от чего я пока не могу отпрянуть. Тяжело. Начинаю задыхаться. Воздуха становиться мало. Хочу оттолкнуть его, но сил хватает только на то, чтобы немного стянуть его рубашку в районе груди.

Снова жаркие поцелуи в губы. Баскетболист прикусывает мочку уха и переходит к шее. Горячим языком обжигает мою холодную кожу. Снова щупает грудь, снова заводит меня. Он целует мое тело: правое плечо, ключицы, артерии на шее, левое плечо и щеку. Я выпрямляюсь. Туман потихоньку рассеивается.

Я поднимаю его лицо и целую в губы, сидя на столе с задранной юбкой до самой каемки чулок. Молодой человек прыгает назад под напором какой-то силы и пошатывается. Я немного трезвею и стараюсь привести свои мысли в порядок, как-то собрать их вместе. Но я не могу этого сделать и стараюсь не заплакать.

– Ира? Какого черта ты с Русланом? – мой брат летит следом, но уже на меня, стараясь тормозить, что плоховато получается.

– Эм… – мне нечего сказать. Перед братом стыдно, но вот перед двумя лишними баскетболистами – нет (помимо Ильи, в аудиторию ворвался Смирнов). – Я пьяна! Ясно? Мне не пять лет, что ты обо мне так печешься! – перехожу на ругань. Да уж, женская логика, которой нет. Почему бы не перевести все в ссору?!

Ухожу из актового зала. Не хочу находиться в универе. Домой, скорее домой. Скорее выбраться из металлических оков стыда и глупости. Какая же я дура! Чем я думала, дьяволы?

Забегаю в раздевалку и хватаю свою кожаную куртку.

Надоело. Настроение закончилось точно. Хотя, в принципе, он прав. Мне бы тоже не понравилось, если бы мою дочь или младшую сестру зажимал какой-то парень.

Выхожу на улицу. В лицо бьет легкий холодный сентябрьский ветер. Я окончательно трезвею. Меня хватают за локоть и резко разворачивают. Я пытаюсь удержаться на ногах, но спотыкаюсь о воздух. Упасть не успеваю – меня хватают за плечи и крепко держат.

– Ты зачем это делала? – кого как не Михаила заботит моя личная жизнь. Действительно?

– Я не обязана тебе отчитываться. Если считаешь, что я таю от тебя как шоколад в микроволновке, то ты глубоко, очень глубоко ошибаешься. Я не собираюсь с тобой разговаривать, ваше высочество! – делаю реверанс и поклон, сочтя этот момент подходящим для шуток – конечно же.

– Ты же прекрасно понимаешь, что он это расскажет всем и выставит тебя не в самом лучшем свете.

– А тебе-то какая разница? – одергиваю руку и быстрым шагом иду домой. Саша потерялась где-то в актовом зале. Она не звонила, но я предполагала, что с ней Артур. Жаль ее оставлять там, вдруг что случится, а придумать стратегический ход не успеет.

– Мне есть разница. Пока твоего брата нет рядом с тобой – я за него, – это было так самоуверенно сказано, что я громко усмехнулась.

– А где же он?

– Он тебе не обязан отчитываться! – передразнил он меня. Пристально посмотрела ему в глаза, Миша отвернулся. – Свою подружку довозит.

Я остановилась. Что-то в его глазах было едкое, как кислота, и загадочное, как зеленый лес.

– Ну так, а какого черта? – спрашиваю уже, наверное, не его, а саму себя.

Иду целенаправленно домой. Скорее в теплую квартиру. Умыться, помыться, расслабиться, стереть с себя этот вечер – лучше, конечно, навсегда. Может даже выпить и устроить истерику в одинокой квартире.

Смирнов снимает с себя бомбер и заставляет надеть его. На вопрос зачем он это делает, ответа я не услышала. Скинула бомбер, отдала в руки и пошла дальше.

– Да что ты от меня нос воротишь? – недовольно вскрикнул баскетболист, опять остановив меня, удерживаю руку. Его рука теплая, а моя холодная.

– Э, у меня… У меня аллергия! – отмахнулась я в надежде, что парень отстанет.

– На людей? – с ухмылкой на губах спросил кареглазый.

– На баскетболистов.

***

Дома я была через десять минут. Родителей в квартире я не застала, о чем гласила мне записка про неотложный отъезд и мое великодушное понимание.

Я налила стакан молока. Даже не разогрела, просто выпила залпом. Одна на две недели, какой ужас. Илья съехал в общежитие, поэтому я точно одна.

На кухонных часах пять-тридцать-две утра. Ничего себе! Это сколько же времени прошло? Больше девяти часов?

Мой телефон зазвонил. Если это Смирнов, то я не отвечу. Если Илья – сброшу и отключу. На экране светился незнакомый номер.

– Какого черта мне звонят в такое время? – срываюсь, потому что это неприлично.

– Ири, детка, – по голосу я поняла, что это Руслан, – не хочешь продолжить начатое? Скажем, у меня сегодня вечером?!

Вот это наглость!

– А не пойти ли бы тебе к черту? Если я была пьяна и хотела тебя, то не обольщайся, что захочу «закончить начатое». Пошел в жопу, Руслан! – с силой нажимаю «Отбой» и выключаю телефон.

Сегодня ректор решил устроить выходной, чтобы студенты оправились, поэтому можно проспать целый день.

***

Проснулась я от стука в дверь. На часах было пять вечера, еще же такая рань.

Я поднялась с кровати и накинула халат. Кого еще принесло? У Ильи есть ключ, родители в отъезде, Саша умеет открывать замок.

– Собирайся, нужно идти.

– Что случилось? Я только проснулась… – я зевнула: спать хотелось жутко. Видимо, я еще не отошла.

Парень перекинул меня через плечо и методом тыкая пальцем в небо нашел ванную комнату.

– Твоего брата отвезли в больницу, я не знаю почему.

Темнота

Машины для слабаков?! Действительно.

Именно так я считала раньше. В принципе, и сейчас так считаю, но только на подсознательном уровне. Сознание твердило об опасности.

Смирнов мне так ничего конкретно не сказал, лишь ответил, что пока сам в точности ничего не знает. Меня это взбесило. Предпочитаю неведению конкретность. Конкретность всегда освобождает от лишних мыслей.

Мы ехали по трассе, не сворачивая. На часах полседьмого, а за окном темнело. Ночь словно забирала под свое покрывало весь город. Из динамика моего смартфона раздалась мелодия «Muse – Feeling Good».

– Да, – напряженно отвечаю, руки трясутся. – Да, Ира. Здравствуйте, Олег Витальевич, – Я и понятия не имела кто это, но оппонент представился мне медработником в «Скорой». – Я уже еду.

Баскетболист, сидевший слева от меня за рулем своей дорогостоящей машины, кинул на меня вопросительный короткий взгляд. По всей видимости, мое лицо было белое, а руки тряслись, как у наркомана.

– Можно я закурю? – спрашиваю своего сопереживающего. Вот как научили в дурной компании – так теперь бросить не могу. А говорила мама, что нельзя связываться с плохими ребятами. Но нет, Ира же непослушная дочка.

– С каких пор гномы курят? – едко ухмыляясь, спросил он.

– За гнома обидно, вообще-то. Курю давно, несколько лет уже, – зажигаю сигарету и открываю окно. Выдыхаю горький дым, вместе с тем – облегченно.

– Была бы ты моя, давно по заднице бы получила, – я выпучила глаза. – Да ладно тебе! Будто парень никогда тебя выпороть за это не хотел.

– Честно признаться, не хотел. Ему было плевать на мои привычки. Да и на меня тоже. Так и расстались – я в него плюнула. В прямом смысле.

Он рассмеялся. Любая другая бы растаяла под его улыбкой и карамельными глазами, но я – не любая. Да и с каких пор я открытая книга для напыщенного урода?!

– Что тебе сказали по телефону?

– Ничего хорошего, – я сглотнула и сделала очередную затяжку, – лежит без сознания в катафалке скорой.

– Катафалк? Это же не…

– Да знаю я! – перебила, не дав закончить предложение третьекурснику. – Он не любит скорые, потому что у него погибла в скорой любимая девушка. С того времени прошло уже около пяти лет. До сих пор называет машины «Скорой» катафалками.

– Он мне никогда не рассказывал, хотя я его знаю со средней школы.

– Брат не хочет сам рассказывать, ему неприятно вспоминать тот момент. Поэтому рассказываю я. Это уже не тайна года три.

Мы подъехали к госпиталю через десять минут. Я выбежала из автомобиля до его полной остановки. Наплевать на это. Родной и дорогой мне человек попал в аварию, и ждать, пока машина остановится полностью, для меня смыслом не было, да и находиться в одной зоне со Смирновым не хотелось абсолютно.

Подбегаю к дверям и с силой их открываю. Не понимаю, зачем в госпиталях тяжелые двери. Чтобы больные не сбежали?! Неумное решение.

– Извините, мэм, можно узнать…

– Девушка, вы что, не видите, что я занята? – некультурно жевать жвачку в больнице и разговаривать таким тоном. Вечно в регистратурах сидят бездельники.

– Да мне похер! Какого черта… – я не успеваю ей высказать все, что думаю, как мне закрывают рот большой ладонью.

– Прошу прощения за язык моей девушки, – голос капитана корзины узнаю где угодно и ни с чем не спутаю. Стоп, его девушка? С каких это пор мы стали так близки? – Мы бы хотели узнать, где сейчас находится пострадавший Нестеров Илья Александрович.

– Он в операционной. Вход посторонним запрещен, извините, – как корова траву жует, честно. Еще с таким недовольным лицом.

– Я его сестра, мне звонил Олег Витальевич, – достаю документ из сумки и показываю ей доказательство того, что мы родня.

– Операционная на третьем этаже в пятом корпусе.

***

В такое время суток – то бишь в семь вечера – людей в госпитале не много, а меньше, чем когда-либо. Может быть, ничего удивительного, но меня это напрягало.

Стены в больнице были светло-голубые, не режущие глаза, а расслабляющие. Но освещение здесь просто ужас: яркие лампочки фирмы «Вырви око».

Это медицинское учреждение отличалось от того, которое находится в нашем районе. Оно было слишком стерильным и чистым. В этом медицинском учреждении я еще не увидела ни одного старика. Спрашивать об этом не было смысла и интереса. Скорее к нему.

Я бежала прямо, иногда сворачивая по указателям. Капитан бежал немного позади меня. Резко останавливаюсь у схемы госпиталя, потому что я заблудилась и запуталась. И не только здесь.

Около операционной сидела Люда. Ее колени были стерты до крови, одежда и лицо были грязными, а волосы спутаны.

– Как хорошо, что ты пришла! – Прокопьева буквально слетела со стула и обняла меня. Подругами мы с ней не были, поэтому обниматься тоже было ни к чему, но я ее обняла в ответ. Чисто с человеческой позиции. – Мы ехали ко мне и…

– Прости, я не хочу этого знать, – строго перебиваю ее и сажусь напротив нее. – Я не хочу знать подробности, мне хватает того, что он пострадал, – ненавижу подобные ситуации: никакими хорошими последствиями они не кишат. Попал в аварию – уже больно, так что слушать душещипательные подробности, как она чудом выжила и вызвала помощь моему брату, я не хочу. Достаточно того, что он в операционной.

Прошел час. Втроем мы сидели молча. Я лишь думала. Удобно осмысливать мирское бытие в полной тишине. Тишина дает надежду. Спустя еще полчаса позвонила мама и сказала, что они вылетают первым рейсом. Меня это насторожило. Да, как родители они поступают разумно, но лично мне не нужно слушать все ее мысли. Я усмехнулась самой себе – какая же я эгоистка!

Еще два часа прошло с момента маминого звонка. Операция закончена. Вышел врач и провел меня в его кабинет.

– Ситуация тяжелая, – начал хирург, – но он справился, – я облегченно вздохнула. – Парень крепкий, поэтому будем надеяться, что выживет.

– А почему надеяться? – Недоумеваю. Если все в порядке, то к чему надежда?!

– Дело в том, что состояние его здоровья нестабильно. В любой момент может стать хуже, – слезы выступили на глазах, – и это самое страшное. Пока что ваш брат в коме. Не могу утверждать, что он выйдет из нее мгновенно. Возможно, потребуются дни, недели или месяцы.

***

С того дня прошла неделя. Для меня наступила темнота. Я просыпалась – и в глазах сразу темнело. Я шла в больницу, и снова темнело. Будто в мире нет никого и ничего, кроме меня и койки Ильи.

Я приходила в больницу, чтобы навестить его и подержать за руку. Пожалуй, мой брат – единственный родной человек, который никогда не оставлял меня. А тут решил оставить.

В палате раздавался ужасный писк, означающий, что пульс в норме. Дышал он через трубку. Слышно его тяжелое дыхание, будто он дышит в последний раз.

И каждый день я шептала ему: «Все будет хорошо, я верю в твое выздоровление, я не смогу без тебя».

Сегодня под мои жалкие и бестолковые слова вошел лечащий врач. Я не услышала, поэтому продолжала прижимать к своей щеке его руку и шептать.

– Я верю в тебя.

– О, так вы верующая? – удивленно вскинул брови врач, я вздрогнула.

– Я атеистка, в бога не верю. Люди создают его в надежде на спасение своей заранее обреченной души. Шанса на спасение нет ни у кого, но люди продолжают верить. Надежда на что-то должна быть.

Он вышел, как только я договорила. Мой тон был злой и недовольный, по всей вероятности, его это отпугнуло.

Две недели я просидела в больнице, помогая медсестрам возиться с моим братом. Прогул в универе я закрою, но не скажу, что мне очень плохо. Пусть другие видят улыбку, но никогда не узнают, что за ней – темнота, и вокруг меня тоже она.

Цветные сны

Через четыре дня меня упекли в эту больницу. Я лежала хоть и в другом отделении, но всё время до ночи проводила в палате Ильи. Я сломалась. Шанса на его выздоровление не было никакого.

Я была в отчаянье, не совладала с собой, никак не выходила ни с кем на контакт и полностью игнорировала окружающий мир, создав себе идеальное пространство для переживаний. Я грустила, очень много нервничала и бесилась, плакала, кричала, выла, шептала сама себе утешения, когда пропадал голос.

Я не ела целыми днями, пила по шесть чашек сладкого латте за день. Этого было более, чем достаточно, чтобы утолить голод на некоторое время. Иногда даже бегала в аптеку за ремантадином – противовирусным препаратом, от большого количества таблеток которого голод пропадал на несколько часов. В случае употребления десяти-двенадцати таблеток за раз я наблюдала тремор, головную боль и галлюцинации, но только в выходные дни, когда врачи и медсестры особо не обращали на меня внимания.

Саша звонила после каждой пары и пыталась хоть как-то поднять мне настроение, но всё было тщетно. У неё не получалось отвлечь меня и мои мысли от шока и тоски. Звонил и лучший друг моего брата, но интересовался он больше моим состоянием, чем действительно пострадавшим.

Я вернулась в палату, чтобы принять нужные таблетки и покурить. Ничего из этого меня не успокаивало, но врачи так не думали. Они отпускали меня в магазин раз в два дня. Я покупала пачки кофе, шоколада и сигарет. Да, пожалуй, это был не тот кофе, который я пью дома, но хоть что-то.

Меня брала досада. Я хотела кричать, сбивать руки об стены, но никому легче от этого бы не стало, а я просто пускала бесшумные слезы в саду, когда ходила курить, или ночью за какой-нибудь грустной книгой.

Мои родители снова уехали, чтобы подписать какой-то важный контракт. Создавалось ощущение, что им всё равно на их детей. Они и не знали даже о том, что я пострадала. Точнее, – моя душа.

Я открыла окно. В палату ворвался холодный ветер. Сажусь на подоконник и зажигаю орудие массового самоубийства. Было бы неуважительно курить в палате человека, который не раз спасал меня. Это было бы, наверное, единственное, что я могла для него сделать.

Мне советовали оторваться от реальности: перестать следить за тем, что происходит в реальной жизни, увлечься сериалом или книгой. Но я кое-что поняла для себя. Ничто не сможет тебя отвлечь от реальности, если ты чувствуешь боль, которую не можешь залечить ни одной книгой.

Моё подсознание кричало. Так было всегда. На протяжении всей жизни я чувствовала, что услышу какую-то весть.

Неожиданно даже для себя я начала злиться. Меня начал раздражать сам факт, что я вводила себя в тоску и не могла радоваться жизни. Но разве приятно радоваться жизни без того, кто жил этой жизнью?

В палату ворвался Смирнов и замер, увидев меня, сидящую на подоконнике и курящую третью по счету сигарету. Он быстро подошел ко мне, выхватил ее и выкинул в окно.

– Хватит курить! Убьёшь себя, – он посмотрел в глаза: всё было ясно с первой минуты.

– Хватит указывать! – Я разозлилась. Помимо того, что меня внезапно всё начало бесить и раздражать, я разозлилась из-за того, что неизвестный мне человек выкинул мою сигарету.

Спустя минуту он спросил, тихо вздохнув:

– Что случилось?

– Меня бесит, что потрясающие люди склонны к самоубийству. Меня бесит, что у детей рак. Меня бесит, что бедные не могут позволить себе обучение в престижном университете. Меня бесит, что родственные души не могут быть вместе по каким-то левым причинам. Меня раздражает, что люди лгут. Меня раздражает, что никого не волнует наша планета. Меня бесит, что люди паршивы и фальшивы. Я схожу с ума, потому что этот мир такой неправильный и отвратительный, а я ничего не могу сделать, даже для брата. И ты явно ожидал, что я скажу про своего брата слишком много слов. И это так. Я сказала о нём сейчас так много и так мало, потому что ничего не могу больше сделать.

И заплакала. Просто заплакала солёными слезами, обжигая ими ледяные белые щёки. Я плакала и вытирала уже мокрыми ладонями лицо. Я хотела взять себя в руки, но попросту не могла допустить хладнокровно беспокоиться о дорогом сердцу человеке.

Кроме него меня больше ничего не беспокоило. Если я потеряю Илью, я потеряю себя, разум, совесть, здоровье. Я не справлюсь в этой жизни без него и его теплых рук, его безмятежного спокойствия.

Я уснула тогда слишком быстро. До этого момента мне никогда не снились цветные сны. Даже если и снились, то я их не помнила. Но эти были слишком ярки и запоминающиеся.

Венок и воздыхатель

Никогда бы не подумала, что после выписки вернусь на занятия с каменным лицом. После трёх дней посещения своего факультета меня зарекомендовали преподавать в ВУЗе другого города и в издательство Неонового Города. Это был, пожалуй, самый сложный выбор. Оба варианта мне были по душе, и я, в принципе, не знала, куда подамся.

Сегодня у меня было всего четыре пары: философия, греческий, русский и зарубежная литература. Я сидела на греческом и неимоверно скучала по брату. Врачи говорили, что после пробуждения он быстро оправится. Но вопрос состоит в другом: сможет ли он вообще поправиться после многочисленных травм.

Меня окликнул преподаватель – Иосиф Григорьевич. Он был строг к скучающим лицам, которые ничего не делали, а тупо пялились в окно, как это делала я.

– Нестерова, – я сделала вид, что пишу. – Нестерова!

– Иосиф Григорьевич..? – вскинула бровь.

– Тебя вызывают поговорить, – его лицо стало строже и серьёзнее, он нахмурился.

Я вышла из аудитории, ожидая увидеть Смирнова, но мои мысли не материализовались, и я увидела молодого человека с волосами чуть выше плеч в прекрасной укладке.

– Здравствуйте, вы – Ирина Нестерова? – по манере речи и заметному стеснению я поняла, что передо мной стоял первокурсник.

– Просто Ира, – моя правая рука провонялась сигаретами, и парень её поцеловал.

– Меня зовут Мирон, и, – он замешкался, явно волновался, – я бы хотел, чтобы Вы были моей моделью для проекта. Я с Фотографии.

Я серьезно задумалась. Меня никогда не приглашали на подобное мероприятие, и у меня не было профессиональных фотографий. А еще это маленький опыт «модели».

– Мирон, какая тема твоего проекта? – он заулыбался: явно понял, что я согласна.

– Тема достаточно проста и красива: венки из самых разных цветов. Но это лишь образ. Раскрытие темы такое: боль в цветах. Я хочу, чтобы Вы, Ира, изобразили боль в венках. Это философия и символика.

– Очень интересно, во сколько, куда и когда мне прийти? – Идея мне нравится, хотя очень необычна. В основном, на фотопроектах изображают черно-белые снимки красивых улыбающихся девушек, или создают коллажи из отредактированных фотографий животных, но никогда не слышала о подобном.

***

После пар я заскочила в кафе, выпила кофе и помчалась в Фотографию. «Фотографией» весь университет называл факультет дизайна фотографии. Ученики были там прекрасные: отзывчивые, трудолюбивые и талантливые.

Мирон сообщил, что б после последней лекции я приехала к нему, так как там все уже подготовлено. Я удивилась, но после приняла как должное.

Первый этаж Фотографии был с кучей фотозалов, а уже на втором располагались аудитории.

Я подошла к нужному залу и обомлела: стены были полностью в разных фоновых полотнищах, стояли стулья, на одном из них висела одежда и лежали разные венки, на столике раскиданы журналы и фотокарточки.

Помимо Мирона тут находился еще один парень-первокурсник. Он был симпатичным шатеном в очках и с фотокамерой.

– Я не думала, что все будет настолько масштабно.

Честно говоря, я в шоке. Участвовать в чьем-то проекте для меня – что-то новое и неизвестное. Никогда мне не удавалось произвести впечатление (так сказал мой фотограф) на всю группу.

На первом курсе я произвела впечатление на третьекурсника, и мы переспали на третьем свидании. Но у него была девушка, а мне нужно было забыть бывшего. В общем, он оказался таким трусом, что рассказал о нашем перепихоне своей подружке, и та заявилась ко мне домой. Потом она недели две преследовала меня, писала гадости на плакатах, даже кинула в окно жилого дома (а живу я на втором и третьем этажах) кирпич с надписью: «Первопотаскухница». Только потом до меня дошло, что это сочетание слов «первокурсница» и «потаскуха».

Она училась не в нашем университете, поэтому жить было проще. А того парня исключили, и мы больше не виделись.

Мирон провел меня в конец фотозала и усадил на черное кожаное кресло. Честно говоря, не знаю откуда такая мебель в нашем учебном заведении, но сделаем вид, что я не заметила.

На улице стемнело.

Порядком было семь часов, а солнце, ближе к зиме, начинает садиться раньше. Мой телефон трезвонил и просто разрывался звонками брата и подруги, но отвечать я не хотела.

– Вы бы могли взять трубку, – я поняла, что ему надоело слушать этот трезвон, пришлось отключить звук.

Я тупо сидела в кресле и думала. Венка из цветов на мне еще не было, да и пока настраивали свет, было время посидеть, ничего не делая.

Фотографы – бывшие художники, которые сменили холсты на фотопленку. Для меня было неправильным прийти сюда и не уточнить всех аспектов.

Спустя какое-то время Мирон и его друг начали свою работу. Они говорили, что нужно изобразить, какую эмоцию, как повернуть голову и использовать ли руки.

К сожалению, особого удовольствия я не испытывала от долгого отсиживания своей задницы, но результат меня впечатлил: фотографии были шикарны. Даже пару фотокарточек подарили.

Мы обменялись адресами электронной почты, чтобы эти два художника смогли отправить фотографии.

Я с любопытством наблюдала только за тем, как они располагают тени, как создают более насыщенный цвет, как корректируют синяки под глазами. Это была тяжелая работа. Но, поскольку мальчики были осведомлены о всей работе (что и как нужно делать), закончили редактировать очень быстро.

Но почему-то всегда случается так, что кто-то портит шикарный момент. Мы прощались и решили позволить себе такую вольность, как поцелуй в щеку. Как всегда, вот как по закону подлости врывается этот безбашенный и портит всю малину.

Этот напыщенный самодовольный великан корзины чуть не побил их, просто потому, что они лезли ко мне целоваться. Пришлось наорать на него и прочитать длинную лекцию о том, что нельзя бить всех подряд, и с каких это пор он строит из себя заботливого молодого человека?!

– Ваш парень очень вспыльчив, – сделал замечание друг Мирона Артем.

– Еще эгоистичен, груб и лезет не в свое дело! И он не мой парень, – все слова были направлены в адрес одному человеку, и он прекрасно слышал.

– Я вышлю тебе на почту фотографии, – Мирон улыбнулся и попрощался со мной и «моим-вспыльчивым-парнем».

Я была зла и обижена. Куча оправданий лились из уст, чтобы угомонить мою злобу, но ничего бы его не спасло.

Когда я дошла до пешеходного перехода, этот ублюдок, который опозорил меня (и что теперь обо мне подумает первый курс Фотографии?), предложил довезти; вот еще, откажу в такой чести.

Моя натура настолько разнообразна, что я могу заплакать от злости или одного замечания. Но не сегодня. Мне очень хотелось биться головой об стену до потери сознания. Я настолько ненавидела этого человека, что даже себя терпеть не могла просто за то, что вижусь с ним чаще, чем могла бы. Я презирала его, потому что он издевался надо мной, а себя, потому что позволяла ему это делать и искала его всевозможными способами. Но я не могла себе в этом отказать. Мне льстило, что он крутится возле меня чаще, чем возле своей подстилки-модницы Столяровой (из-за нее я презирала его еще больше).

Представьте ситуацию: (может быть) хороший парень, учащийся на юридическом факультете, прекрасный спортсмен и почти отличник спит с телкой легкого поведения, которая просто не нарадуется тому, что ее имеет во все дыры капитан.

Еще я не пойму, почему меня это так цепляет. Ведь он мне не нравится, но веду я себя намного иначе, как бы сказала Александра.

– Я тебя подвезу, – разворачивает за руку меня Смирнов.

– Я Вам, Михаил, вынуждена отказать.

– Это с какой такой радости? – надменный, немного удивленный тон.

– Пожалуй, по причине того, что Вы мне неприятны. И, прошу Вас, сударь, соизвольте больше со мной не пересекаться.

Я старалась говорить достаточно спокойно и равнодушно, чтобы хоть как-то его задеть. Но, кажется, таким парням, как он – холодным, нецивилизованным, недисциплинированным – было не знакомо, что такое «отвали» и «личное пространство», из-за чего он просто перекинул меня через свое огромное плечо и понес в сторону своей крутой дорогой тачки.

Настоящая

– Ты проиграла, – уверенно выдала Александра, делая глоток карамельного кофе.

– И что теперь? Почему я вообще согласилась с тобой на этот глупый и бессмысленный спор? – досадно, что проиграла.

– Ты проиграла, потому что не смогла быстро сообразить и…

– Спасибо, ты открыла мне глаза!

– Не перебивай. Ты не смогла быстро ухватить.

– Это же ты заставила меня грязно ругаться даже без твоего присутствия, делать вид, что я такая вот крутая. Это не мое. Я на первом курсе была тихой и незаметной. Университет даже не узнал о ситуации с третьекурсником. Но мне было комфортно в тени, комфортно не быть той, которая всегда на показ. И я не хочу быть такой. Ты не заставишь меня меняться и экспериментировать с образами. Я люблю грацию и серьезность, а не спонтанность и легкомыслие. А ты заставила меня это сделать. – скорей хотелось вернуться к прежней жизни – тихой, почти незаметной, умиротворенной и без всяких приключений.

Саша отпила из стакана и посмотрела в окно. Шел не дождь, а просто ливень, и нам пришлось спрятаться в ближайшей кофейне. Она задумалась и на мгновение состроила ужасную гримасу от моих слов. Она всегда делала замечания, когда видела, что есть недочеты. Она пыталась слепить из меня ту дерзкую, «классную» девчонку, которая не полезет за словом в карман. Но как же она ошиблась, подумав, что я могу ею быть.

– Только не строй из себя жертву изнасилования, тебе очень не идет.

– Я не строю, а пытаюсь думать рационально и делать заметки о некоторых последствиях, о которых ты, кстати, даже думать не хочешь.

Я отпила из чашки, насладившись сладким вкусом кофе. Обычно сентябрь был после августа теплым, дожди шли редко. Но не сегодня.

Я сильнее укуталась в куртку, мурашки пробежались по коже. Мы сидели в кофейне после пар. Изначально это была прогулка до моего дома, так как подруга оставалась ночевать у меня, но когда пошел ливень, мы укрылись здесь.

Интерьер не был уютным и расслабляющим, как в нашем любимом кафе, он был симпатичным, но никак не уютным: сине-белые стены, синие мягкие диванчики с белыми слишком мягкими подушками, яркие торшеры и фотографии на стенах. Пластиковые черные столы были прикручены к шахматному полу.

Я и моя подруга сидели за маленьким столиком напротив друг друга и обсуждали мой проигрыш в споре.

В августе мы поспорили, что я смогу жить «нараспашку», как баскетболисты. Но я ошиблась. Я не любила показуху, не любила выставлять жизнь перед всеми. Мне это и не нужно было. Не хотела, чтоб кто-то что-то знал обо мне больше, чем положено.

– Не забыла мое желание? – Вашенская снова дала знать о моей оплошности.

– Я тебя ненавижу, – прошипела я, поморщив нос, отчего моя собеседница засмеялась.

Последующие минуты три мы пили кофе молча, думая каждая о своем. Я пялилась в окно, наблюдая за людьми и каплями. Обычное сравнение капель дождя на стекле и людей, бежавших от него.

Из колонок тихо доносился джаз, лаская мой слух. Обожаю его. Песня «Everybody Loves Somebody» Фрэнка Синатра успокаивала и расслабляла.

Я прикрыла глаза и вслушивалась в слова. Волшебная песня; она ассоциируется у меня с зимой. Вообще многие песни я могу назвать зимними: Фрэнк Синатра, Сплин, Люмен, Колдплэй (наверное) и Никелбэк. Как появится какая-то песня, сразу закрываю глаза и представляю, что снег хлопьями сыпет в лицо. Это может быть связано с тем, что я хочу зимы.

Из «транса» меня вывела подруга, назвав мое имя. Саша спросила, о чем я задумалась. Ее глаза были полны волнения. Девушка смотрела так, будто что-то случилось.

– Хочу зиму и Новый год, – мягко сказала я и растворилась в музыке.

– Скоро, совсем скоро мы будем одеты как капуста – никакой грации и привлекательности. – Вашенская печально вздохнула; это выглядело весьма комично, и я улыбнулась.

– Зимой тоже можно красиво одеваться, – я пожала плечами и сделала последний глоток кофе.

Нужно идти домой: сумерки дают о себе знать, да и дождь почти прошел. Мы расплатились за свой заказ и поспешили ко мне.

Да уж, дождь по-прежнему моросил: туман и ветер способствовали медленному передвижению в сторону многоэтажки.

Мы молчали всю дорогу. Когда мы дошли, то быстро забежали в подъезд и побежали по лестнице до лифта.

Только когда двери лифта закрылись, я облокотилась о стену и выдохнула. Волосы у обеих были мокрыми, ветровки прилипли и заставляли периодически вздрагивать от холода. Я дышала тяжело. В лифте было не теплее, даже показалось, что холоднее, чем на улице.

Мы зашли в квартиру и сбросили обувь в прихожей. Я повесила наши куртки, нацепила махровые светлые носочки и зашагала в спальню. Взяла чистые и сухие вещи из шкафа, отдала половину подруге, которая сейчас находилась в душе под теплыми струями воды, а сама пошла искать какой-нибудь фильм, чтоб скрасить вечер.

Неожиданное спасение

Что делать, когда задают составить план сложного экономического проекта для первого курса, где нужно заменить преподавателя истории? Правильно, просить помощи у брата или подруги – другого выхода нет.

Саша ушла от меня в девять утра. Я не заметила, как она проснулась и быстро собралась. Она всегда так делает: просыпается ни свет-ни заря, одевается и уходит, когда я даже не успеваю полностью проснуться, сказав: «Ну ладно, я пошла, Ир, увидимся.» То есть, я даже не понимала, кто это.

Выходные пришлось проводить почти в гордом одиночестве, подготавливая материал для первого курса. Преподаватель истории – Марина Алексеевна – понадеялась на меня, что я проведу ее пару для первого курса на день учителя и попросила дать материал.

Брат мой отсыпался у себя в комнате после очередной пьянки с его дружками; я обыскала весь Интернет в поисках нужной темы. Ничего нужного и полезного я, конечно же, не нашла, как бы не пыталась и как бы не хотела.

Я знала, что Александра любила историю, но когда я ей позвонила, она сказала, что конспектов за прошлый год у нее не осталось. Илья же свои тетради сжег. Да уж.

Делать было нечего, пришлось найти свои тетради за первый курс и сравнить с пособием в онлайн-библиотеке, которую я случайно нарыла в поисках электронного пособия методички.

***

Serebro – В космосе

Мои конспекты – совсем не то. То есть, вообще.

Артур историю не знает. Придется просить через Илью кого-то из его амбалов, которые наверняка знают, где и что мне найти. Или дадут свои конспекты (хотя на что я надеюсь, они ведь посчитают это все за извращенные игры или за то, что я влюбилась в кого-то из них).

Телефон завибрировал от входящего звонка. На дисплее высветился незнакомый номер, но что-то мне подсказывало взять трубку. Любопытство взяло надо мной верх.

– Привет, Ири, – по началу не узнала голоса и начала ненавидеть эту форму моего имени. Человек на том конце так слащаво и насмешливо выдавил мое ласковое прозвище, мне даже показалось, что он чуть не засмеялся. – Я слышал от твоего брата, что тебе нужны конспекты по истории за первый курс. Так вот, месье Помецкий готов тебе предоставить их.

Я замешкалась и занервничала. Что-то подсказывало, что все это не просто так, что в конце меня ожидает самое ужасное, что может вообще быть. Но доверие и признание учителей для меня важнее, чем какие-то жалкие и никчемные баскетболисты с огромным чувством собственной важности.

– Что ты хочешь конкретного от меня? – это предложение прозвучало жалко и отвратительно, особенно с моим дрожащим голосом. Унизительно, просто унизительно. Даже через трубку телефона я чувствовала его дурацкую самодовольную ухмылку, которая пропитывала меня ядом и жалостью к себе.

На что он хочет подписать меня в этот раз? Чего еще унизительного и противного он хочет от меня? За что так со мной? Что плохого я сделала лично для него?

– Свидание, детка, одно свидание в хорошем местечке, – я покраснела. Слезы наворачивались на мои глаза. Создавалось ощущение, будто это пытки по телефону, и меня конкретно изводят.

Я не хотела этого, совершенно не хотела.

За весь прошлый год баскетболисты меня обсмеяли по-крупному раза три-четыре. Я была перед ними ходячей мишенью для издевок, даже брат не вставал на защиту. Иногда пробегали сомнения, что ему тоже доставляет удовольствие смеяться над его беззащитной сестрой.

Когда лето подходило к концу, я надеялась, что проведу этот год в спокойствии и гармонии, но нет, как же крупно я ошибалась. Такого не будет. Никогда. Никогда меня и мою жизнь не оставят в покое.

– Ладно, так и быть. Но ничего лишнего, запомни, Помецкий. И это не свидание! – я взяла себя в руки; главное – не сдаваться, не давать себя в обиду и не киснуть. – Это лишь деловая встреча, где ты мне одолжишь свой конспект по истории, ничего больше, – в горле стоял ком, который я всеми силами старалась проглотить.

– Посмотрим, крошка, – он бросил трубку, а я упала на кровать и разрыдалась в голос.

Я боялась. Безумно боялась испытания, которое мне предоставит судьба. Идти один на один с врагом, который может толкнуть меня, а я упаду, стерев колени в кровь. Ненавижу их. Всем сердцем.

Позже Руслан скинул мне через смс адрес и время.

Я вытерла слезы и постаралась привести себя в порядок: сильный макияж с акцентом на глаза, обтягивающее бордовое платье до колен, сапоги на шнуровке и пальто.

Я не собиралась кого-то «убивать» своим внешним видом. В сообщении говорилось, что это не просто «хорошее местечко», а действительно хороший кафе-ресторан, и выглядеть нужно прилично, без всех заскоков рокерши и классического стилей вперемешку.

Какая же я трусиха! Нельзя так. Ничего не должно случиться, а я уже раскисла так, будто засветила на весь город дырявыми и застиранными трусами. Пока ничего не случилось. Но что-то же должно произойти?

Время подходило к назначенному. Пора выходить.

Мой дом находился недалеко от места встречи, поэтому я надела сапоги, повязала красный шарф вокруг шеи и двинулась на улицу, заткнув уши наушниками.

Пальто пришлось снять в помещении и повесить на элегантную вешалку. Да, здесь было уютно и очень роскошно. Будто попадаешь в голландский ресторан для очень крутых людей. Место – отпад. Может, все не так уж и плохо?

За столиком меня ждал Руслан.

Я села в удобное кресло и закинула ногу за ногу. Будь увереннее, Ира, у тебя все получится, и над тобой никто больше не посмеет издеваться. Я посмотрела на него с вызовом.

– По-моему, стоило бы расстаться еще тогда, после вечеринки, – вскидываю бровь и стараюсь держаться молодцом и сильно не нервничать. Не хочу видеть его. Вообще.

– Ну что ты, – он усмехнулся. Его глаза недобро блестели. – Я всегда добиваюсь своего.

Только не теряй самообладание. Для него это – игра, в которой ты – лишь цветная фишка, которой он играет. Настольная игра, где он чувствует себя искусным мафиози. Что ж, если это просто настольная игра, то я не цветная фишка. Я – врач, который воюет с мафией.

– Я пришла просить помощь в виде конспектов по истории за первый курс, – твердо и решительно, все по плану, не вешать нос ни в коем случае.

– Ты получишь их, только после взаимной просьбы, – спортсмен растягивается в кресле и подозрительно смотрит. Держу осанку и стараюсь не подавать виду.

Вопросительно вскидываю бровь в знак непонимания. Но я все понимала. Он думает, что я простая как валенок. Нет.

– Ты понимаешь, что ты, – Руслан выдерживает паузу, я замираю. Сердце пропускает удар. Страшно. Что он выкинет в этот раз? Второстепенно слышу смех, но не обращаю внимания. – Ты лишь пешка, цветная пробка, которой играют такие, как мы, – Он отдает мне довольно толстую тетрадку. Даже не отдает, а швыряет. Теперь я обращаю внимание на смех со стороны – это остальное первое звено баскетбольной команды.

Я больно закусила губу. Хочу расплакаться, но нужно держаться. Крепко сжала края платья, которое слегка задралось. Положила тетрадку в сумку и встала с кресла.

– Ты лишь гоблин, который даже за себя постоять не может.

Он был прав. Сколько бы я не думала о том, какие они уроды и какая я крутая и уверенная в себе, я никогда не могла сказать им правду в лицо. Я была меньше них и менее опасной. Они бы просто размазали меня по стенке.

Развернулась, взяла пальто, накинула, шарф – в руку и собралась уйти. Снова слышу смех и…

– Прекратите издеваться! – …человека, который меня спас от общественного унижения и моральной мясорубки.

Благодарность

Пятое октября – день учителя. Да, настал тот день, когда мне нужно замещать преподавателя истории. Сегодня – в четверг – история только у первокурсников; мне, можно сказать, повезло.

Мне нужно было прийти ко второй паре. В нашей группе, как мне сообщили, преподавателя литературы и основы стиховедения замещать будет четвертый курс, поэтому терять особо было нечего, а физкультуру проводил мой брат и его лучший друг.

На часах было восемь утра. Пора одеваться, завтракать и уходить.

Я просто обожала винтажный и классический стили в одежде. Так одеваться я начала только в девятом классе. Я считаю, что классика – вечное, а винтаж разбавляет образ английской королевы.

Открыла шкаф и оглянула его. Шкаф не закрывается, а надеть нечего! Вот так всегда. На глаза попались красный свитер, джинсовая юбка с нашитыми надписями и черный рюкзак с цветочными нашивками. Я надела плотные бордовые колготки, юбку, свитер. В рюкзак покидала нужные лекции, распечатки, запихнула лэптоп (на всякий случай), нужную канцелярию и зарядники.

Мама сегодня была дома и решила приготовить мне завтрак, состоящий из блинов, ароматного кофе, малинового сиропа и сырных пышек.

Красилась я всегда после завтрака. На косметику я забила еще в классе десятом, подкрашивая тушью белые ресницы и подчеркивая скулы, губы пришлось накрасить гигиенической с оттенком, чтобы не обветрились.

– Ты так и не сказала, что у тебя сегодня за мероприятие, что ты так отлично выглядишь, – мама стояла в дверном проеме и скрестила руки на груди, по-доброму улыбаясь.

– Так как сегодня – день учителя, меня попросили заместить преподавателя истории, – ответила я, попутно крася ресницы.

Маме я рассказывала только сокровенное, что не могла сказать своему брату. Все-таки, советы взрослых нужны, чтобы понять, что к чему. И мама была в этом деле бесподобна. Она молодец, держится, чтобы не расплакаться, смотря на меня и брата.

Мама часто говорила нам, что очень гордится, что вырастила людей, папа ее постоянно подкалывал, мол, ты такая сентиментальная.

Я нацепила кольца, голубые очки и шапку (очень-очень холодно). Прошла мимо мамы, поцеловав ее в щеку, и вошла в прихожую. Обула черные ботинки на шнуровке и накинула бордовую кожанку, расшитую в некоторых местах цветами, взяла рюкзак и пошла прочь, положив ключи в карман и крикнув маме «спасибо» на ее пожелания.

С того дня, когда Саша оставалась у меня, значительно потеплело. По крайней мере об этом говорила моя смена пальто на кожанку. Но обещали сильное похолодание в сторону реальной дождливой, туманной и оранжевой осени.

В наушниках играет Селена Гомез с «Ужасной лгуньей» и значительно поднимает настроение. Отлично. На улицах почти никого нет: люди либо передвигаются на метро, либо на наземном транспорте. Я же шла, пританцовывая и открывая рот в такт словам, но не произносила ни звука. Некоторые с улыбкой оборачивались, кто-то косо смотрел, а кто-то крутил у виска. Может я и сошла с ума, но чувствовала себя очень хорошо.

Только что вспомнила инцидент с баскетболистами. Гнилые, пропитанные ядом баскетболисты. Даже Илья. И он знает, какого я мнения о нем и его друзьях, не понаслышке. Но от одного воспоминания настроение не может испортиться. И я по-идиотски иду дальше на занятия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.