Юрий Викторович Рубцов
Маршалы Сталина

К читателям

«Совсем не случайно, что именам „красных маршалов“ не сопутствует обильная литература… Кремлевский официальный „марксизм“ не любит культа „военных героев“ и исторических параллелей с французской революцией»[1]. Это мнение писателя-эмигранта Романа Гуля, высказанное в 1930-е годы, оказалось удивительно жизненным и для последующей советской действительности. Лишь в последние годы об отечественном маршальском корпусе стало возможным сказать открыто и откровенно[2].

Между тем облик командного состава любой армии наиболее выпукло отражают именно высшие военачальники, они в силу своих полномочий организуют и руководят боевыми действиями в войнах и военных конфликтах, а также управляют войсками в мирное время. Проявление ими полководческого таланта, профессиональной выучки, их служебные качества и стиль поведения – квинтэссенция военного искусства, боевой и оперативной подготовки, организации службы, дисциплинарной практики, господствующей морали всей армии в целом.

Делая после Октябрьского переворота первые шаги в создании армии нового типа, большевики пытались опереться на революционную вольницу и выборное начало, но очень быстро поняли, что такой подход хорош, чтобы развалить армию старую, но совершенно не годится для строительства боеспособных вооруженных сил. На смену добровольческому принципу комплектования, широкому самоуправлению солдатских организаций, выборности командиров и партизанской вольнице пришли принудительный набор (призыв), жесткое централизованное руководство, назначенчество всех лиц командного состава снизу доверху, воинская дисциплина на основе уставной подчиненности младшего старшему. Пришлось отправить в архив и декреты, которыми упразднялись воинские чины и звания, и уже в следующем, 1919 г., ввести в Красной армии единую для всех военнослужащих форму одежды и знаки различия для командного состава.

Свое логическое завершение эти процессы получили в середине 1930-х годов, когда на основе форсированной индустриализации страны политическое руководство СССР во главе с И. В. Сталиным приступило к созданию по-современному устроенной, владеющей новейшим военным искусством и технически оснащенной армии, способной ответить на вызовы войны моторов.

Постановлением ЦИК и СНК СССР от 22 сентября 1935 г. были введены персональные воинские звания для командного состава сухопутных войск – лейтенант, старший лейтенант, капитан, майор, полковник, комбриг, комдив, комкор, командарм 2 ранга, командарм 1 ранга, Маршал Советского Союза.

Меры сталинского руководства не могли не посеять в умах советских людей определенное смятение. С тех пор, как еще в 1917 г. были отменены все чины, титулы и звания, командиры Красной армии различались только по занимаемым должностям. Слова «офицер», «генерал», воспринимались лишь как реликты царизма и белогвардейщины, как что-то давно и безвозвратно ушедшее. «Бить золотопогонников» считалось среди красноармейцев особой доблестью. Теперь же по воле И. В. Сталина произошел самый настоящий переворот не только в системе различия военнослужащих, но и в их сознании.

Учреждение высшего воинского звания Маршал Советского Союза оказалось и вовсе событием неординарным. О подобном чине в свое время позабыли даже в императорской армии, ведь последним генерал-фельдмаршалом России стал еще в 1898 г. граф Д. А. Милютин, бывший военным министром Александра II и умерший в 1912 г.

Первый маршальский «призыв» в 1935 г. целиком состоял из героев Гражданской войны. Героев легендарных, масштаб славы которых сегодня трудно даже представить. Нарком обороны СССР К. Е. Ворошилов, заместитель наркома М. Н. Тухачевский, начальник Генерального штаба РККА А. И. Егоров, инспектор кавалерии Красной Армии С. М. Буденный, командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной армией В. К. Блюхер – имена этих людей к тому времени полтора десятилетия не сходили со страниц газет, звучали в названиях заводов и колхозов, воинских частей и пионерских отрядов. Им посвящали стихи и песни, книги и кинофильмы.

Газета «Красная звезда», откликаясь на появление в Красной Армии первых маршалов, писала: «Звание маршала получил величайший пролетарский военачальник, непоколебимый ленинец, вернейший соратник Сталина, железный нарком Клим Ворошилов. Кто не знает легендарного народного героя, бывшего батрака, командарма 1 Конной армии т. Буденного, одно имя которого вселяло страх и панику в ряды врагов?.. Кто не знает непобедимого Блюхера – героя „волочаевских“ дней в борьбе за Сибирь и Дальний Восток, за неприступный Перекоп?»

Известными стране по Гражданской войне были и ставшие маршалами в 1940 г. С. К. Тимошенко, Б. М. Шапошников и Г. И. Кулик, которые занимали в военном ведомстве высокие посты, соответственно: наркома обороны, начальника Генерального штаба, заместителя наркома обороны.

Третий, наибольший по численности маршальский призыв пришелся на Великую Отечественную войну. Выдающиеся полководцы Г. К. Жуков, А. М. Василевский, И. С. Конев, Л. А. Говоров, К. К. Рокоссовский, Р. Я. Малиновский, Ф. И. Толбухин, К. А. Мерецков выступали представителями Ставки Верховного Главнокомандования или командовали основными фронтами, действовавшими на решающих стратегических направлениях. В 1943 г. Маршалом Советского Союза стал и Верховный Главнокомандующий Вооруженными силами СССР И. В. Сталин, по окончании войны 27 июня 1945 г. удостоенный специально учрежденного для него звания Генералиссимус Советского Союза.

Еще трое – нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия, главнокомандующий Группой советских оккупационных войск в Германии В. Д. Соколовский и министр Вооруженных сил Н. А. Булганин вошли в число Маршалов Советского Союза в первые годы после войны.

Таким образом, при жизни И. В. Сталина маршалами стали двадцать человек, включая самого вождя. Именно они (за исключением репрессированных в 1937–1939 гг. М. Н. Тухачевского, В. К. Блюхера и А. И. Егорова) руководили войсками Красной армии в годы войны, благодаря именно их полководческому дарованию или административным качествам удалось одержать верх над германской военной машиной.

Почему мы называем этих людей сталинскими маршалами? По вполне очевидной причине: ничто мало-мальски важное не происходило в стране без инициативы или одобрения «отца народов», и вопрос присвоения высшего воинского звания здесь не исключение.

Каждую кандидатуру на присвоение маршальского звания Сталин определял лично. Основанием для положительного решения были не только (а подчас и не столько) полководческие достоинства кандидата. Требовалось активно и безусловно поддерживать курс политического руководства, демонстрировать личную преданность вождю. В противном случае кадровая «ошибка» исправлялась самым свирепым образом. Немаловажную роль играло и социальное происхождение военачальников.

Об этом недвусмысленно заявил сам И. В. Сталин, выступая перед руководством Вооруженных сил СССР после процесса над М. Н. Тухачевским и другими военачальниками, осужденными в июне 1937 г. к расстрелу по обвинению в «военном заговоре». «Возьмем хотя бы такой факт, как присвоение звания маршалов Советского Союза, – говорил он. – Из них меньше всего заслуживал этого звания Егоров, я не говорю уже о Тухачевском, который, безусловно, этого звания не заслуживал, и которого мы расстреляли, несмотря на его маршальское звание. Законно заслужили звание маршала Советского Союза Ворошилов, Буденный и Блюхер. Почему законно? Потому что, когда мы рассматривали вопрос о присвоении звания маршалов, мы исходили из следующего: мы исходили из того, что они были выдвинуты процессом гражданской войны из народа. Вот – Ворошилов – невоенный человек в прошлом, вышел из народа, прошел все этапы гражданской войны, воевал неплохо, стал популярным в стране, в народе, и ему по праву было присвоено звание маршала…

Егоров – выходец из офицерской семьи, в прошлом полковник, – он пришел к нам из другого лагеря и относительно к перечисленным товарищам (перед этим оратор положительно, как о выходцах из народа, отозвался также о С. М. Буденном и В. К. Блюхере. – Ю. Р.) меньше имел право к тому, чтобы ему было присвоено звание маршала, тем не менее, за его заслуги в гражданской войне мы это звание присвоили…»[3].

Политическую лояльность Сталин рассматривал как фактор не менее важный, чем профессионализм. Именно в силу этого маршальские погоны не получили, например, И. П. Уборевич и И. Э. Якир, но зато их надели Л. П. Берия и Н. А. Булганин. По той же причине самый выдающийся полководец Второй мировой войны, но своенравный Г. К. Жуков неизменно пребывал в военной иерархии ниже некомпетентного в военном деле «царедворца» Н. А. Булганина.

Великая Отечественная война подвергла жестокому испытанию политическую и государственную систему, сложившуюся в СССР, его экономические устои, военную организацию, заставила многое изменить во имя достижения победы над врагом. Она побудила и И. В. Сталина – автора знаменитой формулы «Кадры решают все» внести коррективы в его собственные представления о высшей военной элите, о критериях оценки эффективности ее деятельности. Даже всесильный вождь вынужден был – подчас и против своего желания, но в силу нависшей над страной смертельной опасности – убирать на второй план проваливавших дело маршалов первого, еще довоенного призыва и выдвигать на решающие участки достойно проявивших себя и растущих прямо в ходе войны полководцев.

Именно борьба с германским нашествием показала, что первые маршалы К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный и Г. И. Кулик в современной войне оказались попросту несостоятельными. Из довоенных маршалов смогли достойно проявить себя лишь С. К. Тимошенко и Б. М. Шапошников.

Что касается репрессированных военачальников, то представить себе, что В. К. Блюхер, не пади он жертвой органов НКВД, через какие-нибудь два-три года справился бы с фронтом, по авторитетной оценке маршала И. С. Конева, невозможно. Критически отзывался он и о М. Н. Тухачевском, хотя и признавал, что последний – человек даровитый, теоретически хорошо подкованный, был способен занять один из высших командных постов во время Великой Отечественной войны[4].

Весьма высоко оценивал М. Н. Тухачевского маршал Г. К. Жуков, подчеркивая его интеллект и способность к предвидению, свойственную только очень одаренным военачальникам[5].

В отличие от своих довоенных предшественников, маршалы, ставшие таковыми в пору Великой Отечественной войны, начинали ее не в ореоле славы, а сравнительно молодыми генералами, народу неизвестными. Исключение составляют разве что К. А. Мерецков и Г. К. Жуков, отличившиеся: первый – в боях с финнами, второй – с японцами, ставшие в 1940 г. одними из первых в Красной армии генералами армии, Героями Советского Союза и поставленные один за другим во главе Генерального штаба.

Кадровый отбор с началом войны шел жестокий. «Наркомат обороны, – с сожалением писал, подводя итоги первых сражений, Г. К. Жуков, – в мирное время не только не готовил кандидатов, но даже не готовил командующих – командовать фронтами и армиями»[6]. За первые полтора-два года войны в должности только командующих фронтами сменилось несколько десятков человек, прежде чем в их ряду остались наиболее достойные. Из более чем одной тысячи военачальников, составлявших к 22 июня 1941 г. генеральский корпус Красной армии, маршалами в военную пору стали лишь восемь военачальников, чьи фамилии названы выше. Все они завершали Великую Отечественную командующими войсками фронтов.

Убедительное объяснение того, почему маршальский корпус пополнила именно эта восьмерка, дал И. С. Конев. «Обстановка войны, – считал он, – лучше всяких кадровых органов исправляет те ошибки, которые до нее были допущены и кадровыми органами, и высшим командованием в выдвижении на те или иные посты… Все командующие фронтами выявились в ходе войны… В основе тех качеств, которые сделали их способными к вождению войск на поле боя в условиях современной войны лежали большие и всесторонние знания, опыт долгой службы в армии… Все лучшее, передовое, что давал тогдашний опыт, они брали от войск и аккумулировали в себе»[7].

С 1945 г. по день смерти И. В. Сталина маршальский корпус пополнили всего три человека – из них только В. Д. Соколовский был подлинным полководцем, ярко проявившим себя на постах и начальника штаба ряда фронтов, и командующего войсками фронтов. Л. П. Берия и Н. А. Булганин стали маршалами в силу сталинского понимания государственного значения тех должностей, которые занимали эти два администратора и политических деятеля.

На высшее воинское звание вождь был экономен, если не скуп. Так, не был удостоен его видный военачальник, который соответствовал всем формальным критериям – генерал армии А. И. Антонов с 1943 г. был первым заместителем начальника Генштаба, на заключительном этапе Великой Отечественной войны возглавлял Генеральный штаб, а сразу после войны вновь был назначен на должность первого заместителя начальника ГШ.

В Советском Союзе маршалы были всегда вовлечены в политику. То напрямую, занимая места в высших органах государственной и партийной власти, то получая от высших руководителей соответствующие поручения. Даже в гитлеровской Германии крупные военачальники могли, как правило, без негативных последствий для себя оставить по личному желанию занимаемый пост. В сталинском же государстве о добровольной отставке и помыслить было невозможно. Попытка такой отставки квалифицировалась бы в первую очередь как злонамеренный отказ от выполнения поручения партии, как пренебрежение ее доверием. А это ни при каких обстоятельствах не прощалось.

Политика – дело грязное, сталинская политика, оказалось, – особенно. Многочисленны факты того, как советские маршалы вовлекались властью в дела, о которых в старой армии по соображениям офицерской чести и помыслить было невозможно.

Характерна реакция И. В. Сталина на действия начальника Генерального штаба маршала Б. М. Шапошникова, выпускника еще Императорской Николаевской военной академии, когда он объявил двум начальникам штабов фронтов за предоставление недостоверной информации выговор. Узнавший об этом вождь возмутился: выговор? Да это как слону дробина, таких выговоров у провинившихся – наверняка воз и маленькая тележка. И был весьма удивлен (что с диктатором случалось не часто) пояснением Шапошникова: «Это очень тяжелое наказание. Получивший выговор от начальника Генерального штаба должен подавать в отставку».

О таком понимании офицерской чести, о взыскательном, но, безусловно, уважительном отношении к человеку в погонах вспоминали, увы, изредка и разве что по прихоти вождя. Торжествовал иной принцип, сформулированный еще Лениным: «Морально все то, что служит делу пролетариата». А под него ленинские наследники подгоняли все, что любой ценой обеспечивало удержание ими власти.

Сталин и его присные, сами придя к власти вооруженным путем, страшно боялись, что некие силы воспользуются их опытом. Им мнились заговоры и перевороты, которые могли исходить из среды высших военных. Поэтому они целенаправленно раскалывали военную элиту, держали ее в страхе, культивировали аморализм, слепое преклонение перед лидером страны. Никакой самый высокий пост, никакое высшее воинское звание не гарантировали от политического шельмования, а нередко и бессудной расправы. Вспомним хотя бы, с каким презрением высказался вождь о Тухачевском, которого «мы расстреляли, несмотря на его маршальское звание». Сказал как о вещи обыденной, будто расстрелять маршала – не сложнее, чем стакан воды выпить.

Противопоставляя одних военачальников другим, партийная и государственная машина склоняла их (как, впрочем, и военнослужащих РККА всех других рангов) к доносам на сослуживцев, частенько привлекала к исполнению полицейских функций, что всегда считалось унизительным для человека военного, заставляла участвовать в инсценировках судилищ над их товарищами, а от затянутых в воронку репрессий требовала покаяния «перед партией», «перед народом». Такова была жестокая реальность, в которой существовала армейская элита.

Разве, например, вождь не понимал, насколько болезненно будет воспринято полководцами только что завершившейся Великой Отечественной войны присвоение Л. П. Берии в июне 1945 г. звания Маршал Советского Союза? Известно, что никакого экспромта вождь в таких делах не допускал. Выходит, лишний раз давал высшим военным понять, что заслуги главы Лубянки соразмерны их заслугам и дарованию. А назначение И. В. Сталиным в 1946 г. Н. А. Булганина (не Г. К. Жукова, А. М. Василевского или К. К. Рокоссовского) своим первым заместителем по Наркомату (Министерству) Вооруженных сил – действие не того же порядка?

Даже факты лишения высшего воинского звания, полученного явно незаслуженно, были не попыткой восстановить строгий порядок, а местью за верность прежнему хозяину или за измену хозяину новому. В полной мере это относится и к Г. И. Кулику, которому режим прощал крупнейшие провалы в профессиональной деятельности, но не простил нелояльности к вождю; и к Л. П. Берии, низвергнутому с политического Олимпа спустя несколько месяцев после смерти Сталина; и к Н. А. Булганину, активному члену антихрущевской группировки, разгромленной на июньском 1957 г. пленуме ЦК КПСС.

Всё же не хотелось бы, чтобы о первой двадцатке советских маршалов создавалось впечатление лишь как о жертвах правящего режима. В конце концов, в коридорах власти каждый выбирал свою линию поведения. Для некоторых высших военачальников правила игры, установленные вождем, пришлись более, чем кстати при реализации собственных амбиций.

В соответствии с политической установкой сталинские маршалы в абсолютном большинстве были выходцами из низов. О понятиях офицерской чести они знали понаслышке и чаще всего воспринимали их враждебно. Мы против абсолютизации дворянской чести, и среди офицеров и генералов императорской армии доставало и интриганов, и карьеристов. Но никакому офицерскому коллективу тогда не пришло бы даже в голову склонять человека в погонах к лжесвидетельствованию, к оговору, к клевете во имя неких «высших интересов партии». Публичное, бездоказательное шельмование боевых товарищей, ставшее не просто обычным, но обязательным делом в годы репрессий, было просто немыслимо при старом режиме.

Иные фигуры, оказавшиеся на вершине военного Олимпа, даже бравировали своими невежеством, аморальностью, пресмыкательством перед тираном. Очень недостойно вел себя К. Е. Ворошилов. Презрев долг службы, он в страхе перед И. В. Сталиным без всякой проверки просто подмахивал бумаги на арест подчиненных, присылаемые из ведомства Н. И. Ежова и Л. П. Берии. Нарком обороны находил даже извинительные, с его точки зрения, мотивы: «Сейчас можно попасть в очень неприятную историю, – проговорился он в 1937 г., – отстаиваешь человека, будучи уверен, что он честный, а потом оказывается, он самый доподлинный враг, фашист». Не без злорадства кое-кто из маршалов наблюдал, как исчезают в костре репрессий самостоятельно мыслящие коллеги, а при случае и хворост в такой костер подбрасывал.

Воистину, нет хуже князя, нежели из грязи.

Но и в одинаково сложных условиях люди вели себя по-разному. Порядочность, благородство, сострадание не для всех оказывались пустым звуком. В памяти сразу встает образ К. К. Рокоссовского. В ходе обсуждения в Ставке плана операции «Багратион» (по освобождению Белоруссии летом 1944 г.) он высказал несогласие с мнением И. В. Сталина. Тот дважды посылал маршала в соседнюю комнату «подумать» и изменить свою позицию. Но Константин Константинович настоял на своем и оказался прав. А ведь он не понаслышке знал, какая участь может ждать того, кто разгневает Верховного, ибо еще до войны по ложному обвинению отмучился три года в тюрьме. К. К. Рокоссовский также оказался единственным из маршалов, кто сохранил достойный облик в ходе постыдной «антижуковской» кампании Н. С. Хрущева, который осенью 1957 г. любой ценой пытался избавиться от конкурента в лице лучшего полководца Второй мировой войны.

Но большая политика мстила и таким чистым натурам. До сих пор К. К. Рокоссовский остается для многих поляков символом сталинского экспансионизма, хотя со времени его пребывания в Польше министром национальной обороны минуло больше полувека.

А другие маршалы? Как часто оказывалось, что, говоря словами поэта, они «смело входили в чужие столицы, но возвращались в страхе в свою». Редко кому из них удавалось вписаться в политическую систему координат без нравственных потерь. Как топтали Г. К. Жукова на октябрьском пленуме ЦК КПСС 1957 г. его давние сослуживцы! Партийным лидерам при желании можно было и не выходить на передний план, всю грязную работу по шельмованию виднейшего военачальника готовы были взять на себя боевые маршалы Великой Отечественной, с готовностью подхватывая самые невероятные обвинения Хрущева и Ко в адрес бывшего министра обороны. Ладно бы, физических репрессий они боялись. Но в 1950-е таковые им не грозили, а истинная причина политического конформизма была до банального проста – двойная мораль, удобная привычка к эдакой партийной стадности: во всем считать себя «рядовым партии», боязнь утратить свое служебное положение и доступ к закрытым для обычных смертных материальным благам.

Так или иначе, в судьбе каждого из сталинских маршалов, героев этой книги, по-своему отразилась сталинская эпоха – со всеми ее победами и поражениями, взлетами человеческого духа и преступлениями.

К. Е. Ворошилов: «Я – рабочий, и не имею специальной военной подготовки…»

«Первый красный офицер», как восторженно пели о К. Е. Ворошилове в 30-е годы, и первый же Маршал Советского Союза являл собой тот, увы, нередкий тип людей, которые всю жизнь занимаются, в принципе, одним и тем же делом, удостоены многих высших наград, но так и не становятся подлинными профессионалами. Более того, раз за разом допуская провалы, Климент Ефремович не нес за них серьезной ответственности, а лишь перемещался в очередное руководящее кресло. Разве что иногда грохотала над головой гроза.

Вот какое жесткое постановление посвятило ему Политбюро ЦК ВКП(б) 1 апреля 1942 г.:

«В начале войны с Германией тов. Ворошилов был назначен главнокомандующим Северо-Западным направлением, имеющим своею главною задачею защиту Ленинграда. Как выяснилось потом, тов. Ворошилов не справился с порученным делом и не сумел организовать оборону Ленинграда. В своей работе в Ленинграде т. Ворошилов допустил серьезные ошибки: издал приказ о выборности батальонных командиров в частях народного ополчения, – этот приказ был отменен по указанию Ставки, как ведущий к дезорганизации и ослаблению дисциплины в Красной Армии; организовал Военный совет обороны Ленинграда, но сам не вошел в его состав, – этот приказ также был отменен Ставкой как неправильный и вредный… увлекся созданием рабочих батальонов со слабым вооружением (ружьями, пиками, кинжалами и т. д.), но упустил организацию артиллерийской обороны Ленинграда, к чему имелись особенно благоприятные возможности, и т. д.

Ввиду всего этого Государственный Комитет Обороны отозвал т. Ворошилова из Ленинграда и дал ему работу по новым воинским формированиям в тылу…»[8].

Так, по нисходящей завершалась военная карьера Климента Ефремовича. Иным было начало…

Путь к вершинам советской военной иерархии маршал начал довольно поздно: к Октябрю 1917 г. ему было уже 36 лет. Уроженец рабочего города Луганска имел за спиной немалый срок подпольной революционной работы, был знаком с лидерами большевистской партии. Как-то сразу стала складываться его репутация как человека военного. Хотя оснований для этого не было никаких, в чем Ворошилов признавался позднее сам. Беседуя с французской делегацией в 1927 г., он рассказывал: «Я – рабочий, слесарь по профессии, и не имею специальной военной подготовки. Я не служил в старой, царской армии. Моя военная „карьера“ началась с того, что в 1906–1907 гг. я перевозил нелегально оружие из Финляндии в Донецкий бассейн и там строил вместе со всей нашей организацией большевистские военные рабочие дружины. Работал я в то время на заводе, а затем сидел, как полагается всякому приличному большевику, в тюрьмах, был в ссылке (с 1907 до 1914 г. я пробыл с маленькими промежутками в тюрьме и ссылке). С 1914 г. работал в Царицыне, затем в Ленинграде до апреля 1917 г. С апреля пошел на профессиональную партийную работу. В Красной Армии работаю с марта 1918 г., но уже с ноября 1917 г. я был на военной работе в качестве революционного „градоначальника“ Ленинграда»[9].

Личной храбрости, природной сметки, дара организовать людей Ворошилову было не занимать. В феврале 1918 г., когда немецкие войска продвигались в глубь Украины, на своей родине в Луганске он сформировал партизанский отряд численностью в 600 человек. Уже через несколько месяцев из таких отрядов выросла 5-я Украинская армия, которую Климент Ефремович и возглавил. Под ударами немецких войск и частей белоказачьего правительства генерала П. Н. Краснова армия отступала через Донскую область на Царицын. Позднее Ворошилов вспоминал: «Десятки тысяч деморализованных, изнуренных, оборванных людей и тысячи вагонов со скарбом рабочих и их семьями нужно было провести через бушевавший казачий Дон. Целых три месяца, окруженные со всех сторон генералами Мамонтовым, Фицхелауровым, Денисовым и др., пробивались мои отряды, восстанавливая ж.-д. полотно, на десятки верст снесенное и сожженное, строя заново мосты и возводя насыпи и плотины»[10].

Участие в обороне Царицына во главе разношерстных войск Царицынского фронта, а затем 10-й армии рядом со Сталиным, который в июне 1918 г. был командирован Политбюро ЦК РКП(б) на юг России в качестве чрезвычайного комиссара по продовольственному делу, стало одним из важнейших эпизодов военной биографии Ворошилова. Город и важнейшую водную артерию, соединявшую голодный центр страны с богатым югом, удалось удержать в своих руках.

Платой за отсутствие необходимой военно-профессиональной подготовки были большие потери. При этом и Сталин, и Ворошилов выступали категорическими противниками использования опыта офицеров и генералов царской армии, видя буквально в каждом из военспецов потенциального перебежчика и предателя.

Но что бы советская власть сделала без этих специалистов, какие ее победы в Гражданской войне были бы возможны, если бы не кадровые офицеры старой армии? Их в Красной Армии было около 80 тысяч человек, что сопоставимо с числом служивших в белой армии. На стороне красных воевали более 600 офицеров российского Генштаба, то есть не менее одной трети всех находившихся к концу 1917 г. в строю выпускников Николаевской академии Генерального штаба. Бывшие офицеры, иначе говоря, профессионально подготовленные военные, составляли в Красной Армии более 92 процентов командующих фронтами, 100 процентов начальников штабов фронтов, более 91 процента командующих армиями, более 97 процентов начальников штабов армий, почти 89 процентов начальников дивизий и 97 процентов начальников штабов дивизий. Штабные должности всех уровней от Высшего военного совета до батальона в Красной Армии замещались бывшими офицерами практически полностью[11]. В Полевом штабе Реввоенсовета РСФСР и других органах военного управления служили бывшие в старой армии и на флоте генералами и адмиралами М. Д. Бонч-Бруевич, А. А. Брусилов, В. Н. Егорьев, М. В. Иванов, П. П. Лебедев, А. В. Немитц, А. А. Свечин, А. Е. Снесарев, В. И. Шорин и другие. Вот они-то, кадровые, на самом деле и строили Красную Армию и успешно воевали против своих бывших сослуживцев – «золотопогонных» генералов и офицеров.

Но Ворошилов руководствовался иным принципом: лучше плохонькое, да свое – классово близкое, рабоче-крестьянское. «За это время, что мне пришлось командовать (под Царицыном. – Ю. Р.), – заявил он на VIII съезде партии в 1919 г., – у нас было 60 000 только искалеченных. Вы можете себе представить, какого напряжения были бои. Несмотря на то, что командный состав был не из генштабистов, не из специалистов».

Эти слова вызвали резкую отповедь В. И. Ленина. В позиции Ворошилова, который выступил на съезде в качестве одного из лидеров так называемой военной оппозиции, глава правительства увидел целый комплекс пороков: непонимание политики партии в военном строительстве, выражавшейся, в частности, в использовании опыта военных специалистов – офицеров и генералов старой армии, отстаивание отживших форм партизанщины и коллегиальности в управлении войсками и, наконец, достижение цели любой ценой.

«Значит, коллективное командование. Это же сногсшибательно, полное возвращение к партизанщине… – заявил Ленин на съезде. – В чем тут подкладка? Подкладка в том, что старая партизанщина живет в нас, и это звучит во всех речах Ворошилова… Это бесспорный факт. Тов. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60 000 потерь. Это ужасно… Героизм царицынской армии войдет в массы, но говорить, мы обходились без военных специалистов, разве это есть защита партийной линии… Виноват тов. Ворошилов в том, что он эту старую партизанщину не хочет бросить.

…В смысле партийной линии, в смысле сознания задач, которые нами поставлены, – продолжал Ленин, – ясно, что по 60 000 мы отдавать не можем и что, может быть, нам не пришлось бы отдавать эти 60 000, если бы там были специалисты, если бы была регулярная армия, с которой приходится считаться»[12].

На игнорирование Ворошиловым основ военной организации обращали внимание многие профессионалы. Так, бывший генерал-лейтенант царской армии А. Е. Снесарев, военный руководитель (иначе говоря, командующий) Северо-Кавказским военным округом, докладывал председателю Высшего военного совета, что «лично т. Ворошилов как войсковой начальник не обладает нужными качествами. Он недостаточно проникнут долгом службы и не придерживается элементарных правил командования войсками»[13].

Всю полноту власти в Царицыне сосредоточил в своих руках военный совет СКВО во главе со Сталиным, в его состав в августе 1918 г. был включен и Ворошилов. Недоверие к военспецам распространялось в том числе и на руководство военным округом. После острой критики Снесаревым некомпетентных действий военного совета военрук вместе со штабом был арестован. Потребовалось вмешательство Москвы: Снесарев был освобожден и отозван в центр. Сменивший его на посту военного руководителя округом бывший полковник старой армии А. Н. Ковалевский продержался в должности недолго: в начале декабря 1918 г. он был расстрелян «за передачу белогвардейцам сведений военного характера». Правда, к этому времени Ворошилов понижен в должности, будучи назначен командующим 10-й армией.

«Ворошилов есть фикция, – считал Л. Д. Троцкий, бывший тогда председателем Реввоенсовета республики и наркомом по военным и морским делам. – Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора»[14]. Правда, эту уничтожающую характеристику он дал наркому обороны СССР Ворошилову уже в 1930-е гг., но и в дни описываемых событий его оценка не отличалась в лучшую сторону. Несмотря на заступничество члена Политбюро ЦК Сталина, Троцкому после царицынских «подвигов» командарма-10 удалось-таки снять его с должности. Последний был направлен в распоряжение Временного рабоче-крестьянского правительства Украины, в котором получил портфель наркома внутренних дел. А уже в начале 1919 г., исходя из результатов деятельности Ворошилова на новом месте, ЦК РКП(б) предписал главе украинского правительства X. Г. Раковскому «провести в жизнь полное отстранение» его «от военной работы»[15].

Но в силу сложившихся обстоятельств Ворошилов, отправленный на Украину, вскоре стал командующим 14-й армии. Уже через месяц за самочинную сдачу Харькова деникинским войскам его предали суду ревтрибунала, который, разбирая обстоятельства дела, пришел к выводу, что военные познания не позволяли доверить Ворошилову даже… батальон.

С образованием в ноябре 1919 г. 1-й Конной армии, во главе которой встал Буденный, Ворошилова назначили членом ее реввоенсовета. Он по праву разделил со всем личным составом крупные успехи армии в боях с войсками А. И. Деникина и П. Н. Врангеля. По свидетельству Буденного, член РВС в прямом смысле слова крепко держался в седле. Он не раз лично ходил в конные атаки, проявляя и храбрость, и лихость. «Интересные бывают люди! – писал бывший командарм, вспоминая об одном из бесчисленных боестолкновений с поляками. – Климент Ефремович – по натуре горячий, в бою менялся и становился необычно хладнокровным. В самый разгар рубки он мог говорить самые обыкновенные вещи, высказывать свое впечатление о бое. И сейчас по виду его казалось, что участвует он не в атаке, где могут убить, а словно бы в спортивном состязании»[16].

Климент Ефремович стал широко известным, вырос в политическом отношении. На Х съезде партии весной 1921 г. его, командующего войсками Северо-Кавказского военного округа, избрали членом ЦК РКП(б).

В 1924 г. Ворошилов был введен в состав РВС СССР и назначен командующим Московским военным округом, а уже в следующем году после внезапной кончины М. В. Фрунзе он занял пост народного комиссара по военным и морским делам (с июня 1934 г. – нарком обороны).

В 1926 г. Климент Ефремович вошел в состав Политбюро ЦК ВКП(б) и оставался там до 1960 г. Это своеобразный рекорд, недостижимый для других старожилов Политбюро – В. М. Молотова, А. И. Микояна и Л. М. Кагановича. В чем причина такого политического долгожительства? По мнению историков, Ворошилов как политическая личность значительно уступал многим «коллегам» по влиянию: не обладал хитростью Микояна, у него не было организаторских способностей и жестокости Кагановича, он не был искушен, подобно Г. М. Маленкову, в аппаратных интригах, ему недоставало огромной энергии Н. С. Хрущева. Даже как военачальник Ворошилов потерпел больше поражений, чем одержал побед. Но, как ни покажется странным, именно из-за отсутствия каких-либо выдающихся способностей он дольше других сохранял место в верхах партии и государства.

Главное состояло в том, что Сталин, шаг за шагом укрепляя свое единоначалие, мог твердо положиться на Ворошилова в любой политически острой ситуации. С благословения вождя из наркома обороны лепился образ правофлангового Красной Армии, воплощавшего все военные доблести. Вот что, например, писала «Правда» по случаю присвоения ему 20 ноября 1935 г. высшего воинского звания Маршала Советского Союза: «Климент Ворошилов – пролетарий до мозга костей, большевик в каждом своем движении, теоретик и практик военного дела, кавалерист, стрелок, один из лучших ораторов партии, вдумчивый и кропотливый организатор огромной оборонной машины, автор ярких и сильных приказов, властный и доступный, грозный и веселый…».

«Ворошиловомания» охватила не только армию, но и страну: в честь наркома был назван тяжелый танк КВ – «Клим Ворошилов», наиболее меткие юноши и девушки боролись за звание «Ворошиловский стрелок». Своеобразный культ наркома обернулся десятками хвалебных книг и брошюр; отразился в топонимике: Луганск был переименован в Ворошиловград, Ставрополь – в Ворошиловск, Уссурийск – в Ворошилов, не говоря уже о более мелких населенных пунктах и других географических объектах; не миновал и песенное творчество («Ведь с нами Ворошилов / Первый красный офицер, / Сумеем кровь пролить за СССР…»).

На просторах СССР раздавалось грозно-уверенное:

Когда нас в бой
Пошлет товарищ Сталин,
И первый маршал
В бой нас поведет…

А в действительности, чем дальше военное дело уходило от канонов Первой мировой и Гражданской войн, тем менее Ворошилов был готов выполнять возложенные на него ответственные обязанности. Вроде бы с похвалой отозвался Сталин о Клименте Ефремовиче на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны 2 июня 1937 г.: «Вот Ворошилов – невоенный человек в прошлом, вышел из народа, прошел все этапы Гражданской войны, воевал неплохо, стал популярным в стране, в народе, и ему по праву было присвоено звание маршала…»[17]. Но против воли оратора становилось понятным, что оснований для наркомовских амбиций у Ворошилова не было, прямо сказать, никаких.

Для людей, не посвященных в тайны большой политики, возвеличивание наркома обороны было тем более удивительно, что Красная Армия имела в своих рядах куда более масштабных военных деятелей и удачливых полководцев – А. И. Егорова, С. С. Каменева, А. А. Свечина, М. Н. Тухачевского, И. П. Уборевича, Б. М. Шапошникова, десятки других. Наркома выручало как раз то, что в руководящем звене было немало пусть нелюбимых им, но зато знающих толк в военном деле «умников», компенсировавших своей деятельностью недостатки руководителя военного ведомства.

Маршал Г. К. Жуков вспоминал, как в 1936 г. на его глазах шла разработка нового Боевого устава: «Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний нарком, в этой роли был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьезно. Однако занимал высокое положение, был популярен, имел претензии считать себя вполне военным и глубоко знающим военные вопросы человеком. А практически значительная часть работы в наркомате лежала в то время на Тухачевском, действительно являвшемся военным специалистом…

Во время разработки Устава помню такой эпизод… – продолжал Жуков. – Тухачевский как председатель комиссии по Уставу докладывал Ворошилову как наркому. Я присутствовал при этом. И Ворошилов по какому-то из пунктов, уже не помню сейчас по какому, стал высказывать недовольство и предлагать что-то, не шедшее к делу. Тухачевский, выслушав его, сказал своим обычным, спокойным голосом:

– Товарищ нарком, комиссия не может принять ваших поправок.

– Почему? – спросил Ворошилов.

– Потому что ваши поправки являются некомпетентными, товарищ нарком.

Он умел давать резкий отпор в таком спокойном тоне, что, конечно, не нравилось Ворошилову»[18].

Если в 30-е гг. техническое перевооружение Красной Армии достигло немалых рубежей, то это меньше всего было заслугой наркома обороны. Он даже в 1938 г. продолжал преувеличивать роль крупных кавалерийских соединений в будущей войне: «Конница во всех армиях мира переживает, вернее, уже пережила кризис и во многих армиях почти что сошла на нет… Мы стоим на иной точке зрения… Мы убеждены, что наша доблестная конница еще не раз заставит о себе говорить как о мощной и победоносной красной кавалерии». Такой настрой руководителя военного ведомства серьезно тормозил процесс моторизации и механизации Красной Армии, выхода ее на передовые позиции.

Зато когда пришел 1937 год, Ворошилов стал послушным орудием Сталина в осуществлении преступных репрессий. Десятки тысяч человек были арестованы, заключены в лагеря, физически истреблены. Особенно страшный удар обрушился на высший комсостав. За годы Великой Отечественной войны Красная Армия потеряла 180 человек в должности от командира дивизии до командующего фронтом. За несколько же предвоенных лет – с 1936 г. по 1941 г. – были арестованы 932 человека, составлявших высший комначполитсостав РККА от бригадного звена и выше, из которых 729 расстреляно, 63 умерли, находясь под стражей, и 10 покончили жизнь самоубийством[19]. Военный историк О. Ф. Сувениров, которому принадлежат эти подсчеты, на наш взгляд, обоснованно назвал Ворошилова палачом Красной Армии. Да и как иначе, если абсолютное большинство репрессированных командиров, политработников и других лиц начсостава были подвергнуты аресту именно с его санкции. Какой враг был способен так ослабить армию, да еще в канун мировой войны!

А ведь и те редкие случаи, когда нарком проявил даже не твердость, но хотя бы готовность вмешаться и не «сдать» подчиненного тут же, показывают его немалые возможности. Одно короткое слово «оставить», написанное на ходатайствах Особого отдела ГУГБ НКВД СССР об увольнении и аресте, спасло жизнь начальникам военных академий Н. А. Веревкину-Рахальскому и И. А. Лебедеву. Даже менее категоричные резолюции наркома: «Пока оставить в покое», «Вызвать для разговора» спасли для нашей армии тогда полковника, а в будущем – Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, комбрига (в годы войны – генерала армии, командующего войсками нескольких фронтов) И. Е. Петрова, комбрига, а позднее генерал-лейтенанта П. С. Кленова, назначенного перед войной на должность начальника штаба Прибалтийского особого военного округа. Но такая «милость» наркома распространялась лишь на немногих.

Бывший заместитель главного военного прокурора Б. А. Викторов на основе анализа огромного числа документов пришел к следующему выводу: «Справедливость требует преступником объявить и К. Е. Ворошилова. История советского правосудия не знает такого изобилия достоверных неопровержимых доказательств, которые так неотразимо изобличали бы подсудимого в преднамеренном уничтожении неугодных ему людей»[20].

Чем обернулся погром Вооруженных Сил, показала «зимняя война» с Финляндией в ноябре 1939 г. – марте 1940 г. Несмотря на значительное превосходство в силах, победа досталась Советскому Союзу с большим трудом и громадными потерями. Весь мир увидел низкую боеспособность Красной Армии, и во многом здесь был повинен многолетний нарком обороны.

Как вспоминал маршал Жуков, Сталин в разговоре с ним весной 1940 г. очень резко отозвался о Ворошилове: «Хвастался, заверял, утверждал, что на удар ответим тройным ударом, все хорошо, все в порядке, все готово, товарищ Сталин, а оказалось…»[21].

Но отделался Климент Ефремович сравнительно легко, не в пример жертвам беззаконий. Вынужденный признать на Пленуме ЦК ВКП(б) в конце марта 1940 г. несостоятельность своего руководства НКО, он был освобожден от обязанностей наркома обороны. Освобожден, чтобы тут же получить очередное высокое назначение – заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР и председателя Комитета обороны при СНК СССР.

К началу Великой Отечественной войны Ворошилову исполнилось 60 лет. С созданием 23 июня 1941 г. высшего органа стратегического руководства Вооруженными Силами – Ставки Главного Командования (преобразованной 8 августа в Ставку ВГК) он вошел в ее состав, а 30 июня стал членом высшего чрезвычайного органа власти – Государственного Комитета Обороны.

Сталин, разочарованный крупными неудачами своих выдвиженцев генералов Д. Г. Павлова и М. П. Кирпоноса – командующих Западным и Юго-Западным фронтами, которым довелось первыми повести военные действия против немецко-фашистских войск, решил направить им в помощь нескольких маршалов. Ворошилов убыл 27 июня на Западный фронт. В Могилеве, где располагался штаб фронта, Климент Ефремович убедился, что Павлов не знает обстановки и потерял управление войсками. Но какую помощь был способен оказать ему высокий московский гость, и сам-то слабо разбиравшийся в особенностях современной маневренной войны?

Позднее маршал, вспоминая об этом первом выезде на фронт, писал: «Моя поездка явилась кратковременной – с 27 июня по 1 июля 1941 г., – но она была настолько тяжелой и напряженной, что стоила мне, по всей вероятности, многих лет жизни».

Пользуясь полномочиями члена Ставки, маршал смог лишь информировать Москву о том немногом, что узнал на фронте, да непрерывно запрашивал помощь техникой и маршевыми пополнениями. Это вызывало раздражение, поскольку его направили в Белоруссию как раз для выявления возможностей отпора немцам на месте. Между тем войска фронта отступали, уже 28 июня пал Минск. В ответ на очередную просьбу выделить резервы Сталин приказал Ворошилову возвратиться в Москву.

С созданием 10 июля 1941 г. главных командований на каждом из основных стратегических направлений – Северо-Западном, Западном и Юго-Западном – Ворошилов стал главнокомандующим первым из них, включавшем войска Северного и Северо-Западного фронтов, силы Северного и Балтийского флотов. Работал он вроде бы много – заслушивал доклады командующих и других должностных лиц фронтов, организовал работы по строительству оборонительных сооружений, обращал внимание на приведение в порядок частей и соединений, но обстановка вокруг Ленинграда с каждым днем продолжала ухудшаться. К середине августа в результате одновременного наступления противника крупными силами на Карельском перешейке, в Эстонии и на кингисеппском направлении создалось очень тяжелое положение в полосе обоих фронтов.

По решению Ставки ВГК в конце августа Северо-Западное стратегическое направление было упразднено, и Ворошилов встал у руля Ленинградского фронта. Можно сравнительно легко поменять место службы, но как в одночасье преодолеть некомпетентность, изменить стиль управления войсками? «Ставка считает тактику Ленинградского фронта пагубной для фронта, – телеграфировал Сталин Ворошилову 1 сентября 1941 г., – Ленинградский фронт занят только одним – как бы отступить и найти новые рубежи для отступления. Не пора ли кончить с героями отступления? Ставка последний раз разрешает Вам отступить и требует, чтобы Ленинградский фронт набрался духу честно и стойко отстаивать дело обороны Ленинграда».

Но чем мог по-настоящему ответить военачальник, придерживающийся архаичных взглядов на военное искусство? Ворошилов ответил действиями, которые в постановлении Политбюро ЦК от 1 апреля 1942 г. (с него начался очерк) были обоснованно расценены как серьезные ошибки. А еще – порывистым поступком, выглядевшим, правда, как проявление крайнего отчаяния. 10 сентября в районе Красного Села Климент Ефремович лично, под сильным огнем противника, повел подразделение морских пехотинцев в атаку. Вид седого маршала, выкрикивавшего: «За мной, ребята! Вперед!», размахивавшего пистолетом, был способен вызвать уважение к храбрости этого человека. Но и вопрос: а что еще он может, причем такое, что требуется не от лейтенанта, командира взвода, а именно от маршала, командующего фронтом?

8 сентября гитлеровцам удалось прорваться к Ладожскому озеру и захватить Шлиссельбург. Связь с Большой землей по суше прервалась, город на Неве был блокирован. 9 сентября Верховный Главнокомандующий направил Ворошилову и Жданову телеграмму следующего содержания: «Вы сообщаете нам только лишь о потере нами той или иной местности, но обычно ни слова не сообщаете о том, какие же вами приняты меры для того, чтобы перестать терять наконец города и станции… Может быть, вы уже предрешили сдать Ленинград?»[22]. По решению Сталина во главе Ленинградского фронта с 10 сентября встал генерал армии Жуков.

Время окончательно уценило бывшего командующего как военачальника. Его крайне неудачные действия в феврале-марте 1942 г. уже в качестве представителя Ставки на Волховском фронте окончательно убедили в этом Сталина. В последующем, если Ворошилова изредка использовали в качестве представителя Ставки, то только вместе с другими, куда более одаренными военачальниками: Г. К. Жуковым, А. М. Василевским, С. М. Штеменко. Какое-то время он был главнокомандующим партизанским движением и председателем Трофейного комитета при ГКО, но к осени 1943 г. его освободили и от этих обязанностей. В последнем составе Ставки ВГК, утвержденном ГКО 17 февраля 1945 г., места Ворошилову уже не нашлось.

После мая 1945 г. к военным делам маршал, по существу, отношения не имел. Как заместитель председателя Совета Министров СССР, он занимался сферой культуры. Стали ухудшаться его ранее почти безоблачные отношения с вождем. Открытое пренебрежение, которое демонстрировал Сталин, приобретало подчас зловещие формы. Заместитель главкома Военно-Морского Флота адмирал И. С. Исаков привел характерный эпизод. На одном из заседаний Политбюро, обсуждавшего пути развития ВМФ, Ворошилов высказался невпопад. Сталин отреагировал так, что у адресата его слов предательски побежал по спине озноб: «Не понимаю, для чего хочется товарищу Ворошилову ослабить Советский Военно-Морской Флот». Эта реплика, к тому же повторенная дважды, естественно, не ускользнула от внимания присутствующих. Когда после заседания все по приглашению Сталина стали смотреть кинофильм, рядом со старым маршалом образовался вакуум.

Фильм закончился. Вождь, увидев одиноко сидящего Ворошилова, неожиданно встал и, подойдя, положил ему руку на плечо. «Лаврентий, – обратился он к Берии. – Надо нам лучше заботиться о Ворошилове. У нас мало таких старых большевиков, как Клим Ворошилов. Ему нужно создать хорошие условия»[23]. Все молчали. Да и что тут скажешь, если «позаботиться» о давнем соратнике предлагается карательных дел мастеру. А в последние годы жизни Сталина его подозрительность дошла до такой степени, что он не раз объявлял Ворошилова английским шпионом.

Становится поэтому понятным, почему, по свидетельству знавших маршала, он в последние годы жизни старался не вспоминать ни Сталина, ни его окружение, ни характер своих взаимоотношений с вождем.

После кончины Сталина Ворошилов получил почетный, но малозначительный пост председателя Президиума Верховного Совета СССР. В этом качестве он в июне 1957 г. поддержал группу ортодоксальных сталинистов в лице В. М. Молотова, Л. М. Кагановича, Г. М. Маленкова, выступивших за снятие Н. С. Хрущева с поста первого секретаря ЦК КПСС. Но когда увидел, что на начавшемся Пленуме ЦК дело оборачивается не в пользу противников Хрущева, отмежевался от них.

Сохранивший свой пост Хрущев с готовностью поддержал версию председателя Президиума Верховного Совета СССР, что того «черт попутал»: «Климент Ефремович случайно попал в компанию, которую пытались сколотить члены антипартийной группы. Вначале он не разобрался, что к чему, а теперь искренне выступил. Его хотели использовать, всего он не знал. Мы верим в искренность ваших слов, Климент Ефремович»[24].

Но Хрущев не был бы самим собой, если бы не добавил ложку дегтя. С оговорками он, тем не менее, напомнил о возрасте Ворошилова и фактически предложил тому перейти на пенсию.

Но еще около трех лет маршал оставался «президентом» Советского Союза, только в мае 1960 г. «по состоянию здоровья» уйдя с занимаемого поста. Через два месяца ее вывели из состава Президиума ЦК КПСС.

На XXII съезде КПСС в октябре 1961 г. встал вопрос о его ответственности за массовые репрессии, правда, это осталось без последствий. Надо, однако, отдать должное Ворошилову: в отличие от Молотова или Кагановича, он всегда вспоминал о «великой чистке» с чувством горечи, а Тухачевского и других расстрелянных вместе с ним военачальниках никогда не называл виновными. Своими положительными отзывами о репрессированных (он, например, написал сочувственную статью о Гамарнике) бывший нарком обороны как бы пытался загладить свою вину перед ними.

По воспоминаниям людей, знавших его в то время, Климент Ефремович и много позже отставки с официальных постов пытался сохранять реноме видного политического деятеля, народного героя. Например, время от времени выходил на пересечение улиц Герцена и Грановского (где жил в знаменитом на всю Москву доме) и вел импровизированный прием: выслушивал от узнававших его прохожих жалобы и просьбы, получал письменные ходатайства.

Первый советский маршал скончался в 1969 г. на 88-м году жизни от сердечной недостаточности после очередного воспаления легких. Как вспоминал академик Е. И. Чазов, возглавлявший 4-е Главное управление Министерства здравоохранения СССР, в Кунцевскую больницу с дачи его увозили в тяжелом состоянии. Но и здесь Ворошилов проявил характер. Он категорически отказался ехать машиной скорой помощи да еще на носилках, заявив, что «маршалов на „дурацких“ носилках еще не таскали». Вызвал из Верховного Совета СССР «Чайку», сел на откидное кресло, на котором обычно ездил «для сохранения осанки», и только так поехал в больницу[25].

Посмертно все положенные почести Клименту Ефремовичу были отданы. Из уважения к герою Гражданской войны его прах (как и С. М. Буденного) покоится на Красной площади в земле, а не в Кремлевской стене. Но память о себе Ворошилов оставил, как видим, неоднозначную.

С. М. Буденный: «Я – из людей, поднявшихся из самой гущи народных масс»

Трижды Герой Советского Союза и Маршал Советского Союза С. М. Буденный поднялся из самих низов, сумев сполна использовать возможности, которые открыла революция. Сын иногороднего крестьянина-батрака Донской области, он был призван в армию еще в 1903 г. Участвовал в Русско-японской, затем в Первой мировой войне. Лихой рубака имел полный бант георгиевских наград – четыре креста и четыре медали.

Но своей легендарной славой он обязан Гражданской войне. Старший унтер-офицер в старой армии, Семен Михайлович за один год стал красным генералом, поднявшись от помощника командира полка до командующего 1-й Конной армией, с которой прославился в операциях на Нижней Волге и Дону, в Донбассе и на Кубани, на польском и врангелевском фронтах. Официально удостоился редкого звания «Народный герой РСФСР».

О нем и его армии слагали легенды, сочиняли стихи и песни, например «Мы – красная кавалерия» с таким припевом:

Веди ж, Буденный, нас смелее в бой!
Пусть гром гремит,
Пускай пожар кругом.
Мы – беззаветные герои все,
И вся-то наша жизнь есть борьба!

Как кавалерийский начальник Семен Михайлович вырос и окреп под крылом Б. М. Думенко. Именно бывший батрак Борис Макеевич Думенко (а не Буденный, как твердила официальная пропаганда еще с 1920-х гг.), стоял у истоков кавалерийских соединений Красной Армии. Этот процесс историки связывают с летом 1918 г., когда по решению военного совета Северо-Кавказского военного округа на Донском фронте в ходе оборонительных боев началось более или менее планомерное формирование кавалерийских частей. Имевшаяся в Сальской группе войск конница примерно в 2 тыс. сабель была сведена в 1-й Крестьянский Социалистический кавполк, командиром которого стал Думенко, а заместителем комполка – Буденный.

Позднее Думенко сформировал вначале кавбригаду, а в ноябре 1918 г. первую в Красной Армии полнокровную кавалерийскую дивизию. Это был тот рубеж, после которого кавалерия переставала восприниматься как вспомогательный (для пехоты) род войск и было положено начало формированию стратегической конницы Красной Армии.

В связи с резким обострением обстановки вокруг Царицына в середине января 1919 г. К. Е. Ворошилова в качестве командующего 10-й армией сменил А. И. Егоров. Он сумел эффективно использовать конников Думенко, сначала отбив с их помощью удар по городу с юга, а затем направив кавдивизию на северном участке фронта в глубокий рейд по тылам противника. Ударом по базам удалось сорвать наступление белых. «Устремившись по тылам противника, кавдивизия совершила 400-верстный рейд, разбила 23 полка, захватила 48 орудий, более 100 пулеметов, бронепоезд и много другой военной добычи… За этот подвиг кавдивизия была награждена Почетным знаменем Республики, а начдив Думенко, комбриги Буденный и Булаткин – орденами Красного Знамени»[26].

Заболевший тифом Думенко временно передал командование дивизией своему помощнику Буденному (он же командир 1-й бригады). Семен Михайлович, впервые получив простор для самостоятельной деятельности, обедни, что называется, не испортил. Вместе с тем он постарался выйти из-под опеки своего начдива, ревнуя к славе Думенко, которого называли «первой шашкой Республики» и ставили в один ряд с Г. И. Котовским и В. М. Примаковым.

В мае – июне 1919 г. 4-я кавдивизия Красной Армии – такое наименование получило соединение – стала ядром мощного кавалерийского корпуса. Формирование корпуса командующий 10-й армией Егоров поручил Думенко, а поскольку до этого корпусная организация в штатах Красной Армии не предусматривалась, Бориса Макеевича назначили помощником начальника штаба армии по кавалерийской части, начальником же 4-й кавдивизии стал Буденный.

Создание новых конных соединений в 10-й армии шло одновременно с ее участием в ожесточенных боях. Численное превосходство деникинских войск было подавляющим. Против Южного фронта А. И. Деникин выставил 26 кавалерийских дивизий, большинство из которых были объединены в конные корпуса под командованием генералов Покровского, Улагая, Шкуро, Шатилова, Коновалова, Мамонтова, Секретева. Чтобы победить, красные должны были противопоставить коннице противника не менее мощные и численно сопоставимые кавалерийские соединения.

Красная Армия ответила созданием своих корпусов. 1-й Конный корпус из-за тяжелого ранения Думенко был в середине августа 1919 г. вверен Буденному и передан в 9-ю армию. Самому же Борису Макеевичу, вернувшемуся после излечения в строй в начале сентября, приказом по 10-й армии поручили формирование нового корпуса.

Позднее в исторической литературе строительство первых конных соединений в Красной Армии представляли в совершенно неузнаваемом виде. Дело в том, что в 1920 г. Думенко по лживому обвинению в антисоветской деятельности был предан суду и расстрелян. Его имя на десятилетия исчезло из литературы, а его воинскую славу, как ни прискорбно, беззастенчиво «приватизировал» Буденный.

В профессиональном же отношении Семен Михайлович оказался не просто состоятельным, но и талантливым. В историю Гражданской войны вошел возглавляемый им смелый рейд по разгрому конных корпусов генералов Мамонтова и Шкуро в октябре 1919 г. Красный корпус в составе двух дивизий сумел разгромить шесть казачьих дивизий белых, освободить Воронеж и ликвидировать 100-километровую брешь во фронте на московском направлении. За этот рейд Буденный удостоился почетного революционного оружия – шашки с орденом Красного Знамени на эфесе.

19 ноября 1919 г. 1-й Конный корпус был преобразован в 1-ю Конную армию (в ее реввоенсовет вошли С. М. Буденный, К. Е. Ворошилов и Е. А. Щаденко). Здесь талант «красного Мюрата», как называли командарма его коллеги, развернулся во всю ширь. Творчески подходя к организации боя и операции, Семен Михайлович добивался широкого взаимодействия конницы с пехотой, авиацией и бронесилами, прибегал к активному маневру огнем и колесами, действовал внезапно, в ночное время и непогоду. Не боялся схватываться с численно превосходящим противником.

Сошлемся на авторитетное мнение М. Н. Тухачевского. В феврале 1920 г. командующий Кавказским фронтом так отзывался о подчиненном: «В оперативном отношении Буденный, кроме Уборевича, – самый способный командарм и самый дисциплинированный… Конечно, простоват как унтер-офицер. Вот мое мнение о Буденном. Считаю, что у нас в России никогда не было конницы, равной Конармии по смелости и умению действовать исключительно в конном строю»[27]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гуль Р. Красные маршалы. М., 1990. С. 128.

Вернуться

2

См.: Гареев М. А. Полководцы Победы и их военное наследие. 2-е изд. М., 2004; Зенькович Н. А. Маршалы и генсеки. Смоленск, 1997; Кавалеры ордена «Победа». М., 2000; Малашенко Е. И. Командующие фронтами и армиями в годы Великой Отечественной войны. М., 2009; Минаков С. Т. За отворотом маршальской шинели. Орел, 1999; Печенкин А. А. Высший командный состав Красной Армии в годы Второй мировой войны. М., 2002; Рубцов Ю. В. Генеральская правда. 1941–1945. М., 2012; Он же. Маршалы Сталина: от Буденного до Булганина. М., 2006; Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998; Черушев Н. С., Черушев Ю. Н. Расстрелянная элита РККА: 1937–1941. Биографический словарь. М., 2012.

Вернуться

3

Цит. по: Печенкин А. А. Военная элита СССР в 1935–1939 гг.: репрессии и обновление. М., 2003. С. 21–22.

Вернуться

4

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М., 1989. С. 395.

Вернуться

5

См.: Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 3 т. 10-е изд., доп. М., 1990. Т. 1. С. 181.

Вернуться

6

Цит. по: Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. В 4 кн. М., 1998–1999. Кн. 3. С. 480.

Вернуться

7

Конев И. С. Записки командующего фронтом. М., 1991. С. 518–519.

Вернуться

8

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 1043, л. 93.

Вернуться

9

Ворошилов К. Е. Статьи и речи. М., 1937. С. 174–175.

Вернуться

10

Цит. по: Медведев Р. А. Они окружали Сталина. М., 1990. С. 228.

Вернуться

11

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М., 2002. С. 323, 326.

Вернуться

12

Ленин В. И. Речь по военному вопросу на VIII съезде РКП(б) 21 марта 1919 г. // Ленинский сборник. Т. XXXVII. М., 1970. С. 138–139.

Вернуться

13

Цит. по: Медведев Р. А. Они окружали Сталина. С. 229.

Вернуться

14

Троцкий Л. Д. Портреты революционеров. М., 1991. С. 143.

Вернуться

15

Известия ЦК КПСС. 1989, № 6. С. 171.

Вернуться

16

Будённый С. М. Пройденный путь. Кн. 2. М., 1965. С. 265.

Вернуться

17

РГАСПИ, ф. 558, оп. 11, д. 1120, л. 103.

Вернуться

18

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. С. 383.

Вернуться

19

Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. С. 305.

Вернуться

20

Викторов Б. А. Без грифа «секретно». Записки военного прокурора. М., 1990. С. 259.

Вернуться

21

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения… С. 349.

Вернуться

22

См.: Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001. С. 664.

Вернуться

23

Медведев Р. А. Они окружали Сталина… С. 261.

Вернуться

24

Цит. по: Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского Пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 1998. С. 461, 497.

Вернуться

25

Чазов Е. И. Здоровье и власть. М., 1992. С. 32.

Вернуться

26

Дедов И. И. В сабельных походах. Ростов-на-Дону, 1989. С. 69–70.

Вернуться

27

Цит. по: Генис В. Л. «Батайская пробка» // Вопросы истории, 1993, № 1. С. 158.

Вернуться