Максим Бажал
Туда и обратно

Посвящается моей семье.

«Не все потеряно и жизнь не кончена, пока у тебя есть история и друг, которому ее можно рассказать»

LA LEGGENDA DEL PIANISTA

Ироничная книга воспоминаний для широкого круга читателей.

Рекомендуется людям с развитым чувством юмора.

И не путайте туризм с эмиграцией! (Выражение)

Пролог

Мне никогда не нравилось ходить в школу, но больше всего я не любил писать сочинения. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что в возрасте примерно 10–13 лет я увлекался написанием писем в редакции газеты «Пионерская правда» и журнала «Знание-сила» с научно-техническими вопросами. И я даже получал ответы на них. Это был, можно сказать, мой первый опыт научных дискуссий. Но если бы мне тогда сказали, что я напишу книгу, это звучало бы невероятно. Нет, у меня, конечно, есть немало научных публикаций, статей, но они появились по роду службы, так сказать. Но чтобы вот так вот, пребывая в здравом уме и доброй памяти, взять и написать мемуары…

Взяться за перо (а вернее за клавиатуру – в духе времени) меня заставил мой большой жизненный опыт, связанный с многолетней работой за рубежом: в Германии, Франции и Канаде. И ладно бы просто опыт – он есть у многих, иногда и побогаче моего. Но я заметил одну особенность нашего общественного сознания: почему-то считалось и до сих пор считается, что если человек попал за границу, это автоматически означает крупное везение и dolce vita forever. Наверное, потому, что советские, а сейчас постсоветские граждане всегда считали «западную» жизнь более качественной и достойной, несмотря ни на какие внешние идеологические позиции. Все разговоры и публикации на миграционные темы освещали преимущественно только успешную часть жизни эмигрантов, оставляя в тени или вовсе не упоминая об обратной стороне медали, не говоря уж о тех, кто вернулся (даже такие есть, представьте!) или не смог вернуться по каким-то причинам. И речь не о сезонных рабочих, разумеется. Наши люди рассуждают следующим образом: это немыслимо – вернуться СЮДА, будучи уже ТАМ! Чего, спрашивается? Как там может не повезти?

Во время своей жизни и работы в упомянутых странах в течение 7 лет (с 1996 по 2003) я, во-первых, на своей шкуре испытал многие вещи, с которыми приходится сталкиваться переселенцам, а во-вторых, мне довелось общаться там со многими иммигрантами, наблюдать за их жизнью. Я был свидетелем не только их успехов, но и поражений, а также той цены, которую приходилось платить этим людям в любом случае – и за успех, и за поражение. Эта тема, на мой взгляд, совершенно не раскрыта, и я решил восполнить этот пробел. Кроме того, очень важным аспектом, который затрагивается в моих мемуарах, является вопрос о том, как именно украинцы, а также представители других стран ведут себя в условиях иммиграции, в том числе и по отношению к соотечественникам.

Задумал я эту книгу, в принципе, очень давно, еще в период своего пребывания за границей. Но любая мысль должна вызреть, впечатления осесть – одним словом, должно пройти время. Как говорилось в фильме «Мертвый сезон»: «Если собрать вместе 9 беременных женщин, ребенок все равно не родится через месяц». Пришло время и для моих воспоминаний, которыми я с удовольствием делюсь (пока не забыл).

Книга мемуаров состоит из трех частей – по количеству стран, в которых мне довелось жить и работать. Это ни в коем случае не путеводитель и не сборник советов для тех, кто собирается за границу. Это мои личные воспоминания и одновременно размышления о превратностях судьбы эмигрантов 90-х годов. Ведь поток был не только туда, но и обратно. Однако обратное движение было не таким заметным и никем не афишировалось. Мне довелось не только наблюдать оба эти направления, но и принимать в них непосредственное участие. Об этом и книга.

Большинство имен людей, упоминаемых здесь, изменено по этическим соображениям – увы, далеко не все проявили себя с лучшей стороны, да и не многие, думаю, хотели бы, чтобы широкая публика была посвящена в детали их судеб. Дело ведь, в конце-концов, не в конкретных именах или местах – все это могло произойти с каждым и где угодно. Я написал эту книгу не для того, чтобы кого-то осудить или оправдать. Герои и события не вымышлены, ни один эпизод не придуман, но любые совпадения считать случайными. Если кто-то себя узнает, я не виноват.

Часть 1
Германия

Можна все на світі вибирати, сину, вибрати не можна тільки Батьківщину.

Василь Симоненко

Добродетель родителей – большое приданое.

Гораций

Глава 1. Начало большого пути

Я долго не знал, с чего начать эту книгу. Она вроде бы о 90-х, в основном. Я даже сначала написал часть о Канаде, последней моей зарубежной командировке, – вопреки хронологии событий. Просто почему-то захотелось начать работу оттуда. Но я по-прежнему не знал, как подойти к теме. Сел все же за компьютер и даже набрал «Глава 1». А что дальше? И вдруг появилось четкое ощущение: надо начинать с самого начала. Очень просто – ведь мы все родом из детства. Все, что с нами происходит – оттуда, из розовых снов. Итак, поехали!

1.1. Детство

Я родился и вырос, как тогда говорили, в семье служащих, т. е. мы были советской интеллигенцией: мама работала учителем английского языка в спецшколе, была несколько лет завучем, а отец был ученым, прошел путь от аспиранта до доктора технических наук, профессора, заведующего отделом технологии сахара и сахаристых веществ в одном из институтов Академии наук Украины. Причем он именно был ученым, а не «работал» им: наука была стилем и смыслом его жизни, образом его мышления. Мама же никогда и никем себя не видела, кроме как учительницей – и она ею стала. Так что у моих родителей не было проблем и шатаний с выбором профессии, они знали, кем хотят быть.

Мое рождение было не совсем обычным. Во-первых, беременность мамы имела резус-конфликт, который бывает при резус-отрицательной маме и резус-положительном отце. Из-за этого мама чуть не умерла при первых родах, когда появился мой старший брат. Теперь, во время второй беременности, ее направили на консультацию к знаменитому в то время врачу-гинекологу Пиоро. Во время обследования светило задумчиво сказало:

– Что-то я не пойму: у вас много лишних мелких частей.

– Каких еще частей? – испугалась мама.

– Не знаю, но они лишние. Баланс не сходится. А у вас в роду двойни были?

– Да, у моего отца есть сестры-близнецы, то есть это мои тетки.

– Ага, – обрадовался доктор, – тогда я понял: у вас двойня!

У знаменитого доктора сошелся баланс. Его честь была спасена неожиданной догадкой из разряда «мистер очевидность».

Из-за резус-конфликта мама хотела рожать в Охматдете, как самом нашем авторитетном заведении по родовым патологиям. Но тамошнее родильное отделение оказалось закрыто на санитарную обработку. А двойня ждать не хотела. Поэтому мы появились на свет в Октябрьской больнице 29 марта 1967 года – первым мой братик Димочка, а за ним и я через 15 минут. По воспоминаниям мамы, врачи все время говорили: «Второй хороший, а вот с первым плохо». Что плохо? Почему плохо? Тогда никто ведь ничего толком не знал, не было не только интернета, но и нормальной популярной литературы на эту тему. Считалось, что это удел врачей, а рядовому человеку много знать не положено. В общем, у Димочки на фоне резус-конфликта началась ядерная желтуха, ему сделали переливание крови. Хотя, как уже потом объясняли маме знающие люди, это необходимо было сделать сразу же после рождения при наличии такого риска. Возможно, в Охматдете так бы и поступили, кто знает. Но история не терпит сослагательного наклонения. Мой братишка так и не поправился. Ужасно промучившись 10 месяцев, он покинул нас в январе 1968 года.

Бытует мнение, что близнецы/двойняшки тоскуют при утрате пары. Ничего не могу сказать об этом, поскольку мы расстались в бессознательном возрасте. Я знаю только, что являюсь интровертом, люблю быть один, мне совершенно не нужны компании, но при этом я очень привязчив к какому-то одному-двум людям, очень ценю настоящую дружбу (не путать с понятием «друзья» в соцсетях) и очень тяжело переживаю расставание с такими людьми. Связано ли это с потерей брата-близнеца, не знаю. Вряд ли, я думаю.

Меня с самого раннего детства окружала интеллектуальная атмосфера: английские и французские словари (у мамы в университете вторым языком был французский), учебники, технические справочники, энциклопедии (это уже литература отца), ну и соответствующие разговоры. Кстати, я всегда просто обожал слушать взрослые разговоры. Отец очень любил компании, он был прекрасным тамадой, играл на гитаре и хорошо пел, друзья даже вручили ему шуточное удостоверение «Лучшему тамаде». Так вот, когда у нас дома собирались по какому-нибудь поводу друзья семьи и родственники, я сидел и внимательно слушал их разговоры: ну куда мы катимся?; мясо уже по 5 рублей!; сало уже по 4.50! Скоро сало будет как мясо! Когда такое было? Звучали, конечно, и другие темы, в зависимости от контингента гостей. Но всех людей обычно волновали простые житейские темы, понятно. Я жадно слушал все подряд, мне было все интересно, меня удивляло, как люди так ловко составляют фразы, рассуждают… У меня есть самая моя любимая детская фотография: я, 3-летний, сижу на коленях у отца и слушаю застолье. Думаю, отец пел в тот момент – у него был прекрасный слух, он играл на всех струнных инструментах (домра, гитара, балалайка) и хорошо пел. И даже руководил студенческим оркестром во время учебы в институте.

По семейному преданию, наша фамилия правильно произносится с ударением на первом слоге – Бáжал. Есть версия, что фамилия эта происходит от древнерусского дохристианского имени Бáжен, в котором акцент делается как раз на первом слоге. Эту версию изучал мой кузен, сын брата моего отца, дяди Коли. Мой отец очень строго следил за правильностью произношения нашей фамилии и всегда поправлял тех, кто ставил ударение не там, где надо. По данным сайта ridni.org, в Украине всего 35 носителей этой фамилии – она относится к разряду очень редких. Те несколько Бáжалов, которых я знаю в некоторых других странах, являются нашими родственниками, насколько нам удалось это выяснить.

Удивительно, но я четко помню себя с первого класса школы, т. е. с 7-летнего возраста. Я помню почти все события, встречи, разговоры, фразы, иногда даже вроде малозначимые. Отрывочно всплывают какие-то моменты из дошкольного периода. Родители отца никогда не жили в Киеве (они из города Ромны и села Левандовка рядом – это родовое гнездо Бáжалов). К моменту моего рождения в 1967 году деда Гаврилы уже не было в живых, а бабушка Марфа болела и редко приезжала. Но мне совершенно отчетливо запомнился один момент: рано утром я стоял в своей детской деревянной кроватке и держался за ограждение, когда надо мной склонилась бабушка Марфа. У меня до сих пор стоит перед глазами ее суровое лицо.

Мое детство было счастливым. У меня были родители, старший брат, а также дедушка Петя с бабушкой Катей (родители мамы) и сестра бабушки, мамина тетя Соня. Мы жили в своей квартире на ул. Ереванской, 24, а дедушка с бабушками жили отдельно, но совсем не далеко, в квартире по ул. Уманской. У нас в семье, как принято говорить, «детьми занимались», развивали. Я никогда не ходил в садик. Сколько себя помню, я всегда категорически не воспринимал все, что можно назвать словами «коллектив» и «коллективизм». Сейчас это называется махровый интроверт. Тогда таких слов не знали и говорили просто: он не садиковский.

Поскольку родители были целый день на работах (далеко от дома), то мной занималась бабушка Соня, т. е. сестра родной бабушки, которая к тому времени уже сильно болела. Обычно бабуля Соня приходила к нам с утра, мы завтракали, гуляли, приходил брат со школы, мы обедали. А потом наступал вечер, приходили родители, и бабуля уходила к себе домой через дорогу. Это в мой дошкольный период. А когда я пошел в школу, то после уроков я заходил на квартиру деда с бабушками (она была аккурат на полпути между моей школой № 164 и нашей квартирой) и ждал родителей до вечера. Когда в 3 и 4 классе я учился во вторую смену, то утром я шел к бабулям, делал там уроки, раз в месяц заполнял квитанции по оплате их квартиры (моя обязанность) и шел в школу. В общем, мы жили одной большой семьей на две квартиры.

У бабушки Сони была непростая судьба. Замуж она вышла перед самой войной. Ее муж пропал без вести, а сама она попала в облаву на Лукьяновке, где они тогда жили (ул. Дикая, сейчас Студенческая), и ее угнали в Германию. Как она рассказывала, сначала они работали на каком-то заводе, было очень тяжело, с ними обращались ужасно. Но примерно через полгода ее перераспределили на какую-то ферму, в немецкую семью. По ее словам, с ней обращались на равных. Вместе со всей семьей она выполняла разную тяжелую крестьянскую работу, обедала за одним столом со всеми и ела то, что и все. У нее была своя отдельная комната. Поскольку отопления в доме не было, а на дровах и угле экономили, то в обязанности остарбайтера Сони входило заполнить большие стеклянные бутыли горячей водой и разложить их каждому в постель, в том числе и себе. Спали они все на перинах. За годы, которые она провела в Германии, бабушка выучила немецкий язык и могла общаться на нем (говорить, а не читать и писать), хотя она была малограмотным человеком (1 или 2 класса церковно-приходской школы). Но жизнь, как говорится, учит.

Ферма, на которой находилась бабуля, попала в американскую зону оккупации. Ей предлагали на выбор остаться или же перейти в советскую зону и ехать домой. Там ходили советские агитаторы и говорили: товарищи, вас ждет Родина, Сталин понял, какой у него хороший и преданный народ, война показала это, он все осознал и дико извиняется, поэтому возвращайтесь, вас ждет новая жизнь, все будет по-другому. Но даже и без этих сказок бабуля не сомневалась: конечно, домой, там где-то муж, сестра, своя страна! Вернулась она. Ее муж так и нашелся. Хорошо, что хоть ее саму не тронули, как многих вернувшихся остарбайтеров. Стала она жить со своей сестрой и ее мужем – моими будущими бабушкой и дедушкой. Так она всю послевоенную жизнь и прожила с ними в одной квартире. Замуж она больше не вышла, своих детей у нее не было. В хрущевской двухкомнатной квартире, кто знает, в первой, проходной, комнате была ниша. Вот в этой нише и стояла бабушкина кровать. Ну, а все остальное общее. Так и прожили.

Понятно, что в такой ситуации я стал для бабушки Сони чем-то вроде сына и внука, наверное. Она меня очень любила и называла Чубчиком (он у меня действительно тогда был). И я именно ее воспринимаю как свою бабушку – в большей степени, чем родную бабушку Катю, ее сестру. Поразительно, но через много лет, в 2018 году, в один день с моей бабушкой Соней, 27 мая, в Канаде родилась моя внучка Майка. Вот бы обрадовалась бабуля! Удивительные бывают в жизни совпадения!

Бабушка Катя умерла рано, в 61 год (она много лет страдала сильной наследственной гипертонией). Через пару лет у бабушки Сони случился второй, последний инсульт. И дед Петя за ней преданно ухаживал, хотя это была сестра его жены. Тогда мне это казалось естественным, я не понимал, какая у деда большая душа и что он совершает подвиг. Есть трудовые подвиги, боевые и какие-то еще, но оказывается, что есть и незаметный житейский, бытовой героизм. Эти простые и малограмотные люди прожили очень трудную, но очень достойную жизнь. Когда я слышу, что не бывает народных интеллигентов, для этого надо большой ум, уровень культуры, образование, я отвечаю: чепуха! Мой дед вырос в селе, с 7 лет в поле, с 16 лет и всю жизнь проработал на стройке, имел 2 класса образования, участник трех войн (польской, финской и ВОВ), но это был самый настоящий интеллигент, я редко встречал в своей жизни что-то подобное. Самым его большим ругательством было: «Та ідіть під три собаки!». А когда мы сильно деда раздражали, он говорил: «От нічого вам нє інтєрєсно!». Любил смотреть программу Время. Когда мы ему говорили «Да что там смотреть, одна брехня, опять африканским революциям помогать!», он отвечал: «Та ідіть під три собаки! От нічого вам нє інтєрєсно! Что там помогать? Вот отработаем один субботник да Зыкина с концерта перечислит в Фонд мира – вот и помощь!». И смеялся. Добрым был очень человеком мой дедуля. Кстати, восстанавливал Киев, весь центр после войны. Прекрасным был мастером-строителем.

Кстати, вспомнил яркую черту бабушки Сони. Вскоре после того, как она стала приходить к нам – смотреть за мной – ее сестра, бабушка Катя вдруг сказала моей маме:

– Галя, почему Соня приходит от вас голодная? Вы хоть кормите ее, раз она смотрит за вашими детьми!

– Мама, ты что?! О чем ты?! Да я все выходные на кухне простояла, наготовила на неделю кастрюли еды! А я еще думаю, что это вроде многовато остается?

Оказалось, что раз бабушке Соне прямо не сказали, что она может брать еду, она к ней не прикасалась! Меня и брата кормила, а сама – нет. Высочайшая честность! Мама, конечно, была в шоке. Никто и подумать не мог, что об этом нужно специально говорить да еще кому, бабушке! У нас всегда были гостеприимные дома. Если кто-то заходил, даже случайно, его/их всегда усаживали, угощали. Мы никогда не экономили на еде и никого не ограничивали в ней. В общем, поразила нас бабуля. Подозреваю, что это у нее германская прививка такая осталась на всю жизнь. С тех пор мы с братом следили, чтобы она ела с нами.

Я не помню, чтобы я когда-то слышал в наших обеих семьях слово «любовь». Они жили, как умели, и все. И уж точно никогда никто не говорил и даже не думал, что хватит женщине быть кухаркой, пора искать себя. Обе бабули и моя мама всегда великолепно готовили и были счастливы этим. И успевали все остальное, неразвитыми или потерянными не остались. Никто моим предкам никогда ничего не должен был. А вот они должны были всегда: пережить трудности, пойти на войну, восстановить разрушенный город, помочь с ремонтом, и вообще помочь, раз люди просят, назвать гостей, наготовить кучу всего вкуснейшего и свежайшего. И никто никогда не искал виновных. Случилось и случилось – сам виноват. Я не слышал в разговорах слова «любовь», но я жил в ней, как я сейчас это хорошо понимаю. Она окружала меня все время. Думаю, что наша преданность семейным ценностям передалась от них моей маме, а от моих родителей мне. Ничто на Земле не проходит бесследно. Я не верю в переселение душ. Мне кажется, что бессмертие человека как раз и состоит в его делах – в том, что он оставляет в этом мире. Другого мира не существует, это миф. Все происходит здесь и сейчас. Поэтому думайте!

В детстве у меня были 2 сильных увлечения: детская железная дорога и коллекционирование моделей автомобилей в масштабе 1:43. Детская железная дорога была сделана в ГДР и продавалась в единственном месте в Киеве – в магазине «Юный техник» на бульваре Леси Украинки. Это было самое дорогостоящее мое хобби. Все эти рельсы, электровозы, вагончики, стрелки стоили недешево: например, двусторонний электровоз – 25 руб, вагоны были на уровне 6-10 руб, цена паровоза 12–15 руб и т. д. Когда мне дарили деньги на день рождения или Новый год, мы с отцом ехали в «Юный техник» и скупались. Бабушки дарили мне, например, по 10 руб или даже 25 руб (на юбилей) со словами: только ж ты купи себе что-то нужное – ботинки, например, или портфель, а не ерунду какую-то! Я приносил очередной вагончик или автоматическую стрелку и они вздыхали: ну вот, опять купил, конечно! Все это добродушно. Они понимали, что у нас разные системы ценностей. Мы с братом Костей соединяли все наши рельсы, раскладывая их на всю комнату, подключали блок питания, формировали составы и отправлялись по разным путям, переключая стрелки. Этой дорогой потом играл мой сын. Сейчас она лежит вся в целости и сохранности в большой коробке на чердаке и ждет внучат. А может и я еще тряхну стариной…

Мой отец купил свой первый автомобиль, Москвич-408 (в кузове 412), в 1974 году. Тогда это было огромное событие, ведь своя машина была редкостью. И естественно, мы с братом бредили автомобильной темой. Тем более, что советские машины не отличались качеством и надежностью – их нужно было постоянно ремонтировать. Чем мы и занимались, помогая отцу в гараже почти каждые выходные. Отец был очень ответственным человеком, к тому же ученым, у него все должно было работать, как положено, он никогда не доводил технику до поломки, делал все необходимые профилактики и чутко реагировал на всякие неправильные звуки, скрипы и свисты в машине. Так что работы нам хватало. В те времена в автосервис попасть было невозможно (блат в нашей семье очень не любили), поэтому абсолютное большинство автовладельцев ремонтировали своих железных коней сами. Гаражи в те времена были мужским клубом, где проводили много времени, общались, делились техническими хитростями.

Помню, у нас на кухне ползимы простояла коробка передач от нашего Москвича. Что-то с ней случилось. Отец ее полностью разобрал: все детальки, винтики, болтики, шестеренки и штифты заняли место в многочисленных выдвижных ящичках кухонного буфета (были тогда такие польские буфеты), в которых обычно хранились всякие сыпучие продукты типа перца, соли, горошка и т. д. Но машина – это святое, поэтому кухонный буфет «ушел» под детали коробки передач, чтобы не потерялись. Все это мы перебрали, промыли в бензине/керосине, износившиеся детали заменили новыми и собрали все назад. Поставили на Москвич и наступил день испытаний. Поскольку аккумулятор давно разрядился за время простоя из-за ремонта, то решили завести машину «с толкача». Толкали-толкали – не получается. Тогда попросили соседа, он взял нас на буксир и потянул. Москвич ползет как сани: колеса идут юзом и не вращаются. Что за ерунда? Оказалось, что мы в коробке передач, когда ее собирали, перепутали шестеренки и теперь у нас получилось 4 передачи назад и 1 вперед. Включили заднюю передачу, потянули машину вперед и она завелась! Гипотеза подтвердилась, но это же не дело, так не годится. Пришлось опять снимать коробку передач, нести ее на кухню и перебирать. Хорошо, что соль с перцем мама не успела назад в буфет засыпать. Благодаря этому Москвичу мы с братом разбирались в автомобилях лучше, чем в велосипедах.

Конечно, отец выписывал журнал «За рулем» и мы знали все правила дородного движения и сдавали все тесты по ПДД, которые печатались в номерах этого журнала. Когда мне было лет 12–13, отец разрешил мне сесть за руль и я научился водить машину. Потом, в 18 лет, я легко закончил автошколу и получил права. Инструктор по вождению отдыхал со мной.

Автомобильная тема в нашей семье пробудила также во мне еще одно сильное увлечение – коллекционирование масштабных машинок (1:43). Они тогда продавались в сувенирных отделах универмагов, а также в игрушечных магазинах/отделах. Ну, как продавались? Тогда ничего просто так не продавалось. То были времена сплошного дефицита, поэтому товары не продавали, а «выбрасывали». Вот появилось что-то где-то (говорили «выбросили») и надо было спешить купить. Конечно, масштабные машинки не были острым дефицитом, но поискать их надо было. В этом и состоял основной интерес коллекционирования – надо было «достать» модель. Если можно просто пойти и купить их, то в чем интерес? Стоили эти машинки в среднем 3.50 руб, были чуть дешевле и дороже (5–8 руб, редко 10–12). В основном я их покупал в Киеве, конечно, но иногда отец привозил модели из командировок в Москву, например. А однажды к нам в гости приезжала тетя Мария из Тбилиси (сетра отца), так она привезла в подарок очень интересную модель автомобиля Панхард 1927 года. Эта масштабная модель выпускалась на грузинском заводе игрушек Сихарули. У меня была картотека моей коллекции: в карточках я записывал название модели, основные технические характеристики автомобиля-оригинала, годы его выпуска. В общем, это было серьезное и полезное увлечение. Я собрал неплохую коллекцию. И она тоже лежит на чердаке (очень полезное помещение в доме). Когда времена дефицита прошли, мой интерес к коллекционированию постепенно угас.

Еще у меня был шикарный ГДР-овский механический конструктор, в котором были разные металлические детальки с дырочками, винты, гайки, отвертки, колеса, шкивы и оси. Конструктор был «двухэтажный»: большая коробка с двумя секциями – одна над другой. Из всего этого мы собирали различные конструкции: подъемные краны, лебедки, тачки, машины, мосты… Сказка, а не конструктор! Он очень долго нам служил, его хватило и моему сыну; остатки былой роскоши лежат до сих пор на том же чердаке. Внуки, где вы?

Я очень любил мастерить руками все подряд. Моей самой лучшей книгой в детстве был «Незнайка на Луне» Николая Носова. Я ее перечитал раз десять, наверное. Это была не книга, а кладезь технических штучек. Особенно меня поразил вездеход, который собрали Винтик и Шпунтик в своей мастерской. Одним из моих любимых занятий было рыться в кладовке с инструментами. Тем более, что их у нас было две: в нашей квартире и у деда Пети. Я до сих пор обожаю инструменты. Если хочу отдохнуть душой, то иду в Эпицентр и могу бродить там часа два среди полок, щупая все это богатство. Очень помогает!

Я всегда был весьма послушным, но любознательным ребенком. По сей день помню два ярких момента. Однажды (еще до школы, когда бабушка Соня возилась на кухне) я засунул пинцет в розетку. Пробки выбило и мы сидели без света, пока с работы не пришел отец. Больше всех переживала бабуля – не усмотрела! Но мама-педагог «отмазала» нас обоих: ребенок развивается! Примерно в тот же период мне стало интересно, как устроен вентиль воды в туалете (тогда все трубы и вентили с ржавыми подтеками были предметом интерьера советских санузлов и кухонь – все должно было быть на виду). Бабуля разогревала обед на кухне, а я взял в любимой кладовке трубный ключ (его называли «попка» за внешнюю схожесть с попугаем), пошел в туалет и крутанул вентиль… Бабуля помчалась в ЖЭК и воду перекрыли. На этот раз с работы пришел дед Петя с паклей и краской, и запаковал вентиль на место. И снова нам с бабулей ничего не было – списали на мое буйное развитие.

Также мой отец еще со студенческих лет увлекался фотографией и киносъемкой. Разумеется, у нас дома был бачок для проявления пленки, ванночки, пинцеты, проявители и закрепители, фотоувеличитель и красный фонарь. И опять же мы с братом и отцом (а потом я уже и самостоятельно) все это проявляли и закрепляли, печатали фотографии и составляли альбомы. Правда, только черно-белые пленки и фотографии. Цветные фото тогда как-то никто не делал, а вот цветные слайды делали. И если фотографией в те годы увлекались многие, этим было никого не удивить, то киносъемка была большой редкостью. Но не для нас! В семье была кинокамера и киноаппарат для любительских фильмов на пленке шириной 8 мм, без звука. Конечно, мы не снимали художественных фильмов. Была только документальная хроника из наших поездок во время отпусков, а также семейные события вроде 1 сентября и т. п. Даже сохранились фильмы времен аспирантуры отца. Сначала фильмы были черно-белые, а потом мы уже снимали цветные с конца 60-х. И фильмы, и цветные слайды мы относили проявлять в специализированное фотоателье на улице Ивана Кудри (сейчас Маккейна) – по-моему, оно было единственным в Киеве, где можно было проявлять кинопленку.

Кроме этого, мы с братом снимали мультфильмы на автомобильные темы: рисовали на бумаге дорогу, а на роль автомобилей и поездов брали масштабные модели из нашей же коллекции и нашу же детскую железную дорогу. Мы быстро освоили технологию съемок и сделали несколько мультиков. У нас даже была брошюра (она у меня есть до сих пор) о том, как снимать любительские кинофильмы.

Вообще, у отца была одна любопытная черта: он ко всему подходил основательно и если чем-то увлекался даже кратковременно, то неизменно покупал все необходимые для этого инструменты и справочную литературу (Гугла тогда не было, к сожалению). Думаю, будет лишним говорить, что у нас, конечно же, были справочники автомобилиста, фотографа, кинооператора и соответствующее оборудование. Эту черту полностью унаследовали я и мой сын. Очень хорошо, что сейчас есть интернет, который позволяет знать гораздо больше, но при этом ничего не надо хранить на полках. И все справочники отца на месте, конечно, хотя это уже скорее раритет, чем полезная вещь. Ну, а инструментарий… Да, его мы покупаем, повинуясь зову предков J. Всю семейную документалистику (фото и кино) я уже оцифровал. Хотя киноаппарат тоже есть и всегда можно посмотреть «живое» кино со стрекочущей пленкой. Правда, пленка часто рвется – время берет свое. Это уже вчерашний день, но такой дорогой и теплый – день детства.

Кроме этого всего, мы с братом клеили сборные пластиковые модели самолетов. Продавали тогда такие немецкие (ГДР) наборы. Клеил их, в основном брат, а я был на подхвате. Собирали мы ТУ-134, ИЛ-62, Союз-Аполлон и другие модели.

Из всего вышесказанного у читателя может возникнуть ощущение, что мне и в школу некогда было ходить из-за всех этих увлечений. Ничего подобного! На все хватало времени – и на школу, и на уроки, и на велосипед, и с ребятами погулять по улицам. А еще и самодельные игрушки мастерили: рогатки, танки из пластилина и троллейбусных угольных контактов (по Ереванской их полно валялось, где ходили маршруты 17 и 19), всякие кораблики с резиномотором и парусники… Ну и много книг читал (кроме школьной программы): Николай Носов, Николай Трублаини, Жюль Верн, Конан Дойл, Фенимор Купер, Луи Буссенар, Дюма. Книги Перельмана по занимательным наукам (Занимательная физика, Занимательная механика) были и остаются моими любимыми, все время их перечитывал. Еще мы читали журналы «Наука и жизнь» (очень интересный) и «Знание-сила» (скучноватый для детей, поскольку он предназначался для ученых), которые выписывал отец. А кинотеатр Спутник! Все фильмы того времени там пересмотрели (Фантомас, Зорро, Приключения неуловимых, Анжелика и масса других). Причем такой образ нашей жизни вовсе не был уникальным. В круг наших знакомых входили семьи ученых и преподавателей, где подобное (плюс-минус) насыщенное детство было нормой. Да и в так называемых «простых» семьях дети тоже много читали, ходили в кино, собирали конструкторы и клеили самолеты, не говоря уже про велосипеды, секции во дворцах пионеров и самоделки.

В общем, в детстве мы не скучали. Родители не жалели денег и времени на наше с братом развитие. И мы благодарны им за это. И вообще за прекрасное детство. Кстати, отец был строгим человеком, но очень любящим. Он не любил говорить о любви, а просто любил – своими делами, поступками, отношением. И весь мой личный жизненный опыт убедил меня в одном: кто много говорит, тому веры нет, там нет дел, это пустой человек.

Был у отца и один «пунктик» – он страшно хотел, чтобы я закончил школу с золотой медалью. Он сам закончил после войны школу с золотой медалью, у мамы была золотая медаль, у всех его друзей были медали, у их детей были медали, у моего брата была медаль – «все люди» закончили школу с золотой медалью, значит и я должен. Если я приносил из школы четверку (самую обычную, в дневнике в какую-нибудь среду появлялась 4 по математике, например), то все, это было нытье на целый вечер: «Ты что, хочешь в дворники пойти? Улицы подметать? Почему все могут, а ты не можешь?». Если четверка появлялась в табеле за четверть, это был скандал с теми же словами, но на два дня. Однажды в четвертом классе мне за вторую четверть по математике учитель поставила тройку… Не знаю, как так получилось, но вот так. Мама дорогая! Я пошел домой кружным путем. Сначала зашел к бабулям, рассказал им. Они накормили меня, налили рюмку пива для храбрости и стали ждать деда. Бабушка Катя вообще никогда не понимала, как можно переживать из-за какой-то учебы. Она всегда говорила моей маме: «Ну что ты сидишь за теми уроками? Оно тебе надо? Пятерка, четверка, какая разница? Иди погуляй лучше, как все дети!» Но мама училась. Она ничего не понимала в физике, но зубрила ее наизусть и рассказывала, как стихотворение. Медаль получила. Такое вот стремление. Да, ну вот, пришел дед. Мы сообща решили, что моя тройка – это ерунда. Но домой они меня не отпустили, стали ждать маму. Отец меня никогда не бил, этого как раз не боялись. Но все знали его отношение к вопросу учебы. Поэтому больше думали не обо мне, а о том, как отца успокоить. Пришла мама за мной. Еще посидели. Мама пошла домой сама. Поговорила с отцом (ребенок развивается) и вернулась потом за мной. Я пришел, отец ухмыляется. Мне было ужасно стыдно. Потом я уже подтянулся по математике, конечно.

Вообще, я учился всегда хорошо. Но никогда не понимал этого странного стремления к золотым медалям. Возможно, во времена школьной учебы родителей это было более честно и открыто. Но в мое время получение золотой медали превратилось в полную профанацию. Родители, классные руководители бегали к учителям и напоминали: это же «медалист», так вы уж не портите ему/ей оценки! Ребенка «заряжали» на медаль и он становился «священной коровой». Это был какой-то кошмар. Нет, это были умные, способные дети, они действительно заслуживали «золотую» медаль. Но система ее получения была чудовищно бюрократической. К тому времени, когда я учился в школе, серебряные медали отменили, оставив только золотые. Нужно было последние два года иметь в табеле за все четверти по всем предметам только пятерки, за предыдущие годы тоже должны были быть высокие оценки. Плюс образцовое поведение, участие в олимпиадах… Ну разве это мыслимо? Кто это придумал и зачем? Разве может ребенок, да еще в сложный подростковый период полового созревания, действительно вот так отлично везде успевать? Ведь обычно тот, кто хорошо знал языки или историю, не проявляли особых способностей в физике, например, и наоброт. Это нормально, но неправильно с точки зрения чиновников, придумавших нелепые требования для получения золотой медали. Поэтому оценки завышали, «тянули» тех «медалистов» на медаль. Я тем более хорошо все это знал, потому что мама ведь работала учителем в школе. И поэтому я искренне не понимал, зачем нужна та притянутая за уши медаль. Ну сдам в институте на один вступительный экзамен больше, зато не буду позориться из-за этого «золота». В чем проблема? Я всегда был очень чувствителен к фальши и не переносил ее на дух. А если мне что-то не нравилось, то я этим не мог заниматься. Поэтому за медаль я не боролся и не получил ее, хотя выпускной табель у меня был весь в пятерках (даже по пению), кроме физкультуры – там была твердая четверка.

Вот с таким «бэкграундом» я выходил из детства и вступал во взрослую жизнь.

1.2. Выбор профессии

Свою будущую специальность – промышленная теплоэнергетика – я выбрал, в общем-то, случайно. Я не могу сказать, что с детства мечтал стать инженером-теплоэнергетиком. До школы я сначала хотел быть постовым – регулировать движение. Дедушка Петя (отец мамы) где-то у себя на стройке изготовил на токарном станке круглую деревянную палку и наклеил на нее полоски изоленты, чтобы получился полосатый жезл. Я им регулировал движение: мы с братом натирали мастикой паркет путем интенсивного движения по полу на коленках на половых тряпках, воображая себя водителями автомобилей. Вот мы и регулировали этим жезлом движение друг-друга по очереди. Вообще, у моего дедули было 7 строительных специальностей (маляр, штукатур, каменщик, столяр, плотник и еще какие-то, я точно всех не знаю, но все высшего разряда), так что он не только жезл мог изготовить, но и те полы, которые мы натирали, или гараж, например, чем активно пользовался его любимый зять – мой отец. Потом я хотел быть водителем пожарной машины – героически мчаться по городу и прибывать на пожары под взгляды восхищенной публики, желательно девочек. Позднее, по пути в школу ранним утром между сугробами, которые были выше меня ростом, я мечтал быть пенсионером – ничего не делать, спать сколько влезет да еще и получать за это деньги! Это же предел мечтаний! И не смейтесь, а лучше признайтесь честно: вы ведь грезили о том же самом, не так ли? Уже гораздо позже я узнал, что спать пенсионерам почему-то совсем не хочется. Вот так всегда в жизни получается: наши желания часто не совпадают с нашими возможностями. Так выпьем же за то… Впрочем, мы отвлеклись.

Мои родители всю жизнь проработали на одном месте: мама – в английской спецшколе (45 лет стажа), отец – в институте коллоидной химии и химии воды Академии наук Украины. В СССР было стыдно часто менять работу, таких людей называли «летуны» и относились к ним с подозрением. Исключение составляли разве что жены военнослужащих. Учился я хорошо и мой путь был предопределен – вуз и наука. В советское время очень поощрялись профессиональные династии, особенно рабочие. Но, как говорится, чем богаты, – служащие так служащие, тоже пусть будут. Я был точно технарем, а не гуманитарием, мне нравились физика, химия, математика. Особенно физика и особенно тепловые процессы и гидравлика. Поэтому когда встал вопрос выбора профессии, то мне было совершенно ясно, что надо идти в инженеры и в киевский вуз (куда ж я от мамы?). Что касается конкретной специальности, то мне, как и брату, друзья семьи посоветовали промышленную теплоэнергетику: профессия хорошая, знания дает универсально-инженерные, везде пригодятся. Особенно меня подкупило, что там основными дисциплинами были как раз тепловые процессы и гидравлика. И, забегая вперед, скажу точно, что я никогда не жалел и не жалею о том, что пошел на эту специальность.

Кстати, когда там же учился мой брат (он старше меня на 6 лет), заведовал нашей выпускающей кафедрой промтеплоэннергетики профессор Назар Юрьевич Тобилевич – легендарная личность, родственник знаменитого украинского писателя Ивана Карпенко-Карого (Тобилевича), который, в свою очередь, был братом П. К. Саксаганского и М. К. Садовской-Барилотти. В общем, там чувствовалась настоящая порода – пробы негде ставить! В мое время Назар Юрьевич уже находился в почтенном возрасте. Как говорят в западных университетах, он был профессором-эмеритусом, т. е. почетным профессором. У него было аристократическое лицо, благородная осанка – настоящий интеллигент! Говорил только по-украински, на красивом языке. Я учился по двум его учебникам (расчеты парогенераторов и расчеты выпарных станций сахарных заводов), оба они были написаны по-украински. Все остальные учебники в библиотеке нашего института были на русском.

1.3. Перестройка

Очень хорошо помню, какие большие надежды возлагались на горбачевскую Перестройку, начавшуюся в 1985 году. Отпустили зарплаты, вернее разрешили получать больше за счет всяких надбавок (1.5–2 ставки), хозтем и кооперативов. А цены оставались прежние.

Я в то время как раз уже учился в вузе – в 1984 году я поступил в киевский технологический институт пищевой промышленности (КТИПП), на энергетический факультет (специальность промышленная теплоэнергетика). Преподаватели активно заключали хозтемы с заводами и получали 0,5 ставки надбавки к своей зарплате. Я, будучи еще студентом, как раз в то время уже начал приобщаться к научной работе. И вдобавок к стипендии получал небольшую зарплату с хозтем. В общем, во второй половине 80-х можно было хорошо зарабатывать официально, тем более, что цены оставались советскими.

В нашей семье деньги никогда не играли главной роли. Безусловно, они были важны и нужны, спору нет, но они всегда оставались точно не на первом месте. Вообще, у нас в семье было кредо: нужно заниматься только тем, что тебе нравится. Только любимое дело может принести успех. Это главное. А вот уже занимаясь любимым делом, нужно стараться хорошо зарабатывать, конечно. Но никак не наоборот! Иначе счастья не будет.

Для нас важно было здоровье, любимое дело, учеба, развитие, отдых. У обоих родителей отпуск был почти два месяца, его тогда обычно брали целиком. Да и кто даст отпуск маме-учительнице не летом? И мы всегда куда-то ездили в отпуск: под Одессу на Золотые пески в Каролино-Бугаз, а потом на ЮБК – в Дом творчества ученых Кацивели. Также любили отдыхать в палатке на берегу реки Десна в районе села Пуховка. Отец даже оттуда на работу ездил в тот период, когда мы жили в палатке не в период отпуска или не только в отпуске. Помню, как мы в палатке под дождем смотрели все серии «Семнадцать мгновений весны» по маленькому черно-белому телевизору Электроника. Штирлиц забрасывал провод-антенну для рации где-то в лесах под Берлином, а мы забрасывали провод-антенну для телевизора на кусты под Киевом. Романтика!

Родители неплохо зарабатывали, по советским меркам, но больших накоплений никогда не делали. Все уходило на интересную жизнь сейчас. Как я уже говорил, у нас материальное никогда не было фетишем и самоцелью. Всего должно быть в той мере, чтобы приносило пользу. У мамы всегда был главный девиз: протягивай ножки по одежке. Не можешь заработать на что-то такое-эдакое, ну и не надо, проживем и без него!

Поэтому, становясь на научную стезю, я точно знал, что мне нравится это занятие, и что этим больших капиталов не наживешь. Для этого есть другие способы, которые мне не нравились. Либерализация доходов, начавшаяся с Перестройкой, внушала уверенность в том, что и в науке можно будет вполне достаточно зарабатывать на достойную жизнь. В наш институт с удовольствием шли работать молодые люди, видя для себя хорошие перспективы. И я настроился на оптимистичный лад.

1.4. Последний курс

Мой последний курс института (1988-89 г.г.) получился очень насыщенным по разным причинам – личным и общественным.

1.4.1. Рождение сына

Я всегда ощущал себя мудрым и взрослым не по годам, поэтому женился рано – в 1987 году, когда нам с женой было по 20 лет (мы одноклассники). По нынешним временам это считается, конечно, очень рано, а тогда, в СССР, это было вполне в порядке вещей: родители помогают детям, дети потом родителям, карьера была предсказуемой, будущее было расписано с детства – плановая экономика. Так чего тянуть? Вскоре жена забеременела и мы ждали рождения ребенка в сентябре 1988 года.

Как ответственный семьянин, я думал о дополнительных заработках. После школы с ее душной атмосферой, в институте я попал в совершенно иную систему организации учебного процесса. Там я учился легко и свободно, и закончил институт с красным дипломом. Поэтому у меня всегда была повышенная стипендия, но этого было мало, конечно. Выручали подработки на хозтемах.

И вот как раз в мае месяце меня и еще одного отличника учебы из моей группы, Владислава Тернавского, вызвал к себе заведующий нашей кафедрой Николай Алексеевич Прядко. Замечательный педагог, он очень интересно подавал материал, с большим уважением относился к студентам и мы очень любили его лекции. Наследуя традиции профессора Тобилевича, Николай Алексеевич тоже говорил исключительно по-украински, причем настоятельно. Он требовал, чтобы с ним говорили по-украински и был прав, конечно. В разговоре с ним я всегда спокойно переходил на украинский, хотя основным моим языком был все же русский. Без никакой политической подоплеки, а просто тогда так было принято.

К сожалению, исторически так сложилось, что отношение к украинскому языку было скорее «музейным», т. е. к нему относились, как к чему-то отживающему и не слишком актуальному. Такое отношение уходит корнями в глубокое прошлое, во времена ликвидации Екатериной II Запорожской Сечи. Вот с тех пор и стало навязываться мнение, что русский язык является единственно правильным, передовым, а все остальные языки – местечковые. Он стал языком общения в пределах Российской империи, на нем издавалось подавляющее большинство научной литературы, в том числе и технической. Поэтому в Киеве, где проживало множество национальностей, основным языком общения стал русский (особенно он стал активно доминировать с 70-х годов). Это было плохо (с национальной точки зрения), но это было так. В семье у нас было принято больше говорить по-русски, хотя иногда переходили на украинский. Дедушка и бабушки говорили на суржике. Ну и песни, конечно, отец пел и украинские, и русские. Вообще, у нас никогда национальные темы как-то не обсуждались особенно. Такие были времена.

Так вот, вызвал нас профессор Прядко и говорит:

– Мой одногруппник, он сейчас заведующий отделом в Государственном институте проектирования в сахарной промышленности (ГИПроСахар), ищет к себе в отдел на лето толковых студентов-помощников. У них большой объем работ и сами они не справляются. Завал, одним словом. Не хотите ли поработать там? Это вам будет засчитано вместо обязательной летней практики на заводе.

Ну, кто же от такого откажется?! Разумеется, мы с радостью согласились. Нам назначили минимальную зарплату, как молодым инженерам, – 140 руб. Но в то время, как я уже говорил, вовсю расцвели хозтемы. Например, в нашем случае, сахарные заводы активно заказывали много проектов реконструкции на хоздоговорной основе. А поскольку головной проектной организацией в сахарной промышленности был как раз ГИПроСАхар, то они были завалены работой. Из вечно полунищих инженеров-проектантов из советских анекдотов они в одночасье превратились в уважаемых людей. К своим зарплатам инженеров проектанты получали премии по хозтемам, которые достигали 1–3 тысяч рублей в месяц! Каждому! К некоторым даже вернулись сбежавшие жены – Перестройка творила чудеса.

К концу августа нас с Владиком даже стали уговаривать остаться у них работать дальше на полставки, а потом и на полную ставку – после окончания института весной 1989 года. Но мы отказались. Нам не очень нравилась нудноватая проектная работа, а главное не понравился режим работы: на входе стояла вахтерша, как в концлагере; проверять и «не пущать» было, похоже, смыслом всей ее жизни; начало и конец рабочего дня, а также обеденного перерыва отмеривались школьным звонком, висевшим на этажах; главный инженер проектов все время торчал у окна своего кабинета и выслеживал тех, кто выходил из института на 2 минуты раньше или приходил на 3 минуты позже звонка, «сливал» нарушителей начальникам их отделов и те уже принимали дисциплинарные меры, ну и все в таком же духе. Царила атмосфера слежки и клетки в зоопарке. Даже если кто-то в туалет выходил больше трех раз, то начальник группы язвительно спрашивал, что случилось, не перегрузились ли мы работой. Люди думали не о результате, а о внешних половых признаках проявления дисциплины – звонках, количеству походов на перекуры и создании видимости работы. А мы с Владом были вольными хлопцами, нам это все было не по душе. И мы отказались. Мы уволились 9 сентября, забрали свои трудовые книжки и разъехались по домам. Причем гораздо раньше школьного звонка – вот радости-то! А вечером того же дня в нашей квартире зазвонил телефон и мама радостно закричала мне: у тебя родился сын!!!

Поскольку по вечерам, после ГИПроСахара, делать мне было нечего, то я решил найти еще какую-то подработку. А когда чего-то хочешь, оно появляется. Я увидел на столбе объявление, что в школу № 200 возле нашего дома требуется вечерний дворник на полставки. Отлично! Ставку я получал в ГИПроСахаре, а здесь еще полставки. Итого 1.5 ставки, а больше не разрешалось по КЗОТу. Я пошел в школу и устроился у них дворником. Нужно было по вечерам поливать цветы (лето, жара) и немного подметать школьный двор, по необходимости. У меня даже был свой кабинет: отдельный сарайчик с метлами, лопатами и шлангами. Жена приходила меня проведать и мы прогуливались: я подметал, а она поливала. Завхоз как-то сказала мне: «А чего вы свою жену бережете? Беременность – не болезнь! Женщинам в положении надо двигаться. Движения метлой прекрасно подходят для этого!». Но я ее не послушал, конечно, и продолжал «беречь» будущую маму.

Угрозы и кошмарные сны отца осуществились – я пошел в дворники, учась при этом на одни пятерки. Мы долго еще потом смеялись, вспоминая этот страх отца. Жаль, что он не дожил до этого момента. И вообще очень жаль.

1.4.2. Перепись населения 1989 года

Это была последняя перепись населения в СССР. И вообще последняя перепись, которая производилась традиционным способом: переписчики ходили по квартирам и заполняли анкеты. Для этого привлекались прежде всего студенты. А поскольку перепись проводилась как раз период зимней сессии, то в деканаты в декабре 1988 году вызывали отличников учебы, претендентов на «красные» дипломы, и говорили им: «Вам доверяют дело государственной важности! Нужно провести перепись населения. Поскольку вы все успеваете в учебе, то сессию сдадите досрочно по «бегункам», преподаватели уже предупреждены. Верим, вы справитесь!».

Я тоже попал в отряд переписчиков. Прошелся по преподавателям, сдал зачеты и экзамены. В институте я их всегда сдавал легко, а в этот раз было еще проще. Особенно запомнился мне экзамен по марксизму-ленинизму. Технари, конечно, не любили всех этих историй КПСС, философий и политэкономий как по отдельности, так и оптом в виде лженауки под названием научный коммунизм. Все понимали, что это бред, искаженная мифология, а не наука, а главное, никто не знал, зачем это все нам нужно в нашей профессии. Но надо, так надо, учили. По всем этим дисциплинам у меня были «пятерки», конечно, но я в них особо не вникал. Надо заметить, что у меня есть одна особенность: я могу не сразу воспринимать новый материал, но по прошествии времени, когда сформируется целостная картина предмета, его логика, у меня количество переходит в качество и происходит скачок знаний. Так вот, прихожу я сдавать научный коммунизм. Отдал «бегунок» и зачетку преподавателю, вытащил билет и сел готовиться. Вспомнил материал по билету и начал отвечать. И тут у меня произошел тот самый скачок! Из меня так поперли вдруг все эти первоисточники, все три источника и три составных части марксизма, что я остановиться не мог! Преподаватель послушал меня две минуты и кричит: «Стойте, подождите, я сейчас!». И убежал. Вернулся с заведующим кафедрой и усадил его рядом со словами: «Вы только послушайте, как прекрасно отвечает студент!». И меня опять понесло. Эти двое слушали, как завороженные. Видимо, им не приходилось слышать ничего подобного ни до, ни после этого. Я и сам был в шоке! В общем, они поставили ОЧЕНЬ ОТЛИЧНО большими буквами и чуть ли не целовали на прощание. В деканате потом на меня смотрели с подозрением – как можно по такому предмету получить ТАКУЮ оценку?

Сама перепись населения прошла спокойно. Мой участок охватывал несколько домов по улице Петропавловской и каким-то прилегающим улочкам. Люди очень по-разному реагировали на наши визиты. Одни усаживали сразу за стол и кормили до отвала. Другие с большой неохотой принимали нас. Особенно пикантно звучал вопрос «женаты ли вы», на который надо было отвечать по факту своих отношений, а не по паспорту. Многих этот вопрос смущал и они мило краснели, но признавались. Забавно было. Вообще, большинство людей относились к переписчикам, как к представителям каким-то органов, поэтому им даже в голову не приходило соврать – правду и ничего, кроме правды!

В общежитии какого-то предприятия (по-моему, мебельной фабрики) набрел я на одну пару, которые только недавно, видимо, начали жить вместе. Парень дико ревновал свою девушку, а она только хлопала глазами. Я их застал дома, когда Отелло как раз уходил на смену делать табуретки, поэтому он сказал мне приходить завтра в 15:00. Ну, ладно, перепись все равно длилась несколько дней – всех ведь невозможно застать в один день. Делаю я обход этого общежития на следующий день и позвонил в дверь ревнивца около полудня. Мне было все равно, я ходил по всем подряд квартирам. И вот дверь открывает тот же парень и с угрозой спрашивает меня:

– Чего пришел раньше? Я же сказал к 15:00!

– Да я подряд прочесываю все двери, у меня сотни квартир, а не только ты!

– Ну ладно, заходи!

В общем, еле переписал их. На все вопросы, даже касательно девушки, отвечал только Отелло. Они даже чем-то накормили меня, но девушка ни разу так не взглянула на меня, а только накрывала на стол. Парень все время пытался понять, почему же я пришел раньше 15:00. Главный аргумент был: «Мы могли не успеть приготовить обед». Но на самом деле его волновало другое, конечно, и он пытался вдолбить мне правильную мысль: «А если бы ты меня не застал, вот она бы тебе никогда не открыла, если бы меня не было дома, понял? Нет, ты хорошо понял?». Комедия, короче.

В другой квартире оказалось две сестры. Взрослые уже, работали на фабрике. На вопрос о месте рождения одна говорит: «Я народилась у Великих Єрчиках». На тот же вопрос вторая сестра сказала: «А я в іншому місці народилась але поруч». Я спрашиваю: «Ну, тогда, наверное, у Малих Єричках?». Они обе чуть в обморок не упали: «Да! А кто вам сказал?!». Отвечаю: «Так а что тут говорить? Простая логика – раз рядом, то названия обычно такие и есть: Малые и Большие». Они мне не поверили и решили, что я или шпион, или ясновидящий.

В другой семье трагедия. В квартире молодая, очень красивая женщина, моя ровесница, год как замужем. Ее мама там же, хлопочет, чай готовит. Оказалось, что где-то через полгода после свадьбы у молодого мужа обнаружилась шизофрения или что-то в этом роде. Лежит в психиатрической клинике, которая как раз через дорогу, рядом. И молодая в шоке, бедная, не знает что и делать. Ее мама хлопочет, чай заваривает, чтобы угостить гостя. Ну, теща, понятное дело, намекает на развод: «Они нас обманули, не сказали, такая болячка не возникает на ровном месте». В общем, беда. Очень надеюсь, что как-то решили проблему нормально. Люди хорошие, сразу видно.

Мой участок был рядом с территорией еще одного переписчика – моего одногруппника Саши Кулеева. В последний день переписи мы договорились с ним встретиться после окончания нашей работы и отметить немного это историческое событие. В условленное время Саша пришел, но какой-то грустный. Я его спрашиваю:

– Ты чего такой задумчивый? Что случилось?

– Да понимаешь, прихожу к одной барышне, она меня угостила гранатом и пошла на кухню за паспортом, а я в комнате сижу и достаю анкету. Тут грант упал на пол и закатился под диван. И я не знал что делать! Вариант1: если полезу под диван, хозяйка как раз вернется и увидит меня под диваном. Вариант 2: если скажу, что гранат закатился, она это может не так истолковать и воспринять как намек, а я верный муж, оно мне не надо. В общем, переписал я ее и так ничего и не сказал. Вот завоняется под диваном, она найдет гранат и решит, что я его выбросил, побрезговал. И будет у меня карма кривая.

– Ладно, Саша, забудь! Пошли лучше накатим грамм по 200!

Так и сделали. Но Саша еще долго не мог забыть тот гранат. А мне перепись как раз и запомнилась забавными встречами с разными людьми. Хорошая школа жизни оказалась. Особенно для меня, домашнего ребенка.

1.5. Начало моей научной деятельности

Как уже говорилось выше, еще студентом я начал приобщаться к научной работе – преподаватели охотно брали студентов на хозтемы. Направления, которыми мне приходилось заниматься, были разными: разработка теплометрического уровнемера для резервуаров с нефтепродуктами и газовых хранилищ (кафедра теплотехники), пленочные вакуумаппараты (моя родная кафедра промтеплоэнергетики), расчет спиральных нагревателей первого корпуса выпарной станции (кафедра прикладной математики), электрообработка сахарной свеклы с целью интенсификации извлечения диффузионного сока. В общем, это был период «детства» в науке, когда занимаешься всем подряд и набираешься опыта. Именно тема электрообработки (электроплазмолиза) растительных тканей и стала основной в моей дальнейшей научной деятельности. О том, что такое электроплазмолиз, можно прочитать в Приложении 1 в конце этой главы.

Благодаря студенческому «детству» я точно понял, что меня привлекает именно научно-исследовательская работа. Преподавательская деятельность меня мало интересовала. Поэтому сразу после окончания КТИПП я остался в этом же институте работать в проблемной научно-исследовательской лаборатории (ПНИЛ). Это обобщенное название структурного подразделения института, в которое входили несколько научных групп (лабораторий), каждая из которых занималась своей тематикой. Также многие из сотрудников подрабатывали на кафедрах. Я вел занятия по математическому моделированию на кафедре процессов и аппаратов пищевых производств. А основной моей работой было проведение научных исследований в области электрообработки сахарной свеклы. Я занимался как созданием опытных установок, так и разработкой математических моделей электроплазмолиза растительных тканей. Приходилось ездить в командировки на сахарные заводы в Яготин (там их было два) и в Згуровку – мы там испытывали наши промышленные установки. Математические модели мы разрабатывали совместно с сотрудником академического института, на то время кандидатом физ. – мат. наук Шуриком. Такое прозвище он получил за внешнее сходство со знаменитым героем комедий Леонида Гайдая. Так я его и буду называть в дальнейшем.

1.6. Лихие 90-е

Работа шла, все было хорошо, но наступили 90-е годы. Я начал работу над диссертацией и в 1992 году поступил в аспирантуру нашего института. Как многие из вас знают и помнят, в то время как раз наступило резкое ухудшение экономической ситуации в Украине, как и во всем бывшем СССР. Зарплату мы стали получать один раз в 2–3 месяца (при ежедневно растущей инфляции!). У меня она составляла тогда примерно 15–20 долларов в месяц. Собирались огромные очереди в сберкассу (никаких карточек тогда не было) и начиналось сакраментальное: вас тут не стояло, а я занимала за Светой (оказывалось, что за Светой, Лерой или Петей очередь занимало полкафедры), мне надо быстрее, я в командировку уезжаю и т. д. В общем, научные регалии никак не мешали проявлению животных инстинктов – пирамида Маслоу, ничего не попишешь.

Вспоминается один забавный момент. Работа в нашей проблемной лаборатории всегда считалась вредной (химия, реактивы, вытяжные шкафы, горелки Бунзена), особенно после Чернобыля, поэтому нам за вредность выдавали молоко. Не помню сколько, но вроде 1 л в неделю на сотрудника или что-то в этом роде. Однако молоко в 1991 году закончилось. Поэтому начали выдавать спирт. Ведь при умелом с ним обращении пищевой спирт тоже хорошо выводит вредные радионуклиды J. Но вскоре закончился и спирт. При этом в стране начались жуткие перебои с сигаретами. Кто помнит, тогда бабульки возле метро вместо или вместе с семечками продавали баночки с окурками-бычками, собранными на улицах и возле остановок. Многие покупали, вытряхивали остатки табака на папиросную бумагу, а то и просто газету, и курили самокрутки. Но мы-то пищевики! Связи ведь были с пищевыми предприятиями! И вот за вредность нам стали выдавать сигареты – типа, чтобы поправлять здоровье. И это чистая правда, если разобраться: ведь курить нормальные сигареты вместо бычков с тротуара было действительно гораздо полезнее! Таким образом, наша честь была спасена и мы так и не опустились за все время табачного дефицита до окурков у переходов (была такая песенка со словами «А старый Чарли Чаплин окурки собирал»). Я тогда очень активно курил (а вообще я увлекался табакокурением с 15 до 25 лет). Нам раз в месяц выдавали по два блока сигарет Прима (30 красных пачек) на каждого сотрудника. Кто сам не курил, тот относил домой жаждущим родственникам. Конечно, это были ужасные сигареты – грубый влажный табак с примесями или отсевом и к тому же без фильтра, – но в то время это было счастье. Целый месяц мы экономили, курили по половине или даже трети сигареты, гася окурок перед входом в метро (перед обедом, лекцией, ужином…) и раскуривая его после выхода из транспорта (после обеда, лекции, ужина…). Вонь от бычка из кармана стояла жуткая, но все понимали. Зато когда в день «икс» нам выдавали 2 блока Примы (целых 2 блока!), это был праздник! Мы вдыхали никотин полной грудью и весь этот день курили целые сигареты, не бычкуя их. Один наш сотрудник в таких случаях обычно говорил, смачно затягиваясь: «Сегодня мы чувствуем себя мужчинами!!!».

Кстати, этот же сотрудник много времени проводил в мастерской нашей Проблемной лаборатории вместе с мастером Матвеичем. Такие мастерские, больше или меньше, были в каждом институте и почти каждом отделе/кафедре. Они необходимы были для изготовления всяких экспериментальных научно-исследовательских установок. Атмосфера там царила своеобразная: наряду со своим прямым назначением мастерские часто использовались в личных целях для создания каких-то приспособлений и инвентаря для дач, квартир, гаражей и т. д. Обычное для СССР дело. В связи с этим вспоминаю один забавный эпизод. Как-то у Матвеича образовался на шее большой болезненный фурункул. А надо сказать, что Матвеич наш был уже весьма пожилым человеком, 60+, старой закваски, из тех, кто по врачам никогда не ходит. Он говорил: «Зачем я буду врача отвлекать на такую ерунду, как фурункул?». При этом он прекрасно понимал, что давить эту штуку ни в коем случае нельзя – можно получить заражение крови. Хирургический путь тоже не годился, поскольку наш мастер не был врачом, а идти в поликлинику он не хотел по принципиальным соображениям. А тут Матвеич как раз наткнулся на старый нерабочий вакуум-насос, который валялся в нашей мастерской с незапамятных времен. Когда-то его использовали для исследований кристаллизации сахара в условиях вакуума. Диссертации по этой теме давно защитили, а вакуум-насос забросили. Матвеич его разобрал, дал ему ремонт, выточил какие-то необходимые детали, смазал и собрал назад. Возился он с этим примерно недели две, если не больше. И ему во всем помогал наш сотрудник-курильщик, который иногда чувствовал себя мужчиной в день выдачи пайки сигарет. И вот наступил час икс! Когда вакуум-насос был готов, Матвеич вымыл шею спиртом (который выдавался после молока, но до сигарет), включил насос, его верный помощник приложил к фурункулу резиновую вакуум-трубку и все это дело переместилось из шеи мастера в вакуум-насос. Излечившийся Матвеич потом разобрал насос, промыл его, собрал и забросил в дальний угол мастерской до лучших времен. Этот случай типичен для обстановки в советской экономике вообще и советской науке, в частности. Тогда была популярна такая поговорка: мы делаем вид, что работаем, а государство делает вид, что платит нам зарплату. Во второй и третьей частях этой книги я описываю, как работают подобные мастерские в университетах Франции и Канады. Как говорится, почувствуйте разницу. Ну, всему свое время.

А пока вернемся к Перестройке. Тогда буйным цветом расцвели частные портные. Им уже не надо было прятаться, как в советские времена, теперь они работали легально. С ними у меня связаны два интересных эпизода. В СССР во все времена (да и после него в 90-е годы) купить готовую одежду было очень проблематично – ни ассортимент, ни его качество людей не устраивали. У портных шили все: платья, юбки, брюки, пиджаки, костюмы, куртки, пальто…

Эпизод 1. Перед нашей свадьбой моей невесте посоветовали какого-то необыкновенного мастера по мужским костюмам в ателье на ул. Жилянской. Я пошел туда и этот мастер действительно пошил мне прекрасный костюм частным образом. Фамилия этого портного была Воронин. Кто не знает, через несколько лет он станет знаменитым портным и откроет свою фабрику мужских костюмов. А его фирменный магазин будет находиться на месте того самого ателье на Жилянской.

Эпизод 2. Когда я закончил институт и начал работать в проблемной лаборатории, мне нужно было пошить брюки (эта потребность возникла примерно в 1990 году). Нам рекомендовали мастера, который жил на Теремках. Я поехал туда автобусом от Академгородка по всей Окружной и вышел на остановке после Одесской площади. Стою на этой остановке, раздумываю о своем дальнейшем маршруте. И тут подъезжает другой автобус, из которого прямо на меня выходит Татьяна Алексеевна, наша преподавательница из пищевого института. Пикантность ситуации заключалась в том, что она преподавала теорию вероятности! Вот это был сюрприз! Оказывается, она жила на Теремках и возвращалась домой с работы. Мы с ней посмеялись и согласились, что хоть вероятность нашей встречи была очень низкой, но она все же была. Поэтому теория вероятности верная, потому что правильная. Татьяна Алексеевна подсказала мне дорогу к нужному дому, где жил и творил портной, на том мы и расстались. Брюки получились в результате хорошие. Об этом эпизоде я вскорости уже почти и забыл. А зря! Вспомнить о нем пришлось через много лет. Вернемся к нему во второй части книги. Терпение, мои юные друзья!

В общем, материальное положение семьи приобретало тревожный характер. Нас, советских людей, трудностями не испугаешь. И, как уже говорилось выше, когда я шел работать в науку, то не рассчитывал на золотые горы, конечно. Но то, что происходило в 90-е годы, вынуждало просто выживать. К тому же занятия наукой часто требовали вложения личных средств. Например, приходилось платить из своего кармана за проведение химических анализов, покупку некоторых инструментов, дисков с программами для компьютера, бумаги, чтобы напечатать статьи или ту же диссертацию, и т. д. Даже за пропуск в библиотеку им. Вернадского взимали какие-то деньги. Небольшие, но в тех условиях и это имело значение, а главное, что все это становилось уже каким-то абсурдом.

Абсолютное большинство тех молодых сотрудников, которые пришли работать к нам в институт в период перестройки, стали активно разбегаться в начале 90-х. Они уходили в лучшем случае в научно-производственные фирмы, но чаще всего вообще в другие сферы, обычно коммерческие, где можно было более-менее нормально зарабатывать на жизнь. Кстати, именно тогда пошли в гору новые направления – например, торговля компьютерной техникой, ее обслуживание и программирование.

Некоторые наши ученые (среди них были и мои знакомые) пошли директорами/заместителями директоров в совместные предприятия и компании с иностранным капиталом в Украине. Они тогда начали заходить на наш рынок и остро нуждались в местных специалистах со знанием иностранного языка (прежде всего английского). И если хороших специалистов у нас хватало, то с языками были большие проблемы. Поэтому как раз в те годы стали бурно развиваться языковые курсы. В большинстве случаев иностранные предприятия (особенно пищевые) располагались не в Киеве, и нашим новоиспеченным руководителям таких компаний приходилось переезжать жить в регионы. В те годы это был героический поступок, так как жить в Киеве считалось очень престижным делом. Но голод – не тетка. На таких предприятиях платили не просто хорошо, там условия труда во всех смыслах были несравнимо лучше, чем на любом украинском предприятии. Я себя в такой роли не видел, поскольку был слишком молод и только-только начинал работу над диссертацией, а на упомянутые мною должности нанимали людей старше 30 лет, многие из которых были кандидатами наук. Так что этот вариант для меня отпадал.

Многие мои знакомые преподаватели занялись бизнесом по своей инженерной специальности. Например, один доцент кафедры электротехники подвизался (и весьма успешно) электрифицировать торговые киоски, которые в то время как раз плодились, как грибы. В перерывах между киосками он закупал хлеб в Киеве и вез своей машиной в села, где успешно перепродавал его. Это уже как бы не по его инженерной специальности, но он ведь пищевик все же, так что род деятельности соответствовал, можно сказать. Другого нашего преподавателя с кафедры Прикладной математики я случайно встретил в электричке во время командировки в Яготин на сахарный завод. Он ходил по вагонам и продавал ручки, карандаши, фломастеры, батарейки и прочий крам. Таких коробейников тогда множество было в транспорте. Среди них, думаю, не один доцент был. Многие занялись ремонтами квартир, торговлей, еще чем-то… Наука совершенно перестала кормить.

В эти же годы наметился резкий рост эмиграции. Люди разуверились в Перестройке и быстро убедились на примере даже бывших европейских соцстран, что наладить нормальную экономику и жизнь не так просто, как казалось, – это требует много времени и усилий. Тем более, что во власть полезли бывшие партийные функционеры и откровенные бандиты, поэтому особых надежд на хорошую жизнь в нашей стране никто не питал. Для многих реальным выходом успеть нормально пожить казался исход в развитые страны.

На то время лично я не видел себя ни директором компании, ни предпринимателем, ни эмигрантом. Я хотел заниматься наукой и, как и многие, надеялся на то, что переходный период займет 5-10 лет, а потом начнется улучшение. Поэтому для меня тактической задачей было продержаться на плаву и переждать смутные времена, занимаясь наукой. Но прожить на зарплату научного сотрудника (15–20 долларов в месяц), имея семью, было немыслимо. И я решил подрабатывать любимым делом, т. е. какими-то ремонтно-строительными работами. Мне казалось, что как раз будет хорошо чередовать умственный труд с физическим. И я стал думать, чем бы конкретно заняться. Я понимал, что делать какой-то большой объем работ (например, клеить обои), требующий много времени, у меня не получится. Днем я должен был работать в институте, а на подработки оставались вчера и выходные дни. Поэтому мне нужно было предложить на рынке то, что занимало бы не больше нескольких часов.

Идея лежала на поверхности. В те времена огромной популярностью пользовалась услуга по укреплению входных дверей. Подавляющее большинство советских квартир имели хлипкие входные двери: они открывались внутрь, в квартиру, замки были слабые, и дверное полотно легко выбивали из коридора. К тому же петли у них находились снаружи, со стороны коридора, их можно было легко срезать (как вариант взлома), и после этого дверь выпадала. Поскольку в описываемый период квартирные кражи приобрели характер эпидемии, а бронедверей еще не было (или они были баснословно дорогими), то проблема укрепления входа встала во весь рост. А раз есть спрос, то есть и предложение. Я не боялся конкуренции, т. к. спрос был огромным. При этом затрат времени и материалов много не требовалось.

Технология укрепления была простой. Необходимо было в дверной коробке со стороны петель просверлить 2–3 сквозных отверстия с заходом в стену на 8-12 см. В эти отверстия плотно вбивали стальные штыри (обычно из арматуры) так, чтобы они выходили на пару сантиметров из коробки. Напротив штырей в торце дверного полотна сверлятся ответные углубления, в которые и входят штыри при закрывании двери. Для усиления этих углублений в них плотно вставлялись стальные кольца. Со стороны замков я сверлил отверстия через ответные планки (накладки) замков и коробку в стену, и вгонял туда такие же штыри, но заподлицо с коробкой. После таких мероприятий дверь выбить было уже практически невозможно – штыри надежно удерживали полотно со стороны петель и не давали сорвать ответные планки (накладки) замков. Срезание петель в этом случае также становилось бесполезным по той же причине. В общем, это было то, что мне нужно – простой и надежный метод, не требующий много времени и материалов. К тому же весь инструмент помещался в небольшой сумке, а значит, не нужен был даже автомобиль, которого у меня не было, конечно. Теща подарила мне болгарскую дрель-перфоратор, я купил соответствующие сверла, набрал на свалке возле стройки остатки арматуры для штырей и водопроводных труб для ответных колец (тогда еще были свалки). Я заранее подготовил штыри и нарезал на токарном станке кольца, дал рекламу в газете «Експрес-об’ява», расклеил объявления с нарезанной «бахромой» номера своего телефона и стал ждать. Ждать пришлось недолго – от желающих не было отбоя. Уже точно не помню цену за такую услугу, но думаю, что она была в пределах 10 долларов, не меньше, т. е. половина моей месячной зарплаты в институте.

Вскоре после этого я увидел объявление о том, что некая фирма продает специальные замки для усиления защиты входных дверей. Я заинтересовался, позвонил по указанному номеру и встретился с продавцом. И действительно, замок оказался интересным. Он был длиной сантиметров 80, т. е. накладывался по горизонтали на всю ширину дверного полотна. При повороте ключа из замка слева и справа выдвигались ригели, которые заходили в стену через дверную коробку. То есть идея была как бы та же: удерживать дверь при попытке ее выбить. Этот замок был недорогим, его выпускала фирмочка, которая арендовала помещение в одном академическом институте неподалеку от моего дома. Это был новый этап в развитии моего «бизнеса». Теперь я уже предлагал не только стандартное усиление дверей, но и дополнительную установку специального замка, на котором я также зарабатывал (фирма продавала замок мне, как установщику, по низкой цене). Благодаря этому я приобрел на рынке конкурентные преимущества и стал зарабатывать намного больше, чем в институте. Но, как и в любом бизнесе (особенно в те временя), такая «лафа» длилась не очень долго. Через пару лет уже вовсю стали устанавливать бронедвери и все эти усиления с укреплениями быстро сошли на нет. Я еще продолжал ставить обычные замки и делать другие мелкие работы, но было понятно, что надо искать что-то другое, более стабильное и прибыльное.

В тот период некоторые разбогатевшие люди стали активно покупать и перестраивать вторичное жилье. Большую популярность приобрела обшивка балконов деревянной вагонкой и устройство там деревянных полов-настилов. Я решил заняться этим. Для этого купил подержанный Запорожец ЗЗА-968М («мыльница»), свою первую в жизни машину, и переносной универсальный станок-циркулярку. Сначала использовал магазинные вагонку и доски пола, но вскоре увидел объявление, что некая фирма предлагает пиломатериалы под заказ гораздо дешевле, чем в магазине. Это оказались, как тогда говорили, «цеховики». Они арендовали в ночное время цех на государственном ДОКе (дерево-обрабатывающем комбинате) на Отрадном проспекте. То есть вечером я им звонил, называл необходимое мне количество вагонки и/или доски пола, а утром ехал получать свой заказ. Объемы дерева были не очень большими, мой Запорожец обычно вполне справлялся с его перевозкой. Таким образом, я утром завозил материал на объект, ехал на работу в институт, писал диссертацию, а вечером или в выходные трудился на объекте. Вполне получалось совмещать, заниматься наукой и неплохо зарабатывать.

Диссертацию я защитил в 1995 году и стал кандидатом технических наук. Поскольку у меня уже был достаточный стаж научной работы, публикации, авторские свидетельства и внедрения, то уже через год я получил ученое звание старшего научного сотрудника (аналог доцента). Но переходной период в стране затягивался, кризис никуда и не думал уходить, свет в конце туннеля даже не просматривался. Положение в академических институтах и вузах продолжало ухудшаться. Все больше помещений сдавалось в аренду различным фирмам, зимой в институтах начались перебои с отоплением. У нас в семье появились сомнения насчет несгибаемости выбранного курса на научную деятельность. Но и выбора большого не было.

Приложение 1

Популярное объяснение сути электроплазмолиза

Любая биологическая клетка окружена клеточной мембраной. Через мембрану происходит обмен веществ: в клетку заходят свежие элементы, а выходят продукты жизнедеятельности клетки. Есть различные механизмы транспорта веществ через мембрану, которая является в этом смысле барьером. То есть, образно говоря, клетка напоминает мыльный пузырь или воздушный шарик, окружённый мембраной. Но клетка маленькая и мембрана довольно прочная. Она состоит из липидов, т. е. жиров. Точно так же, как у коронавируса. Собственно, коронавирус и есть одна клетка, окружённая липидной мембраной. Это универсальная биологическая конструкция. Растительная (и животная) ткань состоит из множества клеток. Если бы клетки были лишены мембран, то сок из них вытекал сам собой. Пищевикам оставалось бы просто собрать его и все. Но это не так – содержимое клетки удерживается в ней достаточно прочной липидной мембраной-барьером. Чтобы извлечь из клетки сок, необходимо разрушить мембрану. Процесс разрушения биомембраны (образование в ней крупных пор) называется плазмолизом. Существует много способов плазмолиза. Самый известный нам всем – термоплазмолиз, когда на ткань действует пар или горячая вода. Заваривание чая, шиповника, варка компота, супа – все это термоплазмолиз, на бытовом уровне. А в промышленности, например, при производстве свекловичного сахара свеклу режут на стружку и пропускают ее шнеком через горячую воду. Мембраны разрушаются, сахар переходит в воду (этот процесс называется диффузией, а сам аппарат – диффузионным). Затем диффузионный сок упаривают, из него уходит вода и сахар кристаллизуется. Есть ещё биологический плазмолиз, когда бактерии поедают мембраны. Есть криоплазмолиз, когда лед разрушает клетки. Все бы хорошо, но все эти методы или очень энергоемкие, или сложные технологически. Поэтому всегда идёт поиск новых методов. Одним из таких методов является электрообработка. Это когда растительную ткань располагают между электродами и пропускают электрический импульс или же серию импульсов. Липидная мембрана – это жир, она не пропускает ток, с электрической точки зрения она является диэлектриком, как непроводящий слой в конденсаторе. В электрическом поле во время приложения электрического импульса на мембране, как на конденсаторе, накапливается заряд, растет местное напряжение на самой мембране и в какой-то момент она пробивается, т. е. в ней возникают крупные поры, которые делают клеточную оболочку проницаемой. Этот процесс в первом приближении подобен пробою конденсатора. Вот это явление и называется электроплазмолизом в результате электрообработки тканей.

Мои бабули по маминой линии:

бабушка Катя (слева) и ее сестра София (справа)

бабушка Соня-остарбайтер (справа) на немецкой ферме, октябрь 1942 г.

Мамин отец, дед Петя:

участник польской, финской войн и ВОВ (по центру)

я с дедулей на прогулке

Мама с моим старшим братом на нашей исторической родине – у кинотеатра Спутник

я с отцом на его 40-летии; мое любимое занятие – слушать

С сыном Антошкой на отдыхе в начале 90-х:

приспособил детский столик на велосипед

сельские радости; велосипед чуть позже украли из сарая вместе с алюминиевыми кастрюлями и бидонами, а коз люди пасут по сей день.

Разновидность отдыха в селе: в те времена приходилось выращивать овощи.

Мой отец в период работы над докторской диссертацией.

Свадьба моих родителей

Глава 2. Германский след

2.1. «Мастера европейского дома»

Где-то весной 1996 года в газете «Експрес-об’ява», на весь лист, я увидел большую рекламу. В ней говорилось о том, что некое немецкое общество «Мастера европейского дома» объявляет набор ремесленников для прохождения стажировки на соответствующих частных предприятиях в Германии. Специальности могли быть любые: столяры, жестянщики, кровельщики, сапожники, портные и даже протезисты. В общем, все те, кто владел каким-либо ремеслом и хотел открыть со временем свое дело. Во время стажировки, которая длится полтора года, платят стипендию, а также проводят 2 или 3 семинара по экономике малого бизнеса. После окончания работы стажер возвращается домой, имея базовые знания и опыт работы на немецком малом предприятии. В идеале, если все складывается благополучно, то стажер может открыть со своим бывшим хозяином совместное украинско-немецкое предприятие. Ну, что же, все выглядело весьма заманчиво. Все, что нужно было для участия в предварительном отборе на эту программу, – это написать небольшое письмо-заявку в произвольной форме с краткими сведениями о себе и отправить его по указанному адресу. Я так и сделал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.