Кирилл Казанцев
Блатной конвейер

Основано на реальных событиях

РИА «Новости»

2011.07.06

Массовая драка, в которой был застрелен житель Екатеринбурга, произошла на въезде в поселок Сосновое городского округа Верхняя Лебедянка. Все чаще в средствах массовой информации это событие фигурирует под названием «Кровавое побоище на Черной речке», по названию реки, на которой и расположен этот злосчастный поселок. По факту ЧП было возбуждено уголовное дело по статье «Убийство». По данным областной прокуратуры, в конфликте участвовали около 30 человек: с одной стороны местные жители, с другой – приезжие из Екатеринбурга. Обе стороны были вооружены. Событие, произошедшее почти неделю назад, привлекло внимание в том числе и многих деятелей, склонных разыгрывать «национальную» карту. При этом часть СМИ делает акцент на национальности участников событий, другая часть ее принципиально не указывает. Следствие упорно умалчивает тот факт, что в основе событий лежит неприкрытая наркоторговля. В поселке уже несколько дней дежурят усиленные наряды полиции. О событии было толком ничего не известно до вечера понедельника, пока жители Соснового не отправились жаловаться в штаб-квартиру фонда «Город без наркотиков» в Екатеринбурге…

Глава 1

Сергей Резенков шел по рынку в мрачном настроении. Он не был в Екатеринбурге четыре года, и теперь видел, как многое тут изменилось. Рынок преобразился, чувствовалась сильная хозяйская рука. Исчезли павильоны с облупленными стенами, исчезла сама конструкция крытых торговых рядов со стеклянной крышей, под которой хлопали крыльями вездесущие голуби. Теперь здесь выросло современное двухэтажное здание с продовольственным рынком на первом и промтоварными отделами на втором.

И сама территория преобразилась. За новым ажурным металлическим забором все было закатано хорошим асфальтом. Не осталось и следа от привычных ям и щербин, заполненных грязной тухлой водой, которые надо было осторожно преодолевать по брошенным доскам и поддонам. Теперь тут красовались однообразные металлические навесы с крупными номерами на стенках. По периметру территории были выстроены тоже однообразные одноэтажные павильоны из легких конструкций. И на каждом виднелись яркие вывески: «Обувь», «Костюмы. Брюки», «Мягкие игрушки», «Строительные материалы».

«Жизнь проходит мимо, – всплыла в голове Сергея услышанная когда-то фраза. – Все меняется, все другое, а я плетусь тут, как моряк-оборванец с выброшенного штормом на берег корабля». Солнце припекало спину и голову, его блики играли на стеклах и бирюзовых стенах ближайшего павильона. И опять в мозгу непроизвольно возникла ассоциация с морем.

Это была его наивная, еще давняя детская мечта. Мечта о море. Он был там один раз, в детстве. Сколько тогда ему было? Лет шесть, кажется? Да, как раз перед поступлением в первый класс родители повезли его на юг в Геленджик. Он так радовался, с таким нетерпением ждал дня отъезда, потом в ожидании, когда покажется море, с таким же нетерпением торчал у окна в купе поезда. А потом… потом, в первый же день обнаружилось, что у него воспаление легких. Он даже не успел искупаться в море, даже посмотреть на него близко.

И две недели прошли для него в больничной палате, а родители с виноватыми глазами, загорелые и пропахшие морской водой, дважды в день приходили к нему. Они успокаивали его, обещали, что обязательно приедут с ним сюда еще раз, будут часто приезжать. А он дул губы и плакал по вечерам в подушку, переполняемый детским эгоизмом. Ну почему они без него ходят купаться и загорать? Если он болеет, то и они не должны ходить на море. И с тех пор накрепко в нем засела мечта о море.

Потом он подрос. Неожиданно у родителей начались проблемы на работе, и с деньгами в семье стало плоховато, не до поездок на море. Потом эта дурацкая авария, в которой родители погибли, а он остался с одной бабушкой. Затем армия, краткосрочный отпуск на похороны бабушки.

А потом детская мечта вновь стала манить. Вот закончится служба, и первым делом надо поехать на море. Ощутить наконец его соленую прохладу, вдохнуть южного воздуха. Крепко засела эта мысль в голове, настолько крепко, что стала навязчивой идеей, как будто это был долг перед покойными родителями.

И он тогда мужественно подписал контракт на пять лет и остался служить. Оно стоило того. Только служба по контракту позволяла ему вернуться на гражданку с деньгами, которые позволят ему первым делом съездить на юг, к морю, а потом уже жить дальше. И он служил упорно, старательно, лез во все дыры, зарабатывая «боевые». Ох, как хотелось ему попасть в ситуацию, которая позволила бы проявить себя и, чем черт не шутит, заработать звание Героя России. Ведь за него полагалась немалая сумма.

В животе опять заурчало, и желудок сжался от голодного спазма. Сергей перестал глазеть по сторонам и решительно свернул в сторону крытого продовольственного рынка. Здесь можно было купить пожрать чего-нибудь калорийного и не очень дорого. Сколько ему еще тянуть на оставшиеся пять тысяч, он не знал. Пока ни работы, ни жилья. От мыслей о ряженке или кефире появилась тошнота. Нет, таких экспериментов он больше делать не будет, слишком большая нагрузка на желудок и кишечник, если постоянно и в таком количестве есть их с одним хлебом. Кстати, и ощущения сытости тоже это дает не особенно.

Курить хотелось страшно. Сергей вздохнул и остановился у входа в крытый рынок. Из фирменного пакета магазина «Пятерочка» он извлек спичечный коробок с половинкой притушенной сигареты «Прима». Чтобы хоть как-то экономить, Сергей выкуривал по половинке сигареты, а оставшуюся часть аккуратно тушил и прятал в спичечный коробок. Он понимал, что выглядит сейчас и без этого окурка как бомж. Хотя бомж он и есть, если разобраться.

От первых затяжек острое чувство голода притупилось, слюна во рту немного связалась горечью сигаретного дыма. Еще пара затяжек, и пальцами окурок уже не удержишь. Есть, правда, один способ добавить парочку лишних затяжек. Для этого кончик сигареты нужно зажать двумя спичками, чтобы не обжечь пальцы. Но стоять тут у всех на виду, зажимая спичками окурок, было стыдно.

Эти двое парней сразу бросились Резенкову в глаза. Типаж, к которому его глаз уже привык и автоматически вычленял его из любой толпы. Бегающие глаза, мимика, жестикуляция, даже то, как они переговаривались, явно таясь от чужих ушей, – все говорило за то, что эти пареньки замыслили поживиться чужим. Прошли мимо и скрылись в дверях рынка.

Сергей сплюнул и тоже пошел на рынок. Его волновал собственный желудок, а на все остальное было глубоко наплевать. Он двинулся в ту часть торговых рядов, где торговали мясом и колбасами. Пареньки снова попались ему на глаза. Сергей ожидал, что они по обычной схеме карманников начнут притираться к какой-нибудь тетке с висящей на руке сумкой. Но эти двое оказались не карманниками.

Все произошло быстро. Один из парней, тот, который был поменьше ростом и худощавее, вдруг перегнулся через прилавок, запустил туда руку и выхватил из передника продавщицы мясного отдела пачку денег. Женщина оказалась проворной и успела поймать вора за руку. И тут случилось то, чего Сергей не ожидал. Парень, недолго думая, размахнулся и врезал продавщице кулаком в лицо. Женщина громко, истошно вскрикнула и, зажав лицо руками, скрылась за прилавком.

Грабитель зигзагами, выбирая свободное пространство, юркнул в сторону выхода. Поднялся крик, суматоха. Двое или трое мужиков рванулись следом, но напарник грабителя умело подыгрывая толпе, споткнулся в самый «неудачный» момент и создал сутолоку на несколько секунд. Этого было бы достаточно, чтобы его дружок с деньгами скрылся.

Сергей, крайне озлобленный на вора за то, что тот ударил женщину, не смог удержаться. Вор как раз собрался пронестись мимо него и скрыться за дверью. Выброшенная горизонтально в сторону напряженная рука Сергея сработала как шлагбаум, ударивший парня в верхнюю часть груди. Вор хрипло ахнул от удара, взбрыкнул в воздухе ногами и грохнулся спиной и затылком на каменные плиты пола. Резенков резко присел и добавил нижней частью кисти прямо в солнечное сплетение. Парень еще раз ахнул и согнулся пополам на грязном полу. Вокруг с шумом стал собираться народ.

Сергей поднял глаза. Второй парень бочком пробирался в сторону выхода. Плевать! Каждый живет, как умеет, и это не его, Сергея, дело. Тот пусть убирается, а этот урод получил за то, что женщину ударил. До чего же это гнусно, подло, низко и грязно – бить женщину, да еще в лицо.

– Магомед… – зашептали вокруг, – Магомед пришел.

В толпе сразу стало тише. Было понятно – появился хозяин.

Сергей неторопливо поднялся на ноги и отряхнул колени стареньких вытертых джинсов. Перед ним стоял невысокий, с заметным брюшком кавказец в дорогой льняной паре и светлых летних ботинках из тонкой мягкой кожи. Черные, как маслины, глаза смотрели на лежавшего на земле вора без ненависти, скорее с терпеливой высокомерной снисходительностью.

– Как тараканы, – с чуть заметным акцентом сказал Магомед. – Выводишь их, выводишь, а они опять откуда-то лезут. Выкиньте его отсюда! Только напутствие дайте, чтобы дорогу сюда забыл.

Из-за спины Магомеда протиснулся крепкий парень, у которого рукава футболки чуть ли не лопались на перекачанных до безобразия бицепсах. Он подхватил лежавшего вора за шею и плечо и без усилия поставил на ноги. Люди расступились, когда грабителя повели к выходу.

– Подбери, – тихо приказал Магомед в пространство. – Продавщице отдай.

Второй парень, правда, не такой здоровый, тенью скользнул из-за спины Магомеда и присел, собирая рассыпавшиеся по полу купюры. Сумма, как показалось Сергею, была приличной. В основной массе купюры были тысячными и пятисотками. Мелькнуло и несколько пятитысячных.

– Посмотри, что там с ней, – велел Магомед своему помощнику, – может, «Скорую» вызвать?

Сергей решил, что ему тут делать больше нечего, и попытался протиснуться сквозь плотный строй покупателей, столпившихся вокруг. Очень он в последнее время не любил оказываться в центре внимания.

– Постой-ка, боец, – властно остановил Резенкова Магомед. – Не спеши.

Сергей послушно остановился, еще даже не поняв, что он выполнил команду. Тьфу, как впиталось за эти годы!

– Сноровка чувствуется, – с благосклонным видом покачал Магомед головой, одновременно осматривая Резенкова с ног до головы. – Молодец! Хвалю. Пойдем-ка со мной, поговорим. Чаю хорошего попьем.

Кавказец еще не закончил фразы, но уже повернулся и пошел вдоль торговых рядов. Было понятно, что этот Магомед привык, чтобы его приказы выполнялись беспрекословно. Даже те, что выглядят вот так, как мимолетно брошенная фраза. А если учесть, что среди массы покупателей, которая стала постепенно рассасываться, замаячила еще одна голова с короткой стрижкой, то понятно, что распоряжение Магомеда выполнить Сергею обязательно помогут. Хочешь ты идти или не хочешь.

Под строгим надзором бритоголового верзилы Резенков проследовал через торговые ряды вслед за Магомедом. Они поднялись на второй этаж и вошли через пластиковую белую дверь с табличкой «Администрация» в офисную часть. Магомед не пошел по общему коридору с рядами дверей, а сразу свернул вправо, в короткий коридорчик всего с двумя дверями.

И входная дверь и все внутри его личного офиса было оформлено со вкусом, в восточном стиле. Магомед с наигранным кряхтением аксакала опустил свое тело в глубокое кожаное кресло и кивнул Сергею на кресло напротив.

– Лена, – крикнул он в сторону двери, – приготовь нам чайку! И печенья какого-нибудь принеси.

Магомед еще раз оценивающе бросил взгляд на гостя и добавил:

– И бутербродов тоже!

Сергей уселся, сгорбившись, на дорогой диван и стыдливо положил рядом свой не очень свежий пакет. Чувствовал он себя в этом царстве чистоты и достатка неуютно.

– Чай у меня хороший, – заметил Магомед. – Настоящий, азербайджанский. Мне его земляки привозят. Это не то, что в магазинах продается, а то, что для себя собирается. Чисто два-три верхних листочка с куста. Сейчас попробуешь и поймешь, что такого ты в жизни не пил.

Вопросов не задавали, поэтому Сергей сидел и украдкой посматривал по сторонам. Надо будет – скажет этот кавказец, зачем позвал. И пара бутербродов не помешает. Дверь открылась, и в кабинет вошла крепенькая высокая блондинка лет тридцати. Когда она, нагнувшись, ставила на невысокий столик поднос, из глубокого выреза ее блузки чуть не вываливались две большие груди. Сергей про себя усмехнулся, знал, что кавказцы таких любят.

Секретарша или помощница, кем она там у него была, быстро налила в две чашки чай из заварочного чайника с восточным орнаментом на крутых боках и молча вышла.

– Пей, – широко повел рукой Магомед над столиком, – кушай. Как тебя зовут?

– Сергей.

– Угощайся, Сергей, кушай! Чай пей.

Сам он взял только чашку за тоненькую ручку и поднес к губам. Глубоко вдохнул аромат, а сделал маленький глоток. Сергей не стал ждать повторного приглашения. Положив в чашку три кусочка сахара, размешал, стараясь интеллигентно не стучать ложкой о стенки чашки. Три бутерброда с колбасой он проглотил, даже не заметив этого.

Вытерев пальцы о салфетку, Резенков кивком поблагодарил Магомеда за предложенные сигареты и с наслаждением закурил.

– Ну, скажи мне, Сергей, – со странной усмешкой спросил Магомед, пуская в потолок струю табачного дыма, – чего это ты на своих же бросился? Зачем того крадуна вырубил?

– Они мне не свои, – покачал Резенков головой.

– Да, ладно! – рассмеялся Магомед. – По ушам ты мне ездить будешь! Давно откинулся?

– Только что, – признался Сергей и нахмурился.

– Чего по рынку бродишь? Что за дела? Дом у тебя есть, откуда родом-то?

– Я здешний, коренной, – неохотно ответил Резенков. – С квартирой, правда, беда. Пока я сидел, дом мой пошел под снос. Программа у них тут ведется по сносу ветхого жилья. Я в администрацию района пришел, а мне там… в общем, нет у меня теперь квартиры. На очередь могут поставить, но это… лет на двадцать.

– По какой чалился? – снова спросил Магомед, демонстрируя хорошее знание уголовного жаргона.

Сергей с самого начала подозревал, что этот Магомед сидел. Может, и не один раз. А на рынке себя ведет как хозяин – потому что он или есть его хозяин, или крышует его.

– Сто четырнадцатая и сто одиннадцатая, – нехотя ответил Сергей.

– Интересно, – хмыкнул Магомед, – покалечил кого-то? Сто четырнадцатая – статья знакомая, встречал таких. Как это там у них называется – превышение пределов необходимой обороны? Люблю наше государство, оно такие статьи придумывает, что любого, если есть желание, в зону упечь можно. На тебя бугай наезжает, который в два раза тебя выше и в три раза здоровее, а ты должен одними кулаками отбиться от него. И не дай бог тебе его кирпичом стукнуть. Ты кирпичом бил?

– Руками, – теперь пришла очередь Сергея хмыкать. – Только их четверо было.

– Орел! – похвалил Магомед. – Уважаю таких решительных. А что за сто одиннадцатая? Что-то не припоминаю.

– Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Это уже на суде добавили. Родственнички постарались подмазать кого надо.

– А ты умысла, конечно, не имел.

– Если честно, то имел. Они уже разбегались, а меня злость взяла…

– Ну и?

– Ну и догнал двоих. Сначала одного, а потом другого.

– Нравишься ты мне, Серега, – прищурился Магомед. – Или как там тебя? «Погоняло» есть?

– Прозвище, – насупился Сергей. – Мне его не в зоне дали, а раньше. Еще в армии. Я сержантом был, зовут Сергеем, вот прозвище Серж и прилепилось. В зоне тоже так звали.

– Возьму я тебя, Серж, – вдруг сказал Магомед. – Ничего сказочного обещать не буду – от тебя все зависит. Считай, что поначалу это просто помощь одного хорошего человека другому хорошему человеку. Работы у тебя нет, а в ближайшее время и не предвидится. Денег, я думаю, тоже почти уже нет. И жить тебе негде. Сторожем ночным ко мне на рынок пойдешь? Положу тебе, как и всем, «пятерину» в месяц. Жить будешь в сторожке, а днем… покрутись тут, ребята подскажут. Короче, если не ленивый, то заработать можно еще столько же. Кому товар привезти, кому починить чего. Согласен?

– Без жилья, я боюсь, мне паспорта не получить…

– Вот проблема! Давай свою справку, через два дня получишь паспорт. А то, что без регистрации будешь пока жить, не беспокойся. Пока я жив – тебя ни одна собака не тронет. А со временем решим и насчет твоего будущего. Мне крепкие надежные ребята нужны, на кого опереться можно и любое дело поручить.

– Достаточно пока и сторожа, – нахмурился Резенков. Ходить в «быках» и ломать кости каждому, на кого укажет «хозяин», он не хотел. Сергей вообще не хотел связываться с криминалом и уголовниками, но на этом этапе выбора у него не было.

* * *

Учреждение УШ-235/15, как и большинство уральских колоний, имело хорошую деревообрабатывающую базу. В почете у администрации учреждения были соответственно и мастера – резчики по дереву. У руководства всегда есть потребность похвалиться, подарить кому-то из друзей или начальства что-то на память. А когда подарок ручной работы, да еще и выполненный качественно и со вкусом, то это ценилось в определенных кругах очень высоко. Почти у каждого старшего офицера в Управлении системы исполнения наказания по Свердловской области имелись резные нарды, шахматы, журнальные и кофейные столики. Да много чего красивого и вычурного выходило из-за забора колонии.

Но не только хорошие и талантливые мастера имели уважение начальства. Фома, например, или по-другому – осужденный Фомичев, – к поделкам никакого отношения не имел. Более того, Фомичев в разгар рабочего дня сидел в каптерке деревообрабатывающего цеха и пил чай. Его черная зэковская куртка, на вид совсем новенькая, аккуратно висела на плечиках у окна, а сам Фома в одной майке восседал за столом. И майка у него была не синяя, как у других «сидельцев», а белая. И на ногах у него в этот момент были удобные тапки. Рабочие ботинки, принятые к ношению в колониях всей страны, у него тоже имелись, но они сейчас находились в руках Ворчуна – хмурого седого осужденного, который надраивал их щеткой и фланелевой тряпочкой.

Фома любил уют и комфорт, любил он и порядок. Многие считали этого авторитетного пожилого вора консерватором, человеком старомодным во всем. И что касается воровских законов, и что касается элементарного быта. По этой причине Ворчун всегда носил с собой под курткой тапочки Фомы. Вдруг ему захочется где-то присесть, отдохнуть. Тут он и подбежит с тапочками. Правда, те, кто хорошо знал Фому, поговаривали, что за его внешней мягкостью, вялостью и вальяжностью скрывается изворотливый ум и жестокость.

– Налей-ка мне еще чашечку, – вялым голосом попросил, а не приказал Фома, ставя на стол опустевшую эмалированную кружку.

Ворчун мгновенно вскочил с низенькой табуреточки, на которой он приводил в порядок обувь своего босса, и кинулся к заварочному чайнику.

– Руки-то помой, – укоризненно покачал головой Фома. – Что ты такой неопрятный? С грязными руками и за посуду хватаешься.

Ворчун что-то пробормотал, тихо шлепая полными губами, и поспешил к раковине с краном. Фома со снисходительным видом ждал, глядя на рыхлую фигуру своей «шестерки». Умел Фома прощать маленькие слабости своим людям, даже любил это делать. Но боже упаси ослушаться его по-крупному, по важному поручению. Многие боялись его глаз, которые становились сразу колючими и не сулили ничего хорошего ослушнику.

Открылась дверь, и в маленьком помещении сразу стали слышны шум и гул производственного цеха. В каптерку вошел молодой суетливый парень без передних зубов и поспешно прикрыл за собой дверь.

– Можно, Фома? – чуть шепелявя, спросил он.

– Заходи, Крючок, заходи, – барственным голосом разрешил Фома и чуть приподнял одну бровь. От этого его лысый веснушчатый череп пошел мелкими складочками.

Крючок поспешно стал доставать из кармана пачку «Винстона» и распечатывать ее. Протянув раскрытую пачку Фоме, дождался, когда тот вытащит из нее сигаретку, потом щелкнул зажигалкой. Фома прикурил и с удовольствием выдохнул струю дыма. Поймав заискивающий взгляд Крючка, ногтем подтолкнул к нему пачку. Зэк тут же полез доставать из пачки сигарету и стал торопливо прикуривать. Лицо его было немного огорченным, потому что «Винстон» для него был слабоват. Он предпочитал «Приму» или «Астру», но денег в кармане Крючка не было и в ближайшем будущем не предвиделось.

Фома некоторое время с сожалением в глазах смотрел, как парень жадно затягивается сигаретой, потом пожурил его мягким голосом:

– Зря ты в карты играешь, Крючок, не везет тебе в картишки. Нету у тебя удачи в жизни.

– Фома, – удивленно прошепелявил парень, – так ты же сам велел с тобой играть.

– Так мне же скучно было. А ты бы не отказался. Ты все время проигрываешь, а садишься.

– Так… как же я могу отказаться? Ты же велел.

– Слабый ты, Крючок, – поскреб пальцами Фома костлявую ключицу, – нет в тебе стержня настоящего. Я для чего тебя при себе держу-то? Не для карт. В карты мне есть с кем поиграть, мне об жизни поговорить не с кем. А ты слушать любишь, впитываешь. Я вот на воле всегда себя окружал такими дружками, чтобы слушать любили. А знаешь почему? Не знаешь. Опыт жизненный хочу передать тем, кто около меня. Я ведь старый уже, Крючок, не ровен час помру.

– Ты че, Фома, какой же ты старый? – бросился возражать парень, покосившись на Ворчуна, который снова занялся ботинками. – Ты еще в силе, тебе и лет-то всего… шестьдесят только будет.

– Не в годах старость, Крючок, не в годах, – поучающим тоном возразил Фома и мечтательно поднял глаза к потолку. – Старость, она от насыщенности жизни, от опыта, который имеешь. Я вот на воле половину города держу, в большом авторитете я в Екатеринбурге. А почему? Потому что есть что передать вот таким молодым, как ты. Что для тебя главное в жизни, Крючок? Вот скажи мне как на духу!

– Для меня… чтоб по понятиям жить, ясное дело.

– Эх ты! По понятиям. Потеряли вы, молодые, понятия-то настоящие. Уважать старость и опыт разучились. Вам бы все своевольничать, вы все норовите свою масть поймать, спешите все.

Крючок несколько раз порывался ответить на заумные вопросы Фомы, но получалось у него только блеять. Никак он не мог привыкнуть к тому, что старый вор в разговоре вдруг переставал пользоваться феней, а говорил как обычные люди. Отвечать в таких же выражениях у Крючка не получалось, как он ни тужился. Не мог он выражать свои мысли без «блатной музыки». Крючок даже не подозревал, что Фома так развлекается, что он сидит сейчас с сигареткой и наслаждается умственными потугами своего собеседника.

Наконец Фоме надоело философствовать.

– Ну, что новенького принес, Крючок? Давай, рассказывай.

– Это… Шмак там… с этапом пришел. Говорит, что повидаться с тобой хочет. Вроде того… ты его знаешь.

– Шмак? – Фома без всякого выражения посмотрел на Крючка. – Повязали, значит, Шмака. А ведь говорил я ему, советовал. Все вы увлекаетесь, горячитесь, а жить надо спокойно. Приметил чего, спокойно планчик составил, подумал хорошенько, а потом без суеты все и сделал. А Шмак… Он и кулаками помахать любит, и гонор свой показать. Ладно, Крючок, вечером, как отбой будет, приведешь его ко мне.

Когда Фома говорил, что не любит суеты и шума, он не кривил душой. Но больше всего старый вор любил, чтобы было все по-его. И чтобы с ним не спорили. Поэтому и в отряде редко кто из маститых уголовников после отбоя засиживался за картами или пускался в иные развлечения. За последние годы, что Фома отбывал в этой колонии, побывали тут всего двое или трое воров, которым он был не указ. Теперь же в отряде царил полный порядок.

Когда Шмак вошел в бытовку, Фоме делали массаж. Что-то там у него сдвинулось, защемилось, и теперь Ворчун старательно разминал и растирал его костлявую желтую спину. Хотя вполне возможно, что старого хитрого вора ничего и не беспокоило в спине, а хотел показать он Шмаку, что полный здесь хозяин.

– Здорово, Фома! – расплылся Шмак в дружелюбной улыбке. – Привет тебе с воли. От пацанов, от Магомеда.

Фома смерил равнодушным взглядом плечистую фигуру уголовника и промолчал. Шмак недоуменно покосился на Ворчуна, на Крючка, и улыбка медленно сползла с его лица. Он хорошо знал Фому, знал, что угадать его настроение сложно. А сесть без разрешения или просто пройти дальше в помещение – запросто можно нарваться на неприятности. Хороший был человек Фома, но со странностями. Хороший, если не злить его.

– Ну, хватит, хватит, – сказал наконец старый вор и стал с кряхтением подниматься. – Иди, Ворчун, отдыхай. Если чего надо будет, так Крючок здесь. А ты иди, иди.

Шмак терпеливо ждал, пока Фома натянет свою зэковскую черную куртку и усядется на табурет посреди бытовки.

– Ну, здравствуй, Шмак, – наконец сказал старый вор, грустно глядя собеседнику в лицо. – Как же ты загремел-то сюда, голубчик? На чем погорел?

– Да фигня, Фома! – оживился Шмак. – По пьяни накосячил. Говорят, порвал кого-то малеха.

– Повезло тебе, – закивал Фома, – прямо ко мне и попал, в эту же зону. Бывает же такое!

– Ниче не бывает, – заверил Шмак, – это Магомед постарался. Он бабки кому надо сунул, вот меня сюда и направили. Все, говорит, Фоме веселее будет. Ты, говорит, как при нем тут был, так и там рядом побудешь.

– А что же Магомед тебя совсем не отмазал? – искренне удивился Фома. – Денег пожалел? Или ты ему дорожку перешел?

– Так ведь… – Шмак напоролся на подозрительный взгляд вора и осекся. – Он и так скостил мне статью, я ж по бакланке пошел. А так бы лет восемь тянуть. Этот, кого я… он сынок там чей-то оказался. Ну и… это Магомед меня вроде как наказал… чтобы я кулаками не махал…

– Ладно, ладно! – Фома кивнул на табурет. – Ты садись, чего торчком стоишь. Ну, рассказывай, как вы там без меня дела в порядке содержите.

Шмак вытер лоб кепкой, которую до этого мял в руках, и сел. Испарина на его лбу не осталась незамеченной Фомой. Рассказ Шмака был сбивчивый, торопливый. Он старательно несколько раз говорил, что Магомед строго велел ему быть при Фоме, во всем ему помогать, беречь и, вообще, быть правой рукой. Старый вор эти заверения пропускал мимо ушей и больше интересовался делами Магомеда да своей семьей.

Если верить Шмаку, то жена Фомы, сорокалетняя красивая женщина, бывшая танцовщица, ни в чем не нуждалась. Раз в год Магомед отправлял ее отдыхать на юг, не скупился. Дочь Фомы Анна, которая жила с мужем в Швеции, тоже была в порядке. Фома кивал с мягкой улыбкой, хотя знал, что у дочери есть проблемы. Муженек ее, еще тот делец, давно имел шведское гражданство, но только за последний год дважды побывал в полиции. И каждый раз за махинации его штрафовали на такие суммы, что жизнь его самого и его жены назвать безмятежной было никак нельзя. Да и сама Анна пристрастилась в последнее время к алкоголю.

Врал Шмак, врал самозабвенно, а почему? Щадил старика? Может, и так, но только Фома придерживался принципа: если человек врет в чем-то одном, то веры ему и в остальном быть не может.

– Ну, спасибо тебе, Шмак, успокоил ты старика, – грустно сказал Фома, склонил голову и изобразил пальцем смахивание навернувшейся старческой слезинки. – Иди, дружок, отдыхай. Нечего режим без толку нарушать. Мы с администрацией в ладу живем. Иди. А завтра тебя поставят на пилораму. Там ребятки хорошие работают, веселые. Скучать не будешь, и срок быстрее пройдет.

– Как? – Шмак от неожиданности выронил кепку. – Как работать? Я же… Ты че, Фома, к «мужикам» меня? Я же при тебе… это… Западло как-то!

– Иди, Шмак, иди. Я сказал, значит, так тому и быть.

Шмак угрюмо глянул на Крючка, не скалится ли, нет ли унижения тут какого. Крючок сидел в сторонке и равнодушно грыз заусенец на пальце. Перечить Фоме себе дороже. Шмак послушно встал и, сдержав вздох, вышел из бытовки. Среди двухъярусных шконок, где посапывали и похрапывали зэки, ему показалось, что шевельнулись две фигуры. Вроде одетые сидели в темноте, или показалось.

– Ну? – не поворачивая головы, спросил Фома Крючка. – Принес «маляву»?

– Все как обещано, – тут же вскочил со стула Крючок и, сдернув с головы кепку, полез под отворот. – Вот она.

Фома взял клочок бумажки, достал из нагрудного кармана очки и неторопливо водрузил их на нос. Крючку показалось, что Фома прочитал переданную с воли записку два, а то и три раза. Очень ему хотелось узнать, о чем это срочно хотели Фому известить, но спрашивать нельзя.

– Ну, вот так, Крючок, – наконец сказал Фома спокойным голосом и снял очки. – Как я и думал.

– Чего случилось? Не так что? – забеспокоился Крючок.

– Много чего не так, – задумчиво ответил Фома. – Ты мне вот что скажи, могу я на тебя положиться как на кореша?

– Фома! – Крючок чуть ли не пуговицы на груди рванул. – Да я за тебя… Ты меня… ты мне жизнь спас, да я тебе по гроб жизни обязан. Говори!

– Верю, верю, не горячись. Что обязан ты мне, это хорошо, что помнишь. Ладно, должок твой карточный я тебе прощаю, вроде подарил я его тебе. Но смотри, Крючок, подведешь… в натуре нагнешься! Дело такое. Магомед этот, про которого мне Шмак рассказывал, был моим помощником, ближайшим корешком. Но только ссучился он за эти годы, что я на воле не был. А может, и раньше, это еще разобраться придется. Только не остановился Магомед, сам на мое место мылится. А для этого ему меня убрать надо с дороги, чтобы я с зоны не вышел.

– Как? Пришить тебя хочет? – нахмурился Крючок. – Так как же это можно? Его же воры за тебя на части порвут! Это же беспредел!

– Правильно думаешь – беспредел. А пришить можно разными способами. Подсыпал порошочку в чай, вот сердце и остановилось. Старый я, Крючок, все так и подумают, что я от возраста своего ласты склеил. Никто и не разберется. А порошок тот в организме минут за тридцать растворится без следа. И Шмака мне Магомед для этого и прислал сюда. «Палач» это, Крючок, «палач».

– Так ты только скажи, Фома, мы его на ремни порежем! Он же до утра, падла, не доживет!

– Опять ты дергаешься, Крючок, – вздохнул старый вор. – Торопливые вы все, а так нельзя, нельзя, чтобы Магомед понял, что известили меня. Магомед не должен успеть сообразить, а я должен успеть вперед него. Значит, так, слушай и запоминай. Шмака держать от меня за версту. И днем и ночью. С ним мы потом разберемся. А для начала шепнуть надо на волю, чтобы человечка мне одного подогнали. Есть у меня верные люди там…

* * *

Всеволоду хотелось курить, но Катя в своей спальне курить строго запрещала. Приходилось терпеть. Интересно, думал Сева, почему мужикам после секса всегда хочется курить, а женщинам, наоборот, понежиться на мужской груди. Мысли блуждали в его голове, а рука машинально поглаживала обнаженное плечо девушки. Хорошо-то как, в который уже раз подумал Сева блаженно. Катя его любит, дела идут прекрасно, перспективы отличные. Что в газете, что… в другом.

Взгляд остановился на тюле, который слабо колыхался на окне от летнего ветерка. Вот скоро Катька закончит учебу, вернется в город, они поженятся. И тогда и в его квартире, как и здесь, у Кати, наконец тоже будет уют и покой. Женской руки там остро не хватало. Какой может быть уют в квартире у тридцатилетнего мужика, если он живет один, если работает главным редактором «Городской газеты», если он возглавляет местное общественное движение, которое поддерживают областные лидеры, если в перспективе его ждет депутатский мандат, а там, глядишь, и должность председателя Комитета по телерадиокоммуникациям и печати областной Думы. Это ничего, что он пока действует в рамках маленького городка Верхняя Лебедянка. Вот он – Екатеринбург – всего в десятке километров.

Всеволод Андреев был позером, чего не пытался скрыть даже от самого себя. Даже сейчас, когда он лежал в постели с девушкой, он непроизвольно старался выглядеть солидно. И нежности его были почерпнуты не из собственного небогатого опыта, а по большей части из крутых кинобоевиков. Там красавцы супермены вели себя в постели по-особенному.

Собственно, быть позером его заставляла работа. Что делать, ведь Андреев публичный человек. И редакторская его работа обязывала быть постоянно на людях, постоянно играть роль в меру оппозиционного демократа, человека, отстаивающего конституционные права граждан, непримиримого борца с чиновничьим засильем и бюрократизмом. А уж лидировать в местной общественной организации нужно заметно, публично, быть постоянно на виду, всегда успевать в нужное время вставить свое веское слово представителя общественности, самой активной ее части в городе. И название он выбрал самое что ни на есть демократичное – «Совет общественности». Он якобы тут выражает волю группы, а не свое личное мнение. Политика!

– Сева, – проворковала Катя. – Ты меня любишь?

– Конечно люблю, – мгновенно ответил Андреев и картинно поцеловал девушку в волосы. – Разве тебя можно не любить?

За этим нужно было как-то развить мысль, но нужные слова не сразу нашлись. Выручили часы, на которые Катя успела глянуть.

– Севка! Вставай быстро, сейчас папка с работы на обед придет!

– А то он не догадывается… – проворчал Андреев, проводив нежным взглядом обнаженную девушку, вспорхнувшую с его груди.

Фраза была тоже дежурной. Понятно, что отец двадцатидвухлетней девушки, которая уже пять лет встречается с мужчиной старше ее на восемь лет, все понимает. Но наглеть все равно не стоило, потому что характер у отца Кати – майора полиции – тяжеловат.

– Катя, – поспешно одеваясь и поглядывая, как девушка застилает постель, проговорил Всеволод, – а почему отец у тебя все время такой угрюмый?

– Да… – девушка махнула рукой, – нелады у него на работе. Всем он недоволен, все ему там не так. А тут еще и выпивать стал.

– Выпивать из-за неприятностей или неприятности из-за того, что выпивать стал?

Катя медленно выпрямилась над застеленной кроватью и посмотрела на жениха с укором.

– Сева, ну почему ты во все вставляешь какую-то механическую логику? Во всем тебе видится причинно-следственная связь.

– Увы, детка, – рассмеялся Всеволод, – она во всем как раз и существует. Закон природы!

– Я тебе не детка! – нахмурилась девушка. – И законы тут ни при чем. Каждый человек – это личность. Он индивидуален. А ты всех меряешь по какому-то шаблону.

– Ну-ну! Я же пошутил, Катя, – примирительно проговорил Всеволод и полез обниматься. – Конечно, каждый человек индивидуален. Я твоего отца безмерно уважаю, а вот он меня, кажется, недолюбливает.

– Недолюбливал – давно бы за порог выставил. У него это просто.

– А что, были прецеденты? – сразу же спросил Всеволод и шутливо нахмурился.

– Пошли обед разогревать, Отелло, – подтолкнула жениха в спину Катя. – Просто я его хорошо знаю, и знаю, как он решает проблемы. А насчет тебя… он снисходительно относится к современной молодежи и к современной жизни. А тут ее типичный продукт. Если тебя беспокоит отношение моего отца, то понравиться ему очень просто.

– И как? – усаживаясь за кухонный стол, поинтересовался Андреев.

– Пойди работать в полицию и работай честно.

– Ну, на фиг! А другие варианты?

– Шофером, на стройку… короче, живи простой обычной жизнью. Можно учителем в школу.

– Значит, журналист и политик – это не простая и не обычная жизнь? Я не могу жить простой жизнью главного редактора газеты, простой жизнью политика?

– Можешь, – заверила Катя. – Пока я тебя люблю – можешь. Это твоя страховка. Отец уважает мои чувства и верит, что полюбить уж совсем никчемного человека я не могу.

– Спасибо, Катя. – Всеволод согнулся в поклоне и стукнулся лбом о стол.

Замок входной двери громко щелкнул, в коридоре раздались тяжелые мужские шаги и знакомое покашливание майора Полякова. Катя закрыла кастрюлю, в которой разогревала щи, и поспешила навстречу отцу. Всеволод, оставшись один на кухне, вздохнул и стал смотреть в окно.

Катя что-то щебетала в коридоре, отец односложно басовито отвечал. Потом голоса затихли, и в кухне почувствовался тяжелый запах дешевого курева.

– Бездельничаете? – спросил Поляков, заполняя собой весь дверной проем.

Он без улыбки протянул свою широкую ладонь Всеволоду, чуть тряхнул ее и повернулся к ванной, на ходу заворачивая рукава форменной рубашки.

– У нас обеденный перерыв, – успел сказать в спину будущему тестю Всеволод.

Поляков долго и тщательно мыл руки, потом появился на кухне, источая вместе с запахом дешевых сигарет еще и запах земляничного мыла. Он тяжело уселся за стол напротив Андреева, машинально взял кусок хлеба, отломил и сунул в рот.

– Что-то вяло стали твои писаки свое мнение выражать, – сказал он, принимая из рук дочери тарелку.

– В смысле? – не понял Всеволод. – Что не так?

– Пасетесь вы на неразрешимых проблемах или на проблемах, которые требуют для решения больших денежных затрат. Популист ты, Сева, вот что я тебе скажу.

– Извините, Иван Захарович! Я считаю как раз наоборот. Писать о всякой мелочи, сор по крошкам собирать? Озвучивать как раз надо проблемы серьезные. Вы про свалку сейчас намекали? Согласен! Захоронить это безобразие, рекультивировать земли, обустроить современную свалку в другом месте – это требует колоссальных средств. Но власть для того и существует, чтобы эти проблемы решать, ставить вопросы выше, выбивать деньги из бюджета, отстаивать свой бюджет. А то, что у нас зимой трубы текли, так это проблема директора ЖКХ. Извините, частная проблема, а не социальная.

– Конечно, частная, – хмыкнул Поляков в ложку со щами. – Директор ЖКХ – племянник главы администрации. Кто же его трогать разрешит.

– А когда это вы слышали, чтобы я у кого-то разрешения спрашивал? – взъерошился Всеволод. – По-моему, на меня как раз давят все кому не лень то за непредвзятость мнения, то за то, что не оглядываюсь на чины и звания. Уж если кого-то обвинять в нашем городе, так это вас – полицию. Извините, присутствующие не в счет.

– Ну-ну, – поощрил Андреева Поляков. – Чего тебе в полиции не так?

– Все не так! – рубанул рукой Всеволод. – Все и с самого начала. Милиция была плоха, это признал сам президент. Поэтому и реформу провели, поэтому и создали на базе старой структуры новую – полицию. Ну, а что изменилось? Прошла внеочередная аттестация, выгнали двоих пьяниц и пятерых, у кого возраст пенсионный. Извините, не выгнали, а проводили на пенсию. И что же стало лучше, что исчезло из того, за что милицию хаяли? Поборы в ГИБДД как были, так и остались. Следователи как не хотели работать, так и не хотят. Вон, сосед у меня! Три раза к нему в гараж пацаны залезали. И что? Все повесили на одного неблагополучного, с которого и взять-то нечего. А трое из тех семей, кто смог деньжат собрать и принести, оказались свидетелями. Хотя весь район знает, кто и как лазил. А похищенное где? Мужика обули тысяч на двадцать. Кстати, в третий раз даже дела не возбудили и его не уведомили. А еще я могу про шубу рассказать…

– Вот и пиши про них, – проворчал Поляков, – добивайся справедливости. Чего же ты всю систему чернишь?

– А потому что система и виновата, Иван Захарович! Система попустительствует, система позволяет так работать. Точнее – не работать. А ведь это мелочи, все, о чем я сейчас говорил. Вы знаете, что родители воем воют вместе с учителями. Наркоту продают прямо во дворах! Где полиция? Половина города знает, что Коля Хохол наркотиками торгует, а полиция ничего сделать не может.

– Ты предлагаешь в каждом дворе полицейского поставить? А ты знаешь, что у нас штаты сократили на двадцать процентов?

– Извините, но есть же у вас и иные методы работы! Какие-то оперативные мероприятия.

– Вот! – наставительно поднял Поляков вверх указательный палец. – Об оперативных мероприятиях заговорили! А кто в советские времена, да и не только в советские вой поднимал, что органы превратили страну в государство «стукачей»? Ты на Запад посмотри, Сева. Там домохозяйка в окно выглянула, увидела, что машина припаркована неправильно, она первым делом в полицию позвонит и сообщит о нарушении. И это считается в порядке вещей. Это называется – законопослушные граждане, это помощь полиции. А у нас каждый свой гражданский долг засунул за печку, а с полиции требует. Мы что, всемогущие? Такие, как ты, хотят и демократическую рыбку съесть, и…

– Папа! – остановила Катя отца, зная, какая не совсем приличная концовка фразы последует дальше.

– Что – папа? – проворчал Поляков. – Папа! Это, знаешь, как с дворниками. Мы гадить будем, мы принципиально фантики мимо урн бросать будем, а попрекаем дворников, что за каждым с метлой не ходят целые сутки. Есть же разумные пределы всему!

Катя за спиной отца сделала жениху знак, постучав пальцем по виску. Сева нахмурился и промолчал. Это была вечная ситуация – все разговоры с будущим тестем постоянно превращались в пикировку и споры. Сева все время пытался относиться со снисхождением к будущему тестю: чего взять со старого пьющего участкового? Но все время срывался.

Иван Захарович тоже корил себя за несдержанность. Получалось, что он опускался до современной молодежи с ее подростковым инфантильным максимализмом. Связываться и спорить не стоило и по другим причинам. Если быть честным, то майор Поляков в глубине души был кое в чем с Севой Андреевым согласен. Согласен с тем, что есть недостатки. Не согласен он был принципиально с позицией молодого журналиста. А с другой стороны, надо отдавать себе отчет, что жизнь вокруг стремительно меняется и ничего с этим не поделаешь. Он – Иван Захарович Поляков – огрызок прошлого, продукт иного времени. А эти нынешние, что в полиции, что в политике, что в журналистике, эти о многом не задумываются. Им вынь да положи вон то и вон это. Не хотят они скидки делать, ждать не хотят. Их позиция: если должно быть так, то будь добр обеспечить, и никакие отговорки и веские причины их не интересуют. Жизнь поменяла темп, и это надо учитывать. Профессорами становятся в тридцать лет, губернаторами в сорок, писателей развелось – каждый второй.

Поляков хотел сказать что-нибудь добродушное, шутливое, чтобы погасить неприятный осадок спора, но никак не мог подобрать слов. Вообще-то ему радоваться надо, привечать Севку. Ну, выучится Катя в своем университете, а что дальше? Кто ей приличную работу приготовил, будущее достойное? Отец без пяти минут пенсионер, да как бы еще раньше времени из полиции не вышибли. Чего Катьку здесь, в Верхней Лебедянке, ждет? На почту пойдет работать или в школу? Можно еще в собес, а можно и на рынке торговать.

А с Севкой она не пропадет. Это «жук» еще тот! Вон в тридцать лет уже и главный редактор. Газетенка, правда, не весть какая, но зато придворная, городская. И отношения у него с властью свои, дружественные. Вроде как вес он в городе имеет, особенно со своим этим «Общественным советом». Да и в областной центр два раза в неделю шныряет. В Екатеринбурге у него, говорят, поддержка есть. Глядишь, в депутаты пойдет. А ведь у этого получится, этот сможет. И Катьку, паразит, любит. Она еще школу оканчивала, как они дружить начали, а все равно все еще серьезно у них. Ждет, как умному мужику и положено, пока она учиться закончит. Глядишь, он ей сам и работу найдет престижную.

По материалам «УралИнформЭкспресс»

«Свердловская область до сих пор остается самой неблагополучной с точки зрения засилия криминала. Большую тревогу вызвал сам факт события. Напомним, что речь идет о криминальной сходке 15 сентября 2004 года – митинге криминальных авторитетов в Екатеринбурге, – прошедшей в сквере между Оперным театром и гостиницей «Большой Урал».

Как отмечали СМИ, сходка имела огромный резонанс по всей России – еще никогда до этого криминальные авторитеты не собирались столь открыто – в центре города в середине рабочего дня – и не демонстрировали свою силу и пренебрежение к общественному порядку, а публичные политики (на митинге присутствовал ряд местных депутатов) не выставляли свои криминальные связи напоказ. Этим событиям 15 сентября 2004 года предшествовал ряд пожаров и погромов в кавказских кафе Екатеринбурга, которые устроили московские гастролеры с целью инициировать межнациональный конфликт.

В полдень 15 сентября 2004 года к гостинице «Большой Урал» начали съезжаться машины. Через некоторое время в сквере между гостиницей и Оперным театром собралось около полутора тысяч бойцов «Уралмашевской», «Центральной» и «Синей» криминальных группировок, а также ряд представителей местной политической элиты. В районе 12 часов 40 минут на трибуну вышел лидер бывшего ОПС «Уралмаш», депутат Екатеринбургской городской думы Александр Хабаров и начал речь, в которой призывал криминальные группировки объединиться против решения московских криминальных кругов по-новому разграничить полномочия между федеральным Центром и Уралом и укрепить «вертикаль власти». Хабаров призывал «не допустить в своем городе второго Беслана» (события происходили спустя две недели после Бесланского теракта), всем же посторонним, кто пытается зайти в Екатеринбург, лидер «Уралмаша» обещал дать адекватный отпор. До этого в Москве «раскороновали» известных воров в законе из «Синих» Трофу (Трофимов Андрей Анатольевич) и Каро (Корогли Езди Мамедов), который был в устойчивом контакте с уральскими криминальными структурами. В Екатеринбург на его место москвичи должны были посадить одного из кавказских «воров в законе» (Автандил Кобешавизде (Авто), Тимури Мирзоев (Тимур), Армен Казарян (Изо)), что не устраивало местных авторитетов. Аналитики предрекали начало в стране крупной криминальной войны, которая должна была развернуться после выхода на свободу авторитета Вячеслава Иванькова (Япончика).

После выступления Хабарова слово взял другой депутат Екатеринбургской думы, лидер «Центра» Александр Вараксин, который давал указания каждому из собравшихся довести до сведения той или иной группировки требование покинуть Средний Урал.

Сходка произвела большой резонанс не только в Екатеринбурге, но во всей России. Депутаты Государственной думы и Совета Федерации сделали несколько запросов в МВД и ФСБ РФ с целью выяснить, почему местные власти и милиция никак не отреагировали на «криминальную сходку» и не попытались ей противостоять.

Интересно отметить, что когда лидеры ОПС «Уралмаш» прошли во власть, они зарегистрировали Общественно-Политический Союз, надеясь использовать в политических целях расхожую аббревиатуру Организованного Преступного Сообщества. И еще. По мнению некоторых журналистов, Александр Хабаров являлся так называемым «теневым губернатором» Свердловской области. 27 января 2005 года он был повешен в камере предварительного заключения».

Глава 2

Из здания областного правительства Всеволод Андреев вышел, когда на часах был уже четвертый час. Сегодня ему пришлось долго ждать, а потом долго совещаться со своими областными покровителями по поводу тактики его общественной деятельности в районе в преддверии выборов в областную Думу. Дела делами, а у Кати завтра день рождения. Всеволод планировал накупить много чего по обширному списку, который он себе составил заранее. Шикарный кулон с камнем, который обошелся ему в двенадцать тысяч, куплен был еще месяц назад. Но это подарок, а накрыть стол Всеволод хотел не менее шикарно.

Андреев не любил праздновать семейные торжества в ресторанах и кафе. Была в нем такая консервативность, которая заложилась еще с раннего детства. Самый дорогой и самый любимый праздник – это дома, а не на утреннике в школе и не в кафе-мороженом, и обязательно узкий круг людей, с которыми комфортно. Так он относился к Новому году, дням рождения. И ничего, что Катя пригласила двух школьных подруг с мужьями. Когда один человек любит другого, то и его дом и друзья становятся ближе. Это потом, по прошествии нескольких лет, может появиться раздражение и антипатии, а сейчас…

«Прежде всего фрукты», – думал Всеволод, садясь в машину. Конечно, и в Верхней Лебедянке можно купить почти все, что угодно, но пока он выберется из города, пока доедет, рынок уже закроется. А брать фрукты и овощи в продовольственном магазине он не любил. Выбора там особого не было, и могло оказаться, что на прилавке будут только перезрелые или недозрелые фрукты и овощи. Или как с теми помидорами, которые он купил месяц назад, когда они собирались на пикник, – будто стеклянные! Даже в голову не могло прийти, какой химией их накачали, чтобы они долго лежали и выглядели как свежие. А ведь тоже, довел тогда до того, что закупал все вечером.

А еще Катя очень любила ананасы. У них в городе ананас найти не проблема. Проблема опять же в выборе. А именно спелый ананас можно было купить здесь, в Екатеринбурге, в супермаркете «Аэлита». Это знали все любители и ценители. Как выбрать хороший спелый ананас, Всеволод знал уже давно. Он начал баловать Катю любимым лакомством почти с первых дней их знакомства и научился выбирать их. Во-первых, надо обращать внимание на ботву. Ботва у ананаса должна быть густой и зеленой. Надо обязательно пощупать листочки, чтобы убедиться, что они немного подсохшие и с легкостью выдергиваются. А еще, как и при выборе арбуза, надо похлопать по ананасу рукой. У зрелого ананаса звук должен быть глухой, а перезрелый ответит «пустым» звуком.

Всеволод даже улыбнулся своим мыслям. Честно говоря, именно из-за Кати он и сам стал любить ананасы. Только в отличие от невесты он не был настоящим гурманом и частенько покупал консервированный фрукт. Понимал, что в банке вкус и запах усилены химически, но они ему все равно нравились.

Но в «Аэлиту» он еще успеет, потому что супермаркет работает до одиннадцати вечера. А сейчас первым делом на Северный рынок.

Как всегда, у рынка было трудно припарковаться, а платная стоянка, на которой почти всегда есть свободные места, была далековато от входа. Всеволод чертыхнулся и приткнул машину почти под знаком «остановка запрещена». Обойдется, в крайнем случае придется отстегнуть за нарушение наличными. Катя того стоит, да и время тоже.

Минут через тридцать обе руки оттягивали пакеты с яблоками, свежими парниковыми помидорами и огурцами, хорошим красным перцем. А еще надо было найти виноград «дамские пальчики», хорошие груши. Что-нибудь из экзотики, чисто для украшения стола, можно будет купить и в супермаркете. А вот свининки на хорошие стейки лучше взять именно на рынке.

Неприятность случилась, когда Всеволод уже направлялся к выходу. Один из пакетов не выдержал, и яблоки покатились по асфальту. Андреев выругался и поставил свои пакеты. Сердобольная женщина принялась помогать собирать яблоки, а большинство прохожих с ухмылками перешагивали и проходили мимо. Черт, даже попросить некого купить новый пакет!

Взгляд остановился на спине в чистом синем хозяйственном халате. Молодой мужчина, судя по всему, тут работает, раз тележку катит. Почему Всеволод остановил свой выбор именно на нем, он и сам не знал. Наверное, потому, что грузчик или разнорабочий рынка не мог иметь хорошую зарплату и за деньги не откажется помочь. А может, потому, что халат на нем был именно чистым. Опрятность обычно свидетельствует о порядочности.

– Эй, парень! – крикнул Всеволод вслед уходящему человеку. – Мужики, окликните этого… в халате! Да-да, тебя… Друг, помоги, а!

– Чего? – парень подошел с каменным лицом и уставился на порванный пакет под ногами и сложенные на нем яблоки.

– Помоги, – снова повторил Всеволод, – видишь, беда какая. Я отблагодарю! Будь другом, купи пакет покрепче и…

Слова застряли в горле. Только теперь Всеволод понял, что этот человек Резенков. Всеволод даже имя его вспомнил – Сергей. Они стояли и смотрели друг на друга, а прохожие толкали их плечами, обходя со всех сторон.

Они сидели в кафе, и Андреев смотрел, как Резенков ест. Аккуратно, но жадно. Даже жир кусочком хлеба вымокал. Да-а, видимо, жизнь у него не ахти какая. И джинсы поношенные, и кроссовки на ногах ношеные-переношеные, и футболка линялая. Всеволод непроизвольно морщился, вспоминая события почти пятилетней давности. Они тогда с Катей встречались уже почти месяц. Она оканчивала одиннадцатый класс и в то злополучное воскресенье ездила в университет на День открытых дверей. Всеволод отвозил ее на машине, а потом у него в Екатеринбурге начались накладки. До сих пор себе простить он не мог!

Катя позвонила и сказала, что освободилась, но только она с подружками хочет посидеть в кафе. Андреев тогда очень обрадовался этому, потому что был занят с серьезными дядями из правительства. А потом у него неожиданно нарисовалась встреча с заместителем министра. Тогда решался вопрос о его назначении главным редактором «Городской газеты», фактически это был вопрос начала его карьеры. И он по мобильнику предложил Кате подождать его. Сначала задержаться в кафе, потом подождать его в машине, затем они поужинают вместе и поедут домой в Верхнюю Лебедянку.

Катя была в приподнятом настроении, слишком возбуждена после посещения университета, чтобы несколько часов просто сидеть и ждать. Она ответила, что они с подружками вместе чуть попозже поедут домой на электричке. И он согласился – время было еще не позднее. И просто счастье, что все обошлось, что не случилось самого страшного. А счастье было в том, что в нужном месте в нужное время оказался вот этот человек, который сейчас сидел перед Всеволодом. Фактически он Катю тогда и спас.

Резенков, хотя и выглядел сейчас спокойным, даже равнодушным, тоже вспоминал те события пятилетней давности. И эта встреча сегодня вызывала у него двоякие чувства. С одной стороны, ему было приятно, что его помнят, оценили его поступок, уважают его. А с другой стороны, свербила в душе застарелая обида. Не на ту девушку, не на ее жениха (или теперь уже мужа). Скорее всего на ту ситуацию. Девушку-то он тогда от изнасилования спас, но чем все это закончилось для него самого! И снова, как когда-то, в душе всколыхнулась и стала жечь мысль: а знай он тогда, чем все кончится, совершил бы он снова этот благородный поступок? И беда была в том, что Резенков не мог до конца честно ответить себе на этот сложный вопрос. Он устал.

Тот вечер ничем не отличался от предыдущих. Сергей месяц как снял форму. Два года срочной службы и пять тяжелых лет службы контрактника в Чечне пролетели. Он шел по улицам родного городка Верхней Лебедянки, что под самым Екатеринбургом, и осознавал, что повзрослел. Или, точнее, вышел совсем в иной мир, взрослый мир, не в тот, из которого его и других бритоголовых салажат увозил поезд служить в армии.

Все, что было до армии, Резенкову тогда казалось нереальным, как воспоминания о детской сказке, которую мать читала ему перед сном. А потом семь лет нелегкой службы. Особенно тяжело достались последние пять, когда ему приходилось убивать, терять друзей, видеть такое, от чего у любого нормального человека крыша может съехать. И, сняв наконец военную форму, ощутив в кармане приличную сумму денег, он вспомнил свою давнюю мечту.

Но судьба распорядилась по-своему. Пока Сергей Резенков пытался надышаться свободным воздухом «гражданки», пока он тыркался, как слепой котенок, во все инстанции по поводу ушедшей под снос квартиры, случилось это. Пьянящий воздух свободы и приобретенные повадки военного разведчика, солдата, пришедшего с войны, сыграли с ним злую шутку.

Он шел тем вечером мимо железнодорожной станции без всякой цели. Просто после встречи с друзьями детства ему захотелось пройтись безлюдными местами, там, где он в детстве с пацанами играл в «войнушку». И пива он в тот вечер выпил лишь бутылку. А потом он услышал какие-то сдавленные возгласы и возню в кустах. Сначала он подумал, что кто-то там занимается любовью, а потом услышал пару выкриков, прорвавшихся явно через руку, которой зажимали рот. Кричала девчонка. Внутри у Сергея все перевернулось. В два прыжка он преодолел расстояние до кустов, все еще надеясь, что там милуется парочка и что его подозрения ошибочны. Однако он не ошибся.

Их было четверо. Девочка явно еще школьного возраста, но уже с развитыми формами, лежала на траве. Один из мерзавцев, сидя на корточках, прижимал ее руки, вытянутые вверх, и похотливо таращился на то, что делают его дружки. Второй зажимал ей ладонью рот, но пьяное возбуждение настолько одолело его, что он другой рукой уже лапал ее за грудь, возил по телу слюнявым ртом. Это и позволило девочке крикнуть.

На ней было легкое летнее платье. На груди оно было разорвано в клочья, беленький лифчик сдвинут до самого горла. Она брыкалась как бешеная, но еще двое мерзавцев крепко держали ее за ноги и уже почти стянули кружевные трусики. Волна бешенства накатила на Сергея, как цунами. Он помнил себя в школьном возрасте, помнил, как был влюблен вот в такую же девочку, помнил, как беспокоился за нее, потому что в том районе, где она жила, было много всякой шпаны. Внутри у него все сжималось, если он начинал представлять, как на нее могут напасть хулиганы. И у этой девочки наверняка есть мальчик.

Когда Сергей возник, как туча, над насильниками, его заметили сначала только двое. Алкоголь и сексуальное возбуждение затмили здравый смысл. Один из них, с бритым черепом, не поднимаясь с колен и все еще держась за трусики бьющейся в истерике жертвы, вытаращил глаза.

– Пош-шел отсюда! – хрипло выдавил насильник. – Пош-шел, урод!

Первым получил ногой по ребрам другой мерзавец, который держал девочке ноги. Когда его дружок от страшного удара отлетел в сторону, главарь вскочил на ноги, бешено вращая налившимися, как у быка, кровью глазами. Теперь и двое других увидели незнакомого крепкого парня. Один остался держать девчонку, а другой поднялся. Главарь боднул головой в сторону Сергея, и в руке у насильника сверкнуло лезвие ножа. Парни были сильно не в себе, если решились на такое. Бежать им надо было в разные стороны или как минимум отпустить девчонку и начать угрожать ему, чтобы молчал до конца жизни.

Щуплый узкоплечий парень с ножом вел себя так, как будто привычно рисовался перед своими дружками. Наверняка он никогда не встречался в рукопашной схватке с серьезным противником. И уж точно не владел техникой ножевого боя. Он картинно размахивал перед собой ножом из стороны в сторону, как это делают хулиганы в голливудских фильмах. Сергей одним неуловимым движение сократил расстояние до противника, перехватил его руку с ножом, дернул ее вверх на себя. Короткий удар по кисти, и нож полетел на землю. Тут же последовал удар локтем в лицо, от чего противник потерял ориентацию, затем удар коленом в пах, а потом сложенными замком руками по затылку противника, а мгновение спустя лицо парня встретилось с коленом Резенкова. Насильник с окровавленным лицом отлетел в сторону.

Боковым зрением Сергей заметил что-то мелькнувшее сбоку. Его левая рука машинально взметнулась навстречу опасности в блоке. Березовый сук скользнул по его руке, вдребезги разбивая дорогие швейцарские часы за полторы тысячи долларов. Главарь не ожидал от Сергея такой реакции. Расстояние между ними мгновенно сократилось, и бритоголовый попался на элементарный апперкот. Лязгнули зубы, и тело отлетело, грохнувшись спиной о землю.

Четвертый, все еще ошарашенно сидевший на корточках и державший девочку за руки, испуганно открывал и закрывал рот. Совсем как рыба, вытащенная на берег. Сергей только грозно глянул на него, как парень тут же вскочил на ноги и, споткнувшись, бросился бежать. Это было сигналом всем остальным. Правда, кроме щуплого, который выл и корчился на земле, зажимая руками разбитый нос, из которого хлестала кровь.

Девочка, вся белая от страха, в ужасе отползала в сторону, а трусики так и волочились на ее ногах, спущенные ниже колен. Одной рукой она упиралась в землю, другой судорожно пыталась прикрыть обрывками платья колышущуюся грудь.

– Вставай, пошли отсюда, – сказал Сергей, потому что надо было что-то сказать.

Он поморщился и отвернулся. Понятно, что девчонка перепугалась до смерти, но трусики-то надо же одеть. По звукам и всхлипываниям он понял, что она уже на ногах. И только тогда он обернулся. Теперь из глаз девчонки ручьем лились слезы, а скулы сводило как судорогой. Она все дергала и дергала клочки платья на груди, пытаясь прикрыться, и даже не делала попыток поправить лифчик. Ее большие глаза с ужасом глядели на траву, на то место, где с ней чуть не случилось нечто ужасное.

Сергей, стараясь говорить резко и грубо, выяснил, где она живет, и именно приказал, а не предложил, ее проводить. Он по своему опыту хорошо знал, что в такие минуты, когда у человека истерика, самые неподходящие интонации – это мягкие уговоры и попытки успокоить. Тут говорить надо только жестко и резко.

И уже когда они вышли на дорожку, он быстро сорвал с себя рубашку и накинул ее на девочку, заставив запахнуться поплотнее. Так они и шли до самого ее дома: она вся зареванная и растрепанная, кутающаяся в мужскую рубашку, и он рядом с голым торсом и окровавленными джинсами на одном колене.

Резенков довел девчонку до самой квартиры, где она на лестничной площадке отдала ему рубашку. Интуиция подсказала Сергею, что заходить с ней в квартиру не стоит. Девочка сейчас в таком состоянии, что остаться наедине с незнакомым мужчиной в пустой квартире, даже несмотря на то, что это ее спаситель, она не сможет. Он даже не был уверен, что она сможет кому-то позвонить и сообщить о случившемся, а действовать надо было быстро.

И он позвонил в соседнюю квартиру, объяснил, что случилось. Потом они вместе с соседкой дозвонились до отца девочки, который оказался милиционером. Потом все закрутилось: следователи, допросы. Объявился со своими благодарностями вот этот Сева Андреев. И выглядел он очень глупо, потому что пытался затащить Сергея к ним домой, чтобы та девочка, которую, как оказалось, звали Катей, смогла его сама поблагодарить за спасение. Сергей не смог убедить Севу, что Кате его вид будет напоминать о той беде, что не нужны ему ее благодарности, но согласиться все же пришлось. И все было так, как он и боялся. Катя суетилась, накрывала на стол, что-то говорила, благодаря, а Сергей видел, как она все время отводит глаза и как ее начинает потихоньку опять трясти. Он-то знал, какой допрос приходится выдерживать у следователя потерпевшим девушкам и женщинам. Хочешь не хочешь, а надо рассказывать во всех подробностях, как и что с тобой делали. В твоих показаниях должно быть четко описано, что это была именно попытка изнасилования или само изнасилование, а не простая попытка поцеловать в щечку из хулиганских побуждений. Увы, через это проходят все потерпевшие. А позже еще раз на суде.

А потом начались странные вещи. Вроде бы этих четверых нашли, вроде провели опознание с Катей, но самого Сергея пока на официальное опознание не вызывали. А затем поздним вечером его подкараулили.

Сергей возвращался на электричке из Екатеринбурга. Это была последняя электричка, которая приходила в половине двенадцатого. Черт его тогда дернул поддаться на уговоры двоих армейских дружков, с которыми они прилично выпили за встречу, и не остаться ночевать у одного из них. Он просто понял, что придется пить еще, а обижать парней не хотелось. Сергей Резенков особенного пристрастия к алкоголю не имел, а уж тем более не любил напиваться до такого состояния, чтобы утром мучиться от похмелья.

Он шел с электрички напрямик и вспоминал большей частью не встречу с сослуживцами, а результаты своего похода в туристическое агентство. Имеющихся у него денег хватало на то, чтобы пару недель с комфортом отдохнуть в приличном пансионате на Кавказском побережье Черного моря. Реализация его детской мечты могла произойти буквально через каких-то три недели. А потом у него или решится с квартирой здесь, в Верхней Лебедянке, или он согласится на предложение сослуживца и попытается зацепиться в Екатеринбурге. Все складывалось как надо.

И вот четверо в темноте, вынырнувшие откуда-то, как тени, окружили его, а в живот уперся ствол пистолета. Возможно, это был и не пистолет, а лишь муляж или зажигалка, но в тот момент угроза была очень реальна.

– Слышь ты, попрыгун! – в темноте блеснула бритая голова того самого главаря, который разбил Сергею палкой дорогие часы. – Тебе чего, жить надоело? Тебе больше всех надо? Ты чего варежку разинул в ментовке?

Причины неожиданной встречи были ясны – его хотели принудить отказаться от показаний. Резенков вспомнил голые дергающиеся ноги той девочки Кати, умоляющее лицо ее друга Севы и хмурое лицо отца – капитана милиции. Он сразу понял, соединив в одно все разрозненные факты: вялотекущее следствие, бессилие отца пострадавшей, несмотря на то что он работал в милиции, и вот эта сегодняшняя встреча. Значит, у этих подонков есть кому за них словечко замолвить. Значит, их кто-то прикрывает такой, кто может и на следователя надавить, и, наверное, на судью. А может, и не надавить, а просто заплатить.

Он оценил свои шансы как очень высокие, несмотря на то что выпито было сегодня много. Во-первых, рефлексы у него были еще стойкие, и тело вполне сможет все сделать на автомате, а во-вторых, прошло уже больше двух часов, как он встал из-за стола. Большая часть алкоголя начала уже выветриваться. А еще он мог теперь доказать злой умысел этих подонков. Не надо быть юристом, чтобы понимать: нападение и угрозы физической расправы в адрес свидетеля уголовного преступления есть косвенное подтверждение вины подозреваемых. Более того, это еще одна статья обвинения, отягощающая их участь.

И Сергей ринулся в бой. Крутой разворот корпусом с одновременным ударом по кисти противника, державшей пистолет. Оружие упало на землю, а нога Сергея уже врезалась в голову того, что стоял справа от главаря. Главарь пропустил момент атаки, поэтому, выронив оружие, он опоздал с нанесением удара. Сергей двумя руками блокировал руки нападавшего и врезал раскрытыми лодочкой ладонями ему по ушным раковинам.

Двое других опомнились, и на Сергея посыпался град ударов. Драться в ограниченном пространстве, каким бы ты ни был первоклассным бойцом, всегда сложно. Любая неосторожность может обойтись очень дорого, и Резенков перестал щадить своих противников. Жестокий удар ноги в промежность и нокаутирующий удар в голову! Удар по глазам и тут же с разворота пяткой в корпус! Сергей почувствовал, как хрустнули ребра.

За тридцать секунд жестокой схватки все было кончено. Бритоголовый главарь лежал без сознания, второй, который во время предыдущей встречи трусливо сбежал, сейчас отползал в сторону со стонами, держась за правый бок. Двое убегали, в том числе и тот узкоплечий с гаденьким лицом, который стаскивал с девушки трусики.

Сергей зарычал и бросился вдогонку. Он уже не контролировал себя от переполняющего его бешенства. Подсечка, и тип с мерзкой рожей покатился по земле. Резенков перепрыгнул через него, чуть не споткнувшись, и догнал второго. Но последний из противников вдруг на бегу нагнулся, схватил обломок кирпича и круто развернулся навстречу преследователю. Сергей, не останавливаясь, в прыжке выкинул вперед ногу. Удар всей его массой пришелся на коленную чашечку. Тип с воплем упал на землю и стал кататься, прижимая ногу к груди. Резенков развернулся и почти перед лицом увидел блеснувшую сталь ножа. Узкоплечий успел вскочить на ноги и снова, как и в прошлый раз, схватился за нож.

Сергей позволил вооруженной руке противника приблизиться на максимальное расстояние и, приседая, схватил ее за кисть. Рывок на себя, подныривающее движение корпусом под локоть с выворачиванием руки и резкое выпрямление ног. Рука с ножом оказалась на его плече как рычаг. Сергей с ненавистью закончил прием с излишней энергией, зная, что вывернет руку противника из сустава и порвет связки. Но он помнил сцену, которую застал во время предыдущей встречи с этими подонками!

Потом он долго не мог поверить своим ушам, когда спустя две недели следователь принял решение применить к нему меру пресечения в виде ареста и содержания в следственном изоляторе. Оказывается, это он чуть ли не напал на школьницу тем вечером, это он избил четверых парней, будучи в состоянии алкогольного опьянения. А потом он испугался содеянного и проводил потерпевшую домой, а в заявлении подтасовал факты. И, оказывается, это он подкараулил четырех хороших людей, которые и так пострадали в прошлый раз от его буйного поведения. Он, видите ли, хотел оказать на них давление, сделать из них насильников, он не мог им простить, что в драке разбились его дорогие часы.

Потом спасибо этому вот Всеволоду Андрееву и Кате с отцом. Они стали с такой энергией доказывать свою правоту и невиновность Сергея, что назрел скандал. И следователь повернул все немного иначе. Нападение на Катю произошло, но это была не попытка изнасилования, а только лишь злостное хулиганство, которого они теперь не отрицают. А вот он, злодей и психопат, человек, видите ли, страдающий от последствий психического срыва после участия в боевых действиях, чуть ли не закоренелый убийца, жестоко разделался с ними, а потом снова, спустя некоторое время, напал, желая довершить свое черное дело.

Как ни чудовищно выглядели эти обвинения в адрес Резенкова, его осудили за превышение пределов необходимой обороны и нанесение тяжких телесных повреждений. Никакой нож и предметы, похожие на пистолет, в деле, конечно же, не фигурировали.

Сейчас Сергей сидел в кафе с тем самым Всеволодом Андреевым и заново переживал те события.

– Значит, ты только четыре отсидел?

– Да… – кивнул Резенков и после паузы с иронией добавил: – Досрочно освободился за хорошее поведение. Перевоспитался.

– Поверь, Сергей, – горячо заговорил Всеволод, – мы очень тебе благодарны. Можно сказать, по гроб жизни! Если бы не ты, не твоя самоотверженность… я не знаю… Ей ведь тогда было семнадцать, это ведь надлом психики на всю жизнь. Ты знаешь, что такие травмы практически всегда оставляют след.

– Перестань, – отмахнулся Резенков, закуривая предложенную сигарету. – Нормально поступил, как любой мужик поступил бы на моем месте. А то, что перестарался, так сам виноват. Надо было башку им под кирпич подставить или бок под «перо». Вот тогда бы я в героях ходил, а не в бывших зэках.

– Поверь, – Всеволод и не скрывал, что чувствует себя виноватым, – поверь, мы сделали все, что тогда могли, пытаясь тебя спасти. Но у них оказались влиятельные родственнички…

– Тогда могли? – переспросил Сергей.

– Что?

– Ты сказал, что вы сделали все, что тогда могли. А теперь вы можете больше?

– Черт! – Андреев с ожесточением сплюнул. – Теперь, извини, и у меня веса хватает! Случись что-нибудь подобное сейчас, я бы уж доказал бы, я бы такие рычаги включил…

Андреев поперхнулся и посмотрел на Резенкова какими-то странно жалобными глазами. Сергей усмехнулся и отвел взгляд. Он правильно понял эту паузу в словах своего собеседника. Тот понял, что брякнул, не подумав, лишнего. А вдруг этот обиженный жизнью и людьми Резенков подумает настаивать на собственной реабилитации. Вот ты со своими связями и своим весом включись, докажи, как все было на самом деле несколько лет назад.

– Значит, вы еще не поженились? – сменил Сергей тему.

– Пока нет, – обрадовался Всеволод новому повороту в разговоре. – Ей ведь заканчивать учебу надо, последний курс остался. А потом два праздника объединим: и окончание, и начало. Но уже совместной жизни. Она отличная девчонка и будет превосходной женой. Тесть, правда, мрачноватая личность. Но, я думаю, выйдет на пенсию со своей полиции, успокоится. А если ему еще вовремя внуков нарожать, так совсем изменится…

– Ладно, – прервал Резенков словесный поток, который на него обрушился, – рад был повидаться и узнать, что у вас все хорошо.

– Постой. – Андреев схватил его за руку, но, одумавшись, медленно отпустил. – Постой, я ведь не просто поболтать тебя пригласил. Ты мне помог, теперь я тебе помочь хочу. Поверь, все, что смогу, я сделаю! Чего тебе тут на рынке шарахаться, поехали к нам… в смысле, к себе. Это же ведь и твой родной город, ты там у нас родился, вырос, там могилы твоих близких. Работу я тебе приличную найду, с жильем помогу. Надо забывать старое и начинать новую жизнь. И Катя тебе будет знаешь как рада, и отец ее…

– Рада? – Резенков покусал губу, глядя в стол перед собой и вспоминая, как еще несколько лет назад Катя отводила при разговоре глаза. – Не будет она рада, Сева, не будет. Подумай, журналист! Я тот человек, который напомнит ей о случившемся, которое она хочет забыть, я тот человек, который все видел… все, что с ней делали. Что сморщился? Вот видишь, и тебе неприятно вспоминать, что я видел, как с нее трусики стаскивали и лапали везде. А теперь представь, каково ей видеть меня. Спасибо за предложение.

Резенков поднялся, подумал немного и протянул Всеволоду руку. В конце концов, никто из этих людей не виноват, что все так получилось, так чего же на них зло срывать.

– В самом деле, спасибо, – уже мягче сказал Сергей. – Я подумаю. Если что, если станет уж совсем трудно, так я тебя найду.

Пожав руку Андрееву, Резенков повернулся и неторопливо пошел к выходу. Он буквально спиной чувствовал, как на него смотрит Сева. Кажется, даже с облегчением. Ну и ладно!

* * *

Кроме больших озер, окрестности Верхней Лебедянки изобилуют большим количеством маленьких, но очень живописных водоемов. Это излюбленные места отдыха горожан. И уж тем более отрада тех, кто любит посидеть с удочкой на зорьке.

Тихие берега Щучьего озера ничем не отличаются от других, возможно, лишь тем, что оно большая головная боль руководителей лесного хозяйства. Постоянно приходится отправлять сюда своих сотрудников для плановых и внеплановых работ по очистке прибрежной зоны. И что интересно, никто не бьет тревогу, никто не бросается размахивать штрафными санкциями и не тащит за руку участкового с целью покарать наконец тех, кто гадит на лоне красивой природы родного края.

А именно берега Щучьего считаются излюбленным местом отдыха местной элиты. Нет, речь идет не о руководстве администрации городского округа или топ-менеджменте хозяйствующих субъектов. Сюда приезжает поджарить шашлычки и насладиться чистым воздухом под водочку элита иного рода. Те, кто считают себя истинными хозяевами города, «неприкосновенными».

Коля Хохол, как его окрестили еще лет двенадцать назад во время первой ходки на зону, считал себя «серым кардиналом» в городе. Где и когда он вычитал эту формулировку, сказать трудно. Скорее всего и не вычитал, а услышал из уст более образованного собеседника, кого-то из тех, кто глядел на его делишки сквозь пальцы и намекал соответствующим руководителям, что Хохла трогать не надо. И теперь, по прошествии лет, уже трудно было определить, кто же кому больше был нужен. То ли кто-то в руководстве Верхней Лебедянки Хохлу, то ли Хохол кому-то в руководстве. И только человек, искушенный в местной политике, мог знать, что причины этой взаимной негласной дружбы лежат не в черте города, а за его пределами. Точнее, в самом областном центре – в Екатеринбурге.

Тем не менее Коля Хохол чувствовал себя в городе вольготно, порой даже чересчур. И за городом соответственно тоже. Сегодня он «отдыхал» с компанией приближенных «шестерок» на берегу Щучьего озера со всеми атрибутами светской жизни, как он ее понимал. В атрибуты входили шашлыки, водка, девочки, надрывающийся сабвуфер в багажнике «Ауди А5» и раскладные шезлонги на берегу.

Веселье было в самом разгаре, хотя мясо еще только нанизывали на шампуры. Сам Хохол, с тонкими неразвитыми ногами и выпуклым животиком, пил много, но в отличие от своей компашки не пьянел. После каждой рюмки закусывали помидорами и салом, которое Хохол страшно любил. Отсюда, наверное, и прилепилась к нему эта кличка. Пили стоя. На шезлонги никто не садился, только на одном лежал роскошный банный халат самого Хохла и огромное полотенце, которым он вытирался после очередного погружения в воды озера.

Из-за грохота музыки, истошного визга девчонок и хохота парней никто не заметил, как к берегу, объезжая деревья и заросли кустарников, выехал черный внедорожник. Кто-то поубавил веселья, когда увидел выходящего из машины казаха. Его знали все под кличкой Монгол, но это уже ирония уголовного мира.

Хохол тоже увидел гостя из Екатеринбурга, но решил вести себя как истинный хозяин в его понимании. То есть не броситься с приветствиями навстречу и пригласить гостя к столу, а, наоборот, сделать вид, что он его не замечает.

Монгол глянул на одного из парней, и тот, воровато оглянувшись на Хохла, подскочил к машине и убавил громкость звука. Теперь, по крайней мере, можно было разговаривать обычным голосом, а не орать на весь лес.

– Здорово, Хохол! – сказал гость, пододвинул ногой другой шезлонг и, без приглашения усевшись в него, положил ногу на ногу. – Отдыхаешь?

– А ты чего приехал? По делу или соскучился? – вопрос прозвучал непринужденно, но только стало понятно, что Хохол уже прилично пьян. – Выруби ты ее на хрен! – заорал Хохол парням, и музыка замолчала.

В тишине леса шелестели только кроны деревьев, и не было слышно ни одной птицы. Неприятная была тишина, неестественная.

– Чего вы там? Нюх потеряли? – крикнул снова Хохол столпившимся у мангала. – Принесите гостю вмазать и зажрать чем-нибудь.

Монгол с усмешкой смотрел, как хозяин барствует, и молчал. Поднесенный пластиковый стаканчик с водкой он опрокинул в рот одним движением, но закусывать не стал.

– Базар есть, – наконец сказал Монгол, несколько раз вдохнув и выдохнув.

Хохол кивнул и небрежно махнул своей компании рукой. И парни, и девчонки с визгом и шумом отправились купаться, оставив наедине собеседников.

– Че за базар?

– Как-то ты, Хохол, уединился тут, носа к нам не кажешь. Магомед волноваться начал. Говорит, съезди, навести крестника. Не помер он там, не заболел?

– А чего это я ему крестник? С какого бодуна?

– А кто Фоме предложил тебя тут на хозяйстве оставить? Забыл? Магомед первым за тебя и ходатайствовал. А ты добра не помнишь. Нехорошо, Хохол, нехорошо. Обидно.

– А ты-то че? Тебе какая лажа? Мы под Фомой ходим, для нас слово Фомы – закон. А Магомед для нас кто? Он временный. Я что, должен ему в ноги кланяться, что ли? Вот Фома вернется, перед ним и отчитаюсь.

– А-а! Сообразил наконец! – Лицо Монгола нехорошо искривилось в каком-то подобии улыбки. – Поприжал маленько доходы, пользуешься тем, что Фомы нет.

Хохол нахмурился, пытаясь что-то сообразить. Монгол поднялся с шезлонга, потянулся всем телом и с удовольствием посмотрел на озеро.

– Пойду искупаюсь с дороги, – заявил он, расстегивая рубашку. – Шашлыком угостишь или ты мне не рад? Забыл кореша?

Не дождавшись ответа, Монгол бросил на шезлонг рубашку, стянул джинсы и с разбега бросился в воду, подняв фонтан брызг. Девчонки неуверенно взвизгнули, не зная, как принимать незнакомца – как своего или сторониться.

Хохол проводил своего гостя злобным взглядом и сплюнул. Чувствовалось, что сидеть он на одном месте уже не может. Хохол встал, споткнувшись через слетевший с ноги шлепанец, пнул его и босиком подошел к раскладному столику. Рука машинально потянулась к бутылке водки, но в последний момент Хохол, видимо, передумал. Он взял другую бутылку – с минеральной водой – и залпом ополовинил ее. Компания издалека поглядывала в его сторону, но никто не поспешил к мангалу, в котором уже прогорали угли.

И тут лицо Хохла изменилось. По берегу, оскальзываясь на траве, пробирался парень с бритым черепом, на котором играли солнечные блики, как на полированном шаре. Хохол воровато оглянулся на плавающего в теплой воде озера Монгола и поспешил навстречу бритому.

– Куда пропал? – нервно облизывая губы, спросил Хохол и схватил парня за локоть. – Тут такие дела начинаются… Давай, говори, чего узнал!

– Этот от Магомеда приехал? – кивнул бритый на хозяина черного внедорожника, который весело плескал водой на местных девчонок. – Монгол, кажись? Я за ним от самого Екатеринбурга гнал, сам видел, как Магомед ему наказы свои втолковывал. Наезд, да?

– Чего ты мне вопросы задаешь, Батон! Говори, что узнал!

– Короче! Корешок один мой нашептал мне, что Магомед с козырей пошел. Человечка он отправил на зону, чтобы Фому того… – Батон выразительно чиркнул большим пальцем себя по горлу.

– Давно? – Хохол сразу же схватил Батона за воротник рубашки и рванул на себя. – Предупредить сможем?

– Какой там! – поморщился Батон и с сокрушенным видом покрутил головой. – Уж с неделю как он с пересылки ушел. Тут «кипеш» в другом, Хохол! Авторитеты, похоже, про эти дела знают, но молчат. Получается вроде того, что они смотрят, кто кого сожрет. Фома, видишь, старый уже, законником заделался, на сходах свое гнет, в «несогласке» со многими. Вот и глядят. Если у Магомеда ничего не получится, вывернется Фома, тогда, значит, Магомед слабак и к ногтю его. А выгорит у него, тогда все на это сквозь пальцы посмотрят. Сечешь, какой расклад?

– Значит, Фомы, может, уже и нет…

– Может, – кивнул Батон.

– Ладно, понял я! Давай, вали отсюда. И я тебя сегодня не видел. А еще лучше покрутись сегодня в Екатеринбурге, засветись там с пацанами Магомеда. И варежку лишний раз не разевай, слушай больше.

Батон кивнул, с сожалением посмотрел на мангал и столик, заставленный бутылками, и исчез среди деревьев. Хохол глубоко вздохнул и громко заорал на весь берег:

– Э, уроды! Кто за огнем следить должен?

Сбросив халат, он разбежался и бросился в воду. Вся компания шумно стала выбираться на берег, двое кинулись к мангалу раздувать тлеющие угли. Поплескавшись минут пять, Хохол согнал хмель, выбрался, наконец, на берег и подошел к Монголу, который, уперев руки в бока, обсыхал на солнце.

– Ну, ты как? – спросил Хохол как ни в чем не бывало. – По шашлычку? Под водочку?

– Да нет, – небрежно ответил Монгол, – поеду я. Чего я тут не видел? Так что Магомеду-то сказать про тебя?

– Не понял? – Хохол сделал удивленное лицо. – А чего насчет меня? Хохол он как был тут, так и есть! Мне как-то фиолетово, кто там правит. Магомед же пока за Фому остался за делом смотреть, а мне что Фома, что Магомед. Мне лишь бы крыша была!

– Ну это-то да, – кивнул Монгол. – А как насчет должка?

– А-а? А, ну как же! Базара нет, я слово держу. Ты, это… Магомеду скажи, чтобы в голову особо не брал. Это так, временная заминка была. До конца недели сквитаемся, зуб даю!

– Ладно, я тебя понял, Хохол. Дело в общем-то решенное, никто тебя обижать не собирается. Эта дыра как была твоя, так и остается. Будут проблемы, ты только свистни. Но и ты смотри на будущее, Хохол…

– Заметано, Монгол! Я же сказал.

Хохол стоял и смотрел, как визитер одевается, потом садится в машину, разворачивается. Черный кузов внедорожника еще некоторое время мелькал среди деревьев, а потом и звука мотора стало уже не слышно.

– Ну что, братва! – весело крикнул Хохол своей компании. – Гуляем или как? Кто у нас на разливе?

* * *

Фома сидел в умывальной комнате на низком табурете, на который ему предусмотрительно подложили мягкую подушечку. Ноги стали у него частенько ныть по вечерам, и старый вор любил их попарить перед сном в горячей воде с ароматическими солями. Для этих целей шестерки готовили ему низкую раковину, используемую для мытья ног. В ней затыкали слив, наполняли ее горячей водой и усаживали Фому рядом на табурет.

В отряде уже прошло два часа после отбоя. Зэки мирно посапывали и похрапывали на двухъярусных металлических кроватях в общем помещении, и только две тени торчали перед дверью умывальной комнаты, охраняя смотрящего во время принимаемой процедуры.

В личной охране большой необходимости не было, потому что на зоне Фому чтили за авторитета и подчинялись ему беспрекословно. Если раньше эти два здоровенных парня и выполняли какие приказы Фомы, так только для воспитания кого-то из дебоширов и пресечения беспредела в отношении опущенных, живших своим маленьким мирком у дверей общего туалета. У Фомы был полный доверительный контакт с «хозяином» – начальником колонии. Тот не лез в дела Фомы, смотрящий обеспечивал ему полный порядок среди осужденных. Такой баланс всех устраивал.

Фома доброжелательно похлопал согнутую спину Ворчуна, который подлил ему в ноги горяченькой воды. Вид у старого вора был блаженный и расслабленный. Он лениво поднял руку и пошевелил пальцами. Крючок с готовностью извлек из пачки, лежавшей на раковине, сигарету и вставил ее между пальцами руки Фомы.

– Вот, ребятки, – затягиваясь слабеньким «Винстоном», изрек старый вор, – доживете до моих лет, тогда поймете, как мало нужно старику для полного счастья. Ты не хихикай, Крючок, не хихикай. Ты еще не понимаешь. А будешь хихикать, так и не поймешь совсем. Не доживешь.

Крючок мгновенно согнал с лица идиотскую улыбку. Он понял, что Фома видит его лицо в зеркале. Его последние слова могли быть шуткой, а могли и не быть. Фома – личность непонятная, непредсказуемая. Никто не знает, что у него на уме, что кроется порой за этим ленивым равнодушным выражением безбрового бледного лица. Вроде мягкий тихий старик, но Крючок-то знал, насколько Фома жесток, насколько он готов на любой самый страшный поступок и приказ для достижения собственных целей.

Поговаривали, что Фома в молодости и человеческого мяса отведал. Подбили его тогда мокрушники на побег из якутской зоны, а места там дикие, от одного жилья до другого месяц можно топать, да по болотам и непролазной тайге. И заблудиться там легче, чем высморкаться. По молодости Фома, говорят, не понял, что его и еще одного паренька с собой мокрушники взяли не из уважения, а как еду. Бр-р! Крючка передернуло, когда он вспомнил эти байки про Фому.

Харчи кончились у беглецов через три дня, охотиться никто не умел, да и патроны берегли, которые оставались в двух захваченных «калашах». Через три дня приятеля Фомы и зарезали на берегу речки. Самую мякоть, что с бедер и икр, закоптили на костре, а ужинали в тот вечер печенью убитого и срезками с его спины. Говорят, что Фома тогда все и понял, но хитер он был неимоверно уже тогда.

Помнится, рассказывали, что, когда они приблизились к железной дороге, Фома их всех и перестрелял ночью. А потом один вышел к «железке» и сдался. Легенда у него была неопровержимая: насильно увели, угрожали лютой расправой. А как только подвернулся случай, он и избавился от своих попутчиков, потому как не по своей воле с ними пошел. Вроде как он еще в зоне встал на путь исправления и раскаяния. А когда нашли тела да остатки тела съеденного молодого зэка, тогда Фоме и поверили полностью. Говорят, даже психолога к нему из города возили. Вроде как для психологической реабилитации. Умеет Фома прикидываться. Наверное, очень правдоподобно разыграл стресс, который пережил в тайге, когда его дружка жрали и когда он понял, что его сожрут следующим.

Такие вот легенды ходили о смотрящем.

– А приведи-ка мне, Крючок, нашего друга, – задумчиво произнес Фома, с наслаждением затягиваясь сигаретой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.