Игорь Львович Андреев
Северная война. На пути к Полтаве

© Андреев И.Л., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Часть первая. В начале пути

Первые годы

Второй царь из династии Романовых, Алексей Михайлович, вступил на престол в 1645 году в возрасте 16 лет. Так уж случилось, что в продолжение всего XVII века какой-то злой рок преследовал новую династию и все ее цари, начиная с Михаила Федоровича и кончая Петром, оказывались на престоле в весьма юном возрасте. Обстоятельство, между прочим, немаловажное, – ведь они могли царствовать, но не править. А это значило, что от их имени управлял страной кто-то из окружения, временщик, главная забота которого чаще всего – сохранение и упрочение своего положения. При этом если и вспоминали о государственных интересах, то в последнюю очередь, удовлетворив прежде всего собственные.

В первые годы царствования Алексея Михайловича таким временщиком был его воспитатель, «дядька», боярин Борис Иванович Морозов. Он быстро прибрал к своим рукам не только все дела, но и молодого царя, который, во всем полагаясь на боярина, с легкой душой доверил ему управление страной. При этом нельзя сказать, что второй Романов вовсе устранился от дел. Он старательно выполнял то, что составляло обязательную, церемониальную сторону жизни монарха: принимал и отпускал послов, участвовал в многочисленных церковных праздниках, иногда сидел в Боярской думе – учился править. Однако в проблемы управления страной особенно не вникал, предпочитая проводить время в богомольных походах – царь был очень набожен, – и на охоте.

Царь Алексей Михайлович

Охота была любимым занятием Алексея Михайловича. При этом он вопреки представлениям, рожденным позднейшими его портретами, с которых на нас смотрит тучный, одутловатый человек, в поле был неутомим и подвижен. Хороший всадник, мастерски владел оружием и будто бы в одиночку даже хаживал на волков и медведей. Особенно любима была им «красная соколиная охота». Чтобы «потешиться» стремительным полетом кречетов и соколов, второй Романов готов был выезжать в поле по нескольку раз на день. Эту страстную увлеченность к тому, что по сердцу, позднее унаследует и Петр. Однако сердце его никогда не лежало к охоте. Скорее он был к ней совершенно равнодушен. Позднее Петр приведет в замешательство не одну высокопоставленную персону, собравшуюся достойно развлечь русского монарха, ведь охота издревле считалась истинно королевским занятием. Но для Петра охота – не более чем пустая трата времени. У него иная страсть – страсть ко всему, что приносит пользу Отечеству.

Но вернемся от Петра к его отцу, царю Алексею Михайловичу. Морозов, не особенно веровавший в прочность человеческих привязанностей, но хорошо знавший, сколь изощрены в кознях его противники, решил сделать свое положение неуязвимым. Для этого боярин задумал породниться с государем. Сестры Милославские, Мария и Анна, должны были связать родством царя и Бориса Ивановича. Боярин даже не пощадил красавицу Всеволожскую, которую во время смотра невест в 1647 году выбрал его воспитанник. Нареченная царицей, Афимья Всеволожская была взята во дворец – место, чрезвычайно опасное для тех, кто метит в царицы, но еще не стал ею. Ведь здесь будущая супруга государя была лишена опеки родственников и нередко попадала во власть враждебных сил, для которых царский выбор – кость в горле. Разумеется, мы не знаем всех перипетий морозовского заговора. Однако стоит задаться вопросом: кому было выгодно устранить Всеволожскую? Морозов с ее родными не столковался. Да, похоже, и не хотел столковываться. Потому и стал той враждебной силой, которая ломает и крушит человеческие судьбы. Причем даже царские.

Молва предписала Морозову, что будто бы по его наущению прислуга в канун венчания перетянула Афимье волосы, отчего та упала в обморок. Пошли разговоры о недомогании невесты и ее непригодности к детородию. Нареченную царевну свезли сначала из царицыных теремов на московское подворье, а потом со всей семьей, в ссылку, в далекую и завьюженную Тюмень. Заранее составленный свадебный чин пришлось за ненужностью отставить – царственный жених остался без суженой.

Вот после этой интриги на сцену и выступили красавицы Милославские. Царю понравилась старшая, Мария Ильинична. В январе 1648 года была сыграна свадьба. Две недели спустя Морозов венчался с младшей, Анной Милославской. Так боярин угодил в свояки к царю. По возрасту жених более подходил Анне не в мужья, а в деды, но согласия у девушки никто не спрашивал. Напротив, все Милославские, породнившиеся через сестер с царем и временщиком, были чрезвычайно довольны. Позднее молва донесла до одного из иноземцев, что Борису Ивановичу пришлось смирять свою молодую жену плетью в косу толщиной.

Первая встреча царя Алексея Михайловича с боярыней Марией Милославской. Художник М.В. Нестеров

Темная история с Афимьей Всеволожской была предана забвению. Однако не настолько, чтобы о ней навсегда забыть. Пройдет двадцать с небольшим лет, и она отзовется эхом, предопределив, быть может, уже судьбу… Петра.

От брака с Марией Милославской у Алексея Михайловича родились 12 детей – 7 дочерей и 5 сыновей. Почти все царевны отличались отменным здоровьем, а вот с царевичами Алексею Михайловичу не везло. Они были хворыми и слабыми. Двое умерли в младенческом возрасте, много обещавший царевич Алексей Алексеевич – не достигнув 16 лет. Оставшиеся два сына, Федор и Иван, пережили отца и даже царствовали, но что это было за царствование! Царь Федор в продолжение всех пятнадцати лет до воцарения и неполных шести после постоянно балансировал между жизнью и смертью. Иван Алексеевич прожил дольше – почти до 30 лет, но он не просто недомогал – нес черты вырождения. Таким образом, палаты, отведенные вторым Романовым для сыновей, хотя и не пустовали, но по странному стечению обстоятельств не были источником уверенности в будущности династии. Ее судьба зависела от множества случайностей: будет ли жить хворый царевич или не будет; сможет ли он править или не сможет; успеет ли обзавестись семьей или не успеет; появится ли у него наследник или не появится… Этот перечень можно продолжить, но и из него уже видно, что династия Романовых в иные моменты буквально висела на волоске.

3 марта 1669 года царица Мария Ильинична скончалась. Смерть супруги, к которой Алексей Михайлович был сильно привязан, повергла государя в уныние. По-видимому, в память о Марии Ильиничне появилась новая редакция «Сказания об Успении Богородицы», в создании которого царь принял непосредственное участие. Однако жизнь брала свое, тем более часть этой жизни была связана с управлением страной, не желавшей мириться с утратами в царской семье. К этому времени второй Романов приобрел уже немалый опыт в государственных делах и правил самодержавно. Фавориты, правда, при дворе не перевелись, но они уже не шли ни в какое сравнение с давно сошедшим со сцены Морозовым. Прежде молодой государь смотрел, по определению современников, Морозову в рот; ныне царь, даже одаривая, помыкал фаворитами. Изменилась и сама роль фаворита: чтобы удержаться, тот должен был не только образцово исполнять волю Алексея Михайловича, но и предугадывать царские желания.

В конце 1660-х годов в окружении Алексея Михайловича все больший вес стал набирать Артамон Сергеевич Матвеев. Царь давно отмечал Артамона. Однако, будучи человеком незнатным – Матвеев происходил из семьи дьяка, – он не мог надеяться на стремительную карьеру, а потому исправно тянул служебную лямку, медленно карабкаясь вверх по чиновной лестнице. Если с ним и считались, то долгое время не из-за его чинов, а из-за близости к государю. Матвеев побывал даже в стрелецких головах – не самое лучшее прошлое для тех, кому уготованы высшие государственные должности. В 1654 году, во время осады Смоленска, Артамон Сергеевич испросил у царя разрешения принять участие в штурме города. Алексей Михайлович лично следил за действиями любимца. Но даже одобрительный взгляд царя не помог стрелецкому голове одолеть неприятеля. Как и остальные войска, полк Матвеева не сумел перевалить через смоленские стены. Впрочем, месяц спустя потерявшие всякую надежду на помощь короля «осадные сидельцы» сдались сами, поставив последнюю точку в многовековом споре Москвы с литовцами и поляками за Смоленск.

Ближний боярин царя Алексея Михайловича А.С. Матвеев

Честолюбие Артамона Сергеевича не могло удовлетвориться занимаемым местом. Он был сметлив, исполнителен и со временем сумел стать незаменимым для царя. Рано стал вхож в комнаты – внутренние покои дворца, куда была открыта дорога лишь для узкого круга доверенных лиц. В 60-е годы Алексей Михайлович обнаружил еще один талант Матвеева. Бывший стрелецкий голова оказался неплохим дипломатом. Конечно, у царя были более опытные дипломаты, такие как Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, которого иностранцы называли «русским Ришелье». Ордин глубоко и масштабно мыслил, предугадывал исход многих международных событий. Но вот беда, оригинальный его ум был слишком самостоятельным. Он осмеливался спорить с царем, отстаивая свои представления о приоритетных направлениях внешней политики страны. Афанасий Лаврентьевич считал, что главное – это борьба со Швецией и поиск выхода к морю, ради чего следует идти на сближение с Речью Посполитой, даже ценою территориальных уступок. Однако Алексей Михайлович уступать не хотел, особенно в вопросе о Киеве, который по Андрусовскому перемирию следовало все же отдать. Царь искал любой повод, чтобы обойти неудобные статьи договора и сохранить за собой древнюю столицу. К слову сказать, позиция второго Романова в большей степени отвечала интересам Московского государства, нежели позиция главы Посольского приказа. Ордин-Нащокин отстаивал будущее, игнорируя настоящее. Алексей Михайлович боролся за настоящее ради будущего: в борьбе за Украину слишком много было затрачено сил и средств, чтобы так просто отказываться от приобретенного в пользу соседа, доброжелательность которого не выдержала испытания временем.

Царь, ценя Ордина-Нащокина, терпел возражения старого дипломата, иногда просто не замечая его ворчания, иногда гневно выговаривая за самоуправство. Однако долго так продолжаться не могло, тем более что рядом находился Матвеев. Этот не утомлял государя встречным словом. К тому же он был в прекрасных отношениях с казацкой старшиной и мог поддерживать порядок в склонной к шатанию Левобережной – вошедшей в состав Российского государства – Украине. Алексей Михайлович доверил Матвееву Малороссийский приказ. А в 1671 году Ордин-Нащокин подал в отставку, и царь принял ее. На дворцовом небосклоне закатилась еще одна звезда. Но место не осталось пусто. Посольский приказ получил под свое управление Артамон Матвеев.

«Дружище Артамон» – так Алексей Михайлович называл в своих письмах Матвеева – стал доверенным лицом царя, почти другом. Он одним из первых узнал о желании государя найти себе новую спутницу жизни. Здесь мы ступаем на зыбкую почву предположений и домыслов. Ведь царская женитьба – дело темное. Интриги, надежды, везение и невезение – все сплеталось в тугой клубок, который разрубался выбором государя. Этот выбор можно было просто ждать, а можно было направлять, как это сделал в свое время боярин Морозов. Матвеев, его сторонники и оппоненты при дворе так же предпочли последнее.

В доме Матвеева жила Наталья Кирилловна Нарышкина. По свидетельству современников, девица была статная и красивая. Курляндец Рентенфельс спустя несколько лет так описал мать Петра: «Это – женщина во цвете лет, роста выше среднего, с черными глазами навыкате, лицо у нее кругловатое и приятное, лоб большой и высокий, и вся фигура красива… голос, приятно звучащий, и все манеры крайне изящны».

К красоте Натальи Кирилловны надо прибавить неробкий, веселый характер. Последнее качество для барышень XVII столетия не считалось достоинством – ценились скромность и послушание. Наталья Кирилловна была, несомненно, и скромна, и послушна, но в той мере, какая не сковывала ее бойкого нрава. К тому же Артамон Сергеевич, не являясь сторонником суровых домостроевских порядков, был не особенно строг со своей воспитанницей. Он держал открытый дом, даже завел у себя нечто вроде оркестра и потчевал гостей музыкой и беседой. Его жена не слыла затворницей. Да и трудно было шотландку по происхождению приучить к московским порядкам. Скорее напротив, она активно соучаствовала в маленькой домашней «обиходной революции», свидетельствовавшей о переменах в жизни элиты: под напором новшеств стала сдаваться самая консервативная и неприступная цитадель старой Руси – уклад жизни.

Источники повествуют, что царь заприметил Наталью Кирилловну в доме Матвеева. Скучающему Алексею Михайловичу бойкость девушки пришлась по нраву. Остальное уже можно домыслить, памятуя о том, что это лишь версия. Женщины вышли приветствовать высокого гостя – это было в обычае (однако далеко не всегда с женской половины вместе с хозяйкой являлись дочери и воспитанницы), после чего Наталье Кирилловне пришлось отвечать на вопросы. Вот тут она не только могла, но и должна была заробеть. Однако не заробела, обратила на себя внимание. Позднее один из сподвижников Петра, князь Куракин, человек проницательный и желчный, заметил, что покойная царица была «легкого ума». Его, в свою очередь, в невольном споре попытался опровергнуть другой сподвижник реформатора, сын Артамона Сергеевича Андрей Матвеев, назвавший Наталью Кирилловну «мужемудреной» женщиной. Поступки и дела второй супруги Алексея Михайловича говорят в пользу Куракина. Его характеристика хоть и злее, но, кажется, точнее. Однако не стоит забывать, что Алексей Михайлович искал не ум, а приятную наружность и добрый веселый нрав. Тот же Куракин должен был признать, что мать Петра обладала «добродетельным темпераментом».

Существует еще одна, просто фантастическая версия встречи Нарышкиной с царем в доме Матвеева. Ее в XVIII веке поведала академику Якобу Штелину внучка А.С. Матвеева, графиня М.А. Румянцева. Будто бы Наталья Кирилловна так понравилась государю, что тот, прощаясь с Артамоном Сергеевичем, поинтересовался, не ищут ли родители мужа для этой девицы. Хозяин подтвердил – да, ищут, и посетовал на то, что небольшое приданое отпугивает женихов. Тогда царь призрачно намекнул, что есть люди, которые красоту и достоинство девушки ставят много выше размеров приданого, и пообещал помочь своему любимцу в поисках. Спустя некоторое время Матвеев пожаловался царю на молодых людей, которые приходят полюбоваться красотой воспитанницы, не помышляя при этом о женитьбе. Алексей Михайлович успокоил его: «Я оказался удачливее тебя и нашел жениха, который, возможно, придется ей по вкусу. Это весьма почтенный человек и мой добрый знакомый… Он полюбил твою подопечную и хотел бы жениться на ней и составить ее счастье. Хотя он еще не открыл ей своих чувств, она его знает и, надо думать, не отвергнет его предложения».

В полном соответствии с жанром галантного «осьмнадцатого столетия» тугодум Матвеев и после этого не мог угадать имя жениха. Однако воспитанница, объявил он, захочет узнать, кто же сватается, и «против этого, по-моему, трудно возражать». Царь наконец открылся: «Что ж, скажи ей, что это я сам».

Бессмысленно в этом семейном предании пытаться отделить правду от вымысла. В истории, записанной Штелиным со слов графини, слишком много от XVIII века и очень мало от века XVII. На самом деле Наталья Кирилловна приглянулась Алексею Михайловичу, но, похоже, вовсе не сразила его. Во всяком случае, царь не стал нарушать на этот раз традицию и отказываться от выбора невест. Похоже, решил еще присмотреться. Но не тянуть. И не только потому, что еще не старому вдовцу государю было тягостно в одиночестве. К мысли о новом браке и законных детях подталкивали семейные неурядицы – слабое здоровье царевичей. Многочисленность романовского семейства никого не могла обмануть – династия могла повторить судьбу царственной ветви Рюриковичей, прекратив свое существование во втором колене. В самом деле, следом за Марией Милославской смерть уносит шестилетнего царевича Симеона (14 июня 1669 года). Не успели оправиться от этого удара, как заговорили о неизлечимой болезни наследника Алексея Алексеевича.

Смотрины невест начались поздней осенью 1669 года, в тяжелой атмосфере ожидания близкого конца старшего царевича. 17 января столь много обещавший 15-летний Алексей Алексеевич умер. Должно быть, в эти скорбные дни царь с болью оглядывал своих хворых сыновей – Федора и Ивана. Умри он сейчас, и судьба династии повиснет на волоске. Новая женитьба государя должна была стать выходом из династического тупика, пускай еще и не вполне явного, но возможного. Не дожидаясь истечения траура, царь возобновляет смотрины. За пять месяцев – с конца ноября 1669 года по апрель 1670 года – перед его глазами предстали 70 красавиц. Это были дочери дворян, которых привозили во дворец не только из столичных теремов, но из Великого Новгорода, Владимира, Рязани, Костромы и Суздаля. Нарышкину привезли в «середке» смотра – 1 февраля. Кольца и платка – знаков царского выбора – в тот день она не получила и вместе с тремя другими девицами, представленными государю, была отпущена домой.

Последней в середине апреля 1670 года из суздальского Вознесенского женского монастыря привезли Авдотью Беляеву. Девушку сопровождали родной дядя, Иван Шихарев, и бабка, старица Ираида, под присмотром которой, по-видимому, девушка-сирота воспитывалась в обители. О Беляевой упомянуто не случайно. Она стала главной соперницей Нарышкиной.

18 апреля прошел новый смотр. Привезли тех, кто особенно запомнился Алексею Михайловичу. Царь, однако, и на этот раз не объявил о своем решении. Красноречивая пауза, похоже, вдохновила многих. Царь колеблется – нельзя ли его как-то подтолкнуть в нужном направлении? Особенно суетился дядя Беляевой, Иван Шихарев, пытавшийся всеми способами склонить царя к выбору племянницы. Кто-то шепнул, что у Авдотьи боярин Хитрово нашел «изъян» – худые руки. Расторопный Шихарев попытался столковаться с «дохтуром Стефаном», чтобы тот опроверг столь опасное мнение. Он даже придумал, как доктор узнает племянницу: девица должна была «перстом за руку придавить». Для верности Шихарев подпустил слезу: мол, племянница его – «беззаступная сирота». Соответствующим образом им был истолкован апрельский смотр невест. Царь, мол, взял во дворец Авдотью, а Наталью Нарышкину велел отослать. Значит, быть Беляевой царицей!

Суета Шихарева не была случайной. Чем меньше становилась претенденток, тем туже закручивалась интрига. Слишком уж многое ставилось на карту, чтобы так просто отдать Нарышкиным такое счастье. Да и не в Нарышкиных было дело. Многие не без основания опасались усиления позиций Матвеева. По-видимому, срочно привезенная из Суздаля Беляева должна была стать главным «средством» подрыва влияния Артамона Сергеевича. При этом за Авдотьей и ее дядей стояли влиятельные силы – Голицыны, Бутурлины и, похоже, даже Одоевские. Не обошлось без участия и Милославских, к этому времени оттесненных и разосланных по городам. Люди окольничего Ивана Богдановича Милославского говорили о скором появлении последнего при дворе на месте боярина и оружейничего Б.М. Хитрово. Если вспомнить, что союзник А. Матвеева Хитрово хотел не допустить Беляеву из-за худобы рук к смотру, то ясно, против кого были направлены эти слухи.

Наконец, был еще один человек, не желавший видеть рядом с царем Наталью Кирилловну. То была царевна Ирина Михайловна, старшая сестра Тишайшего, несостоявшаяся невеста датского принца Вальдемара. Алексей Михайлович почитал и любил ее, уважительно называя в письмах «матушка». Влияние Ирины Михайловны никак нельзя недооценивать. И если в конце концов вышло не так, как она того желала, то причина могла быть только одна – привязанность Алексея Михайловича к Нарышкиной перевесила привязанность к «матушке».

Неудивительно, что при таком раскладе свадьбу могли расстроить лишь серьезные обвинения вроде «измены», «воровства», «колдовства». 22 апреля в Кремле было поднято два подметных письма. Текст писем не сохранился. Приказные предпочли передать содержание иносказательно, как часто делалось при изложении «воровских», «непригожих» слов о государе. «Такого воровства и при прежних государях не бывало, чтобы такие воровские письма подметывать в их государских хоромах, а писаны непристойные [слова]…» (Конца нет.) Похоже, что в подметных грамотках фигурировали и «корешки». Позднее Артамон Сергеевич вспоминал о них в послании к царю Федору Алексеевичу: противники «хотели учинить Божьей воле и отца твоего государева намерению и к супружеству второму браку препону, а написали в письме коренья». Корешки – это уже колдовство, извечное «ботаническое» проклятие российской истории, попытка с помощью темной силы подчинить волю самого государя. Тогда «корешков» все боялись, а Романовы – вдвойне. В свое время гонение Бориса Годунова на клан Романовых началось именно с «корешков», обнаруженных в доме Александра Никитича Романова.

Алексей Михайлович принял случившееся очень близко к сердцу. Но вовсе не версию «корешков» и колдовства, а само «воровство» – подброшенные подметные письма. Первое подозрение пало на Ивана Шихарева. Тем более что в его доме при обыске нашли… травы. Царь приказал боярам допросить Шихарева. Последний отмел все обвинения – писем не писал и не подметывал. Но тут выплыли на поверхность все его проделки с избранием Авдотьи и хвастовство о том, будто его племянницу уже взяли во дворец, тогда как Нарышкину, напротив, из дворца свезли. Иначе говоря, он уже все решил за царя.

Поскольку расспросы Шихарева о происхождении писем ясности не внесли, подозреваемого отдали в руки заплечных дел мастеров – жечь и стегать кнутом. Шихарев держался крепко и стоял на своем – не виновен. Следствие зашло в тупик. Однако подметные грамотки «с измышлениями» сильно распалили Алексея Михайловича. Теперь он совсем не походил на того боязливого юношу из 1647 года, который до такой степени доверился Морозову, что безропотно пожертвовал милой его сердцу Всеволожской. Ныне такое случиться не должно было. Тишайший решился преподать всем урок, как противиться его воле.

Дело стали раскручивать с другого конца. 24 апреля принялись сличать почерки подьячих и дьяков с почерком подметных писем. Для этого приказным велено было написать несколько слов, взятых из писем. Слова специально подобрали так, чтобы смысл посланий остался для окружающих темен. Тем не менее кое-что уловить и предположить можно. Приказные под диктовку писали: «…Рад бы я сам объяви(ть) и у него письма вынел и к иным великим делам», – т. е. подметчик намекает на известные ему еще какие-то преступления, помимо уже объявленного «великого дела» (о царской женитьбе?), причем не голословно, для доказательства есть некие документы – письма.

Далее следовало вывести слово «Артемошка», которое, кажется, и было ключом ко всей интриге. Ведь «Артемошка» – это Артамон Сергеевич, покровитель Нарышкиной. Получалось – вроде бы целились в Наталью Кирилловну, но стреляли в Матвеева!

Однако сличение почерков успеха не принесло. Признано было, что иные «почерком понаходят», но «впрямь» ни один «не сходится». Смятение не улеглось. Всем было понятно, что дело здесь нечистое и замешаны люди, вхожие в государевы комнаты. Ясно было и то, что в передрягу с названием «царские смотрины» со своими раскрасавицами дочерьми без сильного заступника лучше не соваться – затопчут. Петр Кокорев в сердцах даже посоветовал всем дворянам дочерей-невест «в воду пересажать, нежели их Верх к смотру привозить».

Между тем разгневанный Алексей Михайлович не унимался. 26 апреля прибегли к последнему средству. С Красного крыльца московским дворянам были показаны подметные послания и объявлено о большой награде тому, кто назовет или приведет их автора. Не помогло и это. Награда осталась невостребованной. Так история с подметными письмами ничем и не окончилась, перейдя со временем в разряд неразгаданных исторических загадок. Но, однако, из каких случайностей сплетается история! Нашлись бы силы, сумевшие переубедить царя, заставить поверить в изъяны Натальи Кирилловны, как это случилось со Всеволожской, и не было бы брака с ней, и не родился бы царь Петр. Дальше это «не» должно выстраиваться длинной цепочкой, возможно, где-то и прерывающейся. Тем не менее у страны получилась бы совсем другая история – без Петра Великого.

О свадьбе царь объявил неожиданно. 21 января собрал бояр и ближних людей и обратился к ним с речью: после смерти царицы он и его чада другой год пребывают в печали. Однако больше он не может «слышати плача и рыдания» детей и желает «посягнути ко второму браку». В речи названа избранница – «дщерь Кирила Поллуехтовича Нарышкина девица Наталья Кирилловна». Этикетная формула потребовала этикетной реакции. Бояре от царского решения «радости неизреченныя наполнишася». В тот же день невесту взяли из дома Матвеева во дворец и нарекли царевною.

Поспешность, с какой сладили все дело – свадьба была назначена на 22 января, – косвенно свидетельствует о напряженной атмосфере, сложившейся при дворе. Все, включая самого Алексея Михайловича, опасались новых подвохов и неприятностей. Венчали молодых в Успенском соборе. После венчания последовал свадебный пир. Посаженым отцом стал князь Н.И. Одоевский, посаженой матерью – его супруга Авдотья Федоровна. Артамон Матвеев стоял у сенника – почивальни новобрачных. Место в свадебном чине не самое высокое, но свидетельствующее о степени доверия государя.

Неожиданное превращение Натальи Кирилловны Нарышкиной из дочери скромного московского дворянина в царицу породило немало завистников. Недоброжелатели царицы не упускали случая опорочить ее. Дело это, правда, было небезопасное, поэтому злословили с оглядкой, без указания обратного адреса. Пустили слух, что по бедности при отце своем, Кирилле Полуэктовиче, служившем одно время в Смоленске стрелецким головою, Наталья Кирилловна бегала по городу в одних лапотках. Конечно, это было преувеличением хотя бы потому, что даже беднейшие слои городских жителей в лаптях по улицам не хаживали. Лапти – обувь деревенская. Однако дворянский род Нарышкиных на самом деле не мог похвастаться ни высоким положением, ни большими чинами. Нарышкины издавна тянули службу, и их родословное дворянское древо, как родословные древа тех, кто был им «в версту», было унизано ветвями тупиковыми, обрубленными – сгинул, умер от ран, убит. Так, дед Натальи Кирилловны, прадед Петра Великого, Полуэкт Борисович, вместе со своим братом Поликарпом благополучно пережили Смуту. В 20-е годы Полуэкт значится по тарусской десятне (служебной росписи) со средней дачей выборного дворянина в 414 четвертей. Погиб он под Смоленском, в полках М.Б. Шеина, успев записать своих детей жильцами. Угодив в московский список, Нарышкины смогли быстрее двигаться по служебной лестнице.

Н.К. Нарышкина

Дед Петра, Кирилл Полуэктович, до счастливой перемены в своей жизни – свадьбы дочери – дослужился до стольника. Тем бы его карьера, скорее всего, и окончилась. Но судьба сделала неожиданный зигзаг, и Кириллу Полуэктовичу досталось со временем боярство «по кике» – головному убору замужней женщины. Так называли бояр, оказавшихся на думской скамье благодаря родственным связям с царицей.

Скромное положение родни Петра по линии матери вполне искупается теми семейными качествами, которые унаследовал будущий реформатор. В Нарышкиных ощутимы огромная тяга к жизни, жажда успеха. Они предприимчивы и энергичны. Нарышкинское желание преуспевать переплавилось в Петре в стремление перестроить. То было качество реформатора.

Алексей Михайлович души не чаял в молодой супруге. Чтобы развлечь Наталью Кирилловнову, охочую до всяких забав и хитростей, царь выискивал по всей Москве музыкантов, певчих, карликов и дурочек. Появление придворного театра также связано с царицей. Правда, первая попытка устроить комедийные действа относилась еще к 60-м годам, но она не удалась, и затею оставили. Теперь царь вернулся к ней, поручив дело все тому же Артамону Матвееву. Наталья Кирилловна вместе с царевнами присутствовала на представлениях, отделенная от зала решетчатой перегородкой. Так своеобразно переплеталось новое и старое – театр и церемониал. Примечательно, что первая пьеса придворного театра, «Артаксеркское действо», по предположению исследователей, имело прямое отношение к истории второй царской женитьбы. Там также действовал некий злодей, пытавшийся оклеветать целомудренную и верную Юдифь. Сам же царь Артаксеркс, совсем как Алексей Михайлович, клевете не поверил, в результате чего правда восторжествовала.

Положение Натальи Кирилловны в царской семье было непрочным. Дети от первого брака должны были почитать ее как мать, но трудно было ожидать от них этого. Старшая дочь Алексея Михайловича, царевна Евдокия, была на год старше своей мачехи, царевны Марфа и Анна – почти ровесницы. Даже Софья, будущая регентша и ярая противница Нарышкиных, была моложе царицы всего на шесть лет. Однако от косых взглядов и враждебных выпадов Наталью Кирилловну оберегала царская любовь. Нет сомнений, что несколько лет жизни с Алексеем Михайловичем были для нее самыми памятными.

30 мая 1672 года у Натальи Кирилловны родился первенец – будущий царь Петр I. Алексей Михайлович был вне себя от радости – рождение крепкого и здорового царевича давало надежду на прочное будущее династии. Младенца нарекли в честь апостола Петра. В роду Романовых это был первый младенец с таким именем. По обычаю заказали икону святого в «меру» новорожденного. Ее длина составила 19 с четвертью дюймов.

Рождение было отпраздновано очень пышно. Родильный и крестильный столы ломились от яств. Царская милость посыпалась как из рога изобилия. Думный дворянин А.С. Матвеев вместе с отцом царицы был пожалован чином окольничего[1].

Петр Алексеевич в детстве

Крестным отцом Петра стал наследник престола Федор Алексеевич, крестной матерью – царевна Ирина Михайловна. В выборе царя был свой расчет: в последние годы он прихварывал и поневоле задумывался о том, что будет с родившимся царевичем. Наследник Федор мог обидеть сводного брата, но крестника, за которого он ответствовал перед Богом, едва ли. Алексей Михайлович надеялся на мир в своем разросшемся семействе – при нем и без него.

О первых годах жизни Петра известно мало. Как, впрочем, о детстве всех царевичей. До 5–6 лет все они пребывали на женской половине дворца, под опекой матери, кормилиц и нянек. Затем царевича передавали «дядьке» – воспитателю. Это была ответственная и одновременно почетная должность. Не случайно назначеным в воспитатели обыкновенно жаловался боярский чин. «Дядька» должен был следить за обучением и воспитанием царевича.

Петр развивался очень быстро. Рано пошел – в семь месяцев. Вместе с матерью сопровождал отца в богомольных походах и поездках по подмосковным дворцовым усадьбам. Царское семейство выезжало в позолоченных каретах, специально приобретенных за границей (царский и царицын поезда, впрочем, двигались порознь). Сообразительный Матвеев тут же подарил Петру «потешную» карету, которая пользовалась у москвичей неизменным успехом – не часто можно было увидеть карликовых лошадей и лилипутов на запятках.

Однако как формировался внутренний мир Петра, каковы были его самые первые впечатления – загадка. Документы отразили то, что можно отнести к внешним проявлениям уклада детской жизни. Покои царевича были завалены игрушками – свидетельство неизбывной родительской любви. Особенно много было игрушек, призванных воспитать воина: луки, доспехи, сабельки, пистолеты, ружья, пики, деревянные лошадки, седла, уздечки, барабаны, трубы, пушечки, солдатики и т. д. Сам по себе этот перечень приоткрывает истоки любви Петра к военному делу. Однако было бы ошибкой думать, что Алексей Михайлович и его окружение делали упор именно на эту сторону воспитания. В свое время детские покои Алексея Михайловича также ломились от подобных игрушек. Даже послы и посланники везли в подарок царевичу игрушечное и настоящее оружие.

Безмятежное счастье оборвала неожиданная смерть Алексея Михайловича. Шел январь 1676 года. Царь был весел и здоров. В эти дни он принял послов из Голландии, слушал с царевнами и придворными музыку. 23 января явились признаки простуды. Царь поначалу лечился сам. Во всяком случае, доктора позднее утверждали, что государь отказался от их услуг. Лечение было своеобразным, если не сказать – самоубийственным. Весь в жару, царь требовал холодного кваса, на живот клал толченый лед. Через неделю положение стало безнадежным – пришло скорбное время «нашествия облака смертного», когда правитель «оставляет царство временное и отходит в жизнь вечную».

Патриарх Никон у ложа больного царя Алексея Михайловича

29 января царь благословил на царство сына Федора. Одно из последних и традиционных волеизъявлений умирающего – освободить из темниц узников и уплатить долги за должников. В ночь на 30-е наступила агония.

Утром гроб был поставлен в Архангельском соборе. За гробом в кресле несли Федора Алексеевича. Новый царь серьезно недомогал, так что придворные не были уверены в том, что им не придется вскоре повторять печальное шествие. Сумеречная атмосфера скорби едва ли коснулась сознания четырехлетнего Петра. Между тем в его жизни наступала полоса важных перемен.

Воцарение

Со смертью Алексея Михайловича Наталья Кирилловна стала вдовствующей царицей. Как ни высок был этот сан, он обрекал ее, молодую, двадцатипятилетнюю женщину, на жизнь, сильно отличную от прежней. Изменялось и сокращалось все – содержание, возможности, двор, образ жизни, отношение. Оставался один свет в окошке – ненаглядный Петруша. Однако и на его будущее ложился налет неопределенности. До сих пор он был горячо любимым царевичем, которого отец пестовал и оберегал. Но что будет, когда к власти придут новые люди, вовсе не питавшие к Наталье Кирилловне и ее сыну симпатий? Конечно, наследник Федор Алексеевич хорошо относился к крестнику, но он сам был еще слишком молод, чтобы жить своим умом.

То был рок всех первых Романовых, начиная с основателя династии. Федор Алексеевич не стал исключением. Он занял престол в 14 лет. Воцарение прошло спокойно. Тело Алексея Михайловича еще не было погребено, как думные и придворные чины стали приносить присягу юному государю. В подобной поспешности не было ничего необычного – именно так обеспечивались преемственность власти и правопорядок. Опасным было именно промедление – свидетельство о сомнениях в законности прав наследника.

Сомнения, впрочем, были, однако совсем иного свойства. Внушало опасение состояние здоровья Федора Алексеевича. Как долго он протянет? По свидетельству князя Б.И. Куракина, старший сын второго Романова был «отягчен болезнями с младенчества своего». «Есть также большая вероятность, что теперешний царь, с детских лет совсем больной и меланхоличный, долго не проживет», – доносил в Копенгаген датский резидент.

По воцарению Федора был созван консилиум иностранных врачей. «Ево государская болезнь не от внешнего случая и ни от какой порчи, но от ево царского величества природы… та-де цынга была отца ево государева… в персоне», – гласило вселявшее надежды заключение с описанием способов лечения и общим приговором: полное излечение возможно «только исподволь, а не скорым временем».

Царь Федор Алексеевич

Физическая немощь и неопытность молодого царя вносили серьезные поправки в жизнь двора. Они делали монарха, как никогда, зависимым от окружения. Возрастало значение Боярской думы, в которой развернулась упорнейшая борьба за влияние и должности. Эта борьба, не затихая, продолжалась до самой смерти Федора, исподволь подготавливая апрельско-майские события 1682 года.

Полюсы противостояния вовсе не сводились к антитезе Нарышкины-Милославские. Это скорее один из мифов, которыми так изобилует история. Вообще если и можно говорить об этих двух враждующих «партиях» царских родственников, то очень условно, как о неких точках притяжения, разделивших интересы царедворцев. На самом деле при дворе существовали разнообразные и вполне самостоятельные группировки-кланы, которые скорее манипулировали Милославскими и Нарышкиными, а не наоборот.

О «партии Нарышкиных» в 1676 году вообще трудно вести речь. Вся она, собственно, сводилась к Артамону Сергеевичу Матвееву. Из новой царской родни в боярах ходил один отец царицы, К.П. Нарышкин. Однако большого веса он не имел. Даже три финансовых приказа получены им были за две недели до кончины Алексея Михайловича. Остальные Нарышкины занимали скромные придворные чины или пребывали в таких юных летах, что их следует сбросить со счетов придворной борьбы.

Положение Милославских было определеннее. Во-первых, в жилах нового царя текла доля их крови. Во-вторых, за двадцать лет жизни царицы Марии Ильиничны они успели прочно обосноваться в придворной среде и обрасти связями. Это имело свои преимущества, как, впрочем, и недостатки: Милославские всем надоели, и их уход в тень после второй женитьбы царя не многих огорчил. Боярина И.Б. Милославского отправили «корыстоваться» воеводой в Казань, а окольничий Иван Михайлович Милославский, самый тщеславный и злопамятный, поехал на ту же должность в далекую Астрахань. Удаление из Москвы было не без основания отнесено Милославскими на счет Матвеева и Нарышкиных. Поквитаться с первым в перспективе становилось делом чести, возможностью показать всем возвращенную силу. Но при жизни Алексея Михайловича это сделать было невозможно. Оставалось копить ненависть и ждать подходящего случая.

Кто же тогда определял ход событий в 1676 году? Не Милославские и уж тем более не Нарышкины, а Боярская дума, в которой выделилось несколько аристократических группировок. Прочные позиции при дворе занимали Одоевские во главе с одним из «отцов» Соборного уложения, князем Н.И. Одоевским, а также Долгорукие, особенно князь Юрий Алексеевич. Влиятелен был боярин Б.М. Хитрово, сын которого, Иван Богданович, был «дядькой» молодого государя. Большинство Долгоруких, Одоевских, Хитрово ходили при Алексее Михайловиче в «ближних людях» и сидели на думских скамьях. Их окружали многочисленные родственники и свойственники. Эти боярские кланы ревниво следили друг за другом и стремились не допустить чрезмерного усиления соперников. Но при необходимости они умели объединяться.

Смерть Алексея Михайловича открыла возможности для перераспределения сфер влияния. Первым пострадал А.С. Матвеев. Уже 1 февраля он передал Аптекарский приказ князю Н.И. Одоевскому. В этом была своя символика: не царский родственник и не фаворит, а самый старый и авторитетный представитель думы отныне ответствовал за приказ, который ведал драгоценным здоровьем монарха.

Отстранение Матвеева от Аптекарского приказа – еще не крушение. Худородного Матвеева ставила на «место» аристократия. Но те же родовитые кланы вовсе не спешили с возвращением из Астрахани всеми не любимого И.М. Милославского. Удар как бы наносился по старой и новой родне покойного государя, чрезмерные претензии которой вызывали у знати сильные опасения. В этом смысле Матвеев, как соперник И.М. Милославского, был даже необходим придворным группировкам. Он уравновешивал Милославских, служил своеобразным громоотводом, принимающим на себя все их удары. В итоге, хоть и стесненный, Артамон Сергеевич остался у власти, но не из-за симпатий или признания его выдающихся способностей, а по причине прозаического политического расчета – так было до поры до времени выгодно.

О переменах в Кремле тотчас узнали иностранные дипломаты. В начале февраля голландский посол Кленк поспешил известить свое правительство, что «кредит господина государственного канцлера (А. Матвеева. – И.А.) сильно уменьшился» и «наибольшее влияние между господами государственными советниками» приобрел Ю.А. Долгорукий. Впрочем, Долгорукий вовсе не собирался сильно теснить Матвеева, с которым у него были дружеские отношения. Вскоре голландский посол проведал, что управление останется без изменений и при Федоре. Это значит, что аристократические группировки предпочли сохранить статус-кво, которое установилось еще при втором Романове.

Ситуация изменилась лишь через полгода. По-видимому, откладывать возвращение в Москву родственника царя, И.М. Милославского, стало просто невозможно. Появление же его при дворе сломало сложившееся равновесие. Пожалованный в бояре, Иван Михайлович претендовал на власть и жаждал отмщения Матвееву и Нарышкиным. Самым естественным для придворных партий в этой ситуации оказалось пожертвовать Матвеевым. Уход его с политической арены успокаивал Милославских и одновременно освобождал для них приказы. В то же время дума вовсе не хотела пролития крови «великого Артемона». 4 июля 1676 года Матвеев был назначен воеводой в далекий, захолустный сибирский городок Верхотурье. Можно лишь только догадываться, что пережила по этому поводу царица Наталья Кирилловна. Конечно, здесь было и сочувствие ставшему почти родным Матвееву, и страх за себя.

Но оказалось, что настоящие страхи еще впереди. Такое падение любимца Алексея Михайловича никак не устраивало мстительного И.М. Милославского. Ему надо было полное крушение своего недруга. В думе начались борьба за Матвеева и… обуздание его гонителя. Ю.А. Долгоруков поднимал вопрос о возвращении опального канцлера. Милославские, которые нашли поддержку у Б.М. Хитрово, выступали против. При этом они искали способ, с помощью которого можно было навсегда заставить замолчать защитников Артамона. Так появились доносы о чернокнижии Матвеева.

Чернокнижие, магия, колдовство относились к тем обвинениям, которые вызывали животный страх. Здесь все было непонятно и одновременно понятно – всякое недомогание, болезнь разом получали объяснение и надежду на исцеление, ведь против происков нечистого, с которым связано чернокнижие, существовала всемогущая божественная помощь. Для Матвеева обвинение в чернокнижии было тем более опасно, что еще совсем недавно он отвечал за здоровье государя и его семейства. Может, оттого постоянно и недомогает нынешний государь, что прежний глава Аптекарского приказа не желал ему добра?

Перед таким обвинением даже Долгоруким пришлось умолкнуть. В мае 1677 года последовал новый приговор: Матвеев отправлялся уже не на воеводство, а в ссылку в Пустозерск – место, где под всполохами северного сияния сходились и вели нескончаемые богословские споры знаменитые «пустозерские узники»: протопоп Аввакум и его товарищи.

Опала настигла и Нарышкиных. Братья царицы, Иван и Афанасий, были обвинены в намерении отравить Федора Алексеевича и приговорены к смертной казни, которую царь заменил ссылкой. Пострадали и другие родственники Натальи Кирилловны. Однако полного торжества у Милославских все же не получилось. Нашлись защитники, которые не допустили того, чтобы имя Матвеева было вычеркнуто из боярских списков. Оно повторялось ежегодно с соответствующей пометой на полях об опале.

И.М. Милославский получил под свое начало приказы, которыми руководили Матвеев и К.П. Нарышкин. Больше того, вскоре к нему перешли Иноземный (Иноземческий) и Рейтарский приказы. В итоге в руках Ивана Михайловича сосредоточилось десять приказов! Казалось, что родственник царя, а с ним и вся «партия Милославских» овладели основными рычагами центральной власти. Но не тут-то было! Передавая Ивану Михайловичу приказы, аристократические группировки не просто откупались от него, а одновременно готовили его падение. В полученных приказах сидели враждебные Милославским люди, которые тотчас же, по словам историка В.Н. Татищева, «хитростью к жалобам на него дорогу готовить начали, чрез что вскоре явились к государю жалобы». Интрига имела успех. Милославский с репутацией не справившегося приказного судьи был оттеснен новыми фаворитами. К 1680 году он потерял почти все свои приказы.

Короткое правление Федора Алексеевича не принесло стабильности. Острым оставался вопрос о преемнике болезненного государя. Надежды на рождение наследника не сбывались. В июле 1681 года умерли от родов первая супруга Федора, царица Агафья и новорожденный царевич Илья. Удар для Федора Алексеевича был столь сильным, что он слег. Тотчас заговорили о преемнике. Кого избрать? Родного брата царя, царевича Ивана, который к физической немощи сыновей Милославской добавил еще немощь умственную? Или бойкого Петра Алексеевича, за спиной которого стояли униженные и оттого покладистые Нарышкины? Шведские источники доносят, что в Москве симпатии склонялись на сторону Петра, а «сторонники Ивана и сами называли последнего не иначе как неуклюжим бревном».

Предсказывал победу Петру и голландский резидент Келлер. Он доносил в июне 1681 года, что в случае смерти царя, очевидно, «произойдут большие изменения в управлении» и Петр, «молодой человек больших надежд и сильно любимый, займет трон». Первым следствием этого должно было стать, по предсказанию голландского дипломата, возвращение Матвеева.

Судьба, однако, отпустила Федору еще неполный год жизни. Он оправился от смерти любимой супруги. Больше того, его фавориты, неродовитые Языковы – Лихачевы затеяли в середине февраля 1682 года новую женитьбу царя, на Марфе Апраксиной, крестнице Матвеева. Так через Апраксиных они пытались сблизиться с Нарышкиными и Матвеевым и в случае очередного династического кризиса удержаться на плаву. Из этой затеи получилась одна из самых трагикомических царских свадеб в отечественной истории. Венчание проходило в затворенном Кремле, при отсутствии многих высших думных и придворных чинов. Сам немощный жених не мог стоять. Стоит ли удивляться, что очень скоро свадебные торжества сменились царскими похоронами?

Последние месяцы жизни царя Федора двор провел при новой расстановке сил. Кратковременный взлет И.М. Милославского сменился падением. Еще большее влияние приобрели Долгорукие. Приказчик В.В. Голицына Михаил Боев, человек осведомленный, доносил своему боярину о ситуации в Кремле: «…В верху что приговорит князь Юрья Алексеевич (Ю.А. Долгорукий. – И.А.), то и так нихто ему не спорит делом ли приговорит или и не делом».

Вместе с сыном, боярином М.Ю. Долгоруким, Юрий Алексеевич сосредоточил в своих руках управление всеми военными и некоторыми финансовыми приказами. Одоевские прибавили к числу контролируемых ими приказов приказ Большого дворца, освободившийся со смертью Б.М. Хитрово. Картину дополняла группа царских фаворитов, разобравших по преимуществу придворные должности. В этом был свой смысл: слабость позиций в государственном аппарате компенсировалась близостью к царю. И все же положение этой группировки было чрезвычайно уязвимо из-за неопределенного будущего.

Развязка наступила в феврале-апреле 1682 года. После новой свадьбы здоровье царя резко ухудшилось. Тотчас бояре заторопились с возвращением «без малейшего замедления» из ссылки Матвеева. Но в марте наступило улучшение, как оказалось, последнее, и «нет больше вопроса о возвращении старого имперского канцлера Артамона Сергеевича». В середине апреля Федор Алексеевич опять слег. Разумеется, тут же дума и царские любимцы вспомнили о Матвееве. В движении последнего к Москве уже выявилась трагическая закономерность: чем хуже становилось здоровье несчастного царя, тем меньше верст отделяло Матвеева от столицы.

20-летний Федор Алексеевич скончался 27 апреля 1682 года. Его смерть положила начало политическому кризису. За отсутствием наследника у умершего царя престол должен был занять царевич Иван. Но его немощь дала основание обойти традиционный порядок престолонаследия. Верхи двора предпочли поддержать Нарышкиных. Исследователи по-разному объясняют этот выбор. Отмечалось, что при слабых Нарышкиных аристократия надеялась сохранить и упрочить свое влияние.

Дореволюционные исследователи, менее склонные подчеркивать узкокорыстные устремления боярства, писали об опасениях, которые внушала личность царевича Ивана Алексеевича. Ситуация будто бы грозила повторением мрачных времен «боярского правления» в малолетство Ивана IV. Многих к тому же пугала перспектива прорыва Милославских к власти. По-видимому, в той или иной мере в поведении правящей элиты присутствовали все эти мотивы – личные, корпоративные, государственные.

Велика была и роль патриарха Иоакима. Источники единодушно приписывают ему инициативу избрания Петра. Именно он вместе князем Б.А. Голицыным вывел Петра в Крестовую палату к боярам для крестоцелования.

Мы мало что знаем о процедуре избрания. Согласно правительственному объявлению о воцарении Петра, патриарх с духовенством и боярами стали совещаться, кому из братьев наследовать престол, и, «советовавше, положили, что тому избранию быти общим согласием всех чинов Московского государства людей». После этого участники совещания вышли на крыльцо к собравшимся московским чинам испрашивать их мнение. Все склонились в пользу младшего царевича, что якобы дало основание объявить его избрание с «общего… согласия». Конечно, этому официальному сообщению не во всем следует доверять. Оно подчеркивает редкое единодушие, которого на самом деле не было. Не случайно Долгорукие и Голицыны надели под платья панцири. Уже не раз цитируемый князь Борис Куракин уточнял: «Стало быть несогласие как в боярах, так и в площадных: одни поддерживали одного, а другие – другого. Однако ж, большая часть, как из бояр и из знатных и других площадных, так же и патриарх, явились склонны избрать меньшого царевича». Известны и примеры этого «несогласия». Дворянин Максим Сумбулов «продерзливо кричал… что по первенству надлежит быть на царстве» Ивану. Крики, однако, криками и остались, дело же решила позиция верхних страт двора и патриарха.

Избрание девятилетнего Петра на престол в одночасье изменило положение Нарышкиных. Произошедшее даже превосходило то, что случилось в 1671 году. Тогда Нарышкины и их родственники, оставляя далеко позади всю равную им «братию», возносились высоко вверх. Однако это чудесное превращение было скорее царской милостью, наградой за родство с царицей. Теперь же они по праву родства с царем могли претендовать на большее. От такого везения у них голова пошла кругом. Хотелось получить все и сразу. Похоже, потеряла ощущение реальности и Наталья Кирилловна. Совсем недавно она прозябала без всяких перспектив – нелюбимая мачеха и мать младшего царевича. Что могло ждать ее в будущем, кроме вдовьей доли и, возможно, монастырской кельи? И тут – такой поворот! Казалось, вернулись прежние времена. Правда, она уже не супруга правящего государя. Зато она мать царя, перед которой вновь заискивают и ищут милостыни.

Наталья Кирилловна спешит насладиться успехом. Всякие приличия были забыты. Ладно, младшие братья царевны стали спальниками. 7 мая чином боярина и оружейничего был пожалован 22-летний Иван Нарышкин. Столь стремительное возвышение брата царицы задело даже аристократических сторонников Петра.

Воцарение Петра обрекало Милославских на роль, еще недавно предназначавшуюся Нарышкиным. Однако далеко не все из них были согласны с этим. В числе первых такому повороту судьбы воспротивилась сводная сестра царя, царевна Софья Алексеевна.

Среди невыразительных персонажей царского семейства Софья – фигура выдающаяся. Даже противники вынуждены были признать ее незаурядность. Сын Артамона Матвеева, Андрей Матвеев, оставивший интересные записки о начале царствования Петра, отзывался о способностях и уме Софьи в превосходных степенях. Она у него – «мужеского ума исполненная дева».

Появление Софьи в самом центре политической борьбы кажется полной неожиданностью. Но если присмотреться внимательнее, то это неожиданно скорее для нас, нежели для современников. Последние не выказывали удивления. Все это свидетельствовало о переменах в понимании дозволенного и недозволенного. И хотя речь идет о женщине, принадлежавшей к царскому семейству, то был огромный сдвиг. Отныне допустимым стало присутствие во власти не только вдовой царицы, матери правителя, что, собственно, случалось и в прошлом, но и царевны, дочери покойного государя. С легкой руки книжников Софью стали сравнивать с царевной Пульхерией, которая правила Византийской империей при своем брате, императоре Феодосии. Пример был нужен для подкрепления прав царевны, ставшей регентшей при братьях. Важно, однако, что в аналоге на первый план выдвинулась мудрость правительницы: подобно Пульхерии Софья своей прозорливостью обеспечит Российской державе славу, а подданным – процветание.

Царевна Софья

Избрание на царство в обход Ивана Петра для честолюбивой Софьи было настоящей катастрофой. Царевна отлично понимала, что при Нарышкиных ей придется жить так, как жили ее многочисленные тетки и сестры. Без мужа, ибо за своих «холопов» выдавать царских дочерей было зазорно, а православных царевичей за отсутствием православных царств просто не было. Оставалось – или класть поклоны перед иконами в золоченой клетке теремов, или беситься с карлами, дураками и фаворитами, на цыпочках крадущимися в спальни царевен. Софья не желала мириться с такой участью. Со своим умом и характером она оказалась способной на поступок. Царевна возвышает голос против избрания царем Петра в обход старшего брата: «Сей выбор несправедлив».

На похоронах Федора Софья появилась в нарушение всех обычаев – открыто, не пряча скорбного лица, взывая ко всем о защите. Демонстрация царевны подтолкнула Наталью Кирилловну на ответный ход. Не дожидаясь окончания печальной церемонии, она удалилась с Петром во дворец. Позднее ей пришлось оправдывать свой поступок усталостью девятилетнего царя. Но промах был явный: небрежение к покойному государю давало повод к осуждению, умело подогретому сторонниками Софьи. Не без их участия в Москве передавали слова Ивана Нарышкина, который, не долго думая, брякнул: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». В понимании Нарышкина мертвые – это все Милославские, которым при Петре уже не подняться.

Ход царевны позднее повторит Екатерина II, которая в отличие от Петра III, пренебрежительно отнесшегося к памяти почившей тетки, императрицы Елизаветы Петровны, выказывала неподдельную скорбь. Это запомнилось. И так же, как царевне Софье, скоро воздалось: обе достигли своих целей, прорвавшись к власти, хотя у первой эта власть осталась до конца жизни, а у второй выпала из рук. Надо, однако, иметь в виду, что именно Софья протоптала тропинку к женскому правлению в следующем, XVIII веке. В каком-то смысле и обе Екатерины, и Анна Иоанновна, и Елизавета Петровна были обязаны ей своим возвышением: после регентства Софьи то, что во главе государства может оказаться персона женского пола, уже не казалось невозможным.

После похорон Софья на две недели пропадает… из источников. О том, что делает, о чем думает, – молчание. Но, не зная деталей, мы знаем главное – вместе со своими сторонниками она готовит переворот. По отдельным фрагментам можно восстановить его контуры. Сторонники Милославских зачастили в стрелецкие слободы, где обхаживали влиятельных стрельцов, слово которых в полках было весомо. Среди тех, кто был в «пересылках», оказались братья Иван и Петр Толстые, «в уме зело острые и великого пронырства и мрачного зла в тайнах исполненных»; подполковник Иван Цыклер, «коварный, злокозненный человек», новгородский дворянин Иван Озеров. Имена Цыклера и особенно П.А. Толстого, предка наших великих писателей, стоит запомнить. Они еще отметятся в истории петровского правления.

Помимо обещаний заговорщики щедро раздают выборным стрельцам деньги. Тут ниточка тянется прямо к царевне, потому как текут серебряные ручейки через руки ее постельницы. Словом, за стрельцами всячески ухаживают, потому что стрельцы – последняя надежда Милославских. Будучи в меньшинстве в думе и при дворе, они отлично понимали, что для исполнения их замысла – захвата власти – нужна третья сила, способная разом изменить ситуацию.

К удаче Милославских, «московское стрелечество» очень подходило для отведенной ему роли. Словно по заказу, многочисленные стрелецкие слободы превратились в большие пороховые погреба, к которым осталось только подвести фитили и запалить их. Причин для подобного скопления «горючего материала» было несколько. Здесь и давние, копившиеся десятилетиями обиды, и обиды новые, взращенные недалекими Нарышкиными. Не может не удивить и близорукость придворных пропетровских «партий», чья самоуверенность по отношению к стрельцам превзошла все допустимые пределы.

На московских стрельцов издавна возлагалось несколько важных функций. Им была доверена охрана государя и его семейства. Ежедневно два стрелецких приказа – полка – заступали на охрану Кремля. Стрельцы выполняли также полицейские и военные функции. Им даже приходилось иногда покидать столицу и «годовать» в городах, безопасностью которых особенно дорожило правительство. Подобные длительные «командировки» в мирные годы не были частыми, тем более что постоянно растущее число московских стрелецких полков позволяло чередовать этот вид службы. Несколько труднее приходилось стрельцам во время войны. Но и тогда далеко не все стрелецкие приказы расписывались по воеводским полкам – нужно же было кому-то поддерживать порядок в столице и нести караул у кремлевских башен.

Положение московского стрельца было элитарным. Это, конечно, не мешало стрельцам при случае жаловаться на трудную долю и клянчить у государей подарки и корма. Но в целом служба оставляла время для занятий промыслами и торгами, превращавшими многих стрельцов в зажиточных горожан. Известная двойственность положения иногда побуждала их поддерживать требования посадских людей. Именно так случилось во время июньского восстания в Москве в 1648 году. Стрельцы отказались защищать царского «дядьку» и главу правительства, боярина Б.И. Морозова, громогласно объявив, что они не желают выступать против «простого народа». Урок, преподанный стрельцами, не пропал даром. Молодой царь Алексей Михайлович усвоил его и в продолжение всего своего правления старательно ухаживал за московскими стрельцами. Дело доходило до смешного. Когда один подьячий дворцового ведомства предложил попотчевать луженые желудки стрельцов забродившим пивом – не пропадать же добру! – возмущенный царь приписал на полях: «Сам пей!»

Едва ли стрельцы считали, что время второго Романова было для них самым лучшим. Недовольных и недовольства всегда хватало. Однако на деле это было именно так. Царю Федору не пришлось испытать шок от народных волнений, поэтому он был ровен со стрельцами, то есть обращал на них внимания столько, сколько следовало обращать – или не обращать. Впрочем, главная причина падения стрелецкого статуса заключалась не только в отсутствии трепета у Федора Алексеевича перед московским гарнизоном. С формированием солдатских и рейтарских полков роль стрельцов как военной силы сходила на нет. Ни по своей выучке, ни по психологии они не могли поспорить с созданными по новому образцу формированиями, такими, как выборные московские полки. Стрельцами перестали дорожить. Уже без прежней осмотрительности их гнали на войну, не особенно заботясь о вознаграждении и тяжести выпавших на их долю служебных передряг.

Чигиринские походы опустошили стрелецкие слободы. Стрелецкие вдовы голосили по своим порубленным янычарами мужьям. Под такой аккомпанемент сердца оставшихся в живых налились злобой. Как водится, гнев персонифицировался – стрельцы принялись искать главных виновников своих несчастий. Первым угодил в этот список князь Г.Г. Ромодановский. Он был большим воеводой во время Чигиринских походов и «не берег на боях стрельцов». Следом назывались чины поменьше – бывшие стрелецкие головы, по новым временам возведенные в чин полковников, которые немилосердно притесняли своих подчиненных – присваивали часть кормов и жалованья стрельцов, заставляли их работать на себя.

С конца 1681 года насилия полковников переполнили чашу терпения стрельцов. Из полков посыпались челобитные, заставившие даже нерасторопное правительство Федора Алексеевича обратить внимание на злоупотребления полковников. Замять дело «доброхотам» последних не удалось. Некоторые полковники были признаны виновными и должны были держать ответ – имуществом и ободранной кнутом спиной.

В те времена физическое наказание страшило не столь сильно, как материальное. Собственную спину полковникам было, конечно, жалко, но еще больше было жалко нажитых правдами и неправдами денег, часть которых следовало нести в Стрелецкий приказ. Под давлением ответчиков исполнение приговоров откладывалось. Стрельцы заволновались, справедливо усмотрев в этом стремление переменить все дело. Этим обстоятельством и воспользовалась Софья, сразу смекнувшая, какой шанс ей дает судьба. Нужно было лишь разжечь стрелецкий гнев и направить его в нужную сторону.

Сами Нарышкины, потерявшие голову от счастья, подлинные масштабы грозивших им неприятностей оценить не могли. Да что они! Не обеспокоились даже изощренные в интригах верхи. Ворчание стрелецких слобод мало кем воспринималось всерьез. Возможно, если бы глава Стрелецкого приказа, боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукий не прихварывал, агитация Милославских была бы не столь удачной: углядели бы угрозу, пресекли агитацию, утихомирили бы стрельцов. Но старый боярин делами в эти дни не занимался – недомогал. Ведавший же вместе с отцом Стрелецким приказом Михаил Долгорукий был слишком заносчив, чтобы обращать внимание на настроения стрельцов. Так заговор и вызревал – в сплетении текущих обстоятельств и случайностей, помноженных на злую и целенаправленную волю Софьи и ее сторонников.

Агитация Софьи строилась не на одних стрелецких обидах. Появился аргумент и повесомее. То, о чем говорила царевна вслух на похоронах брата – о несправедливом устранении от престола наследника Ивана, – оказалось как нельзя кстати. Один из летописных источников донес до нас разговоры в полках: как могло случиться, задавались вопросом стрельцы, чтобы «чрез большаго брата… выбрали на царство меншаго»? Конечно, такое произошло не без злого умысла: все сделано «по совету бояр, которые дружны Артамону (А.С. Матвееву. – И.А.) и Нарышкиным, дабы царствовать меньшему брату… а государством владети бы и людми мять им, бояром».

Такое осмысление событий было чрезвычайно близко низам с их традиционной антитезой: добрый государь – злые слуги. Софья давала стрельцам возможность выступить в роли судий, «выводящих из царства изменников», чем, конечно, подняла их в собственных глазах. Брожение усилилось. Стрельцы собирали круги, горячо обсуждая происшедшее. Явились слухи, подтверждавшие родившиеся подозрения: во дворце «измена». Говорили: государя Федора Алексеевича извели доктора по приказу Нарышкиных. Теперь они собираются извести царевича Ивана. Иван Кириллович Нарышкин будто был недоволен доставшейся ему боярской шапкой и уже украдкой примерял венец своего племянника. Зачем это было делать Ивану Нарышкину? Никто этим вопросом и не задавался. Но бунт всегда замешивался на иррациональном и смутном.

Заговорщики спешили. Со дня на день в Москве ждали приезда Матвеева. Опытный царедворец, он мог резко усилить партию Нарышкиных. Но даже появившийся Матвеев, кажется, был усыплен. Его возвращение из ссылки напоминало триумф. Славословие лилось рекой. С 11 мая, едва Артамон Сергеевич переступил порог своего дома, его стали осаждать многочисленные просители и гости, спешившие засвидетельствовать свое почтение. 14 мая Артамон Сергеевич имел душевную беседу с патриархом и «старшими боярами», которые ему «с великою любовию честь учинили». Вечером Матвеев отправился навестить старого друга, заболевшего Ю.А. Долгорукова.

Приезд Матвеева внес успокоение в душу вдовой царицы. Привыкшая с юных лет во всем полагаться на него, она уже считала, что все опасности позади. Как здесь не вспомнить ироничную фразу князя Куракина о легкомыслии Натальи Кирилловны, не любившей отягчать себя тревогами. В действительности положение только осложнялось. Заговорщики заторопились. Голландский резидент Келлер писал: «…Ожидаются большие бедствия, и не без причины, потому что силы стрельцов велики, а противопоставить им нечего». Признание удивительное. Получалось, кто хотел знать об обстановке в столице – знали, кто не хотел – надевал на глаза повязку…

Бунташные времена

Утром 15 мая стрельцы были подняты слухами о гибели царевича Ивана от рук Нарышкиных. Под колокольный всполох и барабанный бой они устремились в Кремль. Опередивший мятежников князь Федор Урусов принес во дворец страшное известие о бунте. Ответные меры, предпринятые Матвеевым, запоздали – стрельцы уже ворвались в Кремль и заполонили Соборную площадь. Оставалось одно – начать переговоры. Как ни тревожно складывалась ситуация, но, пока не пролилась первая кровь, у Матвеева имелись шансы «утешить бунт». Тем более что слухи о гибели Ивана были ложными.

На Красное крыльцо в сопровождении патриарха, бояр, царицы Натальи Кирилловны вышли царь Петр и царевич Иван. Матвеев обратился к стрельцам с увещеванием: все в добром здравии и в Кремле нет изменников. Вас обманули! Старый боярин не зря начинал свою карьеру стрелецким головою. Он знал, как говорить со стрельцами. Его спокойная речь и вид двух мальчиков заметно поубавили мятежный пыл. Самые дерзкие подступали к царевичу Ивану: «Ты и вправду Иван Алексеевич?… Точно?» Сомнение восставших объяснимо: царских сыновей до их совершеннолетия скрывали от любопытных глаз. Так что опасения подмены имели под собой основания. Но перепуганный царевич, хотя и через силу, отвечал на все вопросы: да, он Иван Алексеевич, настоящий, не подменный.

Стрельцы растерялись. Они пришли карать изменников, но оказалось, что карать некого. Измены и изменников нет. Есть царь Петр, царевич Иван, патриарх и Боярская дума. Это был момент, крайне опасный для организаторов мятежа. По-видимому, никто из них не предвидел подобного поворота с лицезрением целехонького царского семейства и умиротворяющими речами Матвеева и патриарха. Чаши весов бунта зависли в зыбком равновесии. И тогда в события вмешался случай, оказавшийся на стороне Софьи. Наталья Кирилловна увела во дворец сына и пасынка. На первый план выступил боярин Михаил Долгорукий. В отличие от Артамона Сергеевича он, похоже, знал лишь один язык общения с чернью – крики да угрозы. Настроение стрельцов мгновенно изменилось. Унявшаяся было ярость вновь вскипела. Князь был схвачен и под одобрительные крики толпы: «Режь его на куски!» – растерзан.

Теперь уже не приходилось надеяться на прощение. Первая кровь была пролита. Отныне стрельцам оставалось одно – расправиться со всеми, кто мог впоследствии устроить над ними судилище. Следующей жертвой стал Матвеев. Его обнаружили в сенях. На глазах Петра царицу и старого князя Черкасского, которые пытались заслонить Артамона Сергеевича, отбросили в сторону. Боярин был опрокинут, выволочен на Красное крыльцо и сверху прямо через каменные перила сброшен на копья.

Убийства и погромы прокатились по всей столице. Однако они не были случайны. В перечне жертв – большинство противников Милославских. Правда, сами стрельцы, ослепленные сознанием собственной силы, готовы были вознести себя до орудия Божественного Промысла. Но в действительности они были не более чем марионетками, не всегда послушными, но тем не менее отзывчивыми на натяжение нитей пальцами кукловодов – Софьи и ее единомышленников. И эти кукловоды умело направляли гнев восставших против своих заклятых недругов.

Еще накануне восстания в стрелецких слободах ходили списки с именами «изменников». Это было, несомненно, совместное «творчество» организаторов заговора и стрельцов. В списки угодили стрелецкие обидчики. Но основу их составили главные противники Милославских – Нарышкины и близкие к ним приказные и придворные деятели, а также фавориты умершего Федора Алексеевича. Преступив черту, стрельцы в поисках «изменников» кинулись в кремлевские терема, заглядывая даже в святая святых – личные покои членов царского семейства. Свидетелем всего этого невиданного неистовства – с расправой над Матвеевым и дядьями, с насмерть перепуганной, отброшенной грубой толпой в угол Столовой палаты матерью, со злорадно торжествующими Милославскими – стал девятилетний царь-мальчик. Такое не просто впечаталось в память – потрясло и надломило. До сих пор жизнь мальчика была наполнена любовью отца, ласками матери, угодливостью слуг. И в одночасье – обвал, кровавая потеха стрельцов. По точному определению одного историка, с этой поры Петр «научился бояться».

Страх и ненависть к стрельцам, к Софье, ко всем противникам, навсегда зачеркнувшим его прежнее восприятие жизни, – вот что врезалось даже не в сознание, а в подсознание будущего преобразователя. Современники, а следом за ними и историки свяжут с майским бунтом неустойчивую психику Петра, его возбудимость, переменчивость, нервический тик лицевых мускулов – предвестник приступа необузданного гнева. Возможно, к этому следует прибавить и жестокость Петра, выходившую за границы даже для того, далекого от гуманизма времени. Чувствуется, что Петром часто руководил не разум, а обыкновенный страх, который ему не под силу одолеть и который превращал его в злобного и мелкого мстителя. Это сказано вовсе не для оправдания Петра – какое уж тут может быть оправдание! Это, скорее, попытка понять корни необычайного жестокосердия царя. Майский бунт изломал и опалил Петра, лишив его душевного здоровья. Психологически здесь лежит объяснение главной особенности петровского реформирования как решительного разрыва не просто с прошлым, а с глубоко ненавистным прошлым.

Бунт бушевал несколько дней. Мало кому из противников Софьи и стрельцов удалось уцелеть. 17-летнего Афанасия Нарышкина за волосы вытащили из алтаря Воскресенской церкви и зарубили. Боярина Г.Г. Ромодановского схватили у Чудова монастыря, побитого и ободранного, приволокли на Соборную площадь, где и подняли на пики в отместку за Чигирин. Так гордому воеводе аукнулись слезы стрелецких вдов. В собственном доме был растерзан «большой» боярин Ю.А. Долгорукий.

23-летнему боярину Ивану Нарышкину удалось в первый день восстания ускользнуть от стрельцов. Но столь велика была к нему ненависть, столь много возвели на него вин мятежники, что на ночь по всему Кремлю были выставлены караулы – чтобы, не дай бог, виновный не ушел от возмездия. Конечно, все приписанное стрельцами и Милославскими Ивану было напраслиной. Царя Федора он не травил и царского венца не примерял. Вся «вина» его заключалась разве в том, что он сразу был пожалован в бояре, чем, конечно, вызвал зависть и раздражение. Боярская шапка превратила Ивана в крайнего – не могли же бунтовщики отыгрываться на царице или царе Петре!

Ивана Нарышкина вместе с тремя младшими братьями и отцом скрывали сначала в комнате восьмилетней царевны Натальи Алексеевны, затем в покоях царицы Марфы Апраксиной, вдовы царя Федора. Возможно, в Кремле с его многочисленными комнатами, сенями и переходами игру в прятки можно было вести бесконечно. Но стрельцы не были расположены к долгим играм. Их гнев, умело подогреваемый Милославскими, не остужался, они просто перестали шарить по темным углам и подступили с ультиматумом к патриарху и царице Наталье – выдайте нам «изменников». В противном случае мятежники грозились взяться за всех бояр и даже за царское семейство.

Наталья Кирилловна была в растерянности. Никто не желал поддержать ее, решать приходилось самой. Едва ли не впервые за все эти дни вышла из тени Софья и произнесла вслух то, о чем думали все: «Братцу твоему не отбыть от стрельцов. Не погибать же нам всем из-за него». Должно быть, для матери Петра это была одна из самых тяжелых минут жизни. Она велела позвать брата. Тот явился. Потом, после разговора с сестрой, пошел в домовую церковь причаститься и собороваться. Не теряя все же надежды умерить кровожадность стрельцов, царица вручила брату икону. Но все было напрасно! Если бунтовщики не испугались пролить кровь в самой церкви, то мог ли их остановить образ Богоматери? Наталья Кирилловна заколебалась. Прощание затягивалось, стрельцы выражали нетерпение. Теперь уже к царице подошел боярин Яков Одоевский: «Долго ли, государыня, будешь ты держать своего брата? Пора уж его отдать. Ступай скорее, Иван Кириллович, не дай нам всем из-за тебя пропасть».

Бояре, конечно, не пропали. Пропал молодой Нарышкин. На глазах вскрикнувшей царицы его за ноги поволокли в пыточную Константино-Елецкую башню. Стрельцам очень хотелось добиться от него признания вины, а значит – своих заслуг. Но неожиданно Иван Кириллович проявил твердость духа – стойко перенес все мучения и вины не признавал. Тогда полумертвого, истерзанного Нарышкина потащили на Красную площадь – казнить.

Со смертью Ивана Нарышкина стрельцы наконец насытились. Тела убитых – шести бояр, двух дьяков, четырех стольников и других, – «взем за ноги и вонзя копия в тело», бросили на Красной площади, близ Лобного места. Лишь неделю спустя родственникам разрешено было забрать останки, чтобы предать их земле.

Стрельцы объявили о прекращении казней. Они извели главных «изменников», оставшихся должны были судить государь с боярами. Правительству пришлось срочно удовлетворять требования стрельцов, которые поспешили к своим старым требованиям прибавить новые. Отныне стрельцов стали называть полками «надворной пехоты», что, по-видимому, в их понимании означало постоянное пребывание при дворе. Им было выдано жалованье. В память о майских событиях, «чтоб впредь иныя, помня… чинили правду», на Красной площади воздвигли своеобразный памятник – «столп» с медными пластинами, на которых были перечислены вины убиенных «изменников». «Столп» призван был окончательно реабилитировать стрельцов и навсегда пресечь одно только намерение упрекнуть их в «неправедном убойстве».

Венчание на царствие Ивана и Петра Алексеевичей. 25 июня 1682 г.

Еще до возведения «столпа» в Грановитой палате стали устраивать столы для стрельцов. Эта форма отличия не была новостью. Подобное случалось и раньше. Однако на этот раз угощали не избранных и не отдельные полки, а всех стрельцов. Полки приглашались поочередно. К пирующим выходила сама Софья и жаловала чарками с водкой – привечала и хвалила за верность. Старалась царевна не зря. С утешением бунта вовсе не был окончательно решен вопрос о власти. Партия Нарышкиных была сокрушена, царица Наталья Кирилловна раздавлена обрушившимися на нее несчастьями, но Петр по-прежнему оставался царем, а Софья и ее брат Иван – лишь членами царского семейства. 23 мая из стрелецких полков пришла челобитная с требованием возвести Ивана на царство. Боярская дума не осмелилась противиться. Софье, впрочем, и этого было мало. Последовало новое требование, и убогого Ивана признали старшим царем, что, конечно, должно было в дальнейшем упрочить положение Милославских.

Губительное соправительство, о неприятии которого еще совсем недавно говорил патриарх Иоаким, стало фактом. Но теперь приходилось делать хорошую мину при плохой игре. В соправительстве были найдены положительные стороны: государи подрастут, один станет воевать с недругами, другой займется управлением государства, и все придет в совершенство.

29 мая стрельцы явились с новым требованием: поскольку оба государя еще не совершеннолетние, правительницей при них должна стать сестра, царевна Софья Алексеевна. Нетрудно было догадаться, откуда дует ветер. Но, как и прежде, перечить в думе никто не осмелился. «Матушке» Наталье Кирилловне пришлось пережить очередное унижение и уступить первенство регентше Софье Алексеевне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Два года спустя, в октябре 1674 года, по случаю крестин царевны Феодоры, рано умершей сестры Петра, Матвеев вместе с Кириллом Полуэктовичем был пожалован в бояре.

Вернуться