Филлис Дороти Джеймс
Ухищрения и вожделения

Отче наш, Всемогущий и Всемилостивейший! Мы грешили; мы сбивались с указанного Тобою пути, словно заблудшие овцы, уступая ухищрениям и вожделениям сердец наших. Мы преступали Твои святые законы…

Но Ты, о Господи, смилуйся над нами, несчастными грешниками… Отпусти кающимся прегрешения их… Даруй им, о Всеблагий Отче, милость Твою, дабы жили они отныне благочестиво, в праведности и трезвости, во славу Твою. Аминь.

Из «Всеобщей исповеди»[1]

P.D. James

DEVICES AND DESIRES

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Greene and Heaton Ltd. c/o Toymania LLC.

© P.D. James, 1989

© Перевод. И.М. Бессмертная, 2003

© ООО «Издательство АСТ», 2007

Книга первая
Пятница, 16 сентября – вторник, 20 сентября

Глава 1

Четвертая жертва Свистуна была самой молоденькой: Валери Митчелл исполнилось всего пятнадцать лет восемь месяцев и четыре дня. Погибла она потому, что опоздала на автобус, отправлявшийся из Истхейвена в Коббз-Марш в 9.40. Как это всегда с ней случалось, она ушла с дискотеки в самый последний момент, хотя танцплощадка была все еще битком набита танцующими: они дергались и извивались в свете вращавшихся прожекторов. Валери высвободилась из тесных объятий Уэйна и, пытаясь перекричать охрипшие динамики, проинструктировала свою подружку Шерл о планах на следующую неделю. Теперь можно было уйти. В последний раз оглянувшись на танцплощадку, она отыскала серьезную физиономию Уэйна: тот увлеченно подпрыгивал и от безумствующих прожекторов по лицу его бежали желто-красно-синие полосы перемежающегося света. Переобуваться было некогда. В раздевалке Валери рванула куртку с крючка и бросилась бегом вдоль улицы, мимо темных магазинов к автобусной остановке; раздувшаяся сумка, свисая с плеча, неловко толкалась ей в бок. Но выбежав из-за угла к остановке, она с ужасом увидела, что бледный свет высоко вознесенных фонарей падает в пустоту и тишину, а удаляющийся автобус прошел уже почти полпути к вершине холма. Еще можно было его догнать, если бы светофор загорелся красным, и Валери со всех ног бросилась вдогонку. Ноги в легких, на высоких каблуках туфельках подворачивались, а красный свет так и не зажегся. Она с отчаянием следила, задыхаясь и согнувшись от боли в неожиданно сведенной судорогой ноге, как ярко освещенный автобус медленно и неуклюже взбирается наверх и, словно корабль в пучине, исчезает за вершиной холма.

– Да нет, нет же! – закричала она ему вслед. – О Господи, нет! Не-е-ет! – И почувствовала, как слезы отчаяния и гнева обжигают глаза.

Все кончено. В их семье правила устанавливает отец, и никакие просьбы и протесты не помогают. После долгих споров и уговоров ей было разрешено раз в неделю, по пятницам, ходить на дискотеку в молодежный клуб при местной церкви. Но только если она будет успевать на автобус в 9.40. Тогда примерно через час она сойдет с автобуса в Коббз-Марше, у кафе «Корона и якорь», в нескольких шагах от дома. В 10.15 отец обычно начинал поглядывать в окно большой комнаты, где вместе с матерью они сидели перед телевизором, не задергивая штор: ждал, не идет ли мимо дома автобус. И в любую погоду, какой бы интересной ни была программа, отец надевал пальто и шел к остановке так, чтобы ни на минуту не упустить дочь из виду. С тех пор как стало известно об убийствах, совершаемых Свистуном из Норфолка, эта домашняя тирания – не очень, правда, жестокая – получила дополнительные основания. Валери понимала, хоть и не вполне четко, что отец не только считает такую строгость по отношению к единственной дочери оправданной, но и наслаждается ролью сурового родителя. Конкордат между отцом и дочерью был заключен очень давно: «Ты со мной по-хорошему, дочка, и я с тобой по справедливости». Она любила отца и побаивалась, но гнева его страшилась по-настоящему. Сейчас ее ждал дома грандиозный скандал, и она знала, что не смеет даже надеяться на заступничество матери. Все кончено: не будет больше встреч с Уэйном и Шерл по пятницам, придется распроститься и со всей остальной компанией. И так все уже поддразнивали и жалели ее, оттого что дома с ней обращались, как с малым ребенком. Теперь унижению не будет конца. Первым ее побуждением было схватить такси и мчаться вдогонку за автобусом, но она понятия не имела, где тут стоянка, да и денег у нее не хватит – в этом она была совершенно уверена. Можно было бы вернуться на дискотеку, спросить у Шерл, и Уэйна, и у других из их компании – может, скинувшись, они смогут одолжить ей столько, чтоб хватило… Но Уэйн был вечно на мели, а Шерл скуповата, и, пока она будет им объяснять да уговаривать, станет совсем поздно. И тут внезапно пришло спасение. Загорелся красный свет, и машина, шедшая последней за четырьмя другими, замедлила ход и остановилась. Валери обнаружила, что смотрит прямо в открытое левое окно на двух пожилых дам. Она схватилась рукой за опущенное стекло и произнесла, задыхаясь:

– Вы не могли бы меня подвезти? Куда-нибудь поближе к Коббз-Маршу? Я на автобус опоздала. Пожалуйста!

Ее отчаянное «пожалуйста» никак не тронуло даму за рулем. Дама глядела вперед, на дорогу, и хмурилась, потом покачала головой и отпустила сцепление. Но ее спутница, поколебавшись мгновение, посмотрела на Валери, перегнулась через спинку сиденья и открыла заднюю дверцу:

– Садись, быстро! Мы едем в Холт. Можем высадить тебя на перекрестке.

Валери забралась на заднее сиденье, и машина тронулась. Они по крайней мере ехали в нужном направлении, и ей понадобилась всего пара секунд, чтобы составить план действий. От перекрестка у Холта до автобусной остановки идти не больше полумили. Она как раз попадет на свой автобус и проедет одну остановку до «Короны и якоря». Времени вполне хватит: автобус будет еще крутиться по деревням минут двадцать. Дама за рулем впервые подала голос.

– Разве можно ночью просить незнакомых людей тебя подвезти? – сказала она. – А мама твоя знает, где ты и чем занимаешься? Родители в наши дни совсем, видно, разучились справляться с детьми.

«Ну вот, размычалась, корова, – подумала Валери, – ей-то, дуре старой, что за дело, чем я занимаюсь». Она и от учителей в школе не стала бы терпеть таких замечаний. Но пришлось проглотить обиду, хоть грубость – типичная подростковая реакция на критику взрослых – так и рвалась с языка. Надо ведь доехать с этими старыми грымзами до перекрестка. Не испортить им настроения. И она ответила:

– Я должна была успеть на автобус в 9.40. Папа меня просто убил бы, если б знал, что я попутку ловлю. Я б и не просила подвезти, если б вы были мужчиной.

– Очень надеюсь, что это так. И твой папа совершенно прав, что держит тебя в строгости. Времена для молодых девушек сейчас опасные, я про Свистуна уж и не говорю. Где именно ты живешь?

– В Коббз-Марше. Но у меня дядя с тетей в Холте живут. Если вы меня у перекрестка высадите, дядя сможет меня до самого дома довезти. Они рядом с перекрестком живут. Ничего со мной не случится, если вы меня там высадите, правда-правда.

Она солгала и глазом не моргнув, и они так же легко поверили ей. За всю дорогу никто не произнес больше ни слова. Валери сидела, поглядывая на седые, коротко стриженные затылки, следя за движениями рук на руле машины – морщинистых, в старческой гречке. Сестры небось, подумала она, похожи очень. Первого взгляда ей вполне хватило: она успела рассмотреть одинаковые, почти квадратные головы, одинаково упрямые подбородки, одинаково приподнятые брови над сердитыми, возмущенными чем-то глазами. Поругались, видно, решила она: какое-то напряжение чувствовалось между этими двумя, оно словно дрожало в воздухе. Она вздохнула с облегчением, когда та, что сидела за рулем, по-прежнему не произнося ни слова, затормозила у перекрестка. Валери выбралась из машины, пробормотав слова благодарности. Девушка смотрела им вслед, пока машина не скрылась из виду. Эти две женщины были последними, кто видел Валери живой и невредимой. Впрочем, нет. Кроме них, был кто-то еще.

Она присела на обочине и сменила нарядные туфельки на уличные: родители требовали, чтобы в школу Валери ходила в уличных туфлях. Потом с облегчением вскинула на плечо ремень отощавшей сумки и двинулась прочь от Холта к автобусной остановке. Дорога здесь была узкая и темная, без фонарей. Справа по краю стояли деревья, их вершины казались вырезанными из черного картона и наклеенными на усыпанное звездами небо. Слева, по той стороне, где она сейчас шла, дорогу окаймляла неширокая полоса кустов, местами таких густых и высоких, что дорога совсем пропадала в их тени. До сих пор Валери испытывала лишь всепоглощающую радость оттого, что не надо больше беспокоиться, все теперь будет хорошо. Она приедет на том же самом автобусе. Однако, когда она оказалась в непривычной пугающей тишине на темной дороге, где ее шаги звучали так противоестественно громко, ее охватило беспокойство совершенно иного рода: предательски подкрался страх, и Валери неожиданно ощутила в сердце его первые уколы. Теперь, узнанный и признанный, страх завладел всем ее существом и, развернувшись в полную силу, перерос в непреодолимый ужас.

По дороге шла машина, огни ее приближались, одновременно являя собой и символ нормальной, шедшей своим ходом жизни, и грозную опасность: все знали, что у Свистуна должна быть машина, иначе как он может совершать эти убийства на таком расстоянии одно от другого, как успевает исчезнуть потом, когда завершит свое ужасное дело? Она отступила к кустам, пытаясь укрыться в их густой тени, забыв обо всех прежних страхах, вытесненных этим новым, куда более сильным. Послышался нарастающий шум, словно шум моря, кошачьи глаза фар мелькнули и исчезли, и в порыве ветра машина промчалась мимо. Валери осталась одна в тишине и темноте. Но одна ли? Она не могла отделаться от мысли о Свистуне: слухи, правда и выдумки – все сплелось в ужасающую реальность. Он душил женщин, известны уже три жертвы. Он обрезал убитым волосы и засовывал их беднягам в рот; волосы торчали у них изо рта, как солома из чучела Гая Фокса пятого ноября[2]. Мальчишки в школе, высмеивая Свистуна, прятались в кладовке для велосипедов и свистели там – ведь все говорили, что он свистит над телом убитой им женщины. Тебя-то Свистун уж точно поймает, кричали они Валери вслед. Он мог оказаться где угодно. Он выходил на дело по ночам. Он мог быть сейчас здесь. Ей захотелось вдруг упасть, вжаться в пахучую землю всем телом, спрятать лицо и зажать руками уши, лежать не шевелясь до утра. Но ей удалось справиться с охватившей ее паникой. Нужно дойти до угла и попасть на автобус. Валери заставила себя выйти из-за кустов и снова, теперь почти бесшумно, зашагала по дороге.

Ей хотелось броситься бегом, но она сдержала себя. Ведь это существо, человек оно или животное, что прячется где-то в кустах, уже учуяло ее страх и только и ждет, чтобы она поддалась панике. Вот тогда она и услышит, как трещат, ломаясь, кусты, как грохочут тяжелые шаги, почувствует на шее у затылка неровное жгучее дыхание. Нельзя бежать. И она шла, быстро и бесшумно, покрепче прижав сумку, едва дыша, не сводя взгляда с дороги перед собой. Молилась на ходу: «Господи, пожалуйста, сделай так, чтоб я спокойно добралась до дома, я никогда больше не стану лгать. Я буду уходить вовремя. Помоги мне благополучно дойти до угла. И пусть автобус побыстрее придет. О Господи, помоги мне, пожалуйста!»

И тут свершилось чудо: ее молитва была услышана. Совершенно неожиданно, буквально шагах в тридцати впереди нее, показалась женщина. Валери даже не задумалась, откуда так таинственно и внезапно возникла стройная фигура, медленно идущая по дороге. Довольно было того, что она здесь. Когда, ускорив шаги, Валери почти нагнала ее, она разглядела ниспадающую на плечи женщины волну светлых волос, плотно сидящий на голове берет и короткий широкий плащ, перетянутый в талии поясом. А следом за женщиной, вселяя в душу спокойствие и уверенность в полной безопасности, трусила маленькая кривоногая собачка. Можно вместе дойти до угла. Может даже, эта девушка собирается ехать тем же автобусом. Валери чуть не крикнула ей: «Я иду, иду!» – и бросилась бегом, торопясь почувствовать себя в безопасности, словно ребенок, спешащий укрыться в объятиях матери.

А женщина в этот момент наклонилась и спустила с поводка собаку. Песик, словно выполняя неслышную команду, исчез в кустарнике. Женщина лишь на мгновение обернулась, бросив взгляд назад, на дорогу, и спокойно ждала, стоя вполоборота к Валери, в правой руке ее свободно повис поводок. Валери только что не уткнулась в спину поджидавшей ее женщины. И тогда та медленно повернулась. Это было мгновение абсолютного, парализующего ужаса. Валери увидела бледное, напряженное лицо – вовсе не женское, – улыбку, странно растянувшую губы, – зовущую, почти молящую улыбку, и безжалостные горящие глаза. Валери попыталась закричать, раскрыла было рот, но страх лишил ее голоса, да она и не успела бы крикнуть. Взмах руки – и горло ее захлестнул тугой петлей собачий поводок, а затем ее поволокло, потянуло с дороги прочь, в густую тень кустов. И Валери почувствовала, что падает куда-то сквозь время, сквозь пространство, сквозь страх, бесконечный как сама вечность. А над ней, прямо над ее лицом – другое, пышущее жаром лицо, и она смогла еще расслышать запах алкоголя, и пота, и страха, не меньшего, чем ее собственный страх. Рывком она вскинула вверх руки, но они лишь бессильно приподнялись в пустоту и снова упали. Мозг ее, казалось, вот-вот разорвет череп, боль в груди распустилась в огромный алый цветок и взорвалась беззвучным, бессловесным криком: «Мама, мамочка!» И не стало больше ни страха, ни боли, только милосердная, всепоглощающая, несущая забвение тьма.

Глава 2

Четыре дня спустя Адам Дэлглиш, начальник одного из отделов Скотланд-Ярда, продиктовал секретарше последнее письмо, покончил с бумагами по разделу «входящих», запер ящик стола, набрал шифр и захлопнул дверцу личного сейфа. Теперь Дэлглиш был готов отправиться в двухнедельный отпуск в Норфолк, на побережье. Он устал, давно пора было отдохнуть. Но запоздавший отпуск не сулил спокойного отдыха: в Норфолке были дела, требовавшие серьезного внимания. Два месяца назад скончалась тетушка Дэлглиша, последняя из его родных, и оставила ему все свое состояние и дом. Дом – перестроенная ветряная мельница – находился на северо-восточном побережье Норфолка, в Ларксокене. Состояние неожиданно оказалось весьма значительным и принесло с собой множество нерешенных проблем. Мельница же представляла собой наследство не слишком обременительное, но и здесь все было не так-то просто. Дэлглиш чувствовал, что ему надо пожить на мельнице одному неделю-другую, прежде чем решить, что с ней делать – продать, оставить себе и наезжать временами в отпуск или передать за номинальную цену норфолкскому Обществу охраны ветряных мельниц. Он знал: это Общество с готовностью восстанавливает такие мельницы, возвращая их в рабочее состояние. Кроме того, остались семейные бумаги и документы, тетушкины книги, обширная библиотека по орнитологии. Все это нужно было разобрать, привести в порядок и решить, что со всем этим делать. Но Дэлглиш думал об этом с удовольствием. Еще в детстве, мальчишкой, он терпеть не мог бесцельно проводить каникулы. Правда, ему и представить было трудно, откуда, в результате какой детской провинности и чувства вины или ложно понятого долга родился и вырос этот странный мазохизм, с годами предъявлявший ему все более и более непререкаемые требования. Дэлглиша радовало, что в Норфолке ему будет чем заняться еще и потому, что он понимал: поездка в Норфолк – что-то вроде бегства. После четырех лет молчания его новый сборник стихов «"Как ответить?" и другие стихотворения» вышел из печати и был встречен критиками довольно шумно. И хотя критика эта неожиданно оказалась благожелательной, он обнаружил, что с трудом переносит внимание журналистов, как, впрочем, и интерес широкой публики. Он привык к тому, что после особенно громких дел о раскрытых им убийствах пресс-центру столичной полиции обычно давалось указание оградить Дэлглиша от излишней известности. У издательства же на этот счет были явно противоположные взгляды, и Дэлглиш откровенно радовался возможности удрать от издателей, критиков и восхищенной публики хотя бы недели на две.

Он успел заранее попрощаться с инспектором Кэйт Мискин: сейчас ее уже не было в управлении – она расследовала очередное дело. Главный инспектор Мэссингем получил командировку на курсы переподготовки в Брамсхиллский полицейский колледж, сделав, таким образом, новый шаг по тщательно намеченному пути наверх, к получению шнура главного констебля. Поэтому Кэйт временно занимала его место в спецотделе в качестве заместителя Дэлглиша. Адам зашел в ее кабинет – оставить записку с летним адресом. Здесь было, как всегда, очень чисто и аккуратно, все выглядело по-деловому разумно, было продумано до мелочей и все-таки впечатляюще женственно. На стене – единственное украшение: картина маслом, собственное творение Кэйт. Абстрактная живопись, вихрь коричневых тонов, пронизанных тонким лучом ядовито-зеленого. Чем чаще всматривался Дэлглиш в этот этюд, тем больше он ему нравился. На ничем не загроможденном столе стояла прозрачного стекла вазочка с фрезиями. Их аромат, сначала как будто неуловимый, вдруг донесся до Адама, усилив впечатление ее присутствия, физического присутствия в пустой комнате, впечатление странное и всегда более сильное, чем если бы Кэйт действительно сидела за столом и работала. Он положил записку на девственно чистый лист промокательной бумаги, покрывавшей стол, на самую его середину, и улыбнулся, заметив, что закрывает дверь с ненужной осторожностью. Теперь осталось только заглянуть в компьютерную, сказать словечко на прощание, и можно шагать к лифту.

Двери лифта уже закрывались, когда Дэлглиш услышал топот бегущих ног, веселый возглас, и Мэнни Каммингс вскочил в кабину, едва увернувшись от стальных челюстей сомкнувшихся створок. Как всегда, Каммингс весь бурлил от переполнявшей его энергии; казалось, стены лифта не смогут удержать этот энергетический вихрь внутри кабины. Каммингс помахивал большим конвертом из плотной коричневой бумаги.

– Здорово, что я тебя поймал, Адам. Ты ведь удираешь в Норфолк, верно? Если вдруг Свистун попадет в руки этих, из норфолкского отделения Угро, взгляни на него разок за меня, ладно? Может, это тот парень из Баттерси, которого мы ищем?

– Душитель из Баттерси? Думаешь, это вероятно? С учетом времени и данных медэкспертизы? Вряд ли стоит всерьез рассматривать такую возможность.

– Да нет, это практически невероятно. Но ты ведь знаешь, Дядюшка терпеть не может, когда хоть что-то остается непроверенным: каждый камушек надо обнюхать, каждый переулочек перетряхнуть. Я тут собрал кое-какие данные поподробней и айдентикит[3], просто так, на всякий случай. Ты ведь в курсе – нам кое-что уже удалось обнаружить. И я дал знать Рикардсу, что ты походишь по его территории. Помнишь Терри Рикардса?

– Помню.

– Похоже, он уже главный инспектор. Пошел в гору в Норфолке. Тут у нас у него бы так не вышло. Да еще, говорят, он женился. Может, помягчел чуток, а? Ох и крут!

– Я похожу по его территории, но слава Богу, не у него под началом, – ответил Дэлглиш. – А если Свистун попадет к ним в руки, зачем мне отбивать у тебя шанс провести денек на природе?

– Да я терпеть не могу проводить время на природе, особенно если поблизости гор нет. Подумай только, сколько денег ты сэкономишь налогоплательщикам! А я подскочу к вам туда, если будет на что взглянуть. Ну, Адам, молодец, что согласился. Хорошего тебе отдыха.

Только Каммингс был способен на такую наглость. Впрочем, для просьбы у него все-таки были кое-какие основания, тем более что Дэлглиш стал его начальником всего несколько месяцев назад и сам любил поговорить о необходимости сотрудничества и разумной экономии средств. Да и не похоже было, что придется хоть ненадолго прервать отпуск, чтобы бросить беглый взгляд на Свистуна – серийного убийцу из Норфолка, прогремевшего на всю Англию. Вряд ли они возьмут его живым или мертвым. Он «работает» в Норфолке вот уже пятнадцать месяцев, и последняя его жертва – Валери Митчелл, кажется? – четвертая по счету. Преступления такого рода всегда очень трудно расследовать, на них тратишь уйму времени и сил, чаще всего тщетно, и раскрытие их зависит порой больше от везения, чем от качества следовательской работы. Спускаясь по пандусу в подземный гараж, Дэлглиш взглянул на часы. Три четверти часа – и он отправится в путь. Но сначала надо закончить дела с издательством.

Глава 3

Лифт в издательстве «Герн и Иллингуорт» на Бедфорд-сквер был почти столь же древним, как и само здание – мемориал твердой приверженности фирмы определенному стилю: старомодной элегантности и некоей эксцентричной неделовитости. Под элегантной легковесностью фасада, однако, успешно формировалась иная, гораздо более энергичная манера вести дела. Пока лифт, отчаянно скрипя и вздрагивая, нес Дэлглиша вверх, Адам размышлял о том, что успех – вещь хоть и гораздо более приятная, чем провал, он все же несет с собой некоторые неизбежные неприятности. Одна такая неприятность в лице Билла Костелло, руководителя отдела рекламы и информации, поджидала его в невероятно тесном, вызывающем клаустрофобию[4] кабинете на пятом этаже.

Перемены в поэтической судьбе Адама Дэлглиша совпали с переменами внутри фирмы. Издательство «Герн и Иллингуорт» все еще существовало, поскольку эти два имени по-прежнему были напечатаны или вытиснены на обложках издаваемых книг под элегантным колофоном[5] старинной фирмы. Однако теперь оно стало лишь частью огромной многонациональной корпорации, совсем недавно включившей книги в широкий ассортимент других своих товаров, таких, как консервы, сахар и текстиль. Старый Себастьян Герн продал корпорации свое издательство – одно из немногих уцелевших индивидуальных издательств в Лондоне – за восемь с половиной миллионов фунтов и тут же женился на поразительно миловидной помощнице завотделом рекламы. Помощница едва дождалась заключения сделки, чтобы – хоть и не без дурных предчувствий, но с завидным здравомыслием заботясь о своем будущем – сменить статус новой любовницы на более прочный статус жены. Через три месяца Герн умер, и смерть его вызвала множество скабрезных комментариев, но очень мало сожалений. В личной жизни Себастьян Герн всегда оставался человеком осторожным, его эксцентричность, изобретательность и способность изредка пойти на риск находили выражение лишь в его издательской деятельности. Тридцать лет он был верным, хоть и совершенно лишенным воображения супругом собственной жены, и Дэлглиш решил, что если человек прожил семьдесят лет, почти безупречно подчиняясь общепринятым правилам, то это именно то, чего и требовала его натура. Герн умер вовсе не от сексуального истощения, если предположить, что – как хотелось бы верить пуританам – такое объяснение вообще возможно с медицинской точки зрения. Его погубил вирус новомодной сексуальной морали, устоять перед которой он не смог.

Новое руководство издательства стремилось всячески рекламировать своих поэтов, может быть, потому, что видело в них достойный противовес вульгарной и полупорнографической продукции собственных прозаиков. Правда, бестселлеры этих последних оформлялись с величайшим тщанием, будто элегантная обложка и высокое качество полиграфии могли возвести сугубо коммерческую банальность в ранг истинной литературы. Билл Костелло, назначенный в прошлом году руководителем отдела рекламы и информации, вовсе не считал, что фирма «Фабер и Фабер» должна обладать монополией на художественно оформленные издания поэтических произведений. Ему удалось добиться утверждения в печать целого списка стихотворных книг, хотя поговаривали, что сам он за всю свою жизнь не прочел ни строчки из творений современных поэтов. Тем не менее известно было, что Билл Костелло все же проявляет интерес к поэзии: он был председателем клуба Макгонагала. Члены этого клуба собирались в первый вторник каждого месяца в некоем пабе в Сити, чтобы отведать знаменитого пирога с мясом и почками – фирменного блюда хозяйки. После обильных возлияний каждый из них обязан был представить на суд коллег результат усилий какого-нибудь из английских поэтов, хуже которого, с его точки зрения, не было и нет. Один из собратьев по перу как-то предложил Дэлглишу собственное объяснение этого явления: «Бедняга поневоле должен читать слишком много современных стихов, недоступных его пониманию. Вот и не приходится удивляться, что время от времени ему требуется хорошая порция доступной пониманию белиберды. Это вроде истории с верным мужем, который время от времени бегает в местный бордель – с исключительно лечебными целями». Дэлглиш счел это объяснение остроумным, но вряд ли соответствующим действительности. Не было и признака того, что Билл Костелло прочел хоть какое-нибудь из стихотворений, которые так усердно рекламировал. Он приветствовал своего самого свеженького кандидата в герои теле- и радиовещания тоном, в котором звучали и наигранный оптимизм, и некоторый страх, будто он предчувствовал, что на этот раз ему попался твердый орешек.

Его маленькое, грустное, какое-то ребячье лицо странно контрастировало с весьма плотной фигурой, делая его похожим на Билли Бантера[6]. Казалось, он постоянно решает трудную задачу, где носить брючный ремень – над брюшком или под. Над – признак оптимистического отношения к действительности, под – явный симптом депрессии. Сегодня ремень опустился куда-то поближе к чреслам, свидетельствуя о пессимистических предчувствиях, которые и подтвердились в ходе последовавшей затем беседы. В конце концов Дэлглиш заявил очень твердо:

– Нет, Билл, я не стану спускаться на парашюте на стадион «Уэмбли» с книгой в одной руке и микрофоном в другой. И не собираюсь соревноваться с диктором вокзала Ватерлоо, читая по радио стихи пассажирам пригородных поездов. Этим беднягам хорошо бы на свой поезд успеть, до стихов ли тут.

– Да так многие делали, это старо как мир. А вот про Уэмбли это вы зря. Даже не знаю, кто вам такое мог наплести. Но послушайте-ка, вот что будет интересно на самом деле. Я рассказал Колину Маккею, и он прямо ухватился за эту мысль. Мы нанимаем красный двухэтажный автобус и ездим по всей стране. Ну, не по всей, а сколько успеем объехать за десять дней. Я попрошу Клер показать вам черновой план поездки и расписание.

– Как автобус партийной предвыборной кампании? – серьезным тоном спросил Дэлглиш. – С плакатами, лозунгами, громкоговорителями и воздушными шарами?

– А какой смысл все это делать, если люди даже не будут знать, что мы к ним едем?

– Ну, если на борту будет Колин, они в любом случае узнают о нашем приближении, и притом очень быстро. Как вы собираетесь добиться, чтобы он хоть изредка просыхал?

– Ну, он же замечательный поэт, Адам. И восхищается вами.

– Что вовсе не означает, что он будет рад путешествовать вместе со мной. И как же вы собираетесь назвать этот автобус? «Поэты – вперед!»? «В стиле Чосера[7]»? А может – «Вирши на колесах»? Нет, пожалуй, это слишком уж в духе Женского Института[8]. Что ж, тогда – «Поэтический автобус»? Это по крайней мере без претензий.

– Мы что-нибудь придумаем. Мне больше по душе «Поэты – вперед!».

– И где же мы будем останавливаться?

– В окрестностях городов, у соборов, в зданиях деревенских советов, в школах, пабах, придорожных кафе – повсюду, где соберется народ. Перспектива просто увлекательная. Мы подумывали о том, чтобы поезд нанять, но автобус гораздо маневреннее.

– И гораздо дешевле.

Костелло пропустил колкость мимо ушей.

– Поэты – в верхнем салоне, напитки и закуски – в нижнем. Стихи читаются с помоста. Реклама на всю страну. Радио. Телевидение. Отправляемся с набережной Темзы. Есть шанс, что дадут эфир на четвертом канале, ну и, конечно, в программе «Калейдоскоп». Мы рассчитываем на вас, Адам.

– Нет, – ответил несгибаемый Дэлглиш. – Даже шарики меня не соблазнят.

– Господи, Адам, вы же пишете все это! Это же вам должно быть интересно, чтоб люди вас читали… ну, хоть покупали бы ваши книги. А люди интересуются больше всего именно вами, особенно после вашего последнего дела, этого берроунского убийства.

– Их интересует поэт, который ловит убийц, или полицейский, который пишет стихи, а вовсе не его вирши.

– Да какая разница, что именно их интересует? И не говорите мне, что комиссар будет недоволен. Эти полицейские байки уже в ушах навязли.

– Ладно, не стану. Но он и в самом деле будет недоволен.

В конце концов, что нового мог он сказать? Он слышал вопросы читателей бесчисленное количество раз и старался ответить на них, как мог, если и без особого энтузиазма, то по крайней мере честно и искренне: «Почему такой тонкий поэт, как вы, занимается ловлей преступников?», «Что для вас важнее – поэзия или полиция?», «А то, что вы следователь, вам помогает или мешает?», «А зачем удачливому сыщику писать стихи?», «Какое из раскрытых вами дел вы считаете самым интересным? А вам когда-нибудь хотелось написать об этом поэму?» «А ваши любовные стихи – они написаны женщине, которая жива или умерла?»

Интересно, думал Дэлглиш, что, Филиппу Ларкину тоже досаждали вопросами о том, как ему удается одновременно быть поэтом и библиотекарем? Или Рою Фуллеру – приходилось ли ему тоже рассказывать, как он сочетает поэзию с юриспруденцией?[9]

– Ведь все вопросы вполне предсказуемы, – сказал он. – Я мог бы наговорить ответы на пленку – это сэкономило бы всем уйму времени и избавило от хлопот. Потом вы эти ответы прокрутили бы с автобуса.

– Ну, это же будет совсем не то. Они же именно вас хотят услышать, вас лично. И вообще можно подумать, что вы не хотите, чтоб вас читали.

А в самом деле – хотел ли он, чтобы его читали? Разумеется, ему хотелось, чтобы кое-кто прочел его стихи. Особенно одна читательница. И, прочитав, оценила. Может, это и унизительно, но так оно и есть. А другие… Что ж, по правде говоря, он хотел бы, чтобы его стихи читали, но чтобы покупали против воли – вовсе нет. Такая сверхчувствительность вряд ли могла прийтись по вкусу издательству «Герн и Иллингуорт». Дэлглиш чувствовал на себе взволнованный, умоляющий взгляд Билла. Так малыш смотрит на вазу со сладостями, которую отодвигают от него подальше. Дэлглиш подумал, что нежелание пойти Биллу навстречу – проявление одной из не самых лучших, но весьма типичных черт его характера. Ему и самому это было не по душе. Ведь и в самом деле нелогично: хотеть, чтобы тебя опубликовали, и не беспокоиться, покупают твои книги или нет. То, что публичное выражение признания, шумный успех, аплодисменты ему неприятны, вовсе не означает, что он совершенно лишен тщеславия. Просто ему легче, чем другим, удается держать это чувство в узде, не давать ему разрастаться. В конце концов, у него есть работа, верная пенсия в будущем, а теперь еще и значительное состояние, унаследованное от тетушки. Так что ему и нужды нет беспокоиться. И, взглянув на себя со стороны, Дэлглиш решил, что находится в положении неоправданно более привилегированном, чем, скажем, Колин Маккей, который скорее всего смотрит на него как на дилетанта в поэзии, да к тому же еще неженку и сноба. И кто же бросит в Колина камень, если это так?

Дэлглиш почувствовал облегчение и благодарность, когда распахнулась дверь и Нора Гэрни, завредакцией поваренных книг, энергичной походкой вошла в кабинет. Она всегда напоминала ему какое-то наделенное интеллектом насекомое; впечатление это усиливали блестящие, выпуклые глаза за круглыми стеклами огромных очков, непременный желтовато-коричневый свитер в поперечный рубчик и остроносые туфли без каблуков. Она ничуть не изменилась с тех пор, как Дэлглиш впервые ее увидел.

Нора Гэрни обрела власть и стала весьма влиятельным лицом в британском издательском деле исключительно в силу своей долговечности (она появилась у «Герна и Иллингуорта» в незапамятные времена, никто и не помнил, когда именно) и благодаря твердому убеждению, что иначе и быть не может. Похоже, что и при новой расстановке сил она по-прежнему будет обладать и влиянием, и властью. В последний раз Дэлглиш виделся с Норой месяца три назад на одном из приемов, регулярно устраиваемых фирмой. Адам не видел иного повода для этих приемов, кроме как заверить авторов, угощая их неизменными винами и бутербродами, что издательство по-прежнему существует, ведет с ними дела и остается все той же старой, неизменной и любимой фирмой. В список приглашенных включали в основном самых престижных авторов из всех издательских отделов – тактический ход, лишь усиливавший атмосферу напряженности и неловкости и мешавший сближению между фракциями. Поэты напивались и становились слезливыми или слишком любвеобильными в зависимости от склонностей; прозаики сбивались в кучку в одном из углов, словно рычащие псы, которым запретили кусаться; ученые мужи, игнорируя и остальных гостей, и хозяев, беседовали между собой, пространно аргументируя каждый свою точку зрения, а кулинары демонстративно, чуть надкусив, откладывали бутерброды на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, при этом лица их выражали либо явное отвращение, либо полное боли удивление, а иногда – легкий задумчивый интерес. Нора Гэрни отыскала Дэлглиша в каком-то углу и не выпускала его оттуда, желая обсудить с ним придуманную ею теорию: поскольку отпечатки пальцев каждого человека неповторимы, почему бы не взять их у всего населения страны? Затем ввести эти данные в компьютер и провести исследования с целью выяснить, не являются ли определенные сочетания линий и витков на этих отпечатках показателем криминальных наклонностей? Таким образом можно будет остановить преступность, а профилактика болезни ведь легче, чем лечение. Дэлглиш на это заметил, что криминальные наклонности скорее всего повсеместны, судя уже хотя бы по тому, где и как гости издательства припарковали свои машины, и справиться с данными такого рода будет просто невозможно. Не говоря уже об организационных трудностях и сложностях этического порядка, которые неминуемо возникнут при повальном снятии отпечатков. Следует учитывать и то, продолжал он, что преступность, если считать сравнение ее с болезнью правомерным, как и болезнь, гораздо легче диагностировать, чем лечить. И он даже почувствовал что-то вроде облегчения, когда ужасающих размеров дама-романистка, втиснутая в костюм из цветастого кретона и от этого похожая на шагающий на двух ногах диван, извлекла его из угла, выгребла из своей огромной сумки ком мятых повесток за парковку в неположенных местах и сердито поинтересовалась, что он, Дэлглиш, собирается по этому поводу предпринять.

Кулинаров в списке авторов издательства было не так уж много, зато лучшие из них имели весьма прочную репутацию. Они славились надежностью, оригинальностью и хорошим слогом. Мисс Гэрни была душой и телом предана своему делу и своим авторам, считая романы и стихи досадным, хотя, возможно, и необходимым приложением к главному делу издательства, цель которого – питать и издавать ее, Норы Гэрни, любимцев. Поговаривали, что сама она не очень-то хорошо умеет готовить. Это лишь подтверждало широко распространенное среди британцев убеждение (имеющее хождение и в более высоких, хоть и не столь полезных сферах человеческой деятельности), будто нет ничего опаснее для успеха дела, чем хорошее знание предмета. Дэлглиша нисколько не удивило, что Нора сочла его появление в издательстве совершенно случайным, а поручение передать гранки книги Элис Мэар – привилегией, выпавшей на его долю, и его священной обязанностью. Она к тому же спросила:

– Вас, наверное, вызвали в Норфолк помочь в поимке Свистуна?

– Да нет. Слава Богу, это дело норфолкского отделения уголовного розыска. В Скотланд-Ярд в таких случаях чаще обращаются в романах, чем в реальной жизни.

– Все равно очень удобно, что вы едете в Норфолк, не важно, по какой причине. Мне бы вовсе не хотелось доверить эти гранки почте. Но мне казалось, ваша тетушка живет в Суффолке. И кто-то упоминал, что мисс Дэлглиш умерла. Это правда?

– Она действительно жила в Суффолке пять лет тому назад. Потом переехала в Норфолк. И вы правы – тетушка умерла.

– Ну, знаете, Суффолк, Норфолк – разница невелика! Но я сожалею, что она умерла. – Она примолкла на минуту, словно размышляла о том, что человек смертен, и одновременно сравнивала два графства, не находя достоинств ни в том, ни в другом. – Если вдруг мисс Мэар не окажется дома, – снова заговорила она, – не оставляйте, пожалуйста, пакет у двери, хорошо? Я знаю, что в сельской местности все необычайно доверчивы, но, если вдруг гранки пропадут, это будет просто катастрофа. Если Элис Мэар нет дома, может, вы застанете ее брата. Алекс Мэар – директор атомной электростанции в Ларксокене. Впрочем, я передумала. Пожалуй, не стоит и ему оставлять эти гранки. Мужчины бывают ужасно безответственными.

Дэлглиш удержался от соблазна напомнить мисс Гэрни, что Алекс Мэар – один из ведущих физиков страны и на нем лежит ответственность за атомную электростанцию. Кроме того, если верить газетам, ему почти наверняка прочат новый пост – главы Комитета по ядерной энергии. Если уж ему нельзя доверить пакет с гранками… Но он сказал только:

– Если мисс Мэар дома, я вручу пакет ей в собственные руки. Если нет, я буду хранить его до тех пор, пока она не объявится.

– Я сообщила ей по телефону, что пакет уже в пути, так что она будет вас ждать. Я очень четко надписала адрес печатными буквами. «Обитель мученицы». Надеюсь, вы знаете, как туда добраться.

Костелло не выдержал:

– Он умеет пользоваться картой. Он ведь полицейский, вы не забыли?

Дэлглиш заверил мисс Гэрни, что знает, где находится «Обитель мученицы», и знаком, хоть и не очень близко, с Алексом Мэаром. Правда, сестру его он не встречал. Тетушка вела довольно замкнутый образ жизни, но в сельской глубинке соседи так или иначе встречаются и знакомятся друг с другом. И хотя Элис Мэар в то время отсутствовала, ее брат нанес Дэлглишу формальный визит, чтобы выразить свои соболезнования по поводу кончины мисс Дэлглиш.

Наконец пакет, устрашающе обмотанный крест-накрест клейкой лентой и на редкость большой и тяжелый, оказался в руках у Дэлглиша, и лифт неспешно понес его вниз, в подвал. Оттуда можно было выйти прямо в небольшой гараж издательства, где ждал Адама его «ягуар».

Глава 4

Вырвавшись из узловатых щупалец восточных предместий Лондона, Дэлглиш смог наконец прибавить скорость и к трем часам уже проехал деревню Лидсетт. Правый поворот увел его с прибрежного шоссе на узкую, но гладкую асфальтовую дорогу меж двух заполненных водой рвов, в золотистом мареве тростниковых зарослей, колеблемых ветром. И тут ему впервые подумалось, что он наконец-то снова чувствует запах моря. Тот сильный и резкий, но как бы живущий лишь в воображении запах Северного моря, что пробуждал в нем ностальгические воспоминания о детстве, о школьных каникулах, об одиноких прогулках в ранней юности, когда он сражался с непокорными рифмами первых своих стихов, о тетушке, худой и высокой, с биноклем на шее, шагавшей бок о бок с ним к местам обитания столь любимых ею птиц. А вот и такие знакомые старые деревянные ворота, что по-прежнему громоздятся здесь, перегораживая дорогу. Их неизменное существование на этом месте всегда поражало Адама, поскольку ворота не служили никакой видимой цели. Возможно, правда, что они символически отгораживали мыс от Большой земли, заставляя проезжего задуматься, действительно ли ему стоит ехать дальше. Ворота, качнувшись, легко открылись при первом же толчке, но закрывать их, как всегда, было значительно труднее. Пришлось подтаскивать створки на место, чуть приподняв от земли; когда Дэлглиш наконец накинул проволочное кольцо, запирая ворота, его охватило знакомое предвкушение необычного: он оставил за собой суетливый будничный мир и ступил на землю, которая, как бы часто ни приезжал он сюда, навсегда останется для него чуждой территорией.

Теперь он ехал через открытое пространство мыса к дальним соснам у самого берега моря. Единственный жилой дом по левой стороне дороги – дом приходского священника, старый, викторианских времен. Квадратное тяжелое строение из красного кирпича казалось совершенно неуместным за неухоженной зеленой изгородью из кустов рододендрона и лавра. Справа земля плавно поднималась к подножию южных скал. Можно было разглядеть черную пасть бетонного дота, уцелевшего со времен войны и, казалось, так же не поддающегося разрушению, как противостоящие ударам волн бетонные громадины – остатки старых фортификаций, наполовину утонувшие в прибрежном песке. На севере, на фоне смятой волнами синевы моря, золотились в лучах низкого солнца разбитые арки и обломки колонн разрушенного бенедиктинского аббатства. Преодолев невысокий взлобок, Дэлглиш наконец увидел верхнее крыло Ларксокенской мельницы, а за ней, темным силуэтом на фоне неба – серую громаду Ларксокенской АЭС. Дорога, по которой он ехал, плавно забирала влево и вела к самой станции, однако, насколько он знал, теперь почти не использовалась. Все движение, включая тяжелый транспорт, шло по новой подъездной дороге к АЭС, проложенной чуть севернее этой. Мыс был пустынен и почти совсем гол: редкие, далеко разбросанные друг от друга деревья, искалеченные ветром, изо всех сил цеплялись корнями за скудную, не слишком добрую к ним почву. Проезжая мимо еще одного почти совсем разрушенного дота, Дэлглиш вдруг подумал, что весь мыс похож на мрачное, заброшенное поле битвы; тела убитых давно вывезли прочь, но воздух по-прежнему содрогается от пушечных выстрелов и винтовочного огня давно проигранных битв, а здание АЭС нависает над искореженной землей, словно грандиозный памятник неизвестным жертвам прошлых войн, воздвигнутый сегодня.

Раньше, когда Дэлглиш наезжал в Ларксокен, он видел «Обитель мученицы» далеко внизу, из окна комнатки под крышей, на самой верхушке мельницы. Тетушка и он – оба любили смотреть оттуда на пространство мыса, уходящего в море. Однако ему не приходилось видеть коттедж вблизи, и теперь, подъехав к нему вплотную, Дэлглиш был поражен тем, как мало подходит сюда слово «обитель». Солидный двухэтажный дом в форме буквы «Г» стоял к востоку от дороги. Стены его выложены из мелкозернистого песчаника и кое-где оштукатурены. Со стороны, противоположной дороге, меж двумя крыльями дома – выложенный каменными плитами дворик, откуда открывается вид на кустарниковую пустошь; за ней, метрах в пятидесяти, дюны, поросшие травой, а за ними – море. Никто не вышел ему навстречу, и, прежде чем протянуть руку к дверному звонку, Дэлглиш приостановился – прочесть надпись на каменной плите, врезанной в песчаник справа от двери.

В обители, стоявшей на этом месте, жила Агнес Поули, мученица протестантка, сожженная в Ипсвиче 15 августа

1557 года в возрасте 32 лет.

Екклезиаст, Глава 3, Стих 15.

Доска была простая, без украшений, глубоко вырезанные в камне буквы элегантны, в стиле Эрика Гила[10]. Дэлглиш вспомнил: тетушка говорила, что доска была сделана прежними владельцами дома в конце двадцатых годов, когда он был впервые перестроен.

Религиозное воспитание имеет то преимущество, что человек способен вспомнить хотя бы наиболее известные тексты из Священного писания. Здесь же и усилий никаких не требовалось: девятилетний неслух-приготовишка, он как-то должен был переписать самым красивым почерком всю третью главу из Екклезиаста. Его учитель, старый Гамбойл, привыкший быть экономным во всем, глубоко верил, что переписывание должно преследовать сразу несколько целей, сочетая наказание за провинность с воспитанием литературного вкуса и религиозным образованием. Строки, написанные округлым детским почерком, навсегда врезались в память Адама. Интересный же текст выбрали эти люди, подумал он.

Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было: и Бог воззовет прошедшее.

Он позвонил, и ему не пришлось долго ждать: дверь почти сразу же открылась. Перед ним оказалась высокая женщина с правильными чертами лица, одетая с тщательно продуманной небрежностью. Черный шерстяной свитер, шелковая косынка у горла и светло-коричневые брюки – все это было дорогое, элегантное и в то же время выглядело совершенно по-домашнему. Дэлглиш узнал бы ее повсюду, так похожа была она на своего брата, хоть и выглядела на несколько лет старше. Считая само собой разумеющимся, что каждый из них знает, с кем имеет дело, Элис Мэар отошла от двери и жестом пригласила Дэлглиша войти.

– Как любезно, что вы дали себя уговорить, мистер Дэлглиш, – сказала она. – Только боюсь, Нора Гэрни слишком навязчива. Стоило ей услышать, что вы отправляетесь в Норфолк, как она избрала вас своей жертвой. Вас не затруднит отнести гранки на кухню?

У нее было запоминающееся лицо с глубокими, широко посаженными глазами и прямыми бровями, хорошей формы чуть слишком плотно сжатый рот, густые, начинающие седеть волосы, зачесанные назад и закрученные пышным узлом. Дэлглиш помнил, что на рекламных фотографиях она казалась даже красивой – какой-то подавляющей, интеллектуальной и при этом типично английской красотой. Однако, встретившись с ней лицом к лицу, он обнаружил, что даже здесь, у себя дома, она была так внутренне напряжена, настолько лишена хотя бы искорки женственности и так стремилась оградить свое «я» от чуждого вторжения, что выглядела гораздо менее привлекательной, чем можно было ожидать. Однако, здороваясь с ним, она протянула ему крепкую, прохладную ладонь, и улыбка ее, хоть и очень быстро погасшая, была на удивление приятной.

Тембр голоса всегда был для Адама очень важен, может быть, даже слишком важен, подумал он. Голос Элис Мэар не был резким или неприятным, но звучал неестественно, словно женщина специально напрягала связки.

Он прошел за ней по коридору в дальнюю часть дома. Кухня просторная, метров десять в длину, отметил он, и служит, по-видимому, сразу трем целям: это гостиная, мастерская и рабочий кабинет одновременно. Правая половина помещения представляет собой прекрасно оборудованную кухню с газовой плитой фирмы «Ага» и отдельным духовым шкафом. Здесь же стоит колода для рубки мяса, а справа от двери – открытый шкаф с набором сверкающих сковородок и кастрюль. За ним – длинный разделочный стол с треугольной деревянной подставкой для кухонных ножей. Посередине комнаты большой дубовый стол, а на нем – тяжелая керамическая ваза с букетом сухих цветов. В левой стене – камин, в котором горят дрова, в нишах по обе стороны – книжные полки от пола до потолка. На полу перед камином – широкая каменная плита, по бокам которой – два плетеных кресла с высокими спинками и весьма искусным узором густого плетения, на них подушки в ярких лоскутных чехлах. Перед одним из широких окон – бюро с закатывающейся наверх крышкой, а справа от него – ворота с полуоткрытыми верхними створками, откуда можно увидеть мощенный каменными плитами дворик. Дэлглиш разглядел даже любовно выставленные на солнце изящные терракотовые горшки с зеленью; скорее всего это пряные травы Элис Мэар, предположил он.

Комната, в которой не было ничего лишнего, ничего претенциозного, казалась очень удобной и вызывала в душе чувство удивительного покоя. Дэлглиш даже на миг задумался: отчего бы это? Может быть, запах трав и свежеиспеченного теста рождал это чувство? Или чуть слышное тиканье стенных часов, которые, казалось, не только отмечают бег секунд, но и заставляют время течь медленнее? А может, это ритмичное биение моря, доносящееся сквозь полуоткрытые двери? Красивые и удобные кресла с подушками, создающие ощущение благополучия? Сознание, что здесь хорошо и вкусно кормят? Открытый камин с горящими в нем поленьями? А может быть, эта кухня просто напомнила ему о кухне в доме приходского священника, где Адам – единственный и очень одинокий ребенок – встречал тепло и нетребовательное доброе участие и где его кормили поджаренными хлебцами, истекающими маслом, и угощали запретными вкусностями?

Он положил гранки на открытое бюро, отказался от предложенного хозяйкой кофе и пошел вслед за Элис Мэар назад, к парадной двери. Элис проводила его до машины и сказала:

– Я была очень огорчена, когда узнала о вашей тетушке. Огорчена за вас. Мне кажется, для орнитолога смерть перестает быть чем-то ужасным, особенно когда слабеют зрение и слух. А умереть, как она – во сне, не испытывая страданий и не обременяя других… Завидный конец. Но для вас… Вы ведь знали ее так долго, что вам она, должно быть, казалась бессмертной.

Формальные соболезнования всегда трудно высказывать и тяжко выслушивать. Они обычно звучат либо банально, либо неискренне. Слова Элис были полны искренности и понимания. Джейн Дэлглиш действительно казалась ему бессмертной. Наше прошлое, подумал Адам, держится на очень старых людях. Уходят они, и на какое-то время представляется, что и наше прошлое, и мы сами нечто совершенно нереальное. Он ответил:

– Не думаю, что смерть вообще казалась ей чем-то ужасным. Но я вовсе не уверен, что хорошо понимал тетушку, и теперь жалею, что не попытался узнать ее получше. Мне очень ее недостает.

Элис Мэар сказала:

– Я тоже ее не знала. Может быть, и мне следовало попытаться узнать ее получше. Она была человеком очень замкнутым. Я думаю, она была одной из тех счастливых женщин, которые находят, что приятнее всего общение с самими собой. И всегда кажется, что посягательство на такую самодостаточность – беспардонная наглость. Может быть, и вы такой же? Но если вы способны выносить общество других людей, то в четверг я приглашаю на обед нескольких знакомых. В основном это коллеги Алекса с электростанции. Если вам интересно, приходите. Обед – в восемь. Сбор – с половины восьмого.

Последние слова прозвучали скорее как вызов, чем приглашение. К собственному удивлению, Дэлглиш это приглашение принял. Впрочем, и вся эта встреча вызывала некоторое удивление. Элис Мэар стояла, следя с напряженной серьезностью, как он отпускает сцепление и разворачивает машину, и у него создалось впечатление, что она критическим оком оценивает, хорошо ли он с этим справляется. Ну что ж, подумал он, по крайней мере она не спросила, собирается ли он помогать норфолкской полиции в поимке Свистуна.

Глава 5

Минуты через три он убрал ногу с акселератора. Прямо перед ним по левой стороне узкой дороги брела группка детей. Старшая девочка катила перед собой прогулочную коляску; двое младших шли рядом, у нее по бокам, схватившись за поручни коляски. Услышав шум машины, девочка обернулась, и Дэлглиш увидел худенькое нежное лицо, обрамленное золотисто-рыжими волосами. Он узнал их: это были ребятишки семьи Блэйни, он как-то встретил их на берегу вместе с матерью. Очевидно, старшая девочка ходила за покупками: полочка под сиденьем складной коляски была доверху забита пластиковыми пакетами и сумками. Инстинктивно Адам сбавил скорость. Вряд ли детям грозила сейчас реальная опасность: Свистун выискивал себе жертвы по ночам, а не среди белого дня, да к тому же ни одна машина не проехала мимо с тех пор, как Дэлглиш свернул с прибрежного шоссе. Но девочка с трудом катила перегруженную коляску, и вряд ли ей вообще следовало находиться так далеко от дома. Дэлглишу не приходилось видеть коттедж семьи Блэйни, но тетушка говорила, что они живут милях в двух к югу от мельницы. Он припомнил, что знал об этом семействе. Отец их – художник – пробавлялся случайными заработками, его невыразительные, слишком красивые акварели продавались по всему побережью в кафе и лавках, посещаемых туристами, а мать была безнадежно больна – рак. «Хотел бы я знать, жива ли она еще?» – подумал он. Его первым поползновением было погрузить ребятишек в машину и отвезти домой, но он понимал, что из этого ничего не выйдет. Почти наверняка старшая – Тереза, кажется? – уже твердо знает, что не следует принимать от чужих предложение подвезти, особенно от незнакомых мужчин, а он ведь фактически был здесь чужой. Неожиданно для себя самого он развернул «ягуар» и помчался назад, к «Обители мученицы». На этот раз парадная дверь была открыта настежь, и на выстланном красной плиткой полу лежала широкая солнечная полоса. Элис Мэар услышала шум подъехавшей машины и вышла из кухни, вытирая мокрые руки. Он сказал:

– Ребятишки Блэйни идут домой по дороге. Тереза везет коляску и пытается справиться с близнецами. Я подумал, что мог бы подвезти их, если бы со мной была женщина. Кто-то, кого они знают.

Она ответила только:

– Меня они знают.

Без лишних разговоров она отправилась в кухню, затем снова вышла, прикрыла входную дверь, не позаботившись запереть ее, и села в машину рядом с ним. Включая передачу, Дэлглиш случайно коснулся ее колена и почувствовал, как она отпрянула: движение было едва заметным, скорее даже не физическим, а эмоциональным, не внешним, а внутренним. Этакое деликатное напоминание: не следует вторгаться на территорию моего «я». «Вряд ли это движение вызвано отвращением ко мне лично», – подумал Дэлглиш. И молчание ее вовсе не было неприязненным. Когда они заговорили, беседа была совсем краткой. Он спросил:

– Что, миссис Блэйни еще жива?

– Нет. Умерла полтора месяца тому назад.

– Как же они справляются?

– Думаю, не очень-то хорошо. Но Райан Блэйни не хочет, чтобы посторонние вмешивались в их жизнь. Я его понимаю. Стоит ему чуть уступить, и половина патронажных работников Норфолка, профессионалов и просто любителей, сядет ему на голову.

Когда они нагнали ребятишек, Элис Мэар открыла дверцу машины и заговорила с девочкой:

– Тереза, это мистер Дэлглиш. Он хочет вас всех подвезти домой. Он – племянник мисс Дэлглиш, с Ларксокенской мельницы. Кто-то из двойняшек может устроиться у меня на коленях, тогда вы все вместе с коляской поместитесь на заднем сиденье.

Тереза, взглянув на Дэлглиша без улыбки, мрачновато произнесла «спасибо». Она напомнила ему портреты молодой Елизаветы Тюдор: такие же золотисто-рыжие волосы, обрамляющие странно недетское лицо, одновременно скрытное и сдержанно-спокойное, такой же острый нос и настороженный взгляд. Личики двойняшек – смягченное издание ее собственного лица – вопрошающе повернулись к ней и тут же озарились робкими улыбками. Похоже было, что одевали ребятишек в спешке, и одежда их не очень-то подходила для долгих прогулок на мысу даже в теплый осенний день. На одной из двойняшек было летнее платьице из розовой в крапинку хлопчатобумажной ткани с двойными оборками, на другой – клетчатая блузка и передник. Тощие ножонки – без чулок. На Терезе – джинсы и заношенная футболка с картой лондонского метро на груди. Дэлглишу пришло в голову, что футболку когда-то привезли из школьной поездки на экскурсию в Лондон. Футболка была велика девочке, и худенькие веснушчатые руки торчали из широких бесформенных рукавов, словно палки. В отличие от сестер Энтони был одет слишком тепло – в рейтузы, джемпер и стеганую куртку, а сверх всего на нем был еще и шерстяной шлем с помпоном, натянутый низко на лоб. Мальчик взирал из-под козырька на происходящее мрачно, без улыбки, решительный и надменный, словно Цезарь.

Дэлглиш вылез из машины и попытался было вытащить мальчика из коляски. Однако он тут же потерпел поражение: ноги малыша никак не желали вылезать из-под перекладины. Неподвижный и пассивный, словно туго связанный узел, Энтони оказался неожиданно тяжелым и теплым; похоже было, что приходится иметь дело с плотной и не очень приятно пахнущей припаркой. Тереза улыбнулась Дэлглишу беглой сочувственной улыбкой, извлекла пакеты и сумки из-под сиденья коляски, а затем ловко высвободила из нее братца и усадила верхом к себе на левое бедро; другой рукой одним энергичным движением она сложила коляску. Адам забрал у нее ребенка, а она помогла сестрам устроиться в машине и скомандовала неожиданно резко:

– Не шуметь, сидеть тихо!

Энтони, моментально распознавший отсутствие всяческой компетенции, крепко вцепился липкой пятерней Адаму в волосы и на минуту прижался к нему щекой: щека была такой мягкой и нежной, словно лица коснулся лепесток. Все это время Элис Мэар спокойно сидела в машине, наблюдая за происходящим, но не сделав ни малейшей попытки помочь. И невозможно было угадать, о чем она думает.

Но когда «ягуар» тронулся, она обернулась к Терезе и спросила с поразительной мягкостью:

– А отец знает, что вы одни путешествуете?

– Папа поехал к мистеру Спарку. На ежегодный техосмотр. А мистер Спарк думает, что машина осмотра не пройдет. А я обнаружила, что у нас молоко кончилось для Энтони. А ему молоко обязательно нужно. И еще одноразовые пеленки.

Элис Мэар сказала:

– В четверг я даю обед. Если твой папа разрешит, может быть, ты захочешь прийти помочь мне с готовкой? Как в прошлый раз?

– А что вы собираетесь готовить, мисс Мэар?

– Наклонись поближе, я тебе скажу на ухо. Мистер Дэлглиш будет одним из гостей, а я хочу устроить им всем сюрприз.

Золотистая головка прижалась к седеющей, и мисс Мэар зашептала что-то на ухо Терезе. Тереза заулыбалась, потом с серьезным и довольным видом кивнула: великий женский заговор состоялся.

Путь к коттеджу указала ему Элис Мэар. Проехав около мили, они свернули к морю, и «ягуар» запрыгал по узкой немощеной дороге между двумя высокими рядами неухоженной зеленой изгороди из кустов куманики и бузины. Дорога вела к воротам Скаддерс-коттеджа: название было грубо выведено на доске, прибитой к одной из створок. За коттеджем усыпанная гравием дорога расширялась настолько, что можно было спокойно развернуться, и упиралась в сложенную из валунов дамбу метров в двадцать длиной. За дамбой явственно слышалось ритмичное дыхание прибоя.

Скаддерс-коттедж, невысокий, с низкими окнами и покатой черепичной крышей, с необузданно разросшимся перед ним запущенным цветником, выглядел очень живописно. Тереза пошла к дому первой, ступая по высокой, почти до колен, траве между кустами не подстриженных роз, поднялась на крыльцо и потянулась за ключом. Ключ висел на высоко вбитом гвозде, не столько в целях безопасности, предположил Дэлглиш, сколько для того, чтобы его не потеряли. С Энтони на руках Дэлглиш вошел вместе со всеми в дом.

Здесь было неожиданно светло: распахнутая дверь в противоположном конце дома вела в застекленную пристройку, откуда открывался широкий вид на мыс. В большой комнате царил беспорядок: деревянный стол посередине был все еще заставлен остатками полдневной трапезы, стояли тарелки с пятнами томатного соуса, с недоеденной колбасой, большая открытая бутылка с оранжадом; на детском стульчике у камина валялись детские одежки; в доме пахло молоком, детским потом и дымком из камина. Но все это оставалось как бы на грани восприятия. Главное же внимание привлекала большая картина маслом, поставленная на стул «лицом» к входной двери. Это был женский, в три четверти, портрет, написанный с необычайной силой. Портрет главенствовал в доме, так что Дэлглиш и Элис Мэар, войдя, приостановились, молча вглядываясь в картину. Художник удержался от гротеска, остановившись на самом его пороге, но Дэлглиш чувствовал, что задачей его было не столько передать физическое сходство, сколько создать некую аллегорию. Крупный, с полными губами рот, надменный взгляд пристальных глаз, темные, волнистые, в стиле прерафаэлитов[11] волосы, развевающиеся по ветру… И за всем этим – тщательно прорисованная панорама мыса, все предметы выписаны с обостренным вниманием к деталям, как у примитивов XVI века: викторианский пасторский дом, руины аббатства, полуразрушенный дот, искалеченные ветром деревья, маленькая белая мельница, словно детская игрушка, и – мрачным силуэтом на фоне пылающего закатного неба – бетонное здание атомной электростанции. Но именно фигура женщины, написанная свободными мазками, была здесь главной, она как бы нависала над пейзажем, простирая руки с повернутыми наружу ладонями, словно пародируя благословляющий жест. Про себя Дэлглиш уже вынес картине приговор: не было сомнений, что технически она выполнена блестяще, но перегружена деталями и – он это явственно ощущал – рукой художника водила ненависть. Намерение Блэйни написать этюд «Зло» было очевидно, не требовалось даже подписи под картиной. Она так резко отличалась от обычных его работ, что без размашистой подписи – просто «Блэйни» – Дэлглиш засомневался бы, действительно ли это его работа. Он вспомнил бледные, невыразительные акварели красивейших мест Норфолка, выставленные художником на продажу в местных магазинах: Блэкни, церковь Св. Петра Манкрофтского и собор Святой Троицы в Норидже. Такие можно писать с почтовых открыток, впрочем, скорее всего так оно и было. Еще ему вспомнились одна-две небольшие картины маслом, висевшие в местных пабах и ресторанах, написанные небрежно, с явной экономией красок. Но и они резко отличались от хорошеньких акварелей, и трудно было поверить, что их писала та же рука. Однако портрет отличался и от тех, и от других. И поражало то, что художник, способный столь продуманно создать этот цветовой всплеск, художник, наделенный таким техническим мастерством и богатым воображением, довольствовался производством заурядных сувениров для продажи заезжим туристам.

– А вы и не знали, что я могу так, верно?

Потрясенные картиной, ни Адам, ни Элис не услышали почти бесшумных шагов Райана Блэйни, вошедшего в открытую дверь. Он обошел комнату, встал рядом с ними и впился взглядом в портрет, словно видел его впервые. Девочки, как бы подчиняясь невысказанному приказу, окружили отца. Будь они постарше, это инстинктивное движение можно было бы принять за сознательное выражение семейной солидарности. В последний раз Дэлглиш видел Блэйни полгода назад: тот шлепал босиком по воде у самой кромки пляжа, с походным мольбертом, кистями и красками в холщовой сумке через плечо. Адам был поражен переменой, происшедшей с этим человеком. Высокий, под два метра ростом, в драных джинсах и распахнутой почти до пояса клетчатой шерстяной рубахе, в сандалиях, открывавших костистые грязные ступни, он казался просто иссохшим. Его черты словно докрасна раскалила ярость: рыжие волосы и борода растрепались, глаза налились кровью, кожа, туго обтянувшая лицо, покраснела от ветра и солнца. Но под глазами и на высоких скулах синяками лежала усталость. Дэлглиш заметил, как Тереза вложила ладошку в широкую ладонь отца, а одна из двойняшек обняла его ногу обеими руками. Каким бы яростным ни представал этот человек внешнему миру, у его детей не было перед ним страха.

Элис Мэар спокойно сказала:

– Добрый день, Райан.

Ответа она, по всей видимости, и не ждала. Кивком головы указав на портрет, она продолжала:

– Это действительно потрясающе. Что вы собираетесь с ним делать? Полагаю, она вряд ли согласилась позировать вам, и не думаю, что вы это писали по заказу.

– Зачем ей было позировать? Я это лицо наизусть знаю. Выставлю портрет в Норидже, на Выставке современного искусства, в октябре, если сумею его туда доставить. Мой универсал вышел из строя.

Элис Мэар сказала:

– На следующей неделе я собираюсь в Лондон. Могу захватить портрет и завезти на выставку, если вы дадите мне адрес.

Блэйни ответил:

– Как хотите.

В его голосе не было ни тени благодарности, но Дэлглишу показалось, что в нем звучало облегчение. Потом Блэйни добавил:

– Я его упакую, надпишу и оставлю в сарае, где работаю, слева от двери. Свет там прямо над дверью. Можете забрать картину, когда вам будет удобно. И стучать к нам не надо.

Последние слова он произнес почти как приказ, как суровое предупреждение.

Мисс Мэар откликнулась:

– Я позвоню вам, как только выяснятся мои планы. Кстати, вы, кажется, не знакомы с мистером Дэлглишем. Он увидел ваших ребятишек на дороге и решил подвезти их до дома.

Блэйни не сказал «спасибо», но после некоторого колебания протянул Дэлглишу руку, которую тот поспешил пожать. Потом произнес грубовато:

– Мне по душе была ваша тетушка. Она позвонила, когда жене стало худо, и предложила свою помощь, а когда я ответил, что ни она, ни кто другой ничем помочь не могут, не стала больше приставать. Некоторых людишек не оторвать от смертного одра. Вроде Свистуна – удовольствие получают, глядя, как человек помирает.

– Да, – сказал Дэлглиш. – Она никогда ни к кому не приставала. Мне ее очень недостает. И мне жаль, что такое случилось с вашей женой.

Блэйни ничего не ответил, только пристально посмотрел на Адама, как бы оценивая искренность этих простых слов. Потом сказал только:

– Спасибо, что ребятам помогли. – И взял сынишку, сидевшего у Адама на плече. Жест был явно прощальный.

Пока Дэлглиш выезжал по немощеному проезду на верхнюю дорогу, они молчали. Впечатление было такое, как будто их обоих окутала особая атмосфера коттеджа, и необходимо было сбросить чары, прежде чем заговорить друг с другом. Вывернув на асфальт, он спросил:

– Что это за женщина на портрете?

– Мне и в голову не пришло, что вы ее не знаете. Это Хилари Робартс, исполняющая обязанности главного администратора электростанции. Вообще-то вы увидите ее у меня на обеде в четверг вечером. Она купила Скаддерс-коттедж года три назад, когда впервые приехала в эти места. И с некоторых пор пытается выставить Блэйни оттуда. Мы тут все несколько задеты происходящим.

Дэлглиш спросил:

– Зачем ей выселять их? Она что, собирается жить в этом доме?

– Вряд ли. Я думаю, она просто хотела вложить деньги в недвижимость, а теперь собирается продать коттедж. На нашем побережье, даже в таком глухом месте – особенно в таком глухом месте, – дом – это ценность. И в каком-то смысле справедливость на ее стороне. Блэйни говорил, что снимает коттедж ненадолго. Мне кажется, она испытывает к нему неприязнь из-за того, что он как бы воспользовался болезнью жены, ее смертью, а теперь использует детей в качестве предлога, чтобы отказаться от своего обещания и ничего не предпринимать для переезда теперь, когда коттедж ей понадобился.

Дэлглиш был заинтересован и удивлен: Элис Мэар так много знала о делах округи, а он-то полагал, что она человек замкнутый и ее вовсе не волнуют ни дела соседей, ни их проблемы. А сам он? Размышляя о том, продать мельницу или оставить себе и наезжать сюда в отпуск, он думал сбегать сюда от лондонских забот; смотрел на нее, как на нечто экзотическое, удаленное отовсюду, способное дать ему временное укрытие от служебных проблем и тягот литературного успеха. Но насколько мог он, пусть и временный обитатель здешних мест, отрешиться от тех, кто жил рядом, от их личных трагедий, не говоря уже об их званых обедах? Уклониться от соседского гостеприимства довольно просто, надо только набраться решимости, а он умел быть безжалостным, когда приходилось защищать свое уединение. Но менее явные требования добрососедства вряд ли можно отбросить с той же легкостью. Это в Лондоне можно жить совершенно анонимно, создавая свою собственную среду; можно сознательно выстраивать собственный образ, который хотелось бы представить миру. В деревне же человек – существо общественное, ежедневно и ежечасно подвергающееся суду и оценке других таких же существ. Именно так он и жил в детстве и ранней юности, в таком же пасторском доме, принимая по воскресеньям участие в литургии, которая не только отражала, но толковала и освящала сменяющие друг друга времена сельскохозяйственного года. Это был мир, который он покинул без особых сожалений и вовсе не ожидал, что в Ларксокене снова встретится с ним. Но обязанности, налагаемые этим миром и глубоко укоренившиеся в его иссохшей, бесплодной почве, никуда не исчезли. Тетушка Адама, человек весьма замкнутый, вела уединеннейший образ жизни, но даже и она навещала соседей и старалась помочь семейству Блэйни. Он подумал о художнике, недавно потерявшем жену и прикованном к этому захламленному коттеджу за массивной каменной дамбой; о том, как из ночи в ночь этот человек прислушивается к непрекращающимся стонам морского прибоя и ведет счет обидам – реальным или воображаемым, – которые и породили ту самую ненависть, что полыхает в созданном им портрете. Это не могло пойти на пользу ни ему самому, ни его детям. Впрочем, мрачно усмехнулся Дэлглиш, вряд ли это могло пойти на пользу и Хилари Робартс. Он спросил:

– А что, ему хоть кто-то официально помогает с детьми? Ведь ему нелегко.

– Помогают, когда он соглашается эту помощь принять. Местные власти устроили двойняшек в дневную детскую группу. Их подвозят туда почти каждый день. А Тереза, разумеется, ходит в школу. Ездит на автобусе – он подходит к самому переулку. Вместе с отцом они кое-как справляются с малышом. А Мэг Деннисон – она ведет хозяйство у пастора Копли и его жены, живет с ними в старом пасторском доме – считает, что мы должны делать для них гораздо больше, только трудно сказать, что именно. Я-то полагала бы, что ей уже до смерти надоело возиться с детьми, она ведь бывшая учительница. Что до меня, я и притворяться не стану, что хоть что-то в детях понимаю.

Дэлглиш припомнил, как она секретничала с Терезой в машине, вспомнил внимательное личико девочки и преобразившую ее улыбку, и подумал, что мисс Мэар понимает по крайней мере одного ребенка гораздо лучше, чем готова это признать.

Но тут его мысли снова возвратились к портрету. Он заметил:

– Должно быть, не очень приятно, особенно в таком немноголюдном сообществе, стать объектом столь явного недоброжелательства.

Она сразу же поняла, что он имеет в виду.

– Скорее ненависти, чем недоброжелательства, не правда ли? Неприятно и даже страшновато. Впрочем, Хилари Робартс не так-то легко напугать. Но она стала для Райана чем-то вроде наваждения, навязчивой идеи, особенно после смерти жены. Ему хочется верить, что Хилари Робартс своими придирками свела ее в могилу. Я думаю, это вполне понятно. Людям так свойственно искать, на кого бы взвалить ответственность и за свои несчастья, и за свою собственную вину. Им всегда нужен козел отпущения. А Хилари Робартс очень подходит для этой роли.

История была не из приятных, и на фоне впечатления, оставленного портретом, вызвала у Дэлглиша смешанное ощущение подавленности и дурного предчувствия, которое он тут же попытался стряхнуть с себя как нечто совершенно иррациональное. Он рад был оставить эту тему, и дальше они ехали в полном молчании до самых ворот «Обители мученицы». К великому удивлению, Элис Мэар протянула ему руку и снова улыбнулась своей необычайно привлекательной улыбкой.

– Хорошо, что вы подвезли ребятишек. И я рада, что увижу вас в четверг вечером. Вы сможете составить собственное впечатление о Хилари Робартс. И сравнить оригинал с портретом.

Глава 6

В то время как «ягуар» одолевал взлобок, Нийл Паско выносил мусор, заполняя один из двух контейнеров, стоявших у жилого автофургона. Он вынес два пластиковых мешка с пустыми жестянками из-под консервированного супа и детского питания, запачканными одноразовыми пеленками, овощными очистками и связку сплющенных картонных ящиков. Из мешков несло гнилью, хотя Нийл старательно их запечатал. Засунув мусор в контейнер и плотно закрыв крышку, Нийл подивился в который уж раз тому, как сильно меняется количество мусора в доме, если там появляется женщина и один полуторагодовалый ребенок. Взобравшись в фургон, он произнес:

– Какой-то «яг» только что проехал. Похоже, племянник мисс Дэлглиш вернулся.

Эми, тщетно пытавшаяся вставить непокорную ленту в древнюю пишущую машинку, даже головы не подняла.

– А, полицейский. Наверное, приехал помогать Свистуна ловить.

– Это не его дело. Свистун к Столполу никакого отношения не имеет. Может, у него просто отпуск. А может, ему надо решить, что с мельницей делать. Вряд ли он сможет жить тут, а работать в Лондоне.

– Слушай, а почему бы тебе не спросить у него: может, нам можно на мельнице пожить? Мы могли бы прибирать там, присматривать, чтоб бродяги не поселились. Ты же вечно бубнишь, что это антисоциально – иметь по два дома да еще оставлять жилье пустым. Давай поговори с ним. Слабо? А то сама поговорю, если у тебя поджилки трясутся.

Нийл знал – это не столько предложение, сколько угроза, пусть даже лишь наполовину всерьез. Но сейчас, обрадованный ее словами, тем, что она так просто дала понять, что они вместе и она не собирается его бросить, он и в самом деле подумал, что это было бы удачным решением всех проблем. Ну, почти всех. Однако, окинув взглядом фургон, он мигом вернулся в неприглядную реальность. Сегодня уже трудно было припомнить, как все здесь выглядело года полтора тому назад, до того как Эми и Тимми появились в его жизни. Самодельные полки из фруктовых ящиков, заполненные книгами, стояли у стены. В посудном шкафчике – две кружки, две тарелки и суповая миска – все, что полностью отвечало его нуждам; безупречный порядок и чистота в кухне и уборной; кровать, аккуратно застеленная вязаным шерстяным покрывалом из разноцветных квадратиков; на вешалке – походный платяной шкаф со скудной одеждой, все остальное – в ящике под сиденьем.

Эми вовсе не была грязнулей. Она постоянно что-нибудь стирала или мыла: мылась сама, мыла голову, стирала свои немногочисленные одежки. Ему приходилось часами носить воду из крана, что рядом с Клифф-коттеджем, – им было разрешено пользоваться этим краном. Он то и дело должен был ездить в Лидсетт за газовыми баллончиками, а от постоянно кипевшего на плите чайника фургон наполнялся сырым, душным туманом. Но Эми была невероятно неряшлива: ее одежда вечно валялась там, где она ее сбросила, туфли оказывались закинутыми под стол, трико и лифчики – засунутыми под подушки, а пол и поверхность стола были усеяны игрушками Тимми. Косметика – кажется, единственная роскошь, которую позволяла себе Эми, – беспорядочно громоздилась на единственной полочке в тесной душевой, а порой Нийл обнаруживал открытые полупустые баночки и бутылочки в буфете, где хранилась еда. Он улыбнулся, представив, как коммандер Адам Дэлглиш, этот, несомненно, весьма привередливый вдовец, пробирается сквозь груды всего этого хлама, чтобы обсудить, подходят ли ему Нийл и Эми в качестве блюстителей порядка на Ларксокенской мельнице.

Да к тому же еще всякое зверье. Эми была неизлечимо сентиментальна по отношению к малым мира сего, и жизнь в фургоне редко обходилась без какого-нибудь заброшенного, искалеченного или умирающего от голода существа. Эми приносила домой чаек с облепленными нефтью крыльями, отмывала их, держала в клетке, пока они не приходили в себя, и отпускала на волю. Несколько недель у них жил приблудный пес-дворняга, они назвали его Герберт. Пес страдал дискоординацией движений, и на морде у него было написано мрачное неодобрение всего и вся. Ненасытный аппетит Герберта требовал таких затрат на собачьи бисквиты и мясные консервы, что в бюджете образовалась весьма значительная брешь. К счастью, Герберт через некоторое время сбежал и, к величайшему огорчению Эми, больше не появился, хотя его поводок так и остался висеть на двери фургона, бесполезным напоминанием тревожа душу. А теперь здесь обитали два черно-белых котенка, которых она обнаружила на травянистой обочине прибрежной дороги, когда вместе с Нийлом возвращалась на машине из Ипсвича. Эми крикнула Нийлу, чтобы он остановил машину, подхватила котят и, в ярости откинув назад голову, принялась выкрикивать ругательства в адрес всего жестокосердного человечества. Котята спали на кровати Эми, лакали молоко или чай из первого попавшегося блюдца, с замечательным терпением переносили шумные ласки маленького Тимми и, к великому счастью, довольствовались самыми дешевыми кошачьими консервами, какие можно было отыскать. Но Нийл был рад, что они здесь, это казалось ему еще одним доказательством, что Эми не собирается уходить.

Нийл нашел Эми – он говорил «нашел» так, словно речь шла о необычайно красивом камешке, выброшенном на берег волной, – в один прекрасный день в конце июня. Это было в прошлом году. Она сидела на галечном пляже, глядя в море, охватив колени руками. Тимми спал на коврике у ее ног. На нем была пушистая голубая пижамка с капюшоном, по которой гуляли вышитые утята. Круглое личико, спокойное и розовое, словно кукольное, казалось, не вмещается в капюшон, шелковистые ресницы лежали на пухлых щеках, словно нарисованные тонкой кистью. И в самой Эми виделось что-то от прекрасно задуманной и точно выполненной куклы: очаровательная, почти идеальной формы голова на точеной шее, курносый носик с россыпью веснушек, небольшой рот с полными, красиво очерченными губами и гребешок коротко стриженных волос – золотистых от природы, но у концов окрашенных в ярко-оранжевый цвет. Волосы вспыхивали золотом в солнечных лучах и трепетали от легкого ветерка, так что казалось, голова живет своей собственной жизнью, отдельно от тела; потом этот образ сменился другим, и девушка представлялась Нийлу ярким экзотическим цветком. Нийл помнил каждую мелочь этой первой встречи. На Эми были выцветшие голубые джинсы и белая футболка, плотно облегавшая высокую грудь с выпуклыми сосками; казалось, тонкая хлопчатобумажная ткань не может защитить ее от прохладного ветерка. Он осторожно подошел к ней, стараясь не встревожить девушку и всем своим видом выказывая дружелюбие. Она обратила к нему взгляд удивительных фиалково-синих глаз с приподнятыми к вискам уголками. В них светилось любопытство.

Он сказал тогда, глядя на нее сверху вниз:

– Меня зовут Нийл Паско. Я живу вон в том фургоне, у обрыва. Как раз собираюсь чай вскипятить. Может, хотите выпить чашечку?

– Не откажусь, если вы и правда собираетесь чай пить. – И она сразу же отвернулась, снова устремив взгляд в море.

Минут через пять, скользя на песчаных дюнах, Нийл спустился к ней, держа в каждой руке по кружке; в кружках плескался горячий чай. Неожиданно для себя самого он произнес:

– Можно сесть рядом с вами?

– Дело ваше. Места на пляже бесплатные.

Он опустился на гальку рядом с ней, и теперь они вместе молча смотрели вдаль. Вспоминая об этом, он поражался и собственной дерзости, и кажущейся неизбежности, и естественности этой первой встречи. Прошло несколько минут, прежде чем он набрался решимости спросить, как она добралась до пляжа. Она пожала плечами:

– Автобусом до деревни, потом на своих двоих.

– Это ведь далеко – пешком, да еще с ребенком на руках.

– Я привыкла далеко ходить пешком с ребенком на руках.

И тут, отвечая на его робкие вопросы, она рассказала ему свою историю. Девушка говорила спокойно, не жалуясь и, казалось, не испытывая особого интереса к тому, о чем говорила, будто все это случилось с кем-то другим. Нийл подумал, что ее история не так уж необычна. Эми жила на пособие и снимала комнату в маленьком частном пансионе в Кромере. Раньше она жила в Лондоне, в пустующих домах, а потом решила, что летом ребенку неплохо будет подышать морским воздухом. Только это не очень-то получилось. Хозяйка пансиона была в общем-то недовольна, что у жилички ребенок, а кроме того, приближался курортный сезон, и она могла получить за комнату гораздо больше. Эми не думала, что ее могут выставить, но не собиралась оставаться там, с этой стервой-хозяйкой.

Нийл спросил:

– А что, отец ребенка не мог бы помочь?

– А у него нет отца. Отец был, конечно… то есть я хочу сказать, он же не Иисус Христос. Но теперь отца у него нет.

– Вы хотите сказать: он умер? Или просто ушел?

– Могло ведь быть по-всякому, и то и другое, верно? Слушайте, если бы я знала, кто отец, я бы знала, и где он, понятно?

Снова воцарилось молчание. Она время от времени отпивала чай из кружки, а ребенок крепко спал, посапывая и почти не шевелясь. Через несколько минут Нийл заговорил снова:

– Слушайте, если вы ничего другого не найдете в Кромере, вы можете пожить какое-то время вместе со мной в фургоне. – И поспешно добавил: – Ну, я хочу сказать, там есть вторая спальня. Очень маленькая, места хватает только на одну койку, но на время и это подойдет. Я понимаю, это место слишком уж изолированное, зато близко к берегу и для ребенка хорошо.

Она снова обратила к нему взгляд своих удивительных глаз, и Нийл был смущен и растерян, впервые разглядев в них ум и холодный расчет.

– Ладно, – сказала Эми, – если ничего другого не найду, завтра вернусь.

Всю ту ночь он не мог заснуть, полунадеясь, полуопасаясь, что она вернется. И она вернулась – с Тимми на бедре и всеми своими пожитками в рюкзаке за спиной. С тех пор и фургон, и жизнь Нийла безраздельно принадлежали ей. Нийл не был уверен, что за чувство он к ней испытывает: любовь, привязанность, жалость? Или все вместе? Он знал только, что в его полной тревог и волнений жизни второе по важности место занимает страх, что Эми уйдет. Он прожил в этом фургоне чуть больше двух лет, получив грант в своем университете на Севере для исследования влияния промышленной революции на сельские районы Восточной Англии. Он почти закончил диссертацию, но в последние полгода забросил работу над ней, посвятив себя целиком главной страсти своей жизни – крестовому походу против использования ядерной энергии. Из фургона, стоявшего у самого моря, открывался вид на Ларксокенскую АЭС, мрачным силуэтом рисовавшуюся на фоне неба, олицетворяя собой и символ, и угрозу, столь же бескомпромиссную, как и его воля бороться с ней. Именно отсюда, из фургона, Нийл руководил небольшой группой людей, участников движения «Народ против атома» (НПА). Он был и организатором, и лидером этого движения. Вообще с фургоном Нийлу невероятно повезло. Владельцем Клифф-коттеджа был канадец, которого тоска по родине привела назад, в Англию, так сказать, вернула к корням. На миг поддавшись ностальгии, он и приобрел Клифф-коттедж, собираясь наезжать сюда на отдых. Лет пятьдесят тому назад здесь, в этом коттедже, было совершено убийство. Вполне заурядное бытовое убийство: задерганный женой и доведенный до крайности муж поднял топор на сварливую бабу. И хотя случай этот не таил в себе ничего загадочного и не вызвал особого интереса, крови было пролито немало. Уже после того, как канадец приобрел коттедж, его жене рассказали об убийстве во всех подробностях, ярко описав и расколотый череп и забрызганные кровью стены. Женщина во всеуслышание заявила, что ноги ее в этом доме не будет ни летом, ни в какое иное время. Уединенность дома, когда-то считавшаяся его главным достоинством, теперь казалась отталкивающей, даже зловещей. Вдобавок ко всему местные власти не выразили сочувствия далеко идущим планам канадца и не разрешили ему перестроить дом. Разочарованный и утративший иллюзии из-за проблем, связанных с неудачным приобретением, канадец забил окна коттеджа досками и возвратился в Торонто, решив, что когда-нибудь снова приедет и тогда уж окончательно разберется, что делать. Предыдущий владелец дома оставил у черного входа большой старомодный жилой фургон, и канадец легко согласился сдать его Нийлу за два фунта в неделю: он верно рассудил, что не будет вреда, если кто-то станет присматривать за его собственностью. Так фургон стал одновременно и домом Нийла, и его служебным кабинетом, откуда он руководил антиядерной кампанией. Нийл старался не думать о том, что будет с ним через полгода, когда истечет срок его гранта и ему придется искать работу. Он знал только, что во что бы то ни стало должен остаться здесь, на мысу, всегда видеть перед собой это чудовищное здание, этого монстра, искалечившего пейзаж и его, Нийла, жизнь.

Однако теперь к неопределенности его будущего финансового положения прибавилась еще более страшная проблема. Месяцев пять тому назад он присутствовал на Дне открытых дверей, устроенном на АЭС для местного населения. Исполняющая обязанности главного администратора станции Хилари Робартс произнесла краткое вступительное слово. Нийл Паско бросил вызов всему, что делается в округе, заявила она, и то, что планировалось как предварительная информация для установления более тесного контакта с жителями округи, закончилось чуть ли не публичным скандалом. В следующем номере издаваемого им бюллетеня Нийл сообщил о скандале в выражениях, которые позднее сам счел не очень-то уместными. Хилари Робартс подала на него в суд за клевету. Дело должно было слушаться через четыре недели, и он прекрасно знал, что независимо от того, выиграет он дело или проиграет, ему грозит разорение. Если Хилари до тех пор не помрет – а с чего бы ей вдруг помирать? – наступит конец его жизни на мысу, конец организованному им движению, конец всем его планам и надеждам.

Эми печатала адреса на конвертах: надо было разослать последние экземпляры бюллетеня. Уже готова была целая пачка, и он принялся складывать листки и заклеивать конверты. Работа была не из легких: Нийл экономил на размерах и качестве бумаги, и конверты грозили вот-вот лопнуть. В списке адресатов значилось двести пятьдесят имен, из них лишь незначительное меньшинство активно поддерживало НПА. В большинстве своем участники движения не считали нужным платить членские взносы, и многие экземпляры бюллетеня часто отправлялись наугад, без запроса, в местные органы власти, общественные организации, фирмы и промышленные предприятия в районе Ларксокена и Сайзвелла. Нийлу хотелось бы знать, сколько экземпляров из этих двухсот пятидесяти будут и в самом деле прочитаны. И вдруг с горечью и отчаянием он подумал, во сколько же ему обойдется даже это небольшое мероприятие. Кроме того, бюллетень в этом месяце вышел не очень-то удачным. Перечитав один из экземпляров перед тем, как вложить его в конверт, Нийл пришел к выводу, что текст плохо организован и не имеет четкого сюжета. Сейчас главной целью было опровергнуть все шире распространявшееся утверждение, что при использовании ядерной энергии можно избежать парникового эффекта и она не принесет никакого вреда окружающей среде. Но путаные идеи и предложения – вроде того, чтобы перейти на использование энергии солнца или заменить обычные электролампочки такими, которые потребляют на семьдесят пять процентов меньше электроэнергии, – казались наивными и малоубедительными. В своей статье он утверждал, что электроэнергия, производимая атомными электростанциями, не сможет на самом деле заменить такие энергоносители, как нефть и уголь, если все государства мира не начнут строить по шестнадцать новых реакторов в неделю в течение пяти лет, начиная с 1995 года. Такая программа практически неосуществима, а если и осуществится, то ядерная опасность возрастет в непереносимой прогрессии. Но все его статистические данные, как и все приводимые им цифры, были собраны из разных источников: им не хватало достоверности, они не убеждали. Все, что он писал, казалось ему чужим, словно выходило не из-под его пера. Остальная часть бюллетеня была заполнена мешаниной пугающих историй о нарушенных обещаниях безопасности, о сокрытии фактов превышения уровня радиационного фона, о сомнениях, вызываемых использованием устаревших АЭС типа «Магнокс» и нерешенными проблемами складирования и транспортировки ядерных отходов. Обо всем этом он писал уже много раз. Что же касается проблемы складирования и транспортировки ядерных отходов, ему пришлось немало потрудиться, чтобы найти одно-два хоть сколько-нибудь разумных письма для раздела «Письма читателей»: иногда ему казалось, что все психи северо-западного Норфолка читают бюллетень НПА. Но больше никто.

Эми сражалась с западающими клавишами пишущей машинки. Она сказала:

– Нийл, эта проклятая машинка ни к черту не годится. Было бы куда быстрей писать адреса от руки.

– Ну, она же стала гораздо лучше работать теперь, когда ты ее почистила. И новая лента смотрится отлично.

– Все равно ни черта не выходит. Почему ты не купишь новую? В конце концов, это сэкономит тебе кучу времени.

– Не могу.

– Не можешь купить новую машинку и думаешь, что можешь спасти весь мир?

– Чтобы спасти мир, вовсе не нужно ничего иметь. Иисус Христос ничего не имел: ни дома, ни денег, ни собственности.

– Мне помнится, когда я впервые здесь появилась, ты говорил, что ты неверующий.

Его всегда удивляло, что Эми, которая, казалось, не обращает на него никакого внимания, всегда могла напомнить ему, что он говорил несколько месяцев тому назад. Он ответил:

– Я не верю, что Христос был Богом. Я вообще не верю, что Бог есть. Но я верю в то, чему Он учил.

– Ну, если Он не был Богом, я не вижу, почему надо верить в то, чему Он учил. Правда, я не очень-то помню чему, только что надо подставлять другую щеку. А вот уж в это я никак не верю. То есть я хочу сказать, это бессмыслица какая-то. Если кто-то даст тебе по левой щеке, дай ему по правой, только посильнее. Ну я, конечно, знаю, что Его распяли на кресте, так что все это не очень-то пошло Ему на пользу. Вот тебе, пожалуйста, – подставляй другую щеку.

Нийл сказал:

– У меня тут где-то Библия есть. Ты могла бы почитать о Нем, если есть охота. Начни с Евангелия от Марка.

– Нет уж, спасибо огромное. Мне и в приюте этого с избытком хватало.

– В каком приюте?

– В обыкновенном. Перед тем как Тимми родился.

– И долго ты там жила?

– Две недели. Ровно на две недели дольше, чем надо. А потом сбежала и нашла пустующий дом.

– Где это?

– В Айлингтоне, Кэмдене, на Кингс-Кросс, в Сток-Ньюингтоне[12]. А тебе не все равно? Я ведь теперь здесь, верно?

– Верно, Эми.

Погруженный в свои мысли, Нийл не заметил, что перестал вкладывать бюллетень в конверты. Эми сказала:

– Слушай, если ты не хочешь тут помогать, пойди-ка смени прокладку у крана, он уже сколько недель течет. И Тимми постоянно шлепается в грязь.

– Хорошо, – согласился он. – Сейчас поменяю.

Нийл снял ящик с инструментами со шкафа – его убирали туда, чтобы Тимми не мог дотянуться. Хорошо было выйти из фургона на воздух. В последние недели Нийлу все чаще казалось, что в захламленном фургоне его душит клаустрофобия. Выйдя наружу, он наклонился над решетчатым манежем, в котором, словно в клетке, возился Тимми. Вместе с Эми они собрали на пляже камушки покрупнее, отыскивая те, что с дыркой посередине, и Нийл нанизал их на крепкую бечевку. Потом он привесил их вдоль одной из боковин манежа, и Тимми часами с восторгом играл камушками, то гремя ими о решетку, то постукивая их друг о друга, а то пытаясь затащить какой-нибудь в рот. Иногда он беседовал с каким-нибудь из них, произнося бесконечные назидательные речи на своем собственном языке и время от времени издавая торжествующие вопли. Опустившись на колени и взявшись руками за прутья, Нийл потерся носом о носик Тимми, и малыш наградил его широкой улыбкой, отозвавшейся в сердце Нийла нежностью и болью. Мальчик очень походил на мать: та же круглая головка на нежной шейке, такой же прекрасной формы рот. Только глаза были совсем другие – широко расставленные, большие и круглые, ярко-голубые, они сияли под прямыми пушистыми бровями, которые почему-то напоминали Нийлу светлых пушистых гусениц. Нежность, которую пробуждал в его душе малыш, была столь же, хоть и по-иному, велика, как и нежность, которую Нийл испытывал к матери Тимми. И он не мог теперь себе представить жизнь на мысу без них обоих.

А в борьбе с краном он потерпел сокрушительное поражение. Как ни работал он ключом, как ни прилаживался, повернуть винт он так и не смог. Даже такая мелкая работа по хозяйству явно была ему не по силам. Он уже слышал презрительный голос Эми: «Ты хочешь изменить мир, а сам не можешь даже прокладку сменить!» Через пару минут он сдался, поставил ящик с инструментом у стены коттеджа и прошел к самому краю обрыва. Потом, скользя по склону, спустился к берегу. Хрустя галькой и перешагивая через наносы, он подошел к самой кромке пляжа и нетерпеливо сорвал с ног ботинки. Когда гнет несбывшихся надежд и неосуществленных стремлений, мысли о будущем, не сулившем ничего хорошего, непереносимо тяжким бременем ложились ему на плечи, только здесь обретал он покой. Он стоял без движения, глядя, как изгибается вздымающаяся вверх волна и низвергается, расплеснув пенные заверти и обдавая брызгами его босые ноги; как нагоняющие друг друга широкие округлые языки лижут гладкий песок, и волна отступает, оставляя на берегу узоры кружевной пены. Однако сегодня даже это бесконечно повторяющееся чудо не приносило облегчения. Он смотрел вдаль, на горизонт невидящим взором и думал о своей сегодняшней жизни, о безнадежном будущем, об Эми, о родителях. Сунув руку в карман, он нащупал смятый конверт – последнее письмо из дома, от матери.

Нийл понимал, что родители разочарованы в нем, хотя ни отец, ни мать никогда не говорили об этом открыто. Ему хватало и намеков: «Миссис Рэйли все спрашивает, а что ваш Нийл, чем занимается? Мне не хочется говорить ей, что ты живешь в фургоне и у тебя нет постоянной работы».

И матери, разумеется, не хотелось никому говорить, что он живет в этом фургоне с девушкой. Он написал родителям об Эми, потому что они постоянно грозились приехать посмотреть, как он живет. И хотя не похоже было, что такое может на самом деле случиться, это добавило лишних тревог в его и без того полное волнений существование.

«Я лишь на время приютил одинокую мать с ребенком, она платит мне тем, что перепечатывает на машинке мою работу. Не беспокойтесь, я не собираюсь ни с того ни с сего подарить вам незаконнорожденного внука».

Уже когда письмо было отправлено, он устыдился: дешевенький юмор был слишком похож на предательство, а ведь Нийл и вправду любил Тимми. И все равно мать не нашла в его словах ничего забавного, и письмо нисколько ее не успокоило. Оно вызвало целый поток маловразумительных предостережений, обид и упреков, и завуалированных ссылок на возможную реакцию миссис Рэйли, если та когда-нибудь услышит о происходящем. Только два его брата в глубине души были довольны той жизнью, какую он для себя выбрал.

Им обоим не удалось поступить в университет, и теперь разница между ними давала им обоим лишний повод самодовольно, часто и долго сравнивать его и свой собственный стиль жизни: у обоих комфортабельные дома в районе, где живут не самые незначительные служащие фирмы; ванные при спальнях; у каждого – фальшивый камин в той комнате, что они называют гостиной; у обоих жены работают; каждые два года и тот и другой приобретают новые машины и, в складчину купив таймшер, они проводят отпуск на Майорке. И вывод – Нийл знал это совершенно точно – всегда был один и тот же: ему, разумеется, следовало бы взять себя в руки, он ведет себя неправильно, и это после всех жертв, на которые пошли родители ради того, чтобы он мог поступить в колледж, а вот теперь видно, что все эти деньги потрачены впустую.

Эми он ничего про это не говорил, однако с радостью поверял бы ей все свои горести, выкажи она хоть малейший интерес. Но она не задавала вопросов о его прошлом и ни слова не говорила о своем. Голос ее, ее тело, ее запах были теперь знакомы Нийлу нисколько не меньше, чем его собственные, но, по существу, он знал о ней сейчас не больше, чем когда она впервые появилась на берегу. Она не желала получать никаких вспомоществований от благотворительных организаций. «Мне вовсе не хочется, чтобы проныры из министерства здравоохранения и соцобеспечения совали сюда нос, пытаясь выяснить, не спим ли мы вместе», – говорила она. Нийл соглашался. Ему тоже не хотелось. Но ради Тимми, думал он, все-таки стоило бы получить то, что ей могли предложить. Денег он ей не давал, но питались они на его счет, и это было вовсе не так уж легко: университетский грант таял с невероятной быстротой. Никто ее не навещал, никто не звонил. Иногда ей приходили открытки, обычно с видами Лондона и ничего не значащим текстом. Насколько он знал, она на них не отвечала.

Между ними так мало было общего. Периодически она помогала ему с делами НПА, но он не мог с уверенностью сказать, насколько глубоко она сочувствует его делу. Однако он знал, что его пацифизм она считает глупостью. Вспомнить хотя бы их разговор сегодня утром…

– Слушай, если я живу по соседству с врагом, у которого имеется нож, ружье и пулемет, а у меня все это тоже есть, я вовсе не стану избавляться от всего этого вперед него. Я скажу ему: валяй брось нож, потом ружье, потом и пулемет. Он и я – одновременно. С какой это стати я первая брошу свое оружие, а его останется при нем?

– Но кто-то же должен начать, Эми. Нужно положить начало доверию. Отдельные люди или целые государства, но мы должны найти в себе силы открыть сердца доверию и, протянув другим раскрытые ладони, сказать: «Смотрите, я безоружен, все, чем я обладаю, – это человечность. Мы все живем на одной планете. Мир полон страданий и боли, зачем нам увеличивать их? Страху не должно быть места на земле».

– А я не вижу, почему бы мой сосед вдруг бросил оружие, если я безоружна, – упрямо возразила Эми.

– А зачем ему тогда оружие? Ему больше незачем тебя бояться.

– Да он просто захочет его сохранить, потому что ему нравится, что он вооружен. И ему, может, захочется в один прекрасный день его применить. Потому что он любит власть и хочет, чтобы я знала свое место. Честно, Нийл, ты иногда кажешься ужасно наивным. А люди такие, какие есть.

– Но мы ведь не можем больше так рассуждать, Эми. Мы ведь говорим не о ножах, не о ружьях, даже не о пулеметах. Мы сейчас говорим об оружии, которое нельзя применить, не уничтожив самих себя, а может быть, и всю нашу планету. Но ты молодец, что помогаешь с делами НПА, хоть и не сочувствуешь нам.

Эми ответила:

– Ну, НПА – это совсем другое дело. Тут я очень даже сочувствую. Просто я считаю, что ты только время зря тратишь на все эти письма, статьи и выступления. От всего этого никакого толку не будет. Бороться с людьми надо их же оружием.

– Но мы ведь уже кое-чего добились. Во всем мире простые люди организуют марши, демонстрации протеста, заставляют власти предержащие услышать свой голос, заявляя, что хотят мира на земле для себя и своих детей. Простые, обыкновенные люди, такие, как ты.

И тут она вдруг чуть не сорвалась в крик:

– Я тебе не «простые люди»! И не называй меня «обыкновенной»! Если и есть на свете простые, обыкновенные люди, я к ним не отношусь!

– Извини, Эми, я вовсе не в этом смысле…

– Тогда нечего было так говорить.

Единственное, в чем они походили друг на друга, было их нежелание есть мясную пищу. Вскоре после того, как Эми поселилась в фургоне, Нийл сказал ей:

– Я вегетарианец, но тебе и Тимми вовсе не обязательно отказываться от мяса.

Говоря это, он подумал, что не знает, полагается ли ребенку в этом возрасте есть мясо. И добавил:

– Время от времени ты можешь, если захочешь, покупать отбивную в Норидже.

– Я буду есть то же, что и ты. Животные ведь меня не едят, и я их есть не стану.

– А Тимми?

– Тимми ест все, что ему дают. Он не капризуля.

И правда. Нийл и представить себе не мог ребенка более покладистого, чем Тимми, и такого почти всегда всем довольного, как он. Нийл углядел на доске объявлений в Норидже, что продается подержанный манеж, и привез его домой на крыше машины. В манеже Тимми мог ползать часами, иногда поднимаясь на ножки; он с трудом удерживал равновесие, а ползунки сползали и путались у него в ногах. Если что-нибудь выводило его из себя, он приходил в ярость, зажмуривал глаза, задерживал дыхание и издавал вопль такой устрашающей силы, что Нийл не удивился бы, если бы весь Лидсетт примчался посмотреть, кто из них мучает несчастного младенца. Эми в таких случаях никогда не шлепала сына. Она выхватывала его из манежа, сажала на бедро и относила к себе на кровать со словами:

– Чертовски громко орет.

– Слушай, может, тебе побыть с ним? Он так надолго задерживает дыхание, что вполне может задохнуться. Просто убьет себя.

– Ты что, псих? Убьет себя! Когда это такие дети себя убивали?

И вот теперь Нийл знал, что жаждет ее всем своим существом, она нужна ему, а он ей – нет, она не позовет его больше, не рискнет снова получить отказ.

Поселившись в фургоне, Эми на вторую же ночь отодвинула перегородку, отделявшую ее койку, и молча подошла к кровати Нийла. Совершенно нагая, она стояла и без улыбки смотрела на него сверху вниз. Он сказал ей:

– Послушай, Эми, тебе вовсе не надо со мной расплачиваться.

– Я никогда ни с кем не расплачиваюсь. А если и расплачиваюсь, то не так. Ну, дело твое. – Она помолчала. Потом спросила: – А ты, часом, не гомик?

– Нет. Просто не люблю случайных связей.

– Не любишь или считаешь, что не следует их иметь?

– Наверное, я считаю, что не следует их иметь.

– Ты, значит, верующий?

– Да нет, не верующий. Ну если и верующий, то не в принятом смысле слова. Просто дело в том, что для меня секс – слишком важная штука, я не могу к этому относиться как к чему-то случайному. Понимаешь, если бы мы стали спать вместе и я… ну, скажем, разочаровал бы тебя, мы могли бы поссориться и ты ушла бы… Ты могла бы подумать, что тебе следует уйти. И ушла бы… И Тимми забрала.

– Ну и что? И ушла бы.

– Мне бы не хотелось, чтобы это было из-за меня, из-за того, что я сделал.

– Или из-за того, чего ты не сделал. Ладно. Ты, наверное, прав. – Она опять помолчала. – Значит, тебе было бы неприятно, если б я ушла?

– Да, – ответил он. – Неприятно.

Она отвернулась.

– Знаешь, я ведь всегда в конце концов ухожу. Только раньше это никому не было неприятно.

Больше она никогда ему себя не предлагала. И он знал, что тот первый раз был и последним. Теперь между перегородкой и его кроватью они втиснули кроватку Тимми. По ночам, проснувшись оттого, что пошевелился малыш, Нийл протягивал к кроватке руки и в отчаянии сжимал ладонями прутья боковины: ему не преодолеть эту хрупкую преграду, этот символ непроходимой пропасти, пролегшей между ними. Эми спала так близко, линии ее гибкого, с гладкой кожей тела вызывали в памяти образ то ли белоснежной чайки, то ли серебристой рыбки; он слышал ее дыхание, каждый вдох и выдох – словно чуть слышное эхо дыхания моря. Все его тело стремилось к ней, и он вжимался лицом в комковатую подушку, заглушая стон безнадежного желания. Что такого могла она увидеть в нем, что привлекло бы ее к нему, сделало бы его нужным ей? Что, кроме благодарности, как в ту единственную ночь, жалости, любопытства или просто скуки? Он ненавидел свое тело, тощие ноги с такими узловатыми коленями, что они казались деформированными; свои маленькие, подслеповатые, слишком близко посаженные глаза; редкую бородку, неспособную скрыть слабый рот и безвольный подбородок. К тому же его порой мучили приступы ревности. Не имея никаких тому доказательств, он убедил себя, что у Эми кто-то есть. Она часто говорила, что хочет одна побродить по мысу. И он смотрел, как она уходит, уверенный, что она идет на свидание к любовнику. И когда она возвращалась, ему казалось, что он видит, как пылают ее щеки, как улыбаются губы от пережитого счастья, казалось даже, что он чуть ли не обоняет запах ее любви.

Он уже получил из университета сообщение, что его грант не будет продлен. Такое решение не было для него неожиданностью: его предупреждали, что это может случиться. Он старался сэкономить побольше из своего гранта, чтобы продержаться, пока не найдется какая-нибудь работа поблизости. Не важно, какая именно. Он готов был на что угодно, лишь бы остаться на мысу и продолжать борьбу. Теоретически, полагал он, он мог бы руководить движением НПА откуда угодно, лишь бы это было в пределах Великобритании. Но он сознавал, что неразрывно связан с Ларксокенским мысом, с этим фургоном, с этим бетонным чудовищем в пяти милях отсюда, столь явно поработившим не только его воображение, но и волю. Нийл попытался было закинуть удочку, прощупать почву в одном-двух местах, но местные работодатели не очень-то жаждали иметь дело с хорошо известным агитатором; даже те из них, кто на словах сочувствовал антиядерному движению, не спешили предложить ему работу. Может, боялись, что он будет слишком много энергии отдавать движению НПА. И накопленные деньги таяли гораздо быстрее теперь, когда дополнительных расходов требовали Эми, Тимми и даже котята. А тут еще прибавилась угроза возбуждения дела о клевете. И даже не угроза – реальность.

Когда минут через десять он вернулся в фургон, оказалось, что Эми тоже бросила работать. Она лежала на кровати, устремив взгляд в потолок. Котята – Смадж и Виски – улеглись у нее на животе, свернувшись калачиком.

Глядя на нее сверху, он произнес довольно резко:

– Если эта Робартс поднимет дело о клевете, мне понадобятся деньги. Мы не сможем жить так, как раньше. Надо все спланировать.

Она сразу же поднялась и села, пристально глядя ему в лицо. Котята оскорбленно запищали и бросились прочь.

– Ты хочешь сказать, мы не сможем здесь остаться?

Это «мы» обычно придавало ему бодрости, но сейчас он едва обратил на это внимание.

– Вполне вероятно.

– Но почему же? Ведь ты вряд ли найдешь жилье дешевле, чем этот фургон. Попробуй-ка снять комнату на одного за два фунта в неделю! Нам чертовски повезло, что мы можем здесь жить.

– Но здесь нет работы, Эми. Если мне придется платить большой штраф, придется искать работу. Ехать в Лондон.

– Какую работу?

– Все равно какую. У меня же есть диплом.

– Ну, знаешь, я не вижу смысла в отъезде, даже если тут нет работы. Ты же можешь обратиться в министерство здравоохранения и соцобеспечения и получить пособие по безработице.

– Его не хватит на уплату штрафа.

– Ну, если тебе придется уехать, я-то могу здесь остаться. Такую квартплату и я могу платить. А хозяину что за разница? Он получит свои два фунта, а от кого – не все ли равно?

– Ты не сможешь жить здесь одна.

– Вот еще! Я жила в местах и похуже.

– На что? Откуда ты деньги возьмешь?

– Ну, если ты уедешь, я могу и в министерство обратиться, верно? Они пошлют сюда своих ищеек, но мне-то будет все равно. Они не смогут донести, что я тут с тобой сожительствую. Тебя-то не будет. А потом, у меня кое-какие сбережения есть.

Бездумная жестокость этого предложения болью отозвалась в сердце. Он сказал, с глубочайшим отвращением расслышав в собственном голосе нотки жалости к самому себе:

– Это именно то, чего ты хочешь, Эми? Чтобы меня здесь не было?

– Вот тупарь, я же шучу. Правда, Нийл, ты бы посмотрел на себя! Прямо самый несчастный из несчастненьких. Да это еще бабушка надвое сказала – состоится суд или нет.

– Должен состояться, если она не отзовет иск. Уже дата рассмотрения дела назначена.

– Она вполне может иск отозвать. А то еще помрет в одночасье. Вполне может утонуть ночью, когда плавать ходит. Она ведь каждый вечер в море купается, сразу как «Новости вкратце» в девять прослушает. Точно, как часы. Купается до самого декабря.

– Кто это тебе сказал? Откуда ты знаешь, что она по ночам плавать ходит?

– Да ты же и сказал.

– Не помню такого.

– Ну, значит, кто-то еще сказал. Может, кто-то из завсегдатаев «Нашего героя». Я думаю, это ни для кого не секрет, верно?

– Она не утонет, – сказал Нийл. – Она здорово плавает. Не станет рисковать по-глупому. И я не могу желать ей смерти. Нельзя призывать к любви и одновременно предаваться ненависти.

– Ну а я вот могу желать ей смерти. Может, Свистун ее поймает. Или ты выиграешь процесс. И тогда ей придется заплатить тебе. Вот смеху-то будет.

– Вряд ли такое возможно. Я консультировался с юристом в городской юридической консультации, когда в прошлую пятницу ездил в Норидж. Ясно было: он считает дело очень серьезным. И она вполне может его выиграть. Он сказал, мне надо нанять адвоката.

– Ну и найми.

– Как? Адвокаты стоят денег.

– Постарайся получить адвоката из юридической консультации для помощи неимущим. Помести в бюллетене обращение, пусть делают добровольные взносы.

– Я не могу пойти на это. И так тяжело выпускать бюллетень: бумага дорогая и рассылка немало стоит.

Эми вдруг посерьезнела:

– Я что-нибудь придумаю. Еще целых четыре недели впереди. За четыре недели всякое может случиться. Не волнуйся так. Все уладится. Послушай, Нийл, я тебе обещаю: это дело до суда не дойдет.

И вопреки всякой логике он на какое-то время почувствовал себя спокойным и уверенным.

Глава 7

Было шесть часов вечера, и еженедельное совещание заведующих отделами Ларксокенской АЭС подходило к концу. Оно длилось на тридцать минут дольше обычного. Доктор Алекс Мэар придерживался той точки зрения (и мог убедить в этом всех остальных, четко и быстро проводя такие совещания), что оригинальных соображений после трехчасовой дискуссии возникает слишком мало, чтобы стоило ее продолжать. Но сегодня повестка дня была перегружена: измененный проект плана обеспечения безопасности окружающей среды все еще оставался проектом; реорганизация внутренней структуры станции, при которой семь отделов планировалось преобразовать в три – технический, производственный и отдел ресурсов; отчет районной экологической лаборатории о результатах дозиметрического контроля АЭС; подготовка повестки дня к заседанию местного комитета по связям с общественностью. Ежегодное празднество на АЭС, за которое отвечал комитет, было мероприятием громоздким, но весьма полезным для установления контактов с представителями местных властей, заинтересованных правительственных учреждений, полицейского и пожарного управлений, Национального союза фермеров и Союза землевладельцев графства Норфолк. Оно требовало тщательной подготовки. И хотя порой Мэар жалел о потраченном времени и усилиях, он прекрасно осознавал важность этого мероприятия.

Еженедельное совещание проводилось в его кабинете. Стол для совещаний стоял против широкого окна, выходящего на южную сторону. Уже темнело, и огромная стеклянная панель, словно черное зеркало, отражала лица сотрудников. Так в ночном поезде окно ярко освещенного вагона отражает удлиненные, будто лишенные тел головы пассажиров. Алекс подумал, что некоторые из руководителей отделов, особенно Билл Морган, главный инженер строительного отдела, и Стивен Мэнселл, заведующий административно-хозяйственным отделом, предпочли бы заседать в менее официальной обстановке, в его личной гостиной – соседней комнате, расположившись в удобных низких креслах, где можно было бы беседовать несколько часов свободно, без определенной повестки дня, а потом всем вместе пойти и пропустить по стаканчику в каком-нибудь здешнем пабе. Ну что ж, такой стиль руководства имел свои плюсы, но это был бы не его стиль.

Алекс захлопнул жесткую крышку папки, где секретарь-референт аккуратно и тщательно подобрала для него необходимые документы и пометила перекрестные ссылки, и произнес, заканчивая совещание:

– Есть еще вопросы?

Но на этот раз ему не удалось так легко отделаться. Справа от него, как обычно, сидел Майлз Лессингэм, заведующий операционным отделом. Его отражение в стекле, пристально глядящее в комнату темными глазницами, походило на череп гидроцефала[13]. Переведя взгляд с отражения на лицо Лессингэма, Мэар подумал, что разница невелика. Яркие потолочные лампы без абажуров освещали голову, оставляя в тени глубоко сидящие глаза; на широком шишковатом лбу под шапкой непокорных светлых волос поблескивала испарина. Он откинулся на спинку стула и сказал:

– Я об этом предполагаемом назначении… О котором ходят слухи… Мне кажется, нам следует спросить вас, вам уже официально предложили занять этот пост? Или мы не имеем права спрашивать об этом?

Мэар спокойно ответил:

– Нет, не предложили. Сообщения в газетах опередили события. Газетчики что-то прослышали, как это обычно бывает, но официально пока ничего не известно. Одним из неприятных результатов утечки информации, а такая утечка стала у нас уже делом привычным, бывает то, что люди, которых эта информация больше всего касается, узнают обо всем в последнюю очередь. Как только я получу официальное предложение – если я его получу, – вам семерым я сообщу об этом тотчас же.

Лессингэм не унимался:

– Если вы действительно уходите, Алекс, это будет иметь для станции очень серьезные последствия. Уже подписан контракт об установке нового реактора PWR[14]; проводится реорганизация внутренней структуры АЭС, что неминуемо породит конфликты; идет приватизация электроэнергии. Неудачное время для смены руководства.

Мэар спросил:

– А что, бывает для этого удачное время? Но до тех пор, пока этого не случилось – если это все же случится, – не вижу смысла дискутировать по этому поводу.

Джон Стэндинг, главный химик станции, спросил:

– Но реорганизация, по всей видимости, не будет приостановлена?

– Надеюсь, что нет, учитывая время и усилия, которые мы затратили, планируя эту реорганизацию. Я был бы весьма удивлен, если бы новое руководство остановило необходимую для станции реорганизацию, уже идущую полным ходом.

Снова задал вопрос Лессингэм:

– А кого назначат на ваше место – ученого или администратора?

Этот вопрос был вовсе не таким безобидным, каким мог показаться.

– Я полагаю, могут назначить администратора.

– Значит, конец научной работе?

Мэар ответил:

– Да, если я уйду, теперь или позже – несущественно, научная работа на станции вестись не будет. Это не новость. Исследования начались с моим приходом, и я не согласился бы работать здесь, если бы не мог продолжать заниматься наукой. Я просил обеспечить определенные условия, чтобы на станции велись научные исследования, и эти условия были нам обеспечены. Однако научная работа в Ларксокене всегда считалась скорее аномалией, чем нормой. Мы много сделали и немало делаем сейчас, но, по логике вещей, такую работу следовало бы вести совсем в другом месте, в Гарвелле или Уинфрите. Есть еще вопросы?

Но Лессингэма не так-то легко было утихомирить. Он продолжал расспросы:

– А кому вы будете подотчетны? Непосредственно министру энергетики или Агентству по атомной энергии?

Мэар знал ответ и на это, но не считал нужным отвечать.

– Вопрос еще не решен.

– Точно так же, как и другие несущественные детали, вроде зарплаты, жилья и нормы довольствия, круга обязанностей и даже того, как будет называться ваша должность? Главный контролер по ядерной энергии – это звучит, не правда ли? Мне нравится. Но что именно будете вы контролировать?

В кабинете воцарилась тишина. Потом Мэар сказал:

– Если бы ответ на этот вопрос был известен, назначение к данному моменту, несомненно, уже состоялось бы. Я вовсе не стремлюсь замять разговор, но, может быть, все же стоит ограничить дискуссию темами в пределах нашей с вами компетенции? Итак, есть ли еще вопросы?

На этот раз ответа не последовало.

Хилари Робартс, исполняющая обязанности главного администратора станции, уже закрыла свою папку. Она не принимала участия в этом допросе, но Мэар был уверен: остальные считают, что он просто-напросто уже сообщил ей все детали.

Еще до того, как все разошлись, секретарь-референт Алекса, Кэролайн Эмфлетт, вошла в кабинет, чтобы унести чайные чашки и убрать со стола. Лессингэм завел привычку оставлять на столе свой экземпляр повестки дня со всеми приложениями – в знак личного протеста против разрастающегося из-за еженедельных совещаний количества бумаг. Доктор Мартин Госс, возглавляющий отдел медико-физических исследований, как всегда, исчертил целую пачку листков. Его блокнот был испещрен изображениями воздушных шаров самых разных форм и размеров, к тому же весьма искусно изукрашенных: несомненно, какую-то часть его мыслей на совещании занимала эта его личная страсть. Кэролайн Эмфлетт, как всегда, двигалась по кабинету бесшумно и деловито, со спокойной, несуетливой грацией. Ни она, ни Мэар не произнесли ни слова. Она работала секретарем-референтом Алекса уже три года, но он знал ее теперь нисколько не лучше, чем в то утро, когда она появилась в этом самом кабинете, чтобы пройти собеседование перед приемом на работу. Кэролайн была высокая, белокурая, с очень гладкой кожей, с небольшими, широко расставленными глазами необычайной, глубокой синевы. Если бы хоть иногда оживление озаряло ее лицо, ее можно было бы счесть красивой. Мэар подозревал, что ее устраивает должность его личного, весьма доверенного секретаря-референта потому, что позволяет ей сохранять маску надменной сдержанности. Она была самым дельным секретарем из всех, кто когда-либо с ним работал, и Алекс чувствовал себя несколько уязвленным, потому что Кэролайн совершенно ясно дала ему понять, что, если он когда-либо уедет отсюда, она предпочтет остаться в Ларксокене. По причинам личного характера. Она, разумеется, имела в виду Джонатана Ривза, младшего инженера цеха. Мэар был не просто удивлен – обескуражен ее выбором и огорчился из-за этого не меньше, чем из-за перспективы начать работу на новом месте с незнакомым секретарем-референтом. Помимо этого, его беспокоила его собственная, довольно неожиданная для него самого реакция. Кэролайн была не из тех женщин, которые могли его волновать, он всегда считал ее слишком холодной. Но ему неприятно было думать, что какое-то прыщавое ничтожество открыло и, вполне возможно, проникло в те глубины, о которых он, Алекс Мэар, ежедневно и достаточно близко общавшийся с этой женщиной, даже не подозревал. Раньше – иногда – ему приходило в голову, что, может, она на самом деле человек вовсе не такой уж услужливый, натура гораздо более обремененная комплексами, чем ему представляется. Правда, особого любопытства он при этом не испытывал. Но порой его охватывало чувство, что ее преданная, безрадостная деловитость, которую могли наблюдать все сотрудники АЭС, не что иное, как тщательно продуманная и выстроенная маска, скрывающая гораздо менее привлекательную и гораздо более сложную личность. Но если настоящая Кэролайн оказалась доступной Джонатану Ривзу, если ей и в самом деле нравился и нужен был этот никак не располагающий к себе зануда, то она вряд ли заслуживала хоть капли интереса с его, Алекса, стороны.

Глава 8

Он подождал некоторое время, чтобы дать возможность руководителям отделов вернуться в свои кабинеты, и, позвонив Хилари Робартс, попросил ее зайти.

Обычно он, стараясь выдерживать бесстрастно-официальный тон, просто просил ее задержаться после совещания. Но сегодня разговор предстоял сугубо личный, и в последние недели он всячески старался сократить то время, что – как могло быть известно всем на станции – они проводили наедине. Ему вовсе не хотелось этого разговора. То, что он собирался ей сказать, наверняка покажется ей просто критикой в ее адрес, а он по опыту знал, что очень немногие женщины способны спокойно выслушать такое. Он думал: «Да, она была моей любовницей. Я был влюблен в нее – настолько влюблен, насколько я вообще способен любить. А если это не было любовью – какой бы смысл ни вкладывать в это понятие, – меня, во всяком случае, влекло к ней. Что же, легче ей будет от этого или тяжелее выслушать то, что я должен ей сказать?»

Он говорил себе, что все мужчины – трусы, когда дело доходит до выяснения отношений с женщиной. Что самое первое чувство – чувство подчиненности, когда плод покидает материнское чрево, – порождается чисто физической зависимостью от женщины и укоренено так глубоко, что окончательно избавиться от него просто невозможно. Он вовсе не более труслив, чем другие представители его пола. Как это заявила та женщина в магазине в Лидсетте? «Джордж на что угодно пойдет, только бы я не устроила ему сцену». А что же еще ему, бедняге, остается? Женщины – эти пахнущие теплым запахом материнского лона существа, с полной молока грудью и коробочками талька в ласковых руках – в первые четыре недели его жизни уже успели позаботиться об этом.

Мэар поднялся на ноги, когда она вошла, и стоял, пока она не уселась в кресло напротив. Потом выдвинул правый ящик, извлек оттуда копию бюллетеня НПА и протянул ей через стол.

– Вы это видели? Это последний бюллетень Нийла Паско.

– «Народ против атома», – ответила она. – Это Паско и еще несколько десятков плохо информированных неврастеников. Разумеется, я видела это. Мой адрес – у него в списке лиц и учреждений, которым рассылается бюллетень. Он очень старается, чтобы я аккуратно его получала.

Она мельком взглянула на листки и толчком отправила их обратно по гладкой поверхности стола. Алекс взял бюллетень и вслух прочел:

– «Многие из наших читателей уже, наверное, знают, что мисс Хилари Робартс, исполняющая обязанности главного администратора Ларксокенской АЭС, возбудила против меня дело о клевете, которая якобы содержится в материале, опубликованном в майском номере нашего бюллетеня. Само собой разумеется, что я буду защищать наше дело, насколько хватит сил, и, поскольку денег на адвоката у меня нет, буду выступать в роли защитника сам. Все это просто еще один пример того, какую угрозу представляет для свободы информации и для свободы слова ядерное лобби страны. Очевидно, отныне судебное преследование угрожает нам даже за самую легкую критику. Но нет худа без добра. Иск Хилари Робартс свидетельствует о том, что мы, простые люди графства Норфолк, услышаны. Разве они обратили бы свое внимание на какой-то там мелкий бюллетень, если бы не испугались? И дело о клевете, если процесс состоится, даст нам возможность заявить о себе на всю страну, если только мы сумеем повести его как надо. Мы оказались сильнее, чем надеялись. А пока я привожу ниже даты проводимых на Ларксокенской АЭС Дней открытых дверей, чтобы на них могло присутствовать как можно больше наших сторонников и мы могли снова заявить о целях движения НПА в тот отрезок времени, что выделяется специально для вопросов. Обычно это бывает перед экскурсией по станции».

Хилари сказала:

– Я же говорила: я видела этот текст. Не знаю, зачем понадобилось тратить время на чтение его вслух. Он явно стремится ухудшить свое положение. Если бы у него была хоть толика здравого смысла, он нанял бы адвоката и держал язык за зубами.

– У него нет денег на адвоката. И он не сможет уплатить штраф. – Алекс помолчал. Потом спокойно добавил: – В интересах станции, мне кажется, вам следует бросить эту затею.

– Это приказ?

– У меня нет права принуждать вас, и вы это прекрасно знаете. Я могу лишь просить. Вы ничего из него не выжмете: у него практически нет ни гроша за душой. Да и не стоит он таких хлопот.

– А с моей точки зрения – стоит. То, что он называет самой легкой критикой – серьезнейшая клевета, к тому же весьма широко им распространенная. Он не сможет защититься. Помните, что там было написано? «Женщина, чья реакция на катастрофу в Чернобыле выразилась в заявлении, что там погиб всего 31 человек; женщина, которая способна отмахнуться, как от чего-то незначительного, от одной из величайших ядерных катастроф, когда-либо имевших место на нашей планете, в результате чего тысячи людей оказались в больницах, а сотни тысяч других подверглись радиоактивному облучению; катастрофы, сделавшей непригодными для жизни огромные территории и поставившей под угрозу раковых заболеваний более пятидесяти тысяч человек ежегодно в течение последующих пятидесяти лет, не может и не должна пользоваться доверием, не может и не должна работать на атомной электростанции. До тех пор, пока она остается там, какую бы должность она ни занимала, мы не можем быть убеждены, что безопасность является проблемой, которой на Ларксокенской АЭС придают серьезное значение». Это совершенно явное обвинение в профессиональной некомпетентности. Если ему спустить это с рук, мы от него никогда не отделаемся.

– А я и не догадывался, что в наши обязанности входит отделываться от неудобных нам критиков. И какой же метод, по-вашему, следует нам использовать? – Мэар остановился, расслышав в собственном голосе первые визгливые нотки напыщенного сарказма, который – он знал – порой овладевал им, порождая у него отвращение к самому себе. Потом продолжал: – Он свободный гражданин и имеет право жить, где ему угодно. Он имеет право на собственные взгляды. Хилари, он – противник, не заслуживающий внимания. Но появись он в суде, он сможет во всеуслышание заявить о деле своей жизни, что вовсе не принесет пользы нашему делу. Мы же стараемся привлечь на свою сторону, а не обозлить здешних жителей. Нужно отозвать иск, пока они не создали фонд, чтобы уплатить адвокату Нийла Паско. Честное слово, хватит на Ларксокенском мысу мучеников: одна уже была, и этого вполне достаточно.

Пока он говорил, она, поднявшись с кресла, шагала взад и вперед по просторному кабинету. Потом остановилась и резко повернулась к Алексу:

– В этом-то и вся загвоздка, не правда ли? Речь идет о репутации станции, о твоей репутации. А что с моей репутацией? Если я отзову иск, это будет явным признанием того, что он прав и я не гожусь для работы на АЭС.

– То, что он написал, нисколько не повредило твоей репутации в глазах тех, с кем нам следует считаться. А судебный процесс нисколько делу не поможет. Не очень-то умно будет, если мы позволим своей уязвленной гордости влиять на наши планы, а уж тем более срывать их. Да и какое значение имеют наши чувства?

Она снова принялась ходить взад-вперед по кабинету, и Мэар почувствовал, что не может больше оставаться на месте. Он поднялся из-за стола и прошел к окну, все еще слыша ее сердитый голос, но теперь уже получив возможность не смотреть в ее рассерженные глаза. Он следил за ее отражением в темном стекле, за быстро двигающейся фигурой с разлетающимися волосами. И повторил:

– Какое значение имеют наши чувства? Главное ведь – работа.

– Для меня они имеют значение. Вот этого ты так и не смог понять, никогда не понимал, не правда ли? Жить – это значит чувствовать. Любить – это значит чувствовать. А ты… Все равно как с тем абортом. Ты заставил меня тогда его сделать. А ты когда-нибудь задавался вопросом, что я тогда чувствовала? Что мне было нужно?

О Господи, опять, подумал он, только не это, только не здесь, не теперь! И произнес, по-прежнему стоя к ней спиной:

– Но это же смешно – утверждать, что я тебя заставил. Как бы я мог? И кроме того, я полагал, что ты, как и я, считаешь, что тебе невозможно иметь ребенка.

– Отчего же невозможно? Если ты так уж чертовски привержен точности, давай будем точными и в этом. Это было бы неудобно, сложно, поставило бы меня в неловкое положение, это было бы дорого, в конце концов. Но не невозможно! Это и сейчас не невозможно. И ради всего святого, посмотри же на меня! Я с тобой разговариваю. И то, что я говорю, очень важно.

Он повернулся и прошел к столу. Сказал спокойно:

– Ну, хорошо, я неточно выразился. Пожалуйста, рожай ребенка, если тебе так этого хочется. Я буду рад за тебя и счастлив, если только ты не пожелаешь, чтобы я его признал. Но сейчас мы с тобой говорим о Нийле Паско и НПА. Нам стоило немалых трудов установить добрые отношения с местными жителями, и я не хочу, чтобы все эти усилия пошли насмарку из-за никому не нужного судебного процесса. Тем более что скоро начнется работа по установке нового реактора.

– Ну что ж, тогда попытайся этому помешать. И, раз уж мы заговорили об отношениях с местным населением, почему же ты не упоминаешь Райана Блэйни и Скаддерс-коттедж? Между прочим, мой собственный коттедж, если ты случайно забыл об этом. Что, как ты полагаешь, я должна предпринять по этому поводу? Передать дом ему и его отпрыскам в бесплатное пользование в интересах сохранения хороших отношений с населением?

– Хилари, это же совсем другое дело. Как директора, оно меня совершенно не касается. Но если ты хочешь знать мое мнение, я думаю, что неразумно пытаться выгнать его из дому всего лишь потому, что ты имеешь для этого юридические основания. Он ведь регулярно платит арендную плату, не правда ли? Тем более что этот коттедж тебе на самом деле не очень-то нужен.

– Нет, очень нужен. Он мой. Я его купила, а теперь хочу продать.

Она тяжело опустилась в кресло, и он снова сел напротив нее, усилием воли заставив себя посмотреть ей прямо в глаза. Его огорчило и встревожило то, что он увидел в них больше боли, чем гнева. Он сказал:

– Предполагается, что Блэйни об этом знает и выедет, как только сможет это сделать. Но это ведь нелегко. Он совсем недавно овдовел и остался с четырьмя детьми на руках. Как я понимаю, здесь ему все сочувствуют.

– Вне всякого сомнения. Особенно в «Нашем герое» – это кабак, в котором Райан Блэйни тратит большую часть своего времени и денег. Я не желаю ждать. Мы переезжаем в Лондон через три месяца, и времени на то, чтобы решить проблему с коттеджем, остается не так уж много. Я терпеть не могу оставлять такие дела нерешенными. Мне нужно объявить о продаже дома как можно скорее.

Он понимал – это самый удобный момент, чтобы очень твердо сказать ей: «Может быть, я и переезжаю в Лондон, только без тебя», однако счел это совершенно невозможным. Он уговаривал себя, что уже поздно, что день был долгим и трудным, что конец рабочего дня не самое лучшее время для восприятия разумных доводов. Он и так уже поговорил с ней о деле Паско, и, хоть она прореагировала на его доводы именно так, как он и ожидал, вполне возможно, что она все же поразмыслит над этим и последует его совету. И разумеется, она права насчет Райана Блэйни: это вовсе не его, Алекса, дело. Этот разговор, однако, заставил его гораздо более четко, чем раньше, сформулировать два вывода: он не только не допустит, чтобы она ехала с ним в Лондон, но и не станет рекомендовать ее на должность главного администратора Ларксокенской АЭС. При всех ее деловых качествах, уме и образованности, она не годится для этой работы. На мгновение ему пришло в голову, что он мог бы разыграть именно эту карту как козырную: «Я не предлагаю тебе стать моей женой, но зато предлагаю занять самую высокую должность, на какую ты когда-либо сможешь рассчитывать». Однако он знал, что не станет и пытаться соблазнить ее этим: он не желает оставлять станцию в руках такого администратора. Рано или поздно она все равно узнает, что ей нечего рассчитывать ни на замужество, ни на высокую должность. Но сейчас было не время говорить об этом, и он с грустной насмешкой над самим собой подумал: да когда же оно наступит, это время?

Вместо всего этого он сказал:

– Слушай, мы с тобой руководим работой электростанции, и нам нужно делать это как можно более эффективно и без осложнений. Мы все здесь делаем очень важную и необходимую работу. И конечно же, все мы ей преданы, иначе бы нас здесь не было. Но мы – ученые, инженеры и техники, а вовсе не религиозные фанатики. Не наше дело вести войну за веру.

– Зато они – фанатики, те, кто против нас. Нийл Паско. Тебе он кажется ни на что не способным идиотом. Но это не так. У него нет ни стыда, ни совести, и он очень опасен. Только посмотри, как он раскапывает малейшую информацию об отдельных случаях лейкемии, которые, по его мнению, можно связать с использованием ядерной энергии. А теперь у него в руках последний отчет КМАВР[15], так что горючего для его тревог ему надолго хватит. А как тебе понравился его прошлый бюллетень с этой душещипательной ерундой о полуночных поездах смерти, что так тяжело, но совершенно бесшумно тянулись через северные окраины Лондона? Любой, кто это прочел, мог подумать, что там шли открытые платформы с радиоактивными отходами. Ему ведь безразлично, что ядерная энергия к сегодняшнему дню уже избавила человечество от необходимости сжечь пятьсот миллионов тонн угля. Он что, никогда не слышал о парниковом эффекте? Я хочу спросить: он что – совершенный невежда, этот идиот? Что, у него нет ни малейшего понятия о том, как разрушает нашу планету использование таких энергоносителей, как уголь и нефть? Ему что, никто никогда не говорил о кислотных дождях и канцерогенах, содержащихся в отходах угольного топлива? А если уж говорить об опасности для жизни, почему бы ему не вспомнить о пятидесяти шахтерах, заживо погребенных в Боркенской шахте только в нынешнем году? Или их жизни не имеют значения? Представь себе, какой поднялся бы крик, если бы эта катастрофа была связана с использованием ядерной энергии!

– Но ведь его голос – голос лишь одного человека, плохо образованного и совершенно невежественного в этой области. Он просто жалок.

– Но его страстность воздействует на умы, и ты это прекрасно знаешь. Его воинственному пылу мы должны противопоставить свой.

Страстность. Внимание Алекса привлекло именно это слово. «Мы говорим вовсе не о ядерной энергии, – подумал он. – Мы говорим о страстности. О страсти. Разве так говорили бы мы сейчас, если бы оставались любовниками? Она требует от меня гораздо большего, чем преданность делу. Обязательств гораздо более личных, чем те, что накладывают на человека исследования в области атомной энергии». Снова взглянув на нее, он ощутил вдруг… не желание, нет, но тревожаще-яркое воспоминание о желании, которое так влекло его к ней когда-то. И с этим воспоминанием перед его мысленным взором возникла вдруг до мелочей знакомая картина: они вдвоем в ее доме, ее тяжелые груди, ее волосы, упавшие ему на лицо, ее губы, ее руки, ее бедра…

Он сказал достаточно резко:

– Если тебе нужна вера, если ты ищешь подходящую религию – твое дело. Выбор огромный. Конечно, здешнее аббатство лежит в руинах, и я сомневаюсь, чтобы этот старый импотент в пасторском доме мог что-то подходящее тебе предложить. Но попытайся сама найти кого-нибудь или что-нибудь, что тебе по душе: брось есть рыбу по пятницам, откажись от мяса, перебирай четки или посыпай голову пеплом, занимайся медитацией по четыре раза на дню, почитай свою собственную Мекку[16]. Но ради Бога, если только Он есть, не превращай в религию науку!

У него на столе зазвонил телефон. Кэролайн Эмфлетт уже ушла, и телефон был переключен на городскую линию. Пока Мэар брал трубку, Хилари успела подойти к дверям. Он увидел ее последний долгий взгляд. Затем она вышла, с ненужной решительностью захлопнув за собой дверь.

Звонила его сестра. Она сказала:

– Как хорошо, что я тебя поймала. Я забыла напомнить тебе, чтобы ты заехал на ферму к Болларду, забрал уток для обеда в четверг. Он их для тебя подготовит. Кстати, нас будет шестеро. Я пригласила Адама Дэлглиша. Он снова здесь, на мысу.

Алекс сумел ответить ей так же спокойно, как говорила она:

– Поздравляю. И он, и его тетушка целых пять лет умудрялись, и довольно умело, отбояриваться от соседских котлет. Как это тебе удалось его залучить?

– Проще простого: я его пригласила. Мне кажется, он подумывает о том, чтобы оставить мельницу себе и наезжать сюда в отпуск. И понимает, что теперь ему придется признать существование соседей. А может быть, он собирается ее продать. Тогда, приняв приглашение, он ничем не рискует: более близкие отношения с соседями ему не грозят. Но почему бы нам с тобой не усмотреть в его согласии просто обычную человеческую слабость? Желание отведать хорошей еды, которую к тому же не надо готовить самому?

И тогда у тебя за столом будет одинаковое количество мужчин и женщин, подумал Алекс. Впрочем, вряд ли это соображение могло иметь какое-то значение для его сестры. Она с презрением относилась к укоренившемуся с Ноевых времен убеждению, что за столом лишний мужчина, каким бы непривлекательным и глупым он ни был, вполне приемлем, но лишняя женщина, пусть даже весьма знающая и остроумная, – явление нежелательное.

Он спросил:

– А что, я должен буду говорить с ним о его стихах?

– Мне думается, он приехал в Ларксокен, чтобы скрыться от тех, кто жаждет поговорить с ним о его стихах. Но тебе не повредит, если ты на них глянешь. У меня есть недавно вышедший томик. И это действительно поэзия, а не проза, размещенная на странице столбиком.

– Ты полагаешь, что есть разница, если иметь в виду современную поэзию?

– О, несомненно. Если эти столбики можно читать как прозу, это и есть проза. Проведи такой тест – не ошибешься.

– Боюсь, наши ученые поэтологи с тобой не согласятся. Я выезжаю минут через десять. Про уток не забуду.

Он улыбался, кладя трубку на рычаг. Сестра обладала удивительной способностью восстанавливать его душевное равновесие. И даже хорошее настроение.

Глава 9

Прежде чем покинуть кабинет, Мэар постоял у двери, обводя взглядом комнату, будто видел ее в последний раз. Ему очень хотелось получить новое назначение, он сам, умно и хитро рассчитав ходы, добивался осуществления этих своих амбиций. Но теперь, когда новый пост был почти у него в руках, он вдруг понял, как будет ему недоставать Ларксокенской станции, ее удаленности, ее холодной, бескомпромиссной мощи. Здесь, на территории АЭС, не было сделано ничего, что могло бы ее хоть сколько-нибудь украсить, как это сделали в Сайзвелле, на Суффолкском побережье. Не было гладко подстриженных зеленых газонов, радующих глаз; не было ни цветущих деревьев, ни усыпанного цветами кустарника, на которые так приятно было смотреть во время его наездов в Уинфрит, в Дорсете. Низкая, облицованная песчаником стена, огораживающая станцию со стороны моря, изгибаясь, повторяла очертания берега. Укрытая за ней, здесь каждую весну протягивалась яркая полоса – цвели нарциссы, мартовский ветер трепал и раскачивал их желтые и белые головки. И мало что еще было сделано, чтобы смягчить контраст: серая бетонная громада АЭС нависала над берегом. Но именно эта дисгармония и нравилась Алексу: открытое пространство волнующегося моря, коричневато-серого, отороченного белым кружевом пены, под беспредельным небом; широкие окна, которые он мог распахнуть так, чтобы по мановению руки непрестанный глухой шум разбивающихся о берег валов, похожий на рокот отдаленного грома, заполнил его кабинет. Больше всего он любил штормовые зимние вечера, когда, заработавшись допоздна, он, подняв глаза, мог видеть ожерелье огней, украсивших горизонт: корабли шли морским путем на юг, к Ярмуту, а совсем близко – сверкание легких суденышек, мчавшихся вдоль берега. Он видел тогда и яркий луч Хэпписбургского маяка, предупреждавшего бесчисленные поколения моряков о предательских прибрежных мелях. Даже в самые темные ночи он мог разглядеть при свете, который, казалось, море таинственным образом аккумулирует, а затем отражает, великолепную западную башню Хэпписбургского собора XV века – внушительный символ безнадежных усилий человека найти защиту от этого самого опасного из морей. Но, разумеется, не только это символизировала западная башня. Ведь именно ее, должно быть, видели в последний раз гибнущие в пучине вод моряки – что в войну, что в мирное время. Память Алекса, всегда цепко удерживавшая факты, послушно подсказала детали по первому его требованию. Команда корабля королевского флота «Пегги», выброшенного на берег 19 декабря 1770 года; сто девятнадцать членов экипажа корабля «Непобедимый», шедшего в Копенгаген на соединение с флотом адмирала Нельсона и разбившегося на прибрежных мелях в 1801 году, 13 марта; таможенное судно «Охотник», пропавшее без вести в 1804 году. Сколько моряков с погибших кораблей похоронено в заросших травой могилах на кладбище у Хэпписбургского собора! Возведенная в век искренней веры в Бога, эта башня была еще и символом последней, неистощимой надежды на то, что даже море вернет, в конце концов, свои жертвы и что Бог есть Господь над водами так же, как и над землей. А теперь морякам была видна не только эта башня. Они могли видеть на берегу и прямоугольный монолит Ларксокенской АЭС, рядом с которым башня казалась меньше и незначительнее, словно карлик с великаном. Для тех, кто ищет символику в неодушевленных предметах, значение этого символа было простым и ясным: человек своим разумом и энергией добился того, что смог понять и обуздать силы этого мира, смог сделать свою недолговечную жизнь на земле более приемлемой, более комфортной, смог уменьшить боль и страдания, выпадающие на его долю. Для Алекса это убеждение служило стимулом его деятельности, и, если бы ему нужна была религия, вера, помогающая жить, этого ему хватило бы с избытком. Но иногда, в самые темные ночи, когда волны обрушивались на гальку с грохотом пушечной пальбы, и его наука, и этот символ вдруг представлялись ему столь же преходящими, недолговечными, как жизни тех, кто погиб в морской пучине. И тогда он с удивлением обнаруживал, что в голове его бродят мысли о том, не сдастся ли в один прекрасный день эта бетонная махина на волю волн, как те разбитые валами бетонные укрепления, что остались на берегу от последней войны, и не превратится ли и она, подобно им, в поверженный символ долгой истории человечества на пустынном здешнем побережье? Или станция победит и время, и само Северное море и останется стоять даже тогда, когда последняя тьма окутает землю? В минуты самого глубокого пессимизма некая не поддающаяся управлению часть его мозга не сомневалась в неизбежности наступления этой последней тьмы, хотя Алекс надеялся, что тьма эта падет на планету, когда его уже не будет, а может быть, не будет и его сына. Иногда он улыбался с печальной иронией, говоря себе, что он и Нийл Паско, стоя по разные стороны, могли бы отлично понять друг друга. Единственным различием между ними было то, что один из них не утратил надежды.

Глава 10

Джейн Дэлглиш купила Ларксокенскую мельницу пять лет назад, когда переехала сюда из прежнего дома на Суффолкском побережье. Мельница, построенная в 1825 году, выглядела весьма живописно: четырехэтажная башня, увенчанная восьмиугольным куполом крыши, и – веером – остов мельничных крыльев с одной ее стороны. За несколько лет до того, как мисс Дэлглиш ее купила, мельница была превращена в небольшой приморский пансионат: к ней пристроили двухэтажный, облицованный песчаником коттедж. На первом этаже пристройки размещались большая гостиная, кабинет поменьше и кухня, а на втором – три спальни, две из них с отдельными ванными комнатами. Адам Дэлглиш никогда не спрашивал у тетушки, почему она переехала в Норфолк, но предполагал, что главным достоинством мельницы в глазах Джейн Дэлглиш была удаленность от города, близость к значительным птичьим гнездовьям и замечательный вид – мыс, небо и море, – открывавшийся с самого верхнего этажа. Может быть, тетушка даже собиралась вернуть мельницу в рабочее состояние, но с возрастом утратила энтузиазм и решимость окунуться в неизбежные хлопоты и треволнения. Адам смотрел на это неожиданное наследство – и на мельницу, и на довольно значительное состояние – как на приятное, но несколько обременительное приобретение, требующее от него определенной ответственности. Происхождение этого состояния выяснилось только после смерти Джейн Дэлглиш. Она получила его от известного любителя-орнитолога, человека, знаменитого своей эксцентричностью, с которым Джейн связывала долголетняя дружба. Дэлглишу так и не довелось, а теперь уж и не доведется узнать, были ли эти отношения более чем просто дружбой. Совершенно очевидно, что тетушка очень мало из этих денег тратила на себя лично. Она была постоянной и надежной участницей неординарных благотворительных акций, тех, которые одобряла. Не забыла упомянуть о них и в своем завещании, выделив на эти цели не такие уж щедрые суммы, а все остальное оставила племяннику – без объяснений, без назиданий и без выражения каких-либо особых чувств, хотя Адам не сомневался, что принятые в таких случаях слова «моему любимому племяннику» здесь буквально соответствовали своему значению. Дэлглиш любил тетушку, искренне ее уважал, всегда чувствовал себя легко в ее обществе, но считал, что недостаточно ее знает, а теперь уже никогда не сможет узнать ее лучше. Он и не предполагал, как глубоко будет сожалеть об этом.

Единственным новшеством на мельнице был построенный мисс Дэлглиш гараж, и теперь, разгрузив и заведя туда свой «ягуар», Адам решил сразу, пока не стемнело, подняться в комнатку под самой крышей мельницы. Нижнее помещение, где, прислоненные к стене, все еще стояли два гранитных жернова и где до сих пор ощущался неистребимый запах муки, хранило удивительную атмосферу тайны, приостановленного времени, места, лишенного своей цели и значения, и Дэлглиш всегда входил сюда, испытывая чувство легкой печали. Здесь с этажа на этаж вели лестницы-трапы, и, перехватывая руками перекладины, Адам снова увидел, как перед ним поднимаются по этим перекладинам тетушкины длинные, облаченные в брюки ноги и исчезают в комнате наверху. В мельничной башне тетушка занимала только одну, самую верхнюю комнату, обставив ее предельно просто: маленький письменный стол и кресло перед окном, глядящим на Северное море, телефон и мощный бинокль. Поднявшись сюда, Дэлглиш мог очень четко представить, как она сидит за столом в летние дни и вечера, работая над статьями, которые она иногда публиковала в орнитологических журналах, и время от времени устремляет взгляд за мыс, к морю и дальше, к самому горизонту. Он снова видел ее, словно вырезанное из слоновой кости, потемневшее от солнца и ветра ацтекское лицо и глаза с полуприкрытыми веками, темные с сединой волосы, затянутые в узел на затылке, снова слышал ее голос, который для него был одним из самых красивых женских голосов на свете.

Близился вечер, и мыс раскинулся перед ним, омытый мягким предвечерним светом, безбрежное пространство моря морщилось синим кобальтом, а у горизонта пролегла пурпурная полоса, словно проведенная кистью художника. Последние яркие лучи солнца высвечивали контуры предметов, усиливали их цвет, так что руины аббатства казались чем-то нереальным, воображенным в сиянии золотых лучей на фоне синего моря, а иссохшие травы светились под солнцем, словно сочный заливной луг. Окна комнаты выходили на все четыре стороны света, и Дэлглиш с биноклем в руках медленно переходил от одного окна к другому. В западном направлении его взгляд мог следовать вдоль узкой дороги, пробирающейся между зарослями тростника и дамбами к коттеджам с остроконечными, словно в Голландии, крышами и оградами из дикого камня. А дальше за ними виднелись черепичные крыши Лидсетта и круглая башня церкви Святого Андрея. На севере господствовала громада Ларксокенской АЭС – плоскокрыший административный корпус, бетонный реакторный блок и алюминиево-стальной турбинный зал. В море метров на четыреста выдавались платформы и вышки водозаборных сооружений, подававших к насосам морскую воду для охлаждения реактора. Адам вернулся к восточному окну и снова взглянул на мыс и редко разбросанные домики. Подальше к югу он мог разглядеть Скаддерс-коттедж, а по левую руку, совсем близко, ярко, словно стеклянные шарики, отблескивала в солнечных лучах кремневая зернь сложенной из песчаника ограды: «Обитель мученицы». Всего в полумиле к северу, посреди калифорнийских сосен, окаймлявших эту часть берега, расположился наводящий скуку квадратный коттедж Хилари Робартс. Построенный в строгих пропорциях в стиле пригородной виллы, нелепой на этом холодном мысу, он к тому же был обращен задней стеной к морю, словно намеревался со всей решительностью его игнорировать. Еще дальше, у основания мыса, едва видный из южного окна, стоял старый пасторский дом. Посреди разросшегося, запущенного сада, который отсюда, издали, казался аккуратным и ухоженным, словно городской парк, он выглядел кукольным домиком викторианских времен.

Зазвонил телефон. Его резкий звон был неожиданным и нежеланным. Ведь Дэлглиш приехал в Ларксокен укрыться от посягательств. Однако звонок не был таким уж неожиданным: Терри Рикардс хотел заехать к мистеру Дэлглишу побеседовать, если он не возражает. Девять вечера его устроит? Дэлглиш не смог придумать ничего подходящего, чтобы отказаться.

Через десять минут он спустился вниз и вышел из мельничной башни, заперев за собой дверь. Эта предосторожность была данью уважения: тетушка всегда запирала мельницу, опасаясь, как бы забежавшие сюда дети не упали и не ушиблись, карабкаясь по лестничным перекладинам. Оставив башню пребывать в темноте и уединенности, он отправился в пристройку, носившую название «Коттедж у мельницы», разобрать вещи и поужинать.

Просторная гостиная с ее выложенным каменными плитами полом, разбросанными там и сям ковриками и большим камином была удобной и уютной и представляла собой ностальгическую смесь старого и нового. Большая часть мебели здесь была хорошо знакома Адаму с детства, когда он навещал своих деда и бабку. Тетушка получила эти вещи в наследство, поскольку лишь она одна осталась в живых из всех их детей. Только музыкальный центр и телевизор были сравнительно новыми. Музыка составляла важную часть ее жизни, и полки шкафов хранили весьма обширную коллекцию записей, которые, несомненно, могли дать ему успокоение и отдых в эти отпускные две недели. А рядом, за дверью, – кухня, где нет ничего лишнего, зато есть все, что могло оказаться необходимым женщине, знавшей толк в хорошей еде, но предпочитавшей не тратить на готовку слишком много времени и усилий. Адам уложил в гриль пару бараньих отбивных, сделал себе зеленый салат и приготовился насладиться немногими часами уединения, оставшимися до вторжения Рикардса с тревожившими его проблемами.

Дэлглиш не переставал удивляться, что тетушка в конце концов все-таки купила телевизор. Может быть, уступить всеобщему поветрию ее заставили отличные передачи по естественной истории? А раз сдавшись, она, как и другие новообращенные, уже не могла оторваться от экрана и смотрела все передачи подряд, наверстывая упущенное? Нет, это, пожалуй, было бы на нее вовсе не похоже. Он включил телевизор – проверить, работает ли. По экрану ползли титры с именами участников постановки, дергающийся поп-звезда жонглировал гитарой, его телодвижения, имитирующие половой акт, были отвратительно гротескны, и трудно было представить себе, чтобы даже одурманенные юнцы могли увидеть в них хоть какую-то эротику. Адам выключил телевизор и поднял взгляд на писанный маслом портрет прадеда с материнской стороны. Епископ времен королевы Виктории, он был изображен сидящим в облачении, но без митры; кисти его рук, видневшиеся из пышных батистовых рукавов[17], спокойно и уверенно лежали на подлокотниках кресла. Адаму вдруг захотелось сказать ему: вот какова музыка 1988 года; вот они – наши герои; и эта громада на берегу – наша архитектура; а я… я не решаюсь остановить машину, чтобы помочь детям добраться до дому, потому что им вдолбили в голову – и не без оснований, – что незнакомец может их похитить и изнасиловать. Он мог бы еще добавить: а по ночам где-то здесь бродит серийный убийца, который испытывает наслаждение, душа женщин и набивая им рот их собственными волосами. Но это злодеяние, это помрачение ума по крайней мере не являлось знамением только нового времени, и у его прадеда нашелся бы честный и бескомпромиссный ответ на это. Основания для такого ответа были бы достаточно вескими. Разве не в 1880 году был он возведен в епископский сан, и разве 1880-й не был годом Джека-потрошителя? И может быть, Свистун показался бы епископу более понятным, чем поп-звезда, чьи телодвижения несомненно убедили бы его, что музыкант находится на последней, смертельной стадии пляски святого Витта.

Рикардс явился минута в минуту. Точно в девять ноль ноль Дэлглиш услышал шум машины и, распахнув дверь в вечернюю тьму, увидел высоченную фигуру Терри, решительно шагавшего по направлению к дому. Они не виделись более десяти лет, с тех пор как только что назначенный инспектор Дэлглиш пришел в департамент уголовного розыска столичной полиции. Теперь его удивило, как мало изменился Рикардс: время, женитьба, отъезд из Лондона, продвижение по службе не оставили на его внешности видимых следов. Поджарый и нескладный, ростом под метр девяносто, он выглядел столь же нелепо в своем строгом костюме, как и раньше. Грубоватое обветренное лицо с характерным выражением стойкого упорства гораздо лучше смотрелось бы над матросской блузой с вышитыми на груди буквами «КССВ»[18]. В профиль это лицо, с длинным чуть крючковатым носом и выступающими надбровными дугами, производило сильное впечатление. Если же смотреть на него анфас, оказывалось, что нос чуть широковат и приплюснут у основания, а темные глаза, которые, когда Терри воодушевлялся, сверкали яростным, почти маниакальным блеском, в минуты покоя не выражали ничего, кроме терпеливой озадаченности. Дэлглиш считал, что Рикардс принадлежит к тому типу полицейских, который теперь уже не так часто, но все же еще встречается: добросовестный и неподкупный расследователь, с весьма ограниченным воображением и чуть менее ограниченными умственными способностями, которому и в голову не приходит, что зло нашего мира может заслуживать прощения, ибо слишком часто истоки его необъяснимы, а носители глубоко несчастны.

Рикардс обвел взглядом гостиную, книжные шкафы вдоль длинной стены, потрескивающие поленья в камине, портрет викторианского епископа над каминной полкой… Он словно пытался специально запечатлеть в памяти каждую деталь, каждый предмет обстановки. Потом он опустился в кресло и вытянул ноги, издав негромкий возглас, долженствующий выразить удовлетворение. Дэлглиш помнил, что Терри всегда любил пиво; сейчас он не возражал против виски, но сказал, что, пожалуй, сначала выпил бы кофе. По меньшей мере от одной привычки он отказался.

Рикардс сказал:

– Жаль, вы не сможете познакомиться с Сузи, моей женой, мистер Дэлглиш. Она ждет нашего первенца через пару недель и поехала в Йорк, пожить у матери. Тещенька не хотела, чтобы Сузи оставалась в Норфолке, пока Свистун разгуливает на свободе. Я-то ведь все время на работе.

Он произнес это довольно смущенно и как-то почти официально, словно это он, а не Дэлглиш принимал гостя и извинялся за неожиданное отсутствие хозяйки. Он продолжал:

– Я думаю, это вполне естественно, что единственная дочка захотела пожить с матерью в такой период, особенно потому, что это ведь первый ребенок.

Жена Дэлглиша не захотела пожить со своей матерью. Она хотела остаться с ним. Хотела этого так сильно, что потом, после всего, что случилось, он думал: может, у нее было предчувствие? Это он очень хорошо помнил, хотя не мог теперь вспомнить ее лицо. Его воспоминания о ней, которые он, предавая свое горе и их любовь, все эти годы старался подавить, потому что боль казалась невыносимой, постепенно уступили место мальчишеской, романтической мечте о нежности и красоте, навсегда оставшейся в памяти вопреки опустошительному влиянию времени. Личико своего новорожденного первенца он все еще помнил очень ясно и порой видел его во сне. Он помнил этот светлый, ничем не омраченный лик, полный сладкого и мудрого покоя, будто в краткий миг своей жизни мальчик увидел и понял все, что можно и нужно было увидеть и понять, понял и – отверг. Дэлглиш сказал себе, что он вовсе не тот человек, от которого следовало бы ждать разумного совета или утешения в вопросах, касающихся беременности. Он чувствовал, что Рикардс огорчен отъездом жены, и дело не просто в том, что ему недостает ее общества. Адам задал ему несколько вполне тривиальных вопросов о ее здоровье и скрылся в кухне – приготовить кофе.

Какой бы таинственный дух ни открыл в нем стихотворный дар, именно ему Дэлглиш был обязан высвобождением и других человеческих чувств, способностью любить. Или, может быть, все было наоборот? Может быть, это любовь высвободила стихи? Он даже думал, что это сказывается и на его работе. Перемалывая кофейные зерна, он размышлял о не самых крупных непонятностях человеческой жизни. Когда не шли стихи, работа казалась скучной, а порой и просто отвратительной. А сегодня он был так спокоен и счастлив, что позволил Рикардсу нарушить уединение и использовать его, Дэлглиша, в качестве звукоотражателя. Это новое чувство благожелательной терпимости удивляло и даже огорчало. Некоторый успех, вне всякого сомнения, оказывает положительное влияние на характер, более положительное, чем провал, но слишком большой успех… Не утратит ли он, Дэлглиш, чувства юмора и всегдашней своей твердости? Спустя пять минут, выйдя из кухни с двумя кружками в руках и усевшись в кресло, он с удовольствием ощутил, как покойно здесь, на мельнице, в удалении от занимавших Рикардса проблем, от убийцы-психопата.

Горевшие в камине поленья уже не потрескивали, но, красновато мерцая, создавали ощущение тепла и уюта, а ветер, редко затихавший здесь, на мысу, словно доброжелательный дух, шуршал в замерших, высоко вознесенных крыльях мельницы. «Как хорошо, – думал Дэлглиш, – что не я должен ловить Свистуна». Из всех видов убийства серийные были самыми загадочными, самыми трудноразрешимыми. Их успешное расследование чаще, чем какое-либо другое, зависело от воли случая, тем более что проводилось под громогласные требования средств массовой информации немедленно схватить это неизвестное, наводящее ужас дьявольское создание и навсегда изгнать его из общества. Но сейчас это была не его забота: он мог обсуждать это дело как человек со стороны, профессионально заинтересованный, но не несущий за него ответственности. И он прекрасно понимал, что нужно Рикардсу: не совет – Терри знал свое дело, – а человек, которому он может довериться, который говорит на одном с ним языке. Человек, который потом уедет отсюда, а не останется вечным напоминанием о его неуверенности в себе, его сомнениях, коллега-профессионал, вместе с которым можно думать вслух, ничего не опасаясь. Разумеется, у него была своя команда, свои сотрудники, и он был слишком скрупулезен, чтобы утаивать от них свои соображения. Но он был человеком, стремившимся облечь в слова свои теории, и именно здесь, перед Дэлглишем, мог он их развернуть, расшить, словно полотно, узорами версий, отвергнуть, вернуться и исследовать, не испытывая гнетущего подозрения, что сержант полиции, его подчиненный, уважительно внимая рассуждениям начальства с полным отсутствием какого бы то ни было выражения на лице, на самом деле думает: «О Господи, и что это старик опять тут намечтал?» Или: «Ну и воображение у старика, надо же как разыгралось!»

Рикардс сказал:

– Мы сейчас не используем систему «Холмс». Из управления нам сообщили, что сами с ней работают на всю катушку, а у нас тоже компьютерные наработки имеются. Хотя, конечно, у нас не так уж много данных для введения в компьютер. Жители и пресса, конечно, знают про «Холмса». Меня на всех пресс-конференциях спрашивают: «А вы используете специальную компьютерную систему министерства внутренних дел, которую назвали в честь Шерлока Холмса?» Нет, отвечаю, мы используем свою собственную. Молчаливый вопрос: «Так какого же черта вы его до сих пор не поймали?» Они все думают, что надо только ввести все данные в компьютер и – хлоп – выскочит фоторобот этого паршивца, в комплекте с отпечатками пальцев, размером сорочки и указанием, какой стиль поп-музыки он предпочитает.

– Да уж, мы теперь так наслышаны обо всяких научных чудесах, что испытываем некоторое разочарование, когда выясняется, что наша техника способна делать все, что угодно, только не то, чего мы от нее требуем.

– На сегодняшний день – четыре женщины, и Валери Митчелл будет далеко не последней, если мы его вот-вот не схватим. Он начал год и три месяца назад. Первую жертву обнаружили в Истхейвенском парке после полуночи, в беседке в конце аллеи. Тамошняя проститутка, между прочим, хотя он-то, может, этого и не знал, а может, ему было все равно. А новый удар он нанес только восемь месяцев спустя. Тут, я думаю, он может считать, что ему просто повезло. Тридцатилетняя учительница возвращалась домой, в Ханстантон, на велосипеде; шина у нее спустила на самом пустынном участке дороги. Потом снова перерыв, на этот раз всего шесть месяцев. Теперь ему попалась официантка из Ипсвича: навещала бабушку. У этой хватило ума поздно ночью в полном одиночестве ждать автобуса. Когда автобус подошел, на остановке уже никого не было. С автобуса сошли двое юнцов, местных. Оба налиты до бровей, так что вряд ли могли много чего заметить. Они и не видели, и не слышали ничего такого, только – как они объяснили – какой-то вроде бы траурный свист доносился из глубины леса.

Рикардс отпил кофе и продолжал:

– Мы запросили характерологический анализ у психиатра. Не знаю, зачем это надо было. Я и сам мог бы все это написать. Он советует искать одиночку, возможно, из неблагополучной семьи, скорее всего с властной матерью, плохо контактирующего с людьми, особенно с женщинами; он может быть импотентом, холостым или разведенным, испытывающим неприязнь или даже ненависть к противоположному полу. Ну, вряд ли мы стали бы подозревать преуспевающего директора банка, счастливого в браке, отца четырех чудных детишек, которые вот-вот получат свидетельства об окончании средней школы – или что там они теперь получают? Дьявол их побери, этих серийных убийц! Никакого побудительного мотива, во всяком случае, мотива, понятного нормальному человеку. И он ведь может приезжать откуда угодно: из Нориджа, из Ипсвича, даже из Лондона. Опасно предполагать, что он действует на территории своего проживания. Впрочем, похоже, что это именно так. Он прекрасно знает округу, это очевидно. И теперь он, кажется, использует всегда один и тот же метод. Он выбирает перекресток, паркует машину – может быть, у него микроавтобус – у обочины одной из дорог, переходит на другую и ждет. Потом затаскивает жертву в ближний лес или в кусты, убивает, возвращается к машине и покидает место преступления. Такое впечатление, что последние три убийства ему удалось совершить чисто случайно: эти женщины могли ведь там и не появиться.

Дэлглиш почувствовал, что настало время и ему принять участие в рассуждениях. Он заметил:

– Если Свистун не выбирает и не отслеживает свои жертвы, – а в последних трех случаях это выглядит именно так, – то он должен быть готов к длительному ожиданию. Это позволяет предположить, что у него ночная работа и он часто находится вне дома после захода солнца. Он может быть кротоловом, егерем, охраняющим дичь от браконьеров, лесником – кем-то вроде этого. И он всегда готов к убийству, всегда выискивает жертву, чтобы быстро сделать свое дело, и использует для этого разные пути.

Рикардс согласился:

– Я тоже так считаю. Четыре жертвы, и три из них – случайные. А он, может, выжидал целых три года, а то и того дольше. Это выжидание его тоже, наверное, подогревало: «Может, сегодня я это сделаю. Может, сегодня мне повезет». И, Господи, как же ему везет! Две жертвы за последние полтора месяца.

– А что насчет его «торгового знака», насчет этого свиста?

– Его слышали трое, те люди, что вскоре оказались недалеко от места происшествия после Истхейвенского убийства. Один просто сказал, что слышал свист; другой – что похоже было, что насвистывают церковный гимн, а третья – она часто ходит в церковь – точно определила, что свистели «Вот окончился день». Мы об этом не сообщали. Мы сможем использовать эту информацию, когда объявится целая куча психов и каждый станет утверждать, что это он – Свистун. Но уже, кажется, не осталось сомнений в том, что он действительно свистит.

Дэлглиш откликнулся:

– «Вот окончился день/ Приближается ночь/ И вечерняя тень/ Гонит солнышко прочь…» Это гимн, который поют в воскресной школе, думаю, он вряд ли входит в сборник «Песни Хвалы».

Он помнил этот гимн с детства, десятилетним мальчишкой эту скорбную, непримечательную мелодию он подбирал на пианино, стоявшем в гостиной. Неужели и теперь еще кто-то его поет? – удивился он. Этот гимн очень любила мисс Барнет, они пели его в долгие зимние предвечерние часы, перед окончанием занятий в воскресной школе; свет за окнами угасал, и маленький Адам Дэлглиш уже предчувствовал тот страх, который охватывал его по дороге из школы домой, там, где за поворотом подъездной аллеи нужно было еще пройти метров десять меж густыми зарослями кустов. Ночь была совсем не такой, как ясный день: у нее был иной запах, иные звуки; привычные предметы приобретали иные очертания; иная, чуждая и зловещая сила управляла ночью. Те десять метров по хрустящему гравию, где свет окон на мгновение исчезал за густыми кустами, были для Адама еженедельным мучением, еженедельным ужасом. Пройдя ворота и ступив на гравий аллеи, он обычно шел быстрее, но не слишком быстро: ведь эта сила, что правила ночью, могла учуять страх, как чуяли страх собаки. Он понимал, что его мать, знай она о той атавистической панике, которая охватывала его каждый раз, никогда не позволила бы ему в одиночестве преодолевать эти десять метров. Но она не знала, а он скорее умер бы, чем признался ей в этом. А отец? Отец ждал бы от него мужества; он объяснил бы сыну, что Бог есть Господь тьмы точно так же, как Он есть Господь света. В конце концов, он ведь мог процитировать не меньше десятка подходящих к случаю текстов: «Тьма и свет равны пред Тобою». Но десятилетнему мальчику с обостренным восприятием окружающего мира они не казались равными. Именно тогда, в те одинокие вечера по дороге к дому, он впервые приблизился к пониманию сугубо взрослой истины, что больше всего боли приносят нам те, кто больше всего нас любит.

Он сказал Рикардсу:

– Итак, вам нужен местный житель, мужчина, одинокий, работающий по ночам, пользующийся легковушкой или микроавтобусом и знающий гимны из сборника «Гимны старые и новые». Это должно облегчить вам поиск.

– Вам легко говорить, – отозвался Рикардс. Он посидел молча с минуту, потом сказал: – А теперь я бы выпил немного виски, мистер Дэлглиш, если вам все равно.

Рикардс уехал за полночь. Дэлглиш вышел вместе с ним – проводить до машины. Глядя вдаль, на ночной мыс, Рикардс произнес:

– Он снова вышел на промысел, бродит где-то, следит, выжидает. Когда не сплю, нет практически ни одной минуты, чтобы я не думал о нем, не пытался представить себе, как он выглядит, где находится, о чем думает. Теща права: я не очень-то много внимания мог уделить Сузи в последнее время. Но, когда его поймают, все будет по-другому. Все кончится. Можно жить дальше. Не ему – тебе. И в конце концов ты узнаешь все, что хотел узнать. Или будешь думать, что узнал. Где, когда, кто, как. Если повезет, узнаешь даже – почему. И все-таки, по сути, оказывается, ты ничего не знаешь. Вся эта жестокость и злоба… Тебе не нужно ничего объяснять, даже понимать не нужно, вообще ни черта по этому поводу делать не нужно, только положить этому конец. Ты втянут в это дело, но ни за что не отвечаешь. Не отвечаешь за то, что он натворил, не отвечаешь за то, что с ним сотворят потом. За это отвечают судьи и присяжные. Ты втянут в это, но вроде бы и не втянут. А вас – не это ли привлекает вас в нашей профессии, мистер Дэлглиш?

Такого вопроса Адам не мог ожидать и от близкого друга. А Рикардс вовсе не принадлежал к числу его друзей.

Он сказал:

– Вы полагаете, хоть один из нас знает ответ на этот вопрос?

– А вы помните, почему я ушел из управления, мистер Дэлглиш?

– Два дела о коррупции? Да, я помню, почему вы ушли из управления.

– Но вы-то остались. Вам это было не по душе, как и мне. Вы тоже не стали бы мараться. Но вы остались. Вы смотрели на это со стороны. Вам было интересно, верно?

– Всегда интересно, если люди, которых вроде бы знал как облупленных, поступают вопреки сложившемуся о них мнению, – отозвался Дэлглиш.

А Рикардс тогда бежал из Лондона. Чего он искал? Осуществления романтической мечты о деревенской тишине и покое, о давно ушедшей в прошлое Англии? О более мягких методах полицейской службы и всеобщей честности? И что же, нашел он все это? – думал Дэлглиш.

Книга вторая
Четверг, 22 сентября – пятница, 23 сентября

Глава 1

Было семь часов десять минут вечера, и пивной зал паба «Герцог Кларенс» уже заполнили клубы табачного дыма. Многоголосый шум нарастал, а люди у стойки бара стояли в три ряда. Пятой жертве Свистуна, Кристин Болдуин, жить оставалось ровно двадцать минут. Она сидела на банкетке у самой стены, время от времени прихлебывая из бокала полусухой херес – за вечер это был всего лишь второй бокал, и она нарочно пила как можно медленнее: знала, как не терпится Колину заказать новую порцию выпивки. Поймав взгляд Нормана, она подняла левую руку и весьма выразительно посмотрела на часики. Десять минут лишних! Им нужно было уйти в семь, и Норман прекрасно об этом знал. Ведь договорились же зайти выпить перед ужином с Колином и Ивонн, и все. Семь часов – это рубеж, ограничивавший не только время, проведенное в пабе, но и количество выпитого. Кристин и Норман перед уходом из дома условились, что именно так и следует сделать. Это было характерной чертой их брака: они поженились всего девять месяцев назад и брак пока держался не столько на совпадении их интересов, сколько на серии тщательно обговаривавшихся уступок друг другу. Сегодня был черед Кристин уступить Норману, но, согласившись провести целый час в пабе с Колином и Ивонн, она вовсе не желала притворяться, что их общество ей так уж нравится.

Она невзлюбила Колина с первой же встречи. Их отношения определились раз и навсегда с первого взгляда: типичный антагонизм между новой знакомой – будущей женой Нормана и его не слишком респектабельным школьным другом, завсегдатаем баров, партнером по выпивке. Колин был шафером на их свадьбе, для чего потребовалось обговорить предсвадебное соглашение, в результате которого и стала возможной капитуляция Кристин. Шафер же выполнял свои обязанности настолько неумело, вульгарно и неуважительно, что Кристин не упускала случая напомнить Норману, как Колин навсегда испортил ей впечатление от самого великого дня в ее жизни. Разумеется, Колин выбрал именно этот паб. «Герцог Кларенс»! Господи, до чего же вульгарно! Но здесь ей по крайней мере не грозила встреча с кем-нибудь с Ларксокенской АЭС. С кем-нибудь, чьим мнением она дорожила. Здесь, в «Кларенсе», ей не нравилось все: как касается ее ног петельный ворс дешевого ковра; как выглядят стены, обитые синтетическим плюшем; корзины искусственных цветов, перевитые стеблями плюща, над стойкой бара; кричащая расцветка коврового покрытия пола и лестниц. Двадцать лет назад «Кларенс» был уютной гостиничкой с трактиром в викторианском стиле. Сюда редко захаживали чужаки, гостями были постоянные клиенты, любители посидеть зимой у большого камина. По стенам и на черных потолочных балках висели начищенные до серебряного блеска предметы конского убранства. Мрачный хозяин считал своим долгом отпугивать чужаков и использовал для этой цели богатейший арсенал неприязненных взглядов, холодной сдержанности, теплого пива и плохого обслуживания. Но старый трактир сгорел в шестидесятых годах двадцатого века, и на его месте построили гораздо более прибыльное и бросающееся в глаза предприятие. От старого здания не осталось и следа, зато к пабу теперь пристроили нечто вроде длинного сарая, облагороженного громким названием «Банкетный зал», где не самая требовательная публика могла устраивать свадьбы, собрания, празднества разного рода, а в свободные от мероприятий вечера там подавали дежурное меню из креветок, супа, бифштекса или цыпленка и мороженого с фруктами. Что ж, по крайней мере Кристин удалось без потерь выдержать осаду по поводу обеда. Они рассчитали свой месячный бюджет до последнего фунта, и если Норман полагает, что она согласится есть всякую дрянь по сверхзавышенным ценам, когда дома их ждет прекрасный холодный ужин и вполне приличная передача по телику, он глубоко ошибается. И у них найдется куда получше потратить деньги, чем сидеть тут с Колином и его новой потаскушкой, которая успела переспать с половиной мужского населения Нориджа, если верить слухам. Надо ведь выплачивать взнос за купленную в рассрочку мебель в гостиной и за машину, не говоря уже о взносах за дом. Она снова попыталась поймать взгляд мужа, но тот всячески старался уделить побольше внимания этой проститутке Ивонн. Да это было не так уж и трудно. Колин наклонился через стол к Кристин, его дерзкие, темные, как патока, глаза смотрели иронически и зовуще одновременно. Ох уж этот Колин Ломас, всегда уверен – стоит ему пальцем шевельнуть, как любая бросится к нему на шею.

– Не волнуйся, милая, смотри: твой благоверный наслаждается жизнью. Твоя очередь заказывать, Норм!

Не обращая внимания на Колина, Кристин сказала мужу:

– Слушай, нам пора. Мы же договорились уйти в семь.

– Да ладно, Крисси, дай парню передышку. Еще по стаканчику, и все.

Стараясь не встретиться с женой глазами, Норман спросил:

– Ты что будешь пить, Ивонн? То же самое? Полусухой херес?

Ответил Колин:

– Пора переходить к чему-нибудь покрепче. Мне – «Джонни Уокер».

Это он назло. Кристин знала, что Колин не любит виски. Она заявила:

– Слушай, Норман, мне осточертел этот «Кларенс». Шум прямо по мозгам бьет.

– Головка разболелась? Девять месяцев замужем и уже головка болит? Ну, нынче вечером тебе явно незачем спешить домой, Норм.

Ивонн хихикнула.

Щеки у Кристин пылали. Она сказала:

– Ты всегда был вульгарен, Колин Ломас, но сейчас это даже не смешно. Вы трое можете делать, что вам угодно. Я еду домой. Дай мне ключи от машины, Норман.

Колин откинулся на спинку кресла и проговорил с ухмылкой:

– Ты слышал, что сказала твоя высокородная супруга, Норм? Ей нужны ключи от машины.

Не промолвив ни слова, с краской стыда на лице, Норман вынул ключи из кармана и подтолкнул их к ней по столу. Кристин схватила ключи, толчком отодвинула стул и, протиснувшись мимо Ивонн, бросилась к выходу. Она готова была разрыдаться от ярости. Ей понадобилась целая минута, чтобы отпереть машину. Кристин сидела за рулем, содрогаясь от сдерживаемых рыданий. Пришлось подождать, пока перестанут дрожать руки; только тогда она решилась включить зажигание. В ушах звучал голос матери, ее слова в тот вечер, когда дочь объявила ей о своей помолвке…

– Ну что ж, тебе тридцать два года, и если он то, что тебе нужно, я полагаю, ты знаешь, что делаешь. Но из него ничего никогда не выйдет. И ты ничего с ним не сможешь поделать. На мой взгляд, он человек слабый, жидкий, как вода.

Но Кристин все же надеялась хоть что-то из него сделать, и половина дома на две семьи, который они купили на окраине Нориджа, была результатом девятимесячных упорных и успешных стараний. А в будущем году Нормана ждало повышение в должности в страховом агентстве, где он работал. Тогда Кристин сможет оставить место секретаря в отделе медико-физических исследований на Ларксокенской АЭС и начать готовиться к рождению первого из двух запланированных ею детей. Ей будет тогда тридцать четыре. Ведь всем известно, что с этим нельзя тянуть.

Кристин получила водительские права недавно, уже после свадьбы, и сегодня впервые одна вела машину в вечерней тьме. Она ехала медленно и осторожно, взволнованно вглядываясь в дорогу перед собой и радуясь, что по крайней мере эту дорогу она прекрасно знает. Интересно, что будет делать Норман, обнаружив, что машины нет? Он ведь наверняка полагает, что она хоть и сердится, но сидит в машине и ждет, чтобы он отвез ее домой. А теперь ему придется самому ждать, чтобы Колин его подвез. Только Колин не очень-то обрадуется перспективе такой крюк делать. Ну а если они рассчитывают, что их пригласят зайти и выпить по стаканчику на прощание, то тут их ждет большое разочарование.

Мысль о том, как растеряется Норман, обнаружив, что она уехала, привела ее в несколько более доброе расположение духа, и она нажала на акселератор, спеша отъехать подальше от тех троих, поскорее добраться домой, в покой и уют. Но вдруг мотор всхлипнул и заглох. Наверное, Кристин вела машину не так уж аккуратно, потому что обнаружила, что стоит наискось поперек дороги. Место тут было не очень-то удачное, чтобы вот так сесть на мель: пустынный отрезок проселка с редко стоящими деревьями по обеим сторонам, вокруг – ни души. И она вспомнила: Норман говорил мельком, что им надо бы заправиться и что ему во что бы то ни стало необходимо заехать на круглосуточную бензоколонку, когда поедут домой из «Кларенса». Позор – оставлять бак почти пустым, но они как раз поспорили три дня назад, чья очередь ехать заправляться и платить за бензин. Злость и отчаяние снова охватили Кристин. С минуту она сидела в машине, бессильно стуча кулаком по рулевому колесу, и без всякой надежды поворачивала ключ зажигания, уговаривая мотор заработать снова. Но мотор молчал. И вот раздражение сменили первые приступы страха. Дорога пустынна; если появится машина и водитель подъедет и остановится, как можно быть уверенной, что это не похититель, не насильник, не сам Свистун, наконец? Ведь такое ужасное убийство было совершено как раз в этом году на дороге А-3. В наши дни просто никому нельзя доверять. И оставить машину вот так, поперек дороги, тоже невозможно. Она попыталась вспомнить, когда миновала последний дом у дороги, или аппарат аварийного вызова АА[19], или телефонную будку, но теперь ей казалось, что последние минут десять она ехала по совершенно пустынному участку. Даже если она покинет машину – свое сомнительно безопасное укрытие, ей все равно не сориентироваться, в какой стороне лучше всего искать помощь. Неожиданно паника волной захлестнула Кристин, вызвав головокружение и тошноту. Пришлось побороть желание немедленно броситься прочь из машины и спрятаться где-нибудь под деревьями. Что толку? Убийца мог скрываться и там!

И тут свершилось чудо – она услышала шаги и, оглянувшись, увидела, что по дороге прямо к ней идет женщина. В брюках и широком плаще, перетянутом в талии поясом, в плотно сидящем на голове берете, из-под которого на плечи ниспадают волной белокурые волосы. У ее ног на поводке семенила маленькая, с гладкой шерстью собачка. Кристин сразу же успокоилась. Женщина поможет ей подтолкнуть машину поближе к обочине, она наверняка знает, где находится ближайший дом; с ней вместе будет не так страшно идти по дороге. И не потрудившись даже захлопнуть дверцу машины, она окликнула женщину и радостно, с улыбкой бросилась навстречу смертному ужасу.

Глава 2

Обед был отличный, как и вино – «Шато Потенсак-78», поданное ко второму блюду. Выбор блюд показался Дэлглишу весьма интересным. Адам, разумеется, знал о репутации Элис Мэар как автора поваренных книг. Но читать их ему никогда не приходилось, и он представления не имел, к какой из кулинарных школ она принадлежала, да и принадлежала ли вообще. Он почти не опасался, что ему предложат нечто художественно изукрашенное, плавающее в целом море соуса, а на тарелочке для гарнира – пару недоваренных морковин и элегантно уложенный вокруг них сладкий горошек. Но жареные дикие утки, разрезать которых было поручено Алексу Мэару, были несомненно утками, а пикантный соус, совершенно незнакомый Адаму, пожалуй, лишь подчеркивал, а не заглушал вкус дичи. Горки тушенной со сливками репы и пастернака прекрасно дополняла россыпь зеленого горошка. Потом гости наслаждались апельсиновым шербетом, сыром и фруктами. Меню вовсе не было необычным, но явно предназначалось для того, чтобы доставить удовольствие гостям, а не продемонстрировать поварское искусство хозяйки.

Четвертый приглашенный – Майлз Лессингэм – почему-то не смог прийти, но Элис Мэар решила не убирать его прибор, и пустое кресло, ничем не заполненный бокал и тарелка вызывали в памяти неприятную мысль о призраке Банко[20]. Дэлглиша усадили напротив Хилари Робартс. Ее портрет, подумал Адам, на поверку обладает куда более мощной экспрессивностью, чем показалось на первый взгляд: созданный художником образ доминировал над впечатлением от облика живой женщины. Они встретились впервые, хотя Дэлглиш давно знал о ее существовании, как знал обо всех, кто, по выражению жителей Лидсетта, «жил по ту сторону ворот»: их было не так уж много. И все-таки странно, что они встретились впервые: красный «гольф» Хилари Робартс часто появлялся на мысу, ее коттедж то и дело попадался Адаму на глаза, когда он смотрел сверху, с мельницы, на мыс. Теперь, оказавшись так близко от нее, Адам обнаружил, что ему трудно отвести взгляд от этой женщины, чей реальный, живой образ и тот – на портрете, что ранее поразил воображение, сливались воедино, вызывая сильное и тревожащее чувство. У нее было интересное лицо, лицо фотомодели: высокие скулы, довольно длинный, чуть приплюснутый нос, крупный рот с полными губами и темные сердитые глаза, глубоко сидящие под густыми бровями. Жесткие волнистые волосы были оттянуты со лба назад двумя гребнями и свободно падали на плечи. Адам вполне мог представить себе ее позирующей перед фотокамерой – приоткрытые влажные губы, соблазнительный изгиб бедер и, по-видимому, обязательный в таких случаях, полный надменного недовольства взгляд. Когда она наклонялась, чтобы оторвать от виноградной кисти еще одну ягоду, и быстрым движением, чуть ли не броском отправляла ее в рот, Адам видел россыпь неярких веснушек на смуглой коже лба и поблескивавшие над резко вырезанной верхней губой волоски.

По другую руку хозяина дома сидела Мэг Деннисон. Изящными движениями тонких, с розовыми ногтями пальцев она не торопясь очищала виноградины от кожицы. Темпераментная яркость Хилари Робартс оттеняла старомодную миловидность Мэг. Мэг тщательно следила за своей внешностью, но вряд ли сознавала, что красива. Она напоминала Дэлглишу фотографии конца тридцатых годов. Одежда обеих женщин тоже подчеркивала контраст. На Хилари было отрезное платье спортивного покроя из многоцветной хлопчатобумажной ткани, три пуговицы у ворота расстегнуты. Мэг Деннисон надела длинную черную юбку и голубую узорную блузку с бантом у горла. Однако элегантнее всех выглядела Элис Мэар. Длинное прямое платье из темно-коричневой шерсти, тяжелое янтарное с серебром ожерелье смягчали угловатость ее фигуры и подчеркивали правильность черт волевого лица. Рядом с ней миловидность Мэг Деннисон казалась просто пресной, а яркая индийская ткань на Хилари Робартс – вызывающе безвкусной.

Комната, в которой они обедали, вероятно, сохранилась еще от старого дома, подумал Дэлглиш. С потемневших потолочных балок когда-то, должно быть, свисали подвешенные Агнес Поули на крюках копченые окорока и связки сушеных трав. Над огромным очагом перекинут шест. На этом очаге она готовила еду для своей семьи и, может быть, в потрескивании его огня услышала под конец треск пламени того костра, на котором приняла ужасную, мученическую смерть. В это высокое окно видны были шлемы проходящих мимо воинов. Но только в названии дома сохранилась память о прошлом. Овальный обеденный стол и стулья вокруг него были в современном стиле, так же как и веджвудский обеденный сервиз[21] и изящные бокалы. Гостиная, где перед обедом подали херес, открыто отвергала прошлое, во всяком случае, Дэлглиш именно так воспринял атмосферу этой комнаты. Здесь не было ничего, что могло бы нарушить душевную уединенность ее хозяйки: никакой семейной истории в фотографиях или портретах, никаких старых, унаследованных от предков вещей, удостоенных здесь места из ностальгических или сентиментальных соображений, а то и из семейного пиетета, никаких реликвий, собиравшихся десятилетиями. Даже несколько картин на стенах, три – явно кисти Джона Пайпера[22], были вполне в современном стиле. Мебель – очень дорогая, удобная, прекрасного дизайна и элегантно простая, настолько, что нигде не показалась бы неуместной. Но сердце дома было вовсе не здесь. Сердце дома билось в его большой, пропитанной душистыми теплыми запахами, приветливой кухне.

До сих пор Дэлглиш слушал разговор вполуха, но сейчас, сделав над собой усилие, старался быть более внимательным гостем. Беседа стала общей. Горели свечи, в их мерцающем свете над столом склонялись лица гостей, и их руки, очищавшие фрукты или вертевшие в пальцах бокал, носили столь же явный отпечаток индивидуальности, что и лица. Руки Элис Мэар – крупные, сильные, элегантные, с коротко подстриженными ногтями; длинные, узловатые пальцы Хилари Робартс; изящные кисти Мэг Деннисон, слегка покрасневшие от работы по дому, тонкие, с розовыми ногтями пальцы.

Говорил Алекс Мэар:

– Ну хорошо, давайте возьмем сегодняшнюю дилемму. Мы знаем, что можем использовать человеческие ткани, ткани абортированных человеческих зародышей для лечения болезни Паркинсона, а может быть, и Альцгеймера[23]. Предположим, можно счесть это этически допустимым, если выкидыш произошел естественным путем, а аборт был вполне легальным, но, разумеется, не в том случае, когда зародыш извлечен из чрева матери с целью получить необходимые ткани. Но ведь можно утверждать также, что женщина имеет право использовать свое тело так, как считает нужным. Если она так любит человека, который страдает болезнью Альцгеймера, что готова помочь ему, дав зародышевые ткани, кто может отказать ей в этом? Зародыш – еще не ребенок.

В спор вступила Хилари Робартс:

– Я вижу, вы предполагаете, что страдалец, которому необходимо помочь, – мужчина. Он скорее всего сочтет совершенно естественным для себя использовать тело женщины ради этой цели так же просто, как и любое иное средство. Но почему, черт возьми? Не могу представить себе, чтобы женщина, когда-то перенесшая аборт, согласилась пройти через это снова ради удобства мужчины – кем бы он ни был!

Ее слова прозвучали горько и зло. Воцарилось молчание. Потом Мэар произнес очень спокойным тоном:

– Болезнь Альцгеймера – это несколько больше, чем неудобство. Но я ведь не выступаю в защиту нового метода. Да и при наших теперешних порядках это все равно было бы противозаконно.

– И это могло бы вас остановить?

Он взглянул прямо в ее сердитые глаза:

– Естественно, это могло бы меня остановить. К счастью, мне никогда не потребуется принимать такое решение. Но мы ведь говорим не о юридических законах, мы говорим о законах этических.

Его сестра спросила только:

– А что, есть разница?

– Вот это вопрос так вопрос! Есть разница, Адам?

Мэар впервые назвал Дэлглиша по имени. Дэлглиш ответил:

– Вы исходите из предположения, что существует мораль абсолютная, независимая от времени и обстоятельств.

– А вы?

– Ну, думаю, и я тоже. Но я не отношу себя к философам-моралистам.

Мэг Деннисон подняла взгляд от тарелки; щеки ее разрумянились; она сказала:

– Знаете, у меня обычно вызывает подозрение, когда зло оправдывают тем, что оно совершается ради блага того, кого мы любим. Мы, может быть, и верим в это, но на самом деле мы совершаем его ради себя самих. Я представляю себе, что могла бы испытать ужас при одной мысли о том, что мне придется ухаживать за пациентом, страдающим болезнью Альцгеймера. Когда мы выступаем в защиту эвтаназии, что движет нами – стремление прекратить страдания больного или свои собственные, поскольку мы вынуждены видеть, как он страдает? Зачать ребенка специально, чтобы его затем убить с целью использовать его ткани… Сама мысль об этом отвратительна до предела.

Алекс Мэар ответил:

– Ну, я мог бы возразить вам, что убиваемый зародыш – вовсе не ребенок, а отвращение, вызываемое подобным поступком, вовсе не свидетельствует о его аморальности.

– Разве? – откликнулся Дэлглиш. – Разве естественность отвращения, которое испытывает к подобному поступку миссис Дэннисон, ничего не говорит нам о его моральной стороне?

Мэг наградила его беглой благодарной улыбкой и продолжала:

– И кроме того, вы не думаете, что такое использование зародышей очень опасно? Ведь оно может привести к тому, что бедные люди во всем мире начнут зачинать детей и продавать зародышей, чтобы могли лечиться богатые. Ведь, как мне кажется, уже существует черный рынок человеческих органов. Неужели вы верите, что мультимиллионер, нуждающийся в пересадке сердца или легких, не сможет найти донора?

Алекс Мэар улыбнулся:

– Хорошо хоть вы не утверждаете, что следует добровольно отказаться от развития знаний и остановить прогресс науки из-за того, что новые открытия могут быть использованы во зло. Если возможны злоупотребления, нужно издавать законы, их запрещающие.

– Послушать вас – все так просто и легко! – воскликнула Мэг. – Если бы мы могли обойтись законами, запрещающими социальные беды, мистер Дэлглиш остался бы без работы.

– Не просто и не легко, но надо пытаться. Использовать свой интеллект, чтобы сделать правильный выбор, – ведь это и значит быть человеком.

Элис Мэар поднялась из-за стола и сказала:

– Ну что ж, настало время и нам сделать выбор, правда, на несколько ином уровне. Кто из вас будет пить кофе, и какой именно? Во дворике – стол и стулья. Я подумала, мы можем зажечь там свет и пить кофе на свежем воздухе.

Все прошли в гостиную. Элис распахнула стеклянные двери, ведущие в патио, и сразу же звучный грохот моря ворвался в комнату и завладел ею с потрясающей, непреодолимой силой. Но стоило им выйти в прохладу вечера, как шум валов странным образом стих, и море теперь лишь глухо рокотало вдали. От дороги дворик отгораживала высокая каменная стена. Сворачивая к юго-востоку, стена понижалась до высоты всего лишь чуть больше метра, открывая взгляду пространство мыса, уходящего в море. Несколько минут спустя Алекс Мэар появился с подносом, и вот уже гости с чашечками кофе в руках разбрелись по дворику посреди терракотовых горшков с травами, словно незнакомцы, не испытывающие желания быть представленными друг другу, или актеры на сцене, погруженные в себя, повторяющие в уме свои роли в ожидании начала репетиции.

Они вышли сюда без плащей и пальто, а вечернее тепло оказалось всего лишь иллюзией. Словно сговорившись, они повернули было назад, в дом, когда огни машины, идущей на большой скорости, показались над всхолмьем дороги с южной стороны. У коттеджа водитель сбросил скорость.

– Это «порше» Лессингэма, – сказал Алекс Мэар.

Никто не произнес ни слова. Все молча смотрели, как машина все еще на достаточно большой скорости съехала с дороги и резко затормозила на поросшей травой площадке. Как бы следуя заранее оговоренному церемониалу, все встали полукругом – Алекс Мэар чуть впереди остальных, – словно группа встречающих официальное лицо, но не ожидающих от этой встречи ничего хорошего. Дэлглиш явственно ощущал, как нарастает напряжение: волнение каждого из гостей словно трепетало в спокойном, напоенном ароматами моря воздухе и, сливаясь воедино, фокусировалось на дверце автомобиля и на долговязой фигуре человека, который, выбравшись из машины, легко перепрыгнул через ограду и теперь медленно шагал к ним через дворик. Лессингэм прошел мимо Алекса Мэара прямо к Элис и нежно поцеловал ей руку: жест театральный и, как почувствовал Дэлглиш, заставший ее врасплох. Остальные наблюдали эту сцену весьма критически.

Лессингэм сказал мягко:

– Примите мои извинения, Элис. К обеду я, разумеется, опоздал, но, надеюсь, выпить стаканчик еще не поздно? И, клянусь Богом, выпить мне необходимо, да еще как!

– Где же вы пропадали? Мы ждали с обедом целых сорок минут!

Хилари Робартс задала ему вопрос, бывший у всех на устах. Тон у нее был раздраженный и обвиняющий, как у сварливой жены.

Лессингэм не сводил глаз с Элис Мэар.

– Последние двадцать минут я только и думал, как бы мне получше ответить на этот вопрос, – произнес он. – У меня в запасе целый набор интересных и весьма драматических причин. Я мог бы сказать, например, что помогал полиции вести расследование. Или – что я оказался причастным к убийству. Или – что по дороге сюда попал в неприятную историю. На самом деле следует привести все три причины вместе. Свистун снова совершил убийство. Я обнаружил жертву.

– Как это – вы обнаружили жертву? Где? – резко спросила Хилари Робартс.

И опять Лессингэм не обратил на нее никакого внимания, только спросил у Элис:

– Так вы дадите мне выпить? А потом я расскажу вам все, со всеми кровавыми подробностями. После того как я нарушил симметрию за вашим столом и задержал обед на целых сорок минут, такой рассказ – самое малое, что я могу вам предложить в качестве компенсации.

Пока они шли обратно в гостиную, Алекс Мэар познакомил Дэлглиша с Лессингэмом. Лессингэм бросил на Адама короткий, острый взгляд и протянул ему руку. Ладонь, на мгновение коснувшаяся ладони Дэлглиша, была влажной и удивительно холодной. Алекс Мэар спросил, как будто ничего не случилось:

– Что ж вы не позвонили? Мы бы оставили вам поесть.

Вопрос его, звучавший по-домашнему обыденно, показался совершенно неуместным, но Лессингэм ответил:

– Знаете, совершенно из головы вон. Не насовсем, конечно, но, честное слово, эта мысль мне и в голову не приходила, пока полицейские не кончили меня допрашивать. А потом не представилось удобного момента. Все они были вежливы и любезны, но я чувствовал, что мои личные дела для них имеют весьма малое значение. Между прочим, никакого особого почета от полиции за то, что вы нашли им убитую, и ждать нечего. Все, что вам скажут, это: «Спасибо вам большое, сэр, конечно, все это очень неприятно. Жаль, что вам доставили столько хлопот. Теперь мы сами займемся этим делом. А вы отправляйтесь-ка домой и постарайтесь поскорей забыть обо всем». А меня одолевает чувство, что сделать это будет не так-то просто.

Вернувшись в гостиную, Алекс Мэар бросил пару нетолстых поленьев на источавшие жар угли и пошел принести спиртное. Лессингэм отказался от виски, попросив дать ему вина.

– И не тратьте на меня ваш лучший кларет, Алекс, – добавил он, – я пью в чисто лечебных целях.

Почти незаметно для глаза все присутствовавшие придвинули свои кресла поближе. Лессингэм начал рассказывать очень медленно, время от времени приостанавливаясь, чтобы глотнуть вина. Дэлглишу показалось, что Майлз как-то изменился с момента приезда, словно обрел некую власть, таинственную и в то же время такую знакомую. Адам подумал: сейчас Лессингэм обрел мистическую силу сказителя. Освещенные огнем камина лица сидящих вокруг рассказчика людей вдруг напомнили ему его первую сельскую школу. Там в три часа каждую пятницу ребятишки усаживались тесным кружком вокруг мисс Даглас и целых полчаса слушали ее рассказы и сказки. И Дэлглиш ощутил тоску и боль по тем навсегда утраченным дням детской наивности и любви. Его удивила сила и яркость воспоминания, пришедшего в такой неожиданный момент. Но сегодняшний рассказ обещал быть совсем иным и вовсе не предназначенным для детских ушей.

– Я должен был побывать у зубного врача в Норидже в пять часов, а потом заехал ненадолго в «Клоуз», навестить приятеля. Так что к вам я ехал не от себя, а из Нориджа. У Фэарстеда свернул с шоссе В1150 направо и чуть не врезался в кузов машины: она стояла без огней, поперек дороги. Я еще подумал, какой дурак ставит так машину, чтобы зайти в кусты и отлить. Потом мне пришло в голову, что там что-то могло случиться. Тем более что правая дверца была открыта. Это показалось мне странным. Ну, я отъехал к обочине и пошел посмотреть. Никого. Не знаю, почему я решил зайти за деревья. Думаю, сработал какой-то инстинкт. В темноте ничего не было видно, и я подумал: может, позвать, покричать? Потом почувствовал себя полным идиотом и решил уйти, не лезть в чужие дела. И вот тут-то я чуть не споткнулся о труп. – Он снова глотнул вина. – По-прежнему ничего не было видно. Я опустился на колени и стал щупать вокруг руками. И коснулся ее тела. Кажется, я дотронулся до бедра, не могу сказать точно. Но это было человеческое тело. Тут нельзя ошибиться – тело, даже мертвое, все равно узнаешь. Тогда я вернулся к машине и взял фонарь. Осветил ноги и повел лучом вдоль тела к лицу. Ну и тут, конечно, увидел… И понял: это опять Свистун.

– Это было очень страшно? – сочувственно спросила Мэг Деннисон.

Он, по-видимому, расслышал в ее голосе то, что она на самом деле чувствовала – не зуд похотливого любопытства, но сочувствие: она понимала, что сейчас ему необходимо выговориться. Он смотрел на нее с минуту, словно только что увидел, помолчал, всерьез обдумывая ответ.

– Не так страшно, как отвратительно. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что испытывал какие-то смешанные чувства. Ужас, неверие и какой-то стыд. Я чувствовал себя не просто как пассивный наблюдатель, а как извращенец какой-то. Смерть всегда неприглядна. Зрелище было гротескным: женщина выглядела смешной, изо рта торчали тонкие завитки волос, казалось, она их жует. Ужасно – это само собой, но в то же время – глупо. У меня возникло непреодолимое желание рассмеяться, глупо захихикать. Я понимаю, это была реакция на шок, но это вряд ли может служить оправданием. И вся сцена была – как бы это сказать? – банальна. Если бы меня раньше попросили описать жертву Свистуна, я именно так бы ее себе и представил. Мы ведь обычно полагаем, что реальность должна отличаться от образов, созданных нашим воображением.

– Не потому ли, что эти образы обычно еще страшнее, чем реальность? – спросила Элис Мэар.

Мэг Деннисон тихо проговорила:

– Вас, наверное, охватил непреодолимый ужас. Я знаю, со мной это было бы именно так. Один в полной тьме, и этот кошмар…

Он передвинулся в кресле, наклонившись поближе к ней, и произнес так, будто ему очень важно, чтобы именно она среди всех, кто был в этой гостиной, поняла, что он хочет сказать:

– Нет, ужаса я не чувствовал – вот что удивительнее всего. Я, конечно, испугался, но это прошло быстро, уже через пару секунд. Я ведь не думал, что он где-то тут скрывается и ждет. Он уже получил желаемое. Да и, в конце концов, его вовсе не интересуют мужчины. Я вдруг обнаружил, что в голову мне приходят совершенно обыденные, здравые мысли: я не должен ничего здесь трогать. Не должен уничтожить улики. Должен вызвать полицию. Потом, когда уже шел к машине, стал думать о том, что им скажу, репетировать, вроде я всю эту историю сам сочинил. Я пытался найти объяснение, почему вдруг полез в кусты, найти верный тон, чтобы мой рассказ звучал убедительно.

– Да в чем же там было оправдываться? – спросил Алекс Мэар. – Вы сделали то, что сделали. И на мой взгляд, все это звучит достаточно убедительно. Машина, стоявшая поперек дороги, представляла собой явную опасность. Было бы просто безответственно взять да проехать мимо.

– Мне казалось, все это потребует долгих объяснений и сразу, и потом. Может, от того, что все вопросы у полицейских начинаются с «почему». Начинаешь с пристрастием вдумываться в мотивы собственных поступков. Получается, что ты вроде бы сам должен убедить себя, что не ты это сделал.

– Но труп… Когда вы пошли назад к машине за фонарем, а потом увидели эту женщину… Вы были уверены, что она мертва? – нетерпеливо спросила Хилари Робартс.

– Да, конечно. Я знал, что она мертва.

– Как это – вы знали? Это могло случиться совсем недавно. Почему вы не попытались оживить ее, сделать искусственное дыхание, поцелуй жизни, наконец? Наверное, стоило ради этого превозмочь естественное отвращение?

Дэлглиш услышал, как Мэг Деннисон тихонько то ли ахнула, то ли застонала. Лессингэм взглянул на Хилари и холодно произнес:

– Стоило бы, если бы это имело хоть малейший смысл. Я знал, что она мертва. И давайте оставим это. Но вы можете не беспокоиться. Если я когда-нибудь найду вас in extremis[24], я не премину превозмочь естественное отвращение.

Хилари откинулась в кресле, и на губах ее мелькнула довольная улыбка, словно она обрадовалась, что, уколов, заставила его унизиться до дешевой колкости. И когда она заговорила снова, голос ее звучал более спокойно:

– Удивительно, что вас не заподозрили в убийстве. Ведь вы первым оказались на месте преступления, и это уже второй раз, что вы оказываетесь причастны… ну, почти причастны, к насильственной смерти. Это уже входит в привычку.

Последние слова она произнесла очень тихо, еле слышно, но глаза ее не отрывались от лица Лессингэма. Он, не дрогнув, встретил ее взгляд и столь же тихо ответил:

– Но ведь есть разница, вы не находите? Помните – мне пришлось быть там и видеть, как умирал Тоби… А в этот раз никто и не пытается притворяться, что это не убийство.

В камине вдруг раздался громкий треск, и верхнее полено скатилось и упало на каменную плиту перед камином. Мэар, лицо которого раскраснелось, раздраженно зашвырнул полено обратно носком ботинка. Хилари Робартс, теперь совершенно спокойная, обратилась к Дэлглишу:

– Но я права, не правда ли? Разве полиция не всегда подозревает того, кто первым обнаруживает труп?

– Не обязательно, – тихо ответил Дэлглиш.

Начав рассказ, Лессингэм поставил бутылку кларета на плиту перед камином. Теперь он наклонился и, взяв бутылку, осторожно наполнил свой бокал снова.

– Я думаю, они вполне могли бы меня заподозрить, – сказал он, – если бы не целый ряд весьма удачных обстоятельств. Я – это совершенно очевидно – ехал по своим заранее намеченным делам. У меня имеется неопровержимое алиби в отношении по крайней мере двух предыдущих убийств. С точки зрения полиции на мне совершенно удручающе не было никаких следов крови. Полагаю, они могли заметить, что я нахожусь в состоянии легкого шока. И у меня не было ни шнура, которым ее задушили, ни ножа.

– Какого еще ножа? – резко спросила Хилари. – Свистун – душитель. Все знают – он душит свои жертвы.

– А, верно, я ведь еще не говорил об этом. Ее, конечно же, задушили, то есть я думаю, что задушили. Я не рассматривал ее лицо, осветил его ненадолго, и все. Но Свистун оставляет свой знак на убитых, не только набивает им рот волосами. Волосы с лобка, между прочим. Я этот знак ясно видел. У нее на лбу была вырезана большая буква «L». Четко, не ошибешься. Следователь в полиции потом сказал мне: это один из автографов Свистуна. Он считает, что это «L» может означать Ларксокен. Что Свистун, возможно, пытается этим что-то выразить, может, протест против использования ядерной энергии.

– Абсолютная ерунда! – резко возразил Алекс Мэар. Потом добавил более спокойным тоном: – По телевидению и в газетах ничего не говорилось о том, что он вырезает какие-то знаки на лбу у своих жертв.

– Полиция старается не сообщать об этом. Это одна из деталей, которые могут быть использованы для определения ложных признаний. Таких деталей набралось уже с полдюжины, если не больше. Ничего, например, не сообщалось о том, что волосы с лобка. Но эта гадость, кажется, уже всем известна. В конце концов, не только мне случилось обнаружить тело жертвы. А на людской роток не накинешь платок.

– Насколько я знаю, в средствах массовой информации ничего не говорилось о том, что волосы с лобка, – заявила Хилари Робартс.

– Да, полиция и это держит в секрете. К тому же эта деталь вряд ли может упоминаться в газете, которую читает вся семья. Впрочем, это и неудивительно. Свистун не насилует свои жертвы, но какой-то сексуальный элемент в его убийствах все же присутствует.

Об этой детали говорил Дэлглишу Рикардс накануне вечером, и Адам подумал, что Лессингэму не следовало обнародовать ее здесь, в компании мужчин и женщин, приглашенных к обеду. Его удивила собственная неожиданно болезненная реакция. Может быть, он прореагировал так из-за того, что заметил искаженное болью лицо Мэг Деннисон. А потом до ушей его донесся какой-то еле слышный звук. Он взглянул сквозь дверной проем в столовую и увидел там, в полутьме, тоненькую фигурку Терезы Блэйни. Сколько же удалось ей услышать из рассказа Лессингэма? Даже если совсем немного – этого все равно было бы предостаточно! И он спросил, вряд ли замечая суровость собственного тона:

– А разве главный инспектор Рикардс не просил вас сохранить эти сведения в тайне?

Воцарилось смущенное молчание. Дэлглиш подумал: «Они забыли на какое-то время, что я тоже полицейский». Лессингэм повернулся к нему:

– Я и собираюсь держать все это в тайне. Рикардс не хотел, чтобы эти сведения широко распространялись, и так оно и будет. Никто из здесь присутствующих не собирается их распространять.

Но этот единственный вопрос, напомнивший всем, кто такой Дэлглиш и кого он представляет, словно заморозил атмосферу. Настроение изменилось. Завороженный, хоть и полный ужаса интерес сменился чувством неловкости, почти стыда. И когда через минуту Адам поднялся, чтобы попрощаться и поблагодарить хозяйку, всеобщее облегчение было таким явным, что его нельзя было не заметить. Он прекрасно понимал, что их смущение вызвано вовсе не боязнью, что он станет что-то у них выспрашивать, критиковать их, шпионить за ними. Дело Свистуна было вне его юрисдикции, а они не были подозреваемыми. Кроме того, они наверняка знали, что он вовсе не из этаких веселеньких экстравертов[25], обожающих находиться в центре внимания и отвечать на град вопросов о том, каковы методы расследования, к которым может прибегнуть главный инспектор Рикардс, велики ли шансы поймать Свистуна, каковы его собственные взгляды на убийц-психопатов и большой ли у него опыт по поимке серийных убийц. Но само его присутствие меж ними усиливало страх и отвращение, вызванные рассказом о только что испытанном ужасе. В воображении каждого запечатлелось это искалеченное, искаженное лицо, полураскрытый рот, забитый пучками волос, раскрытые, глядящие в никуда глаза… Присутствие Дэлглиша делало картину более яркой, фокусировало на ней внимание. Ужас и смерть – с ними было связано его ремесло, и, словно похоронных дел мастер, он всюду нес с собой грозную ауру своей профессии.

Он уже подошел к выходу, когда, повинуясь неожиданному импульсу, обернулся и сказал Мэг Деннисон:

– Кажется, вы говорили, что ходите пешком от старого пасторского дома, миссис Деннисон. Можно, я провожу вас? То есть, разумеется, если я не вынуждаю вас уйти слишком рано?

Алекс Мэар запротестовал было, что он, разумеется, отвезет Мэг сам, но она, заторопившись, неловко выбралась из кресла и сказала, чуть слишком поспешно:

– Я была бы очень вам признательна. Я с удовольствием пройдусь пешком, а Алексу не придется выводить из гаража машину.

– И пора Терезе отправляться домой. Мы должны были отвезти ее в Скаддерс-коттедж час тому назад. Надо позвонить ее отцу. А она-то где, между прочим? – спросила Элис Мэар.

Мэг ответила:

– Кажется, она была в соседней комнате с минуту назад. Убирала со стола.

– Пойду отыщу ее, и Алекс отвезет девочку домой.

Гости стали прощаться. Хилари Робартс, свободно откинувшаяся в кресле и не спускавшая глаз с Лессингэма, поднялась на ноги и произнесла:

– Я иду домой. Нет необходимости меня провожать. Как сказал Майлз, сегодня ночью Свистун уже получил желаемое.

Алекс Мэар возразил ей:

– Я бы предпочел, чтобы вы подождали. Я провожу вас, как только отвезу Терезу домой.

Хилари пожала плечами и ответила:

– Хорошо. Если вы настаиваете, я подожду.

Она отошла к окну и встала там, вглядываясь во тьму. Только Лессингэм остался сидеть. Он снова потянулся к бутылке и наполнил бокал. Дэлглиш заметил, что Алекс молча поставил на каминную плиту еще одну открытую бутылку, и подумал: может быть, Элис Мэар пригласит Майлза заночевать в «Обители мученицы»? Не то Алексу или ей самой придется довезти его до дому. Сам Майлз будет не в состоянии вести машину.

Дэлглиш помогал Мэг Деннисон надеть жакет, когда зазвонил телефон. Звонок прозвучал неестественно громко в тихой теперь комнате. Адам почувствовал, как вздрогнула Мэг, и его руки невольно крепче сжали ее плечи. Было слышно, как Алекс Мэар отвечает кому-то:

– Да, мы уже знаем. Майлз Лессингэм здесь, с нами. Он рассказал нам все, во всех подробностях. – Последовала долгая пауза, затем голос Алекса раздался снова: – Совершенно случайно, не правда ли? В конце концов, на станции работают пятьсот тридцать человек. Но разумеется, все в Ларксокене будут глубоко потрясены, особенно женщины. Да, я буду завтра у себя в кабинете, если вам понадобится моя помощь. Ее семье сообщат, я надеюсь? Да-да, конечно. Спокойной ночи, главный инспектор. – Мэар положил трубку и сказал: – Это главный инспектор Рикардс. Они опознали жертву. Кристин Болдуин. Она – машинистка… Была машинисткой на нашей АЭС. Значит, вы ее не узнали, Майлз?

Лессингэм ответил не сразу: он наливал вино в бокал.

– В полиции мне не сказали, кто она. Да если бы и сказали, я не запомнил бы фамилии. И разумеется, Алекс, я ее не узнал. Наверное, я встречал Кристин Болдуин на станции, может – в столовой. Но то, что я видел сегодня вечером, не было Кристин Болдуин. И я могу вас заверить, что светил фонариком ровно столько, сколько было необходимо, чтобы убедиться, что я здесь уже ничем помочь не смогу.

По-прежнему стоя у окна, не оборачиваясь, Хилари Робартс произнесла:

– Кристин Болдуин, возраст – тридцать два года. Работала у нас одиннадцать месяцев. В прошлом году вышла замуж. Только что переведена в отдел медико-физических исследований. Могу сообщить вам, сколько знаков в минуту она делает на машинке и с какой скоростью стенографирует. Если это вам интересно.

Потом она повернулась и посмотрела Алексу Мэару прямо в глаза.

– Вам не кажется, что Свистун подбирается все ближе и ближе? И не только в прямом смысле слова?

Глава 3

Наконец все прощальные слова были сказаны, и они вышли на свежий, напоенный ароматами моря воздух. Комната, где пахло дымком горящих в камине поленьев, где застоялся запах еды и вина, к этому моменту уже казалась Дэлглишу неприятно теплой и душной. Через несколько минут глаза его приспособились к полутьме, и широкое пространство мыса простерлось перед его взором, завораживая таинственно изменившимися в свете высоких звезд очертаниями и формами. На севере незнакомой галактикой сияли ярко-белые огни АЭС, ее геометрически правильный абрис исчез, поглощенный иссиня-черной глубиной неба.

Они постояли молча, глядя на эти огни. Потом Мэг Деннисон сказала:

– Когда я впервые приехала сюда из Лондона, станция прямо-таки пугала меня своими огромными размерами, тем, как она буквально простирает свою власть над мысом. Но я привыкаю постепенно. Она пока еще немного тревожит меня, но в ней все же есть какое-то величие. Алекс очень старается демифологизировать станцию, постоянно повторяет, что ее функция – всего лишь производить электроэнергию для единой энергосистемы страны и делать это как можно чище и эффективнее. И еще – что главное отличие АЭС от других электростанций в том, что рядом с ней вы не обнаружите огромной кучи загрязняющих все вокруг угольных отходов. Но теперь она еще означает – Чернобыль. Однако, если бы на ее месте стоял столь же огромный старинный замок, вырисовываясь на фоне неба, если бы по утрам мы видели высокие стены и ряд башен, мы скорее всего сказали бы, что это великолепно.

– Ну, если бы там был ряд башен, силуэт был бы несколько иной, – возразил Дэлглиш. – Но я хорошо вас понимаю. Я предпочел бы пейзаж без этого монолита, но постепенно все это начинает выглядеть так, будто АЭС здесь стоит по праву.

Не сговариваясь, они одновременно отвернулись от сверкающих огней и посмотрели на юг, на разрушающийся символ совершенно иной власти. Перед ними, на самом краю утеса, осыпаясь, словно размываемый прибоем детский песочный замок, рисовались на фоне неба руины бенедиктинского аббатства. Дэлглиш мог разглядеть лишь высокую зияющую арку восточного окна, а за ней – мерцание Северного моря. Над морем, видимый сквозь арку и чуть выше ее, повис, словно кадило, мутно-желтый диск луны. Едва ли сознавая, что делают, они сошли с дороги и прошли несколько шагов по неровной, кочковатой земле в сторону аббатства. Дэлглиш спросил:

– Пойдем? У вас еще есть время? А туфли? Вам не трудно будет идти?

– Туфли довольно удобные. Я с удовольствием пойду с вами: ночью аббатство выглядит замечательно. Да и торопиться мне на самом деле нет нужды. Миссис и мистер Копли не станут меня дожидаться. Завтра, когда мне придется рассказать им, как близко отсюда бродит Свистун, я вряд ли смогу оставлять их одних по вечерам. Так что сегодня скорее всего мой последний свободный вечер. И наверное, надолго.

– Не думаю, что им может грозить сколько-нибудь реальная опасность, если как следует запирать двери. До сих пор его жертвами были молодые женщины, и убивает он их на улице.

– Именно это я и говорю себе. Да я и не думаю, что они так уж страшно испугаются. Знаете, очень пожилые люди иногда оказываются вроде бы за порогом такого страха. Каждодневные мелкие огорчения и заботы приобретают для них невероятную важность, в то время как страшные трагедии они принимают походя. Но их дочь каждый день звонит и уговаривает их переехать к ней в Уилтшир, пожить там, пока его не поймают. Им не хочется, но она – волевая женщина и очень настойчива. Если она позвонит вечером, когда уже стемнеет, и обнаружит, что меня нет дома, у нее будет лишний повод нажать на стариков. – Мэг помолчала, потом сказала: – Как ужасно закончился этот званый обед! Элис собрала очень интересную, хоть и несколько странную компанию. Я бы предпочла, чтобы мистер Лессингэм не упоминал о некоторых деталях, но ему ведь нужно было выговориться. Видно, так ему легче, тем более что он живет один.

– Нужна была бы нечеловеческая выдержка, чтобы хранить все это, – заметил Дэлглиш. – Но я тоже предпочел бы, чтобы он опустил наиболее непристойные детали.

– Это имеет немалое значение и для Алекса. Некоторые из женщин, работающих на станции, и так уже требуют, чтобы их провожали домой после вечерней смены. Элис говорит, Алексу это не так-то легко будет организовать. Ведь они согласятся, чтобы их провожал мужчина, только если у него имеется прочное алиби хотя бы для одного из убийств, совершенных Свистуном. Люди теряют способность рассуждать разумно, даже если они проработали с человеком лет десять и знают его как облупленного.

– Да, убийство, особенно такое, убивает и способность рассуждать разумно, – согласился Дэлглиш. – Майлз Лессингэм упомянул еще одну смерть – смерть Тоби. Это тот молодой человек, который покончил с собой на станции? Я припоминаю, в одной из газет, кажется, была заметка об этом.

– Это была страшная трагедия. Тоби Гледхилл был у Алекса одним из самых блестящих молодых ученых. Он сломал себе шею, бросившись вниз, прямо на реактор.

– Так что ничего таинственного здесь не было?

– Нет, абсолютно ничего таинственного. Кроме того, почему он это сделал. Мистер Лессингэм видел, как это произошло. Удивительно, что вы это запомнили, ведь газеты почти ничего о нем не писали. Алекс постарался свести газетные публикации к минимуму, чтобы оберечь родителей Тоби.

И электростанцию, разумеется, тоже, подумал Дэлглиш. Интересно, почему Лессингэм говорил об этой смерти так, словно это тоже было убийство? Но расспрашивать дальше не стал. Слова Лессингэма были произнесены так тихо, что Мэг вполне могла их и не расслышать. Вместо этого он спросил:

– Вы счастливы, живя здесь, на мысу?

Вопрос, казалось, не вызвал у нее удивления, зато крайне удивил самого Адама, как, кстати, и то, что они так запросто, по-дружески шли теперь вместе. Как странно, что ему с ней так легко и покойно. Ему нравилась ее спокойная мягкость, за которой ощущалась недюжинная сила характера. У нее был приятный голос, а он придавал такое значение голосам… Однако всего полгода назад этого было бы недостаточно, чтобы он выдержал ее общество чуть долее, чем того требовали правила хорошего тона. Он просто проводил бы ее до старого пасторского дома, а затем, выполнив эту нетрудную обязанность и с облегчением вздохнув, один направился бы к руинам аббатства, кутаясь в привычное одиночество, словно в плащ. Одиночество по-прежнему было ему необходимо. Он не мог бы вытерпеть и суток, если бы большую часть из этих двадцати четырех часов не провел совершенно один. Но что-то в нем изменилось. Возможно, возраст, успех, возрождение стихотворного дара, а может быть, и только начинавшая зарождаться любовь делали его более общительным. И он вовсе не был уверен, следует ему радоваться или противиться этому.

Он чувствовал: Мэг всерьез обдумывает ответ на его вопрос.

– Да, кажется, я здесь счастлива. Иногда – очень. Я приехала сюда, пытаясь сбежать от проблем, с которыми столкнулась в Лондоне. И, хоть и не имела этого в виду, забралась от Лондона как можно дальше на восток.

– И обнаружили здесь для себя новые проблемы, новые опасности: АЭС и Свистун – две разные формы угрозы.

– Эти опасности страшны своей таинственностью, пугают ужасом неизведанного. Но здесь нет прямого адресата: ни та, ни другая не угрожают мне и только мне лично. Но я сбежала, а всем беглецам, видимо, свойственно нести, пусть и не очень тяжкое, бремя вины. И я очень скучаю о детях. Может, надо было остаться и продолжать борьбу. Но борьба превратилась в самую настоящую войну, попала в газеты. А я не приспособлена для роли главного персонажа самых реакционных газет. Мне хотелось всего-навсего чтобы меня оставили в покое и дали заниматься своим делом, которому меня учили и которое я так люблю. Но каждый учебник, каждая книга, которые я использовала, каждое мое слово подвергались тщательнейшей проверке. Нельзя учить детей в атмосфере злобной подозрительности. А потом я поняла, что и жить в такой атмосфере невозможно.

Мэг считала само собой разумеющимся, что он знал, кто она такая. Да и в самом деле все, кто читал газеты, не могли этого не знать.

Адам ответил:

– Можно бороться с невежеством, глупостью и фанатизмом, когда они выступают по отдельности. Когда они объединяются, разумнее всего, может быть, отойти в сторону, хотя бы для того, чтобы не сойти с ума.

Теперь они совсем близко подошли к аббатству, и заросшая грубой травой земля все резче бугрилась под их ногами. Мэг споткнулась, и Дэлглиш протянул руку, чтобы ее поддержать. Мэг сказала:

– Под конец дело свелось к двум письмам. В одном они требовали, чтобы «черная доска» называлась «меловая доска». Не черная. Меловая. Я не поверила собственным глазам. Я до сих пор не верю, что разумный человек, какого бы цвета кожи он ни был, может возражать против словосочетания «черная доска». Она же доска, и она – черная! Прилагательное «черный» само по себе не может быть оскорбительным. Всю свою жизнь я называла классную доску черной. С какой стати они пытаются заставить меня иначе говорить на моем родном языке? Но знаете, сейчас здесь, на мысу, под этим небом, перед этим величием, все это кажется ничтожным и мелким. Может быть, все, чего мне удалось добиться, это возвести пустяки в принцип.

Дэлглиш заметил:

– Агнес Поули поняла бы вас. Моя тетушка разыскала протоколы. Рассказывала мне о ней. Она явно отправилась на костер из-за того, что упрямо держалась собственного представления о вселенной и не собиралась его менять. Не могла согласиться с тем, что тело Христово присутствует в святых дарах, одновременно находясь на небесах. Это противоречит здравому смыслу, утверждала она. Может, Алексу стоило бы взять великомученицу Агнес в покровители его АЭС: ведь она – квазисвятое воплощение рационализма.

– Но это совсем другое. Она верила, что ее бессмертная душа в опасности.

– Кто знает, во что она на самом деле верила? – откликнулся Дэлглиш. – Мне думается, она могла поступить так из упрямства. Просто божественного упрямства! Это меня даже восхищает.

– Я думаю, мистер Копли возразил бы, что она была не права, и не из-за упрямства, но из-за чисто земного взгляда на причастие, – сказала Мэг. – Я недостаточно знаю, чтобы спорить о таких вещах. Но умереть такой ужасной смертью за собственное продиктованное здравым смыслом представление о вселенной… Пожалуй, это замечательно. Когда я прихожу к Элис, я всегда прежде всего читаю надпись на плите у двери. Как бы отдаю дань… Но я не чувствую ее присутствия в «Обители мученицы». А вы?

– Ни на йоту. Подозреваю, что центральное отопление и мебель в стиле модерн привидениям противопоказаны. А вы раньше знали Элис Мэар? До того, как сюда приехали?

– Я никого здесь не знала. Я ответила на объявление. Миссис и мистер Копли поместили его в газете «Леди». Они предлагали бесплатное жилье и питание тому, кто согласился бы делать для них, как они выразились, небольшую и несложную домашнюю работу. Разумеется, эвфемизм этот означает просто вытирать пыль и подметать в доме. Но этим дело никогда не ограничивается. И если бы не Элис… Я даже и не подозревала, как мне недостает женской дружбы. В школе у нас были просто группировки, союзы – оборонительные или наступательные. Объединялись по политическим пристрастиям и никак иначе.

Дэлглиш снова сказал:

– Агнес Поули поняла бы вас. Эта атмосфера… Она и сама дышала ею.

С минуту они шли молча, слыша лишь, как шуршат, раздвигаясь под их шагами, длинные стебли травы. Почему это, думал Дэлглиш, идешь к морю, и вдруг наступает момент, когда шум его обретает новую силу, будто кроющаяся в нем угроза, на некоторое время смилостивившись и притихнув, снова собирает воедино всю свою ярость. Вглядываясь в небо, проколотое крохотными иглами света, он, казалось, ощущал, как поворачивается под его ногами Земля, чувствовал, как таинственно замерло время, слив в единый миг прошлое, настоящее и будущее: руины аббатства; бетонные доты последней войны, упрямо не поддающиеся разрушению; у берега – рассыпающиеся защитные сооружения войны предыдущей; ветряную мельницу и АЭС. И еще он подумал, что, может быть, именно попав вот в такой временной лимб[26], утратив ориентиры, прежние владельцы «Обители мученицы» и выбрали тот текст. Тут вдруг его спутница остановилась и произнесла:

– В развалинах аббатства – свет. Две короткие вспышки, как фонарик.

Они постояли молча, вглядываясь во тьму. Ничего. Мэг сказала, чуть ли не извиняющимся тоном:

– Я уверена: там был свет. И какая-то тень – кто-то или что-то – двигалась на фоне восточного окна. Вы не заметили?

– Я смотрел на небо.

Она проговорила с сожалением:

– Ну, теперь там ничего не видно. Вполне возможно, мне просто померещилось.

И когда минут через пять они осторожно прошли по заросшей травой кочковатой земле в самое сердце разрушенного аббатства, там никого и ничего не было видно. Молча посмотрели в проем восточного окна к краю обрыва и увидели выбеленное луной пространство песчаного берега, протянувшегося на юг и на север и окаймленного кружевной полосой белой пены. Если тут кто-то и был, подумал Дэлглиш, у него масса возможностей скрыться с глаз долой за обломками бетона или в трещинах на склоне обрыва. Не было смысла, да и реальных причин устраивать погоню, даже если бы они знали, в каком направлении скрылся этот человек. Люди имеют право в одиночестве бродить по ночам.

Мэг заговорила снова:

– Конечно, мне могло померещиться. Только я так не думаю. Во всяком случае, ее здесь нет.

– Ее?

– Ну да. Разве я вам не сказала? У меня создалось совершенно четкое впечатление, что это женщина.

Глава 4

К четырем утра, когда Элис Мэар, тоненько и отчаянно вскрикнув, очнулась от ночного кошмара, над мысом поднимался ветер. Она протянула руку зажечь ночник, проверила время и легла на спину. Панический страх покидал ее медленно, глаза пристально глядели в потолок, пока ужасающая правдоподобность кошмара не истаяла в сознании. Это был старый сон, старый призрак, вернувшийся после долгих лет, вызванный к жизни событиями прошлого вечера и неоднократным повторением слова «убийство». С тех пор как Свистун принялся за дело, оно, это слово, казалось, постоянно звучит повсюду, словно носится в воздухе. Медленно-медленно Элис вернулась в реальный мир, явивший себя негромкими ночными шумами, вздохами ветра в трубах, ощущением крахмальной гладкости простыни под судорожно впившимися в нее пальцами, неестественно громким тиканьем часов и – более всего – прямоугольником бледного света за распахнутой рамой и раскрытыми шторами, в котором виднелось усыпанное звездами небо.

Сон не нуждался в истолковании. Это был просто еще один, новый вариант старого кошмара, не такой ужасный, как ночные видения детства, более рациональный, более взрослый кошмар. Она и Алекс снова были детьми, и все семейство жило вместе с миссис и мистером Копли в старом пасторском доме. Это – во сне – было вовсе не удивительно. Просто пасторский дом выглядел попросторнее и менее претенциозно, чем «Солнечный брег» – смешное название, ведь их дом стоял не на берегу, и солнце, казалось, никогда не заглядывало в его окна. Оба дома были построены в поздневикторианском стиле, из тяжелого красного кирпича, у обоих – по крыльцу под высокой заостренной крышей, а в глубине крыльца массивная дверь резного дерева, и каждый стоял одиноко, укрытый зеленью сада. Во сне Элис шла рядом с отцом по обсаженной кустами аллее. Отец нес кривой садовый нож-резак и одет был точно так, как в тот последний страшный осенний день: майка, промокшая от пота, и шорты. Он шагал широко, и слишком короткие шорты не могли скрыть выпирающую из-под них мошонку; бледные ноги от колен до ступней поросли густым черным волосом. На душе у Элис было неспокойно: она знала – Копли ждут, чтобы она приготовила им обед. Мистер Копли, облаченный в рясу и развевающийся стихарь, нетерпеливо шагал взад и вперед по лужайке за домом и, казалось, не замечал их присутствия. Отец что-то объяснял ей, слишком громко и с нарочитой терпеливостью – так он обычно разговаривал с матерью. Самый его голос как бы говорил: «Я знаю, ты слишком глупа, чтобы понять, но я буду говорить медленно и громко и, надеюсь, ты не станешь слишком долго испытывать мое терпение».

Он произнес: «Алекс не получит теперь эту должность. Я уж постараюсь, чтоб не получил. На такой пост никто не назначит человека, который убил собственного отца».

Говоря это, он взмахнул резаком, и Элис увидела, что лезвие обагрено кровью. И тут вдруг отец, сверкая глазами, бросился к ней, поднял руку, и она почувствовала, как острие ножа пронзило ей кожу на лбу и хлынувшая потоком кровь стала заливать глаза. Сейчас, уже совсем проснувшись, она часто дышала, как после быстрого бега. Поднесла ладонь ко лбу и поняла, что холодная влага на коже – не кровь, а пот.

Как всегда, раз уж она проснулась перед рассветом, не было ни малейшей надежды заснуть снова. Можно было бы встать, набросить халат, спуститься в кухню и заварить чай. Можно просмотреть гранки, почитать, послушать международную программу Би-би-си. Или принять снотворное. У нее огромный запас таблеток, ей-богу, достаточно сильных, чтобы подарить ей забвение. Но она старалась заставить себя отвыкнуть от снотворных. Поддаться соблазну теперь значило бы признать власть этого кошмара. Она сейчас встанет и заварит себе крепкого чаю. И не страшно, что она вдруг разбудит Алекса. Алекс очень крепко спит, даже зимние ураганы не в силах его разбудить. Но прежде чем встать, она должна совершить некую процедуру, вроде «изгнания бесов». Если она хочет, чтобы этот сон утратил власть над ней, если ей суждено каким-то образом помешать ему вновь и вновь возвращаться, она должна теперь, почти тридцать лет спустя, решиться и восстановить в памяти все события того дня.

Стоял теплый осенний день – начало октября. Она и Алекс вместе с отцом работали в саду. Отец расчищал густые заросли куманики и подстригал разросшиеся кусты, окаймлявшие дорожку в дальнем, не видном из окон дома конце сада. Отец яростно работал резаком, обрубая сучья, а она и Алекс оттаскивали их подальше в сторону, готовясь соорудить костер. Для этого времени года отец был одет слишком легко, но пот лил с него ручьем. Она и сейчас видела, как взлетает и падает его рука, слышала хруст сучьев под ножом, чувствовала, как колючки ранят ее пальцы, в ушах ее снова звучал резкий голос, отдающий приказы. А потом вдруг отец вскрикнул. То ли попался гнилой сучок, то ли отец промахнулся… Резак соскользнул и впился в голую ногу выше колена, и, обернувшись на крик, Элис увидела, как фонтаном хлынула из раны алая кровь, и отец стал оседать, словно раненый зверь, а пальцы его бессильно цеплялись за воздух. Выронив резак, он протянул к ней дрожащую правую руку, ладонью вверх и смотрел умоляюще, беспомощно, словно ребенок. Пытался что-то сказать, но Элис не могла расслышать слов. Словно зачарованная, она двинулась к отцу, но тут почувствовала, как ее схватили за руку: Алекс тащил ее прочь по дорожке, меж кустами лавровишни, в глубину фруктового сада.

Она крикнула:

– Алекс, стой! Он истекает кровью! Он умирает! Надо позвать на помощь.

Элис не могла вспомнить, сумела ли она и вправду произнести эти слова. Все, что осталось в памяти, – это сильные руки брата на ее плечах, когда он прижал ее спиной к корявому стволу яблони и держал так не отпуская. Он произнес только одно слово:

– Нет.

Содрогаясь от ужаса, с колотившимся сердцем, Элис не смогла бы высвободиться из его рук, даже если бы хотела. И она понимала, что Алексу важно это ее бессилие. То было его решение, его собственный акт возмездия. Ей, порабощенной чужой волей, освобожденной от ответственности, не дано было выбирать. Сейчас, тридцать лет спустя, она лежала замерев на кровати, не сводя глаз с прямоугольника неба в окне, и вспоминала это единственное слово и глаза брата, глядящие в ее глаза, его руки на ее плечах, грубое прикосновение древесной коры, царапающей ей спину сквозь сетчатую трикотажную футболку. Казалось, время остановилось. Она не могла сейчас вспомнить, как долго он держал ее так, не отпуская. Помнила только, что ей казалось – прошла целая вечность, целая вечность неизмеримого времени. А потом наконец он глубоко вздохнул и сказал:

– Ну ладно. Теперь можно. Пошли.

И это тоже было поразительно: он так четко мыслил, рассчитывал, как долго следует выждать. Он буквально волок ее за собой, пока они не остановились над телом отца. И глядя вниз, на по-прежнему протянутую, недвижную руку, на остекленевшие открытые глаза, на огромную красную лужу, медленно впитывающуюся в землю, Элис осознала, что перед ней – труп, что отца больше нет, нет и не будет, и ей уже не придется со страхом ждать, что он опять сделает с ней это, – никогда. Алекс посмотрел на нее и сказал, произнося слова громко и раздельно, словно говорил с умственно отсталым ребенком:

– Теперь он уже никогда не сделает с тобой того, что делал. Что бы это ни было. Никогда. Слушай меня внимательно, я расскажу тебе, что случилось. Мы ушли, а он остался. Мы пошли в сад, лазали на яблоню. Потом решили, что надо вернуться. И нашли его. Вот и все. Все очень просто. Тебе ничего больше говорить не надо. Говорить буду я, ты только не вмешивайся. Посмотри на меня, Элис. Посмотри на меня. Ты поняла?

Ее голос, когда она смогла заговорить, был хриплым и дрожащим, как у старухи. Слова застревали в горле.

– Да. Я поняла.

И снова Алекс схватил ее за руку и тащил за собой, бегом через лужайку, чуть не выдернув руку из сустава. Они ворвались в дом через кухонную дверь с криком, таким громким, что он больше походил на победный клич. Элис увидела, как побледнела мать, будто и она истекала кровью, услышала задыхающийся голос брата:

– С отцом несчастье. Доктора, скорее!

И она осталась в кухне одна. Было очень холодно. Плитки пола под ногами источали ледяной холод. Деревянная столешница, к которой она приникла лицом, холодила щеки. Никто не появлялся. Она смутно слышала, как кто-то звонит по телефону в передней. Слышались другие голоса, чьи-то шаги. Кто-то плакал. Потом – еще шаги и шорох автомобильных шин по гравию.

Алекс оказался прав. Все было очень просто. Никто не задавал ей вопросов, ни у кого не возникло никаких подозрений. Их рассказу поверили беспрекословно. Она не присутствовала на следствии, но Алекс был, правда, он так никогда и не рассказал ей, что там происходило. Потом некоторые из тех, кого это так или иначе касалось, – их семейный врач, поверенный, друзья ее матери – снова пришли к ним в дом. Получилось что-то вроде странного званого чаепития, с бутербродами и домашним пирогом с вареньем. Все были с детьми очень добры. Кто-то даже погладил ее по головке. Чей-то голос произнес: «Трагично, что никого не оказалось поблизости. Присутствие духа и элементарное знание приемов первой помощи – и он был бы жив».

Но вот послушная воле память завершила навязанную ей процедуру. Ночной кошмар утратил свою ужасную власть. Если повезет, она теперь освободится от него надолго – может, на несколько месяцев. Элис спустила с кровати ноги и потянулась за халатом.

Она только успела залить кипятком чай и стояла, ожидая, чтобы он настоялся, когда услышала шаги на лестнице и, обернувшись, увидела высокую фигуру брата, загородившую собой дверь. Алекс в своем – таком знакомом – халате в рубчик выглядел молодо и казался ей беззащитным и легкоранимым мальчишкой. Пальцами обеих рук он расчесывал спутанные после сна волосы. Удивленная его появлением – он всегда так крепко спал, – Элис спросила:

– Я тебя разбудила? Прости.

– Да нет. Я давно проснулся и никак не мог заснуть снова. Обед слишком запоздал из-за Лессингэма, а есть на ночь вредно. Чай только заварила?

– Он почти готов. Минутку – и можно наливать.

Алекс взял с серванта еще одну кружку и налил чаю себе и сестре. Элис опустилась в плетеное кресло и молча взяла кружку с чаем.

Алекс сказал:

– Ветер поднимается.

– Да, уже с час как.

Он прошел к двери и, отперев верхнюю деревянную панель, толчком откинул ее наружу. Элис почувствовала, как в комнату ворвался холод, лишенный запаха, но сразу убивший слабый аромат свежезаваренного чая, услышала сердитый, низкий гул взволнованного моря. Прислушавшись, она подумала, что гул усиливается, нарастает, и представила себе, поежившись от воображаемого и потому не такого уж неприятного страха, как рушатся наконец хрупкие невысокие скалы на берегу, и белопенное неистовство, накатываясь на мыс, разбивается о дверь их дома и швыряет Алексу в лицо рваные клочья пены.

Глядя, как он всматривается в ночь, она ощутила прилив нежности и любви, столь же чистой и незамутненной, как порыв холодного воздуха, освеживший ей лицо. Ощущение было мимолетным, но сила чувства поразила ее. Брат был так близок ей, стал настолько частью ее самой, что у нее не было необходимости, да и не хотелось слишком задумываться над природой ее чувства к нему. Она знала, что ей всегда доставляло радость, когда он жил здесь, в одном с ней доме, приятно было слышать его шаги наверху, есть вместе с ним по вечерам приготовленную ею еду. Но ни она, ни он никогда не предъявляли никаких требований друг к другу. Даже когда Алекс женился, ничего не изменилось. Женитьба его не была для Элис неожиданностью, ей даже нравилась Элизабет; но и развод их нисколько ее не удивил. Она не думала, что Алекс когда-нибудь снова женится, но была уверена, что ничто не изменится в их отношениях, сколько бы жен ни появилось в его жизни. Временами вот так, как сейчас, она усмехалась с грустной иронией, зная, как воспринимают их отношения чужаки. Те, кто полагал, что дом принадлежит Алексу, а не ей, считали, что незамужняя сестра поселилась с ним ради крыши над головой, стремясь избегнуть одиночества и обрести цель существования. Другие, более чуткие, но столь же далекие от истины, становились в тупик, видя полную независимость брата и сестры друг от друга: оба приезжали и уезжали, как кому заблагорассудится, и ни брат, ни сестра не вмешивались в дела друг друга. Элис помнила, что Элизабет как-то сказала ей в первые недели после помолвки:

– Вам не кажется, что вы с Алексом довольно-таки устрашающая пара?

А она не удержалась и ответила:

– О да, конечно.

Элис купила «Обитель мученицы» до того, как Алекс был назначен директором АЭС, и он поселился вместе с ней, следуя негласному уговору, что это – временное обстоятельство и он переедет, как только решит, что делать: оставить ли квартиру в Барбикане[27] в качестве своего постоянного обиталища или продать ее и купить дом в Норидже и небольшой pied a terre[28] в Лондоне. Алекс по сути своей был человеком сугубо городским. Элис и представить не могла, чтобы ее брат способен был навсегда поселиться вне города. Если бы, получив новое назначение, он переехал в Лондон, она не поехала бы с ним, да он – Элис была в этом уверена – и не ждал бы от нее подобного шага. Здесь, на дочиста вылизанном морем берегу, она нашла наконец место, которое могла назвать своим домом. И то, что ее брат мог появляться здесь и исчезать без предупреждения, нисколько не мешало этому дому оставаться таковым.

Должно быть, думала она, прихлебывая горячий чай, был уже второй час, когда он вернулся от Хилари Робартс. Интересно, что его задержало? Как всегда поначалу, она спала не очень крепко и слышала, как повернулся в замке ключ, слышала, как брат поднимается наверх по лестнице. Потом снова погрузилась в сон. Сейчас было около пяти. Он, видимо, спал всего пару часов.

Как раз в этот момент, словно вдруг почувствовав утреннюю прохладу, Алекс закрыл верхнюю створку двери, задвинул засов, потом подошел и, опустившись в кресло напротив Элис, со вкусом потянулся. Откинулся на спинку и обнял ладонями кружку с чаем.

– Ужасно обидно, что Кэролайн Эмфлетт не хочет уезжать из Ларксокена, – сказал он. – Мне вовсе не улыбается начинать работу на новом месте, да еще такую работу, с неизвестным секретарем-референтом. Кэролайн знает, как я работаю. И я считал само собой разумеющимся, что она поедет со мной в Лондон. Ужасно неудобно.

Не просто неудобно, подумала Элис. Задета его гордость, страдает личный престиж.

Обычно высшие чиновники, переходя на другую работу, брали с собой своих личных секретарей. Нежелание секретаря расстаться со своим начальником было лестным подтверждением преданности ему лично. Элис с сочувствием отнеслась к огорчению брата, но вряд ли именно оно не дало Алексу заснуть в эту ночь.

А он продолжал:

– По личным мотивам – во всяком случае, так она говорит. По-видимому, имеется в виду Джонатан Ривз. Бог его знает, что она нашла в этом парне. Он даже и техник не больно хороший.

Элис с трудом сдержала улыбку.

– Сомневаюсь, что он интересует ее как техник, – сказала она.

– Ну, если он интересует ее как мужчина, то она гораздо менее разборчива, чем я мог бы предположить.

Алекс вовсе не плохо разбирается в людях, думала Элис, как в мужчинах, так и в женщинах. До сих пор он очень редко ошибался в своих суждениях, во всяком случае – по большому счету. А уж если речь шла о научных способностях человека – практически никогда. Однако в том, что касается необычных комплексов и иррациональных мотивов человеческого поведения, Алекс не разбирается совершенно. Разумеется, он знает, что вселенная сложна, но считает, что она подчиняется определенным законам; впрочем, подозревала Элис, брат вряд ли употребил бы слово «подчиняется», поскольку оно подспудно предполагает сознательный выбор. «Так, – заключил бы он, – функционирует физический мир. Он доступен человеческому разуму и в какой-то степени человеческому контролю». Люди же приводили его в замешательство, поскольку способны были на неожиданные поступки. В наибольшее замешательство его приводило то, что и сам он способен был время от времени совершать неожиданные поступки. Он чувствовал бы себя вполне как дома, если бы оказался в елизаветинском XVI веке и мог распределять людей по категориям, соответственно четырем основным типам темперамента: холерики, меланхолики, сангвиники, флегматики – по свойствам, отражающим влияние планет, под знаком которых эти люди родились. Надо только установить этот факт – и все расставляется по своим местам. Однако же его постоянно удивляло, что человек может быть способным ученым и в то же время абсолютным идиотом в отношениях с женщинами, может проявлять здравомыслие в каких-то определенных областях жизни и вести себя как неразумный ребенок – в других. Вот теперь он и дуется из-за того, что его секретарша, которую он отнес к категории людей умных, здравомыслящих и преданных своему делу, предпочла остаться в Норфолке с любимым человеком, который у Алекса ничего, кроме презрения, не вызывает, вместо того чтобы последовать за своим боссом в Лондон.

– Мне помнится, ты как-то говорил, что считаешь Кэролайн сексуально весьма холодной особой, – сказала она.

– Разве? Ничего подобного. Это подразумевало бы наличие некоторого личного опыта. Думаю, я мог сказать, что не нахожу ее физически привлекательной. Секретарь-референт с красивой внешностью, высокой работоспособностью и полным отсутствием сексуальной привлекательности – это же идеал!

Элис сухо заметила:

– Ну, я полагаю, что идеальный секретарь, с точки зрения мужчины, это женщина, которой удается дать своему боссу понять, что она мечтает спать с ним, но благородно сдерживает свое желание исключительно в интересах дела. Что же будет с Кэролайн?

– О, ей о работе нечего беспокоиться. Если она хочет остаться в Ларксокене, ее тут будут просто на части рвать. Она умна, тактична и прекрасный работник.

– Но, по-видимому, не очень тщеславна. Иначе зачем бы ей так уж обязательно оставаться в Ларксокене? – спросила Элис и добавила: – У Кэролайн могут быть и другие причины хотеть здесь остаться. Недели три тому назад я видела ее в Нориджском соборе. Она встречалась с каким-то мужчиной в приделе Богоматери. Они явно осторожничали, и все это было очень похоже на тайное свидание.

Алекс спросил без особого интереса:

– Что за мужчина?

– Средних лет. Ни то ни се. Незапоминающийся. Но слишком старый, чтобы его можно было принять за Джонатана Ривза.

Больше Элис ничего не сказала – видела, что ему не очень интересно и что мысли его бродят где-то далеко. И все же, припомнив эту встречу, она находила ее теперь довольно странной. Кэролайн упрятала свои белокурые волосы под огромный берет и надела очки. Но камуфляж – если это был камуфляж – не возымел эффекта. Сама Элис быстро прошла вперед, не желая, чтобы ее узнали и подумали, что она подглядывает. Минутой позже она заметила, что Кэролайн медленно идет по проходу с путеводителем в руке, а мужчина следует за ней на некотором тщательно соблюдаемом расстоянии. Они вместе подошли к одному из памятников и остановились, вроде бы поглощенные созерцанием. А затем, минут через десять, когда Элис уходила из собора, она увидела мужчину снова. На этот раз путеводитель в руке держал он.

Алекс больше не заговаривал о Кэролайн. Помолчав с минуту, он произнес:

– Не очень-то удачное получилось застолье.

– Мало сказать. На тройку с минусом, за исключением еды, разумеется. Что произошло с Хилари? Она что, нарочно портила всем настроение, или ей и в самом деле худо?

– Людям обычно бывает и в самом деле худо, когда они не могут получить то, чего хотят.

– В данном случае – тебя?

Он улыбнулся, глядя в пустой камин, но ничего не ответил.

– Думаешь, она будет тебе надоедать?

– Не просто надоедать. Угрожать.

– Угрожать? Как угрожать? Ты хочешь сказать – она может представлять опасность для тебя лично?

– Пожалуй, больше, чем только для меня лично.

– Но ты сможешь с этим справиться?

– Я смогу с этим справиться. Но ни за что не назначу ее главным администратором. Для станции это было бы истинным бедствием. Мне не следовало ее назначать даже и.о. главного.

– А когда у тебя беседа наверху?

– Через десять дней. Перспективы довольно благоприятные.

– Значит, у тебя есть десять дней, чтобы решить, что с ней делать?

– Да нет, поменьше. Она требует, чтобы я принял решение к воскресенью.

«Решение? Какое? – подумала Элис. – О ее карьере? О продвижении по службе? Об их будущей совместной жизни? Неужели эта женщина не понимает, что никакой совместной жизни с Алексом у нее не может быть?»

Элис спросила, зная, как важен вопрос, который она задает. Зная, что только она может решиться задать ему этот вопрос:

– Ты будешь очень разочарован, если не получишь этого назначения?

– Мне будет очень горько, а горечь разъедающе действует на душу. Да и на мозг тоже. Я хочу получить это назначение, оно мне необходимо, и я – именно тот человек, которому оно по плечу. Полагаю, так думает каждый из кандидатов на этот пост, но в моем случае это истинная правда. Это очень важный пост, Элис. Один из самых важных. Будущее – за ядерной энергией, если мы хотим, чтобы наша планета продолжила свое существование. Но мы должны управлять ею гораздо лучше – и в масштабах страны, и в масштабах всего мира.

– Мне представляется, что ты – единственный серьезный кандидат, Алекс. Наверняка тебя пригласили на эту беседу, потому что решили, что нашли нужного человека. Это совершенно новая должность. Они до сих пор прекрасно обходились без главного контролера по ядерной энергии. Совершенно ясно, что, если поручить это дело компетентному человеку, откроются широчайшие возможности. Но в неумелых руках это будет просто еще один отдел по связям с общественностью, напрасная трата государственных средств.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Всеобщая исповедь» (англ. General Confession) – обязательная часть утренней и вечерней служб в англиканской церкви (см. «The Book of Common Prayer»: «Молитвенник для всех» (букв. «Книга общей молитвы») – официальный молитвенник и требник англиканской церкви, впервые издан в правление королевы Елизаветы I, в 1549 г.; переиздан в период Реставрации, в 1662 г.).

Вернуться

2

Гай Фокс – глава «Порохового заговора» (5 ноября 1605 г.); с целью убийства короля Якова I, прибытия которого на заседание парламента ждали заговорщики. Под здание парламента подложили бочки с порохом. Заговор был раскрыт, и с тех пор в Англии отмечают этот день сожжением чучела Гая Фокса и фейерверком.

Вернуться

3

Айдентикит – комплект типичных черт, по которому составляется портрет-робот, а также собственно портрет-робот.

Вернуться

4

Клаустрофобия – боязнь замкнутого пространства.

Вернуться

5

Колофон – эмблема издательства.

Вернуться

6

Бантер – мальчик, герой рассказов писателя Фрэнка Ричардса (псевдоним Чарлза Гамильтона, 1875–1961) о школе «Грейфрайарз» при Оксфордском университете; славился обжорством, тучностью и неловкостью.

Вернуться

7

Чосер, Джефри (1343–1400) – английский поэт и прозаик. Наиболее известна его книга «Кентерберийские рассказы» (ок. 1387 г.), написанная в стихах и прозе, о паломничестве 29 пилигримов к святым местам в Кентербери, с подробными историями этих пилигримов.

Вернуться

8

Женский Институт – объединение женщин Великобритании, проживающих в сельской местности. Организует кружки рукоделия и творчества, а также различные мероприятия.

Вернуться

9

Филипп А. Ларкин (1922–1985) – английский поэт и романист, работал библиотекарем; Рой Б. Фуллер (род. 1912) – английский поэт и романист, профессор Оксфордского университета.

Вернуться

10

Гил, Эрик (1882–1940) – английский скульптор, гравер и типограф, иллюстратор книг.

Вернуться

11

Прерафаэлиты – английские художники и писатели второй половины XIX в., ставившие целью возрождение искренности, наивной религиозности средневекового и раннеренессансного искусства («до Рафаэля»). В 1848 г. образовали «Братство прерафаэлитов» во главе с поэтом и живописцем Д. Г. Россетти, живописцами Дж. Э. Милле и X. Хантом.

Вернуться

12

Айлингтон, Кэмден, Кингс-Кросс, Сток-Ньюингтон – районы Лондона.

Вернуться

13

Гидроцефал – человек с ненормально увеличенным черепом (в результате водянки мозга).

Вернуться

14

PWR – ядерный реактор, охлаждаемый водой под давлением.

Вернуться

15

КМАВР (англ. COMARE) – Комитет по медицинским аспектам влияния радиации на окружающую среду при министерстве здравоохранения Великобритании.

Вернуться

16

Мекка – город в 70 км от Красного моря (Саудовская Аравия), место рождения пророка Мухаммеда. Почитается мусульманами как величайшая святыня, место паломничества.

Вернуться

17

Пышные батистовые рукава – часть епископской одежды, символ сана.

Вернуться

18

КССВ (англ. RNLI) – Королевская служба спасания на водах.

Вернуться

19

АА – сокр. Ассоциация автомобилистов.

Вернуться

20

Банко – персонаж трагедии У. Шекспира «Макбет», один из королевских генералов, предательски убитый Макбетом. Его призрак является к Макбету на пир, где место Банко оставалось свободным.

Вернуться

21

Веджвудский сервиз – фарфор компании «Веджвуд», основанной в 1759 г. Дж. Веджвудом. Особенно славятся сервизы с белым выпуклым рельефом в виде камеи.

Вернуться

22

Пайпер, Джон (род. 1903) – английский художник и декоратор. Начинал как абстракционист, в 30-е годы придерживался романтического натурализма; во время Второй мировой войны писал картины о последствиях войны в Англии. Особенно знамениты его акварели.

Вернуться

23

Болезнь Паркинсона – хроническое прогрессирующее заболевание центральной нервной системы, характеризующееся расстройством двигательных функций; болезнь Альцгеймера – хроническое прогрессирующее заболевание центральной нервной системы, характеризующееся, в частности, расстройством памяти.

Вернуться

24

In extremis (лат.) – перед самой кончиной, в момент приближения смерти.

Вернуться

25

Экстраверт – здесь: открытый, общительный человек.

Вернуться

26

Лимб – в средневековой христианской теологии – чистилище, место между раем и адом; переноси. – неопределенность, переходное состояние, ожидание решения и т. п.

Вернуться

27

Барбикан – район лондонского Сити; сильно пострадал во время Второй мировой войны. Сейчас на этом месте построен целый комплекс современных зданий.

Вернуться

28

Pied a terre (фр.) – небольшая квартира для нерегулярных наездов («место, где ногу поставить»).

Вернуться