Ширли Джексон
Мы всегда жили в замке

Shirley Jackson

WE HAVE ALWAYS LIVED IN THE CASTLE

© Shirley Jackson, 1962

© Перевод. Е. Елистратова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

1

Меня зовут Мэри-Кэтрин Блэквуд. Мне восемнадцать, и я живу с сестрой по имени Констанс. Я часто думала – будь удача хоть немного на моей стороне, я могла бы родиться оборотнем, ведь мои средние пальцы на руках одинаковой длины. Но приходится довольствоваться тем, что есть. Я не люблю мыться; и собак, и шум. Люблю свою сестру Констанс, Ричарда Плантагенета и бледную поганку, смертельно ядовитую Amanita phalloides. Всех прочих членов моей семьи давно нет в живых.

В последний раз, когда я бегло просматривала библиотечные книги на кухонной полке, срок их сдачи вышел пять с лишним месяцев назад. Интересно, какие книги бы я выбрала, зная, что это в последний раз, что именно этим книгам суждено остаться на нашей кухонной полке навсегда. Мы редко переставляли предметы; семейство Блэквуд никогда не отличалось склонностью к переменам. Нам вполне хватало мелких и малозначащих объектов вроде книг, цветов и ложек, куда важнее было ощущение незыблемости того, что было собственностью Блэквудов. Мы всегда возвращали предметы на их законное место. Мы подметали пол под столами, стульями, кроватями, стирали пыль с картин и ламп, выбивали ковры; но оставляли вещи там, где они были. Так, черепаховая шкатулка на туалетном столике моей матери никогда не сдвигалась больше, чем на долю дюйма. Блэквуды всегда жили в этом доме, неизменно соблюдая заведенный порядок вещей. Когда очередной Блэквуд приводил в дом жену, ее вещам отводилось строго определенное место, и таким образом дом полнился и обрастал новым имуществом, мало-помалу превращаясь в твердыню, способную противостоять целому миру.

Эти книги я принесла домой в последнюю пятницу апреля. Пятницы и вторники были тяжелыми днями, потому что мне приходилось выходить в деревню. Должен же был кто-то ходить в библиотеку и в продуктовый магазин. Констанс никогда не покидала пределов сада, а о дяде Джулиане не могло идти и речи. Следовательно, отнюдь не гордыня дважды в неделю влекла меня в деревню, а простая потребность в книгах и пище. Зато, возможно, именно гордыня понуждала меня заходить выпить кофе у Стеллы, прежде чем вернуться домой. Я говорила себе, что нужно сохранять достоинство, и заходила в кафе, хотя мне ужасно хотелось бежать домой. С другой стороны, я ведь знала, что Стелла увидит меня, проходящую мимо, и, наверное, решит, будто я не зашла, потому что струсила. А вот этого я решительно не могла допустить.

– Доброе утро, Мэри-Кэтрин, – всегда говорила Стелла, протирая стойку мокрой тряпкой. – Как дела?

– Спасибо, очень хорошо.

– А Констанс, как она?

– Спасибо, очень хорошо.

– А он-то как?

– Лучше не бывает. Черный кофе, прошу вас.

Если в кафе входил кто-нибудь еще и присаживался за стойку, я с напускной неторопливостью бросала свой кофе и уходила, кивнув на прощание Стелле.

– Всего хорошего, – машинально бросала она вслед, когда за мной закрывалась дверь.

Книги я выбирала очень тщательно. Разумеется, у нас дома тоже были книги; в кабинете отца книжные полки занимали целых две стены. Однако я любила сказки и книги по истории, а Констанс нравились книги о еде. Дядя Джулиан ни разу не брал книг в руки, но он любил смотреть, как читает Констанс. Вечерами, перебирая свои бумаги, он, бывало, то и дело поворачивал голову, чтобы взглянуть на Констанс, и удовлетворенно кивал.

– Что ты читаешь, дорогая? Отраднейшее из зрелищ: женщина с книгой!

– Моя книга называется «Искусство кулинарии», дядя Джулиан.

– Восхитительно.

Разумеется, в присутствии дяди Джулиана нам никогда не удавалось толком посидеть в тишине, но я не помню, чтобы мы с Констанс хоть раз открыли библиотечную книгу из тех, что стояли сейчас на нашей кухонной полке. Я отправилась в библиотеку в одно прекрасное апрельское утро. Сияло солнце, и все кругом обманчиво сулило скорую весну, столь неуместную в этой убогой деревне. Помню, как я стояла на крыльце библиотеки и прижимала к груди книги, улучив минуту, чтобы полюбоваться нежной зеленью ветвей на фоне неба. «Вот бы, однако, вернуться домой, шагая прямо по небу, а не по деревенской улице!» – в который раз думала я. Сойдя с библиотечного крыльца, я могла бы сразу перейти улицу и по той стороне дойти до продуктовой лавки, но это означало, что мне придется идти мимо универсального магазина и сидящих перед магазином мужчин. В нашей деревне мужчины всегда оставались молодыми и предавались сплетням, зато женщины быстро превращались в седых усталых старух, которым только и оставалось, что стоять в молчании и дожидаться, когда их мужчины поднимутся и пойдут домой. Я могла бы выйти из библиотеки и пойти по этой стороне улицы, пока не окажусь напротив продуктового, и уж тогда перейти; этот путь был куда лучше, однако он вел мимо почты и дома Рочестеров, а возле него высились горы ржавых жестянок, разбитых машин, пустых газовых баллонов, старых матрацев, унитазов и ванн, которые натащило домой и, как я сильно подозреваю, обожало семейство Харлер.

Дом Рочестеров был самым красивым зданием в деревне и некогда мог похвастать библиотечной комнатой, отделанной панелями каштанового дерева, бальным залом на третьем этаже и буйными кустами роз вдоль веранды; там родилась наша мать, и теперь дом по праву должен был бы принадлежать Констанс. Как всегда, я решила, что будет безопаснее пройти мимо почты и дома Рочестеров, пусть даже мне не хотелось видеть дом, где родилась наша мать. Эта сторона улицы по утрам обычно бывала безлюдной, поскольку находилась в тени. После продуктового магазина мне, чтобы попасть домой, в любом случае придется идти мимо универсального магазина. А проходить мимо него два раза – было для меня слишком тяжелым испытанием.

Сразу за пределами деревни, на Хилл-роуд, на Ривер-роуд и Олд-Маунтин, люди вроде Кларков или Каррингтонов выстроили себе новые красивые дома. Чтобы добраться до Хилл-роуд и Ривер-роуд, им приходилось проезжать деревню насквозь по главной улице, являющейся также главным шоссе штата. Однако дети Кларков и мальчики Каррингтонов ходили в частные школы; еда прибывала на кухни Хилл-роуд из других деревень и из города; корреспонденция доставлялась с деревенской почты на машине – по Ривер-роуд и вверх по Олд-Маунтин, хотя те, кто жил на Олд-Маунтин, отправляли свои письма в других деревнях, а жители Ривер-роуд и вовсе ездили стричься в город.

Но вот что меня всегда озадачивало. Люди, живущие в своих грязных убогих домишках вдоль главного шоссе или на окраине, на Крик-роуд, всегда улыбались, кивали и приветливо махали руками, когда мимо проезжал кто-нибудь из Кларков или Каррингтонов. Если Хелен Кларк заходила в продуктовую лавку Элберта – к примеру, чтобы купить банку томатного соуса или фунт кофе, по рассеянности забытые кухаркой, – все вокруг желали ей доброго утра и сообщали, что «сегодня погода заметно улучшилась». Дом Кларков был новее, чем дом Блэквудов, но уж никак не красивее. Наш отец привез в дом пианино – первое пианино, которое видели в городке. Каррингтоны владеют бумажной фабрикой, зато Блэквудам принадлежит вся земля между шоссе и рекой. Шепарды с Олд-Маунтин подарили нашей деревне ратушу с белыми стенами, остроконечной крышей, зеленой лужайкой и пушкой, установленной прямо у входа. Ходили было разговоры о том, что надо бы разделить деревню на районы, снести лачуги на Крик-роуд да отстроить заново – под стать красивой ратуше, – но в итоге никто не пошевелил и пальцем; может быть, они думали, что Блэквуды вдруг начнут ходить на собрания. В ратуше жители деревни получали лицензии на охоту и рыбалку, и раз в год Кларки, Каррингтоны и Шепарды посещали собрания, торжественно голосуя за то, чтобы смести с главной улицы свалку, которую натащили Харлеры, да убрать скамьи от универсального магазина. И каждый год прочие жители радостно хоронили это разумное начинание большинством голосов. От ратуши уходила налево Блэквуд-роуд – моя дорога домой. Она огибала большим кольцом землю Блэквудов, каждый дюйм которой был огорожен сетчатым забором, воздвигнутым еще моим отцом. Большой черный камень неподалеку от ратуши отмечал начало тропинки, и здесь я отпирала калитку, запирала ее за собой и шла через лес. Вот я и дома.

Жители деревни всегда нас ненавидели.

Я играла, отправляясь за покупками. Я представляла себе детские игры, где доска делилась на маленькие квадратики, и каждый игрок делал ход в соответствии с числом, выпавшем на игральном кубике. Игрока всегда подстерегали опасности вроде «пропустить один ход», или «отступить на четыре квадрата», или «вернуться в начало», а еще маленькие радости, например, «передвинуться вперед на три квадрата» или «бросить кубик еще раз». Библиотека была точкой старта, а черный камень желанной целью, до которой надо было добраться. Я должна была спуститься по одной стороне Мейн-стрит, пересечь ее и подняться по другой ее стороне, пока не поравняюсь с черным камнем, и это означало, что я выиграла. Сегодня я начала хорошо, с большим запасом энергии, по безлюдной стороне Мейн-стрит; возможно, день окажется хорошим – весенним утром случалось и везение, жаль, что нечасто. Если сегодня удача будет мне сопутствовать, позже я совершу маленькое жертвоприношение в виде какой-нибудь драгоценности – просто из благодарности.

Сделав глубокий вдох для храбрости, я отправилась в дорогу, не глядя по сторонам. Мне нужно было нести продуктовую сумку и библиотечные книги; я следила, как ступаю по земле, переставляя одну за другой ноги, обутые в старые коричневые туфли моей матери. Я чувствовала, что за мной наблюдает кто-то, сидя у окна почты – мы не получали почту, у нас не было телефона; шесть лет назад мы поняли, что ненавидим и то и другое; однако вынести этот мимолетный взгляд из окна мне было вполне по силам. За мной следила старая мисс Даттон, которая никогда не таращилась в открытую, как другие, а только подсматривала сквозь жалюзи или из-за края шторы. Я ни разу не поглядела на дом Рочестеров. Было невыносимо думать, что там родилась моя мать. Иногда я гадала, знает ли семейство Харлер, что живет в доме, который должен был принадлежать Констанс. Они не слышали, как я иду мимо, потому что в их дворе стоял вечный грохот сокрушаемого молотком старого металла. Возможно, Харлеры думали, будто нескончаемый шум отгонит демонов. Или, может быть, у них был такой особый музыкальный слух, что они находили приятным металлический лязг. Возможно, внутри дома Харлеров была та же свалка рухляди, что и снаружи, и Харлеры жили, сидя в старых ванных, и ели свой обед с щербатых тарелок, которые вместо стола ставили на остов древнего «Форда», гремя жестянками и перекликаясь утробными голосами. Перед обиталищем Харлеров тротуар всегда пересекала полоса грязи.

Далее следовало пересечь улицу («пропусти один ход»), чтобы очутиться прямо перед продуктовым магазином. На обочине дороги я всегда застывала в нерешительности, чувствуя себя беззащитной и выставленной напоказ, пока мимо летели машины. Почти весь транспорт, что двигался по Мейн-стрит, все эти грузовики и легковушки проезжали нашу деревню по шоссе насквозь, и водителям вряд ли приходило в голову смотреть на меня. Зато я легко распознавала местные машины – по быстрому, злобному взгляду из-за руля – и всегда гадала, что случилось бы, сойди я с обочины на проезжую часть. Может быть, мгновенный, почти неосознанный рывок машины в мою сторону? Просто для того, чтобы как следует напугать. Или увидеть, как я в ужасе отскакиваю? А затем смех, смех со всех сторон. Из-за шторы на почте, со стороны мужчин перед универмагом и женщин, выглядывающих из дверей продуктовой лавки. Вот злорадствовали бы они все, наблюдая, как Мэри-Кэтрин Блэквуд спасается из-под колес машины! Иногда я, чтобы перейти на ту сторону, проходила лишние пару или даже тройку поворотов только потому, что ловила момент, когда на дороге в обоих направлениях не будет машин.

На середине улицы я вышла из тени и очутилась на ярком слепящем апрельском солнце. К июлю асфальт от жары сделается мягким и мои ноги станут вязнуть в нем, отчего путь через дорогу станет еще опаснее («Мэри-Кэтрин Блэквуд попала под машину, пытаясь вытащить увязшую в асфальте ногу» – что означало бы «вернуться на старт»), а дома начнут казаться еще безобразнее. Все в городке было выдержано в едином духе, и стиль блюли очень строго; люди будто нуждались в уродстве и питались им. Казалось, что дома и магазины были понатыканы в пренебрежительной спешке, лишь бы дать кров убогим; а особняки Рочестеров или Блэквудов – и даже здание ратуши – были перенесены сюда по чистому недоразумению из какой-то далекой и прекрасной страны, где люди жили в согласии с красотой. А может быть, эти красивые дома были взяты в плен – в наказание Рочестерам или Блэквудам с их черными сердцами? – и гнили в городке, точно в тюрьме. Наверное, медленно пожирающая эти дома плесень была печатью безобразия своих обитателей. Магазины, выстроившиеся вдоль Мейн-стрит, были выкрашены в неизменный серый цвет. Их владельцы жили тут же, над магазинами, в строгом ряду квартир на вторых этажах, которые глядели на улицу столь же строгим рядом окон; бесцветные занавески придавали им безжизненный вид. Попадая в наш городок, любая яркая вещь быстро теряла свою душу. Этому упадку городок был обязан отнюдь не Блэквудам; просто такова была природа здешних жителей, и наша деревня оказалась для них просто идеальным местом.

Идя вдоль ряда магазинов, я всегда думала о плесени. О черной, как горелое дерево, плесени, которая мучительно пожирала дома изнутри, заставляя корчиться в муках. И мне не было жаль нашей деревни; так ей и надо.

Для продуктового магазина у меня был припасен список покупок. Его составляла Констанс, каждый вторник и четверг, перед тем, как я выходила из дому. Людей очень раздражал тот факт, что у нас всегда было полно денег, чтобы покупать все, что нам хотелось. Разумеется, мы давно забрали свои деньги из банка, и я знала, что они распускают слухи, будто деньги эти спрятаны в нашем доме. Как будто бы золотые монеты были свалены кучами на полу, а я, Констанс и дядя Джулиан сидим за крепко запертыми дверями все вечера напролет, забыв про библиотечные книги, и играемся с золотом, хватая монеты целыми пригоршнями, пропуская их между пальцами, пересчитывая и выстраивая столбиками, чтобы тут же рассыпать, глумясь и отпуская неприличные шутки. Думаю, в городке было немало завистливых душонок, алчущих наших золотых, да только они были трусами, и Блэквуды внушали им страх. Когда я доставала из сумки список покупок, я также доставала и кошелек, чтобы Элберт, бакалейщик, знал – деньги я принесла, поэтому он не мог отказаться меня обслуживать.

Не важно, сколько народу собиралось в продуктовой лавке – меня-то всегда обслуживали немедленно. Мистер Элберт или его бесцветная жадная супруга поспешно выбирались из того угла, где они прятались в своем магазине, чтобы продать мне все, что я хотела. Иногда, во время школьных каникул, если им помогал старший сын, они бежали на подмогу мальчишке – чтобы обслужить меня поскорее. А однажды какая-то маленькая девочка, явно чужая в городе, подошла ко мне слишком близко, и миссис Элберт оттолкнула ее так грубо, что девчонка вскрикнула, после чего последовала минута гробовой тишины; все, кто был в лавке, выжидали, пока миссис Элберт не наберет в грудь побольше воздуха и не задаст коронный вопрос – «что-нибудь еще?». Я всегда стояла неподвижно и прямо, как струна, когда ко мне приближались дети, потому что боялась их. Боялась, что они могут до меня дотронуться, и тогда их мамаши ринутся на меня, точно стая когтистых коршунов. Вот картина, которая всегда была в моем мозгу – птицы, клином бросающиеся с неба, атакующие, терзающие мою плоть острыми, как бритва, когтями. Сегодня мне нужно было купить для Констанс целую кучу всего, и я обрадовалась, когда увидела, что в магазине нет детей, да и женщин немного. Еще одна удача, подумала я, и сказала мистеру Элберту:

– Доброе утро.

Он кивнул в ответ; не мог же он совсем не поздороваться со мной, и все-таки женщины в магазине уставились во все глаза. Я повернулась к ним спиной; но чувствовала, что они застыли там, сзади, кто с консервной банкой, кто с полупустым пакетиком печенья или головкой салата в руках. Ждали, пока я не уйду, не растворюсь за дверью магазина, чтобы вновь заговорить да заняться, наконец, своими делами. Где-то там, сзади, была миссис Донелл; я заметила ее, когда заходила сюда. Интересно, подумала я – меня всегда занимал этот вопрос, – не пришла ли она нарочно, когда узнала, что я направляюсь в бакалею, потому что она всегда пыталась что-то сказать. Одна из тех немногих, кто норовил со мной заговаривать.

– Цыпленка для жарки, – сказала я мистеру Элберту, и его жадная жена открыла холодильник в дальнем углу магазина, вытащила цыпленка и стала заворачивать. – Ногу ягненка, не очень большую, – продолжала я. – В первых числах весны дядя Джулиан всегда требует жареную баранью ногу. – Зря я это сказала, конечно, зря. По магазину пронесся общий вздох, все равно, как если бы они закричали. Я могла бы заставить их разбежаться перепуганными кроликами – подумала я, – если бы сказала, чего хочу на самом деле. Но они все равно столпились бы снаружи, за витриной, и продолжили бы меня разглядывать.

– Лук, – вежливо сказала я мистеру Элберту. – Кофе, хлеб, муку. Грецкие орехи и сахар; сахар у нас почти весь вышел. – За моей спиной послышался тихий нервный смешок, и мистер Элберт бросил быстрый взгляд поверх моего плеча, а потом уставился на гору пакетов, которые успел собрать на прилавке. Через минуту миссис Элберт принесет заказанные мною курицу и мясо, уже завернутые в бумагу, и положит рядом со всем прочим. Поэтому я обернусь только когда буду готова покинуть магазин.

– Две кварты молока, – продолжала я, – полпинты сливок, фунт масла. – Харрисы перестали привозить нам молочные продукты шесть лет назад, и теперь мне приходилось носить масло и молоко из бакалеи.

– И дюжину яиц. – Констанс забыла включить яйца в список, но дома осталось всего два яйца.

– Коробку арахисового печенья, – закончила я; сегодня вечером дядя Джулиан будет болтать и рассыпать крошки над бумагами, а потом ляжет спать с липкими пальцами.

– И то правда, у Блэквудов всегда был отличный стол. – Это был голос миссис Донелл, она, похоже, стояла прямо у меня за спиной. Кто-то захихикал, кто-то зашипел «тише». Я ни разу не обернулась; достаточно уже было чувствовать, как они все столпились у меня за спиной. Не хватало еще смотреть в их плоские серые лица и ненавидящие глаза. Хоть бы вы все сдохли, подумала я. Жаль, нельзя сказать это вслух! Как говорила Констанс – «никогда не давай им понять, что ты их боишься. Если будешь обращать внимание, станет только хуже». Наверное, это правда, однако мне хотелось, чтобы они сдохли. Я была бы рада в одно прекрасное утро зайти в бакалею и увидеть, как все они, даже Элберты и дети, лежат на полу и умирают, корчась и крича от боли. А я бы бросилась к полкам, набивая сумку всем, что душе угодно, переступая через лежащие на полу тела. Может быть, еще и пнула бы миссис Донелл перед тем, как идти домой. Я не стыдилась подобных фантазий; жаль только, что они не сбудутся. «Это неправильно, что ты их ненавидишь, – говорила Констанс. – Ненависть лишь делает тебя слабее». Но я все равно их ненавидела и не понимала, зачем им вообще понадобилось существовать на свете.

Мистер Элберт собрал все мои покупки на прилавке и теперь ждал, глядя в пространство мимо меня.

– Это все на сегодня, – сообщила я.

Не взглянув на меня, он начал писать цены на листке бумаги, производя подсчет, потом сунул листок мне, чтобы я могла убедиться, что он меня не обсчитал. Я взяла за правило внимательно проверять счет, хотя мистер Элберт ни разу не ошибся; не в моих силах было сделать им гадость, но я старалась, как могла. Продуктовая сумка была забита доверху, еще одна стояла рядом; оставалось только дотащить их до дома, и никак иначе. Никто и никогда не предлагал мне помощь. Да я бы, разумеется, и не приняла ничьей помощи.

«Пропустить два хода». Библиотечные книги, да еще покупки – я шла медленно. Предстояло пройти по тротуару мимо универсального магазина и зайти в кафе к Стелле. Я остановилась в дверях продуктового, стараясь отыскать в себе хоть какую-нибудь спасительную мысль. За моей спиной началось движение, покашливание – они снова были готовы начать привычную болтовню, а в глубине магазина Элберты наверняка закатывали глаза к потолку от несказанного облегчения. Я сделала суровое лицо. Итак, сегодня я буду думать про то, как мы будем обедать в саду. Мои глаза были открыты как раз настолько, чтобы видеть, куда я иду – коричневые туфли моей матери на ногах, – но внутренним взором я видела, как накрываю стол зеленой скатертью, как несу желтые тарелки и белую миску с клубникой. Желтые тарелки, думала я, чувствуя, как мужчины провожают меня взглядами. Дядя Джулиан получит отличное яйцо всмятку, в которое покрошит жареный хлеб. И надо сказать Констанс, чтобы накинула шаль ему на плечи; в конце концов, самое начало весны. Не надо было смотреть, чтобы видеть, как они скалятся и жестикулируют; как было бы хорошо, если бы они все сдохли, а я прошла бы по их трупам. Они редко заговаривали непосредственно со мной, обращаясь все больше друг к другу. «Во-он одна из девчонок Блэквуд, – услышала я, как издевательски протянул один из них. – Одна из девчонок Блэквуд с фермы Блэквудов». «Беда с этими Блэквудами, – подхватил кто-то другой, достаточно громко, чтобы мне было слышно. – Беда с этими бедными девчушками». «Отличная там ферма, – говорили они. – Отличная земля. На такой земле можно здорово разбогатеть. Если у тебя в запасе сто лет и три головы и тебе без разницы, что выращивать, – тогда точно разбогатеешь. Да, эти Блэквуды не зря стерегут свою землю под надежным замком!» «Можно здорово разбогатеть». «Бедные девочки Блэквуд». «И никак не узнаешь, что там растет, на земле Блэквудов».

Я иду по их трупам, думала я. А теперь мы завтракаем в саду, и у дяди Джулиана шаль на плечах. Проходя здесь, я всегда держу сумки с покупками крепче; помню, как в одно ужасное утро выронила сумку. Яйца разбились, молоко пролилось, а я судорожно подбирала все, что было можно, под их вопли, твердя про себя, что не стану спасаться бегством. Запихивая кое-как в продуктовую сумку жестяные банки, коробки и рассыпавшийся сахар, я заклинала себя не убегать.

В тротуаре перед кафе Стеллы была трещина, точно указующий перст; эта трещина всегда тут была. Другие заметные ориентиры в городе были сделаны во времена, которые я уже помнила; например, отпечаток ладони Джона Харриса в бетонном основании ратуши или первые буквы имени сына Мюллеров на библиотечном крыльце; когда строили ратушу, я ходила в третий класс школы. Но трещина в тротуаре напротив заведения Стеллы была всегда, как всегда была и сама Стелла. Помню, как переезжала эту трещину на роликах и как старалась не наступать на нее, чтобы не рассердить маму, как неслась мимо на велосипеде и мои волосы развевались за спиной; в те времена жители городка еще не ненавидели нас в открытую, хотя отец говорил, что они все нищеброды. Мама однажды сказала, что видела эту трещину, когда девочкой жила в Рочестер-хаус, поэтому трещина наверняка была и в те дни, когда мать вышла замуж за отца и переехала жить на ферму Блэквудов. А я думаю, что трещина эта, как указующий перст, уже торчала на своем месте, когда городок только строился – из серой, побитой погодой древесины, и уродливые люди со злыми лицами были перенесены сюда из каких-то невообразимых далей и засунуты в эти серые дома – живите!

Стелла купила кофеварку и установила мраморную стойку – на деньги по страховке после смерти мужа; но в остальном, насколько я помню, заведение оставалось таким, каким было всегда. Бывало, мы с Констанс забегали сюда после школы, чтобы потратить несколько центов, и каждый день покупали газету – отнести домой для отца, который читал ее по вечерам. С некоторых пор мы больше не покупаем газет, но Стелла по-прежнему продает их, вместе с журналами, грошовыми леденцами и серыми открытками с изображением городской ратуши.

– Доброе утро, Мэри-Кэтрин, – сказала Стелла, когда я села за стойку, поставив на пол сумки с покупками. Иногда, мечтая о том, чтобы все жители городка взяли да умерли, я думала, что могла бы пощадить Стеллу, потому что она единственная умудрялась сохранить хоть какое-то подобие цвета. Стелла была округлая и розовая и, надевая яркое платье в цветочек, некоторое время оставалась яркой, прежде чем слиться с грязно-серым окружением. – Как дела сегодня? – спросила она.

– Очень хорошо, спасибо.

– А Констанс Блэквуд, как у нее дела?

– Очень хорошо, спасибо.

– А он-то как?

– Лучше не бывает. Черный кофе, прошу вас. – На самом деле я предпочла бы кофе с сахаром и сливками, потому что черный кофе ужасно горький. Однако, поскольку я заходила сюда исключительно из гордости, мой заказ был чисто символическим.

Если к Стелле заходил кто-то еще, я вставала и спокойно уходила, но бывали очень неудачные дни. Вот и в это утро Стелла едва успела поставить на стойку мой кофе, как в дверях мелькнула тень. Стелла подняла голову и сказала:

– Доброе утро, Джим.

Она подошла к другому концу стойки, ожидая, что он там и сядет, дав мне возможность уйти незамеченной. Но это был Джим Донелл, и я сразу поняла, что сегодня мне не повезло. У некоторых обитателей нашей деревни были настоящие лица; я их знала и могла ненавидеть каждое по отдельности. Среди них как раз и были Джим Донелл и его жена, потому что их ненависть была искренней. Прочие ненавидели нас тупо, просто по привычке. Они бы держались дальнего края стойки, где стояла Стелла, однако Джим Донелл направился прямиком туда, где сидела я, и поставил стул рядом. Ближе было просто некуда, и я понимала, что он вознамерился испортить мне сегодняшнее утро.

– Поговаривают, – начал он, раскачиваясь на стуле из стороны в сторону и буравя меня пристальным взглядом. – Поговаривают, что вы уезжаете.

Мне не нравилось, что он сидит так близко ко мне. Стелла направилась к нам, идя вдоль стойки с внутренней стороны. Хоть бы она сказала ему пересесть, чтобы я могла встать и уйти. И чтобы мне при этом не надо было бы силой прокладывать себе путь.

– Говорят, вы уезжаете, – торжественно повторил он.

– Нет, – ответила я, потому что он ждал ответа.

– Забавно, – сказал он, переводя взгляд с меня на Стеллу и обратно. – Я мог бы поклясться, что кто-то говорил мне, что вы скоро уедете.

– Нет, – сказала я.

– Кофе, Джим? – спросила Стелла.

– Кому бы это понадобилось выдумывать такую историю, а, Стелла? Кому бы это могло взбрести в голову сказать мне, будто вы уезжаете, а вы и не собирались? – Стелла покачала головой, но я видела, что она прячет улыбку. Еще я видела, как мои руки вцепились в лежащую на коленях бумажную салфетку и отрывают уголок. Я заставила руки лежать смирно и мысленно пообещала себе, что буду добрее к дяде Джулиану каждый раз, когда увижу крошечный обрывок бумаги.

– Ума не приложу, откуда берутся сплетни, – продолжал Джим Донелл. Вероятно, придет день, когда Джим Донелл умрет. Вероятно, внутри Джима уже зреет гниль, которая его убьет. – Ты слышала, чтобы в нашей деревне кто-нибудь распускал сплетни просто так? – спросил он у Стеллы.

– Оставь ее в покое, Джим, – сказала Стелла.

Дядя Джулиан был уже немолод. И он умирал. Как ни прискорбно, он умирал наяву, в отличие от Джима Донелла, Стеллы или всех прочих. Бедный старый дядя Джулиан умирал, и я решила твердо взять себе за правило быть с ним ласковее. У нас будет пикник на лужайке. Констанс принесет его шаль и набросит ему на плечи. А я буду валяться на траве.

– Я никого не трогаю. Правда, Стел? Никого. Я просто хочу узнать у мисс Мэри-Кэтрин Блэквуд, отчего все в городе твердят, будто она и ее старшая сестрица собираются вскоре нас покинуть. Уехать. Чтобы поселиться где-то в другом месте. – Он помешивал свой кофе. Краем глаза я видела, как крутится его ложечка. Круг, еще круг и еще один; мне захотелось смеяться. Было нечто исключительно глупое в том, как вертелась ложечка Джима, пока сам он продолжал говорить. Интересно, заткнется ли он, если я протяну руку и схвачу его дурацкую ложечку? Весьма вероятно, рассудила я, весьма вероятно, что он выплеснет свой кофе мне в лицо.

– Уезжаете куда подальше, – уныло бубнил он.

– Оставь, – сказала Стелла.

Отныне, когда дядя Джулиан затеет рассказывать одну из своих историй, я буду слушать очень внимательно. Я уже несу домой арахисовое печенье, и это хорошо.

– И вот тут я ужасно расстроился, – сказал Джим Донелл. – Подумать только, мы потеряем одно из старейших семейств города! Действительно, печально. – Он крутанулся на своем стуле, потому что в дверях появился еще кто-то; а я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Разумеется, я не повернулась, чтобы взглянуть, кого там принесло, но Джим произнес – «Джо», и я поняла, что это Данхэм, плотник.

– Джо, слыхал что-нибудь подобное? Вся деревня только и судачит, будто Блэквуды уезжают, но вот тут сидит мисс Мэри-Кэтрин Блэквуд, которая утверждает, что ничего подобного нету.

Последовала небольшая пауза. Я знала, что Джо хмурится, глядя то на Джима, то на Стеллу, то на меня; обдумывает то, что услышал, взвешивает каждое слово и прикидывает, что бы все это означало.

– Вот как? – сказал он наконец.

– Послушайте, вы, оба, – начала Стелла, но Джим Донелл продолжал говорить, сидя ко мне спиной и вытянув ноги так, что я не могла встать и выйти на улицу.

– Только нынешним утром я говорил нашим жителям, как это плохо, когда уезжают старые семьи. Хотя ты можешь справедливо заметить, что целая куча Блэквудов уже убралась куда-то. – Он засмеялся и хлопнул ладонью по стойке. – Убралась! – повторил он. – Деревня теряет свой стиль, когда уходят такие примечательные люди. Можно подумать, – медленно произнес он, – что мы их отсюда выжили.

– Так и есть, – сказал Данхэм и расхохотался.

– Подумать только, как они живут в своем прекрасном старинном поместье, с забором, собственной дорожкой и прочими стильными штуковинами! – Джим всегда говорил и говорил до тех пор, пока не выбьется из сил. Уж если Джиму Донеллу было, что сказать, он повторял это раз за разом и на все лады. Наверное, потому, что у него было очень мало мыслей, вот и приходилось выжимать все, до последней капли. Кроме того, он полагал, что будет смешнее, если несколько раз повторить; я знала, что он может продолжать в том же духе, пока не убедится, что его больше никто не слушает. И я дала себе зарок: никогда не думай одну мысль дважды. Мои руки спокойно лежали на коленях. Я живу на Луне, твердила я себе. У меня хорошенький домик на Луне, где я живу одна.

– Что ж, – сказал Джим Донелл; от него воняло. – Я всегда смогу сказать, что знавал Блэквудов. Впрочем, мне-то они ничего такого не делали, так что нечего и вспомнить. Всегда безупречно вежливы со мной. С другой стороны, – продолжал он со смехом, – я ни разу не получал от них приглашения к обеду. Нет, ничего такого.

– Ну, с меня хватит, – сказала Стелла, и в ее голосе послышались резкие ноты. – Иди и задирай кого-нибудь другого, Джим Донелл!

– Неужели я задираюсь? Так ты думаешь, будто я ждал от них приглашения? Ты думаешь, что я тронулся умом?

– А я, – подхватил Данхэм, – смогу рассказывать, как однажды чинил им сломанную ступеньку, только денег за это так и не получил.

Что правда, то правда. Констанс отправила меня к нему, чтобы сказать, что мы не станем платить за необструганную доску, криво приколоченную поперек ступеньки, если предполагалось, что он аккуратно обрежет торцы и ступенька будет как новая. Когда я вышла и сказала ему, что мы отказываемся платить, он оскалился, сплюнул, схватил молоток, вырвал доску вместе с гвоздями и швырнул на землю. «Чините сами», – сказал он мне. Забрался в свой грузовик и уехал. И вот теперь припомнил:

– Мне так и не заплатили!

– Так это, верно, по недосмотру, Джо. Ты просто поезжай туда и скажи мисс Констанс Блэквуд. А уж она проследит, чтобы ты получил то, что причитается. И на всякий случай, если они пригласят тебя к обеду, так скажи – нет, спасибо, мисс Блэквуд!

Данхэм заржал.

– Меня-то они точно не пригласят, – сказал он. – Я починил им ступеньку, а они мне так и не заплатили.

– Забавно, – сказал Джим Донелл, – они чинят дом и все такое, а сами все это время собирались уносить ноги.

– Мэри-Кэтрин, – сказала Стелла, подходя туда, где я сидела, и останавливаясь напротив меня с внутренней стороны стойки. – Уходи. Иди домой. Просто встань со стула и уходи. Пока ты здесь, только и жди скандала.

– Чистая правда, – сказал Джим Донелл. Стелла взглянула на него, и он убрал ноги, чтобы дать мне пройти. – Вы только свистните, Мэри-Кэтрин, и мы все придем, чтобы помочь вам собраться. Только свистните, Меррикэт.

– А от меня можете передать своей сеструхе, – начал было Данхэм, но я бросилась к выходу. Поэтому все, что я услышала, находясь в дверях, так это смех. Этих двоих и Стеллы.

Мне нравился мой лунный домик, я установила в нем камин, а снаружи устроила садик (что сможет прижиться на Луне? Надо спросить у Констанс). Я собиралась накрыть к обеду в лунном саду. Все предметы на Луне были очень яркими и необычных цветов. Я решила, что мой домик должен быть голубым. Я смотрела, как двигаются мои маленькие ноги в коричневых туфлях, шаг за шагом, слегка размахивая сумкой с продуктами. Я сходила к Стелле, и теперь мне оставалось лишь пройти мимо ратуши, где не будет никого, кроме тех, кто выдавал лицензии на собак, или тех, кто высчитывал, какие штрафы содрать с водителей, проезжавших через город по шоссе, да еще тех, кто рассылал счета за воду, канализацию и мусор и запрещал прочим жителям сжигать листья или ловить рыбу; но все эти люди будут скрыты где-то в недрах ратуши и заняты общественным трудом. Мне нечего их бояться, если, конечно, не надумаю ловить рыбу в неподходящий сезон. Я стала думать, как буду ловить алых рыбок в лунных реках, и увидела, что мальчики Харрис бегают по своему двору, орут и ссорятся с полудюжиной других мальчишек. Я увидела их только тогда, когда миновала угол ратуши. Еще можно было вернуться назад и пойти другим путем, вверх по главному шоссе до ручья, перейти на другой берег – и вот она, дорожка, ведущая прямиком к нашему дому. Но было поздно, и в руках у меня были сумки с покупками. Да и переходить вброд грязный ручей в маминых туфлях было противно. И я думала, что живу на Луне, и шла очень быстро. Они увидели меня сразу же; а я представляла, как они гниют изнутри и корчатся в муках и вопят. Я мечтала, что они будут валяться на земле у моих ног, визжа и сгибаясь пополам.

– Меррикэт, – хором завопили они. – Меррикэт, Меррикэт! – И выстроились вдоль забора.

Интересно, подумала я, неужели этому научили их родители. Джим Донелл, Данхэм и грязнуля Харрис регулярно муштровали своих отпрысков, обучая их с любовью и заботой, чтобы детский визг был одинаковой высоты и тональности. Как иначе могла добиться подобной слаженности целая орава детей?

«Меррикэт, сказала Конни, выпить чаю тебе надо!
Нет, сказала Меррикэт, ты туда подсыпешь яду!
Меррикэт, сказала Конни, а теперь ложись поспать!
Я могу твой гроб поглубже на погосте закопать!»

Я делала вид, будто не говорю на их языке; наш лунный язык был мягким и текучим, и мы пели в звездном сиянии, глядя сверху вниз на высохший, истлевший мир; я уже наполовину миновала забор.

– Меррикэт, Меррикэт!

– Где старушка Конни – дома, варит обед?

– Не выпить ли тебе чаю?

Странно быть внутри себя. Идти быстрым упругим шагом вдоль забора, уверенно, но без лишней спешки переставляя ноги одну за другой – они могут заметить, если я начну торопиться! Быть внутри себя и знать, что они на меня смотрят; я спряталась глубоко, но все-таки слышала их и видела краешком глаза. Вот бы они все повалились замертво на землю.

– Поглубже на погосте закопать!

– Меррикэт!

Когда я проходила мимо, на крыльце появилась мать мальчиков Харрис. Наверное, вышла посмотреть, чего они так разорались. Минуту она стояла там, наблюдая и слушая, и я остановилась, глядя на нее, всматриваясь в ее тупые выцветшие глаза. Я знала, что мне нельзя с ней говорить, но понимала, что все равно сделаю это.

– Неужели вы не можете заставить их замолчать? – спросила я ее в тот день. Я задавалась вопросами: есть ли в этой тетке хоть что-нибудь доброе, к чему можно воззвать? Бегала ли она хоть раз по траве или любовалась цветами? Испытывала ли радость или любовь? – Неужели нельзя заставить их прекратить?

– Дети, – сказала она, всем своим видом выражая злобное торжество. – Не надо обзывать даму.

– Конечно, ма, – смиренно сказал один из мальчиков.

– И отойдите подальше от забора. Не обзывайте даму.

И я пошла дальше, а они продолжали визжать и вопить, пока эта женщина стояла на крыльце и хохотала в голос.

«Меррикэт, сказала Конни, выпить чаю тебе надо!
Нет, сказала Меррикэт, ты туда подсыпешь яду!»

Пусть их языки обуглятся в огне, пусть их глотки сгорят вместе с вырывающимися оттуда криками, пусть в животах их разверзнется адское пламя, словно от тысяч пожаров.

– Прощай, Меррикэт, – кричали они, когда я дошла до конца забора. – И не торопись возвращаться!

– Прощай, Меррикэт, и передай наш горячий привет Конни.

– Прощай, Меррикэт! – Но я уже была возле черного камня, и вот она, калитка, откуда начиналась наша тропинка.

2

Мне пришлось поставить на землю сумки с продуктами, чтобы открыть замок на воротах. Это был простейший висячий замок, сломать который было под силу любому ребенку. Однако на воротах висела табличка, которая гласила – «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН». Поэтому никто не имел права здесь ходить. И ворота, и надпись, и замок были делом рук нашего отца, когда он решил перекрыть тропинку. Прежде тропинкой пользовались все желающие, чтобы срезать путь из деревни до перекрестка на шоссе, где останавливался автобус. Наша тропинка позволяла выгадать добрую четверть мили, если пройти мимо парадной двери нашего дома. Но маме не нравилось видеть чужаков у нашей двери, и первое, что пришлось сделать отцу, когда он привез ее жить в Блэквуд-хаус, – перекрыть тропинку и огородить забором все владения Блэквудов, от шоссе до самого ручья. Другим концом тропинка упиралась во вторую калитку – я редко туда ходила. На этой калитке также был висячий замок и табличка «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН». Как говорила мама, «шоссе построили для всех, но моя дверь – только моя».

Все, кто приходил нас повидать – разумеется, по приглашению, – пользовались подъездной дорожкой, что шла от шоссе прямо к нашей парадной двери. В детстве я лежала в спальне в задней части дома и представляла себе, что место, где сходились подъездная дорожка и тропинка, – это перекресток миров. К нашему крыльцу прибывают хорошие люди – чистые, богатые, разодетые в атлас и кружева. Те, кто имел право нас навестить. А по тропинке туда-сюда снуют людишки из деревни – вертясь, крадучись, чуть что подобострастно уступая дорогу. Они не войдут в дом, успокаивала я себя раз за разом, лежа в своей темной комнатке, на потолке которой тени от деревьев рисовали причудливый узор. Им больше не разрешается сюда входить; тропинка перекрыта навечно. Иногда я стояла с нашей стороны забора, прячась за кустами, и наблюдала, как жители деревни топают по шоссе, чтобы добраться до автобусной остановки. Насколько мне известно, никто и никогда не пытался воспользоваться нашей тропинкой с тех пор, как отец закрыл ее для посторонних.

Переставив сумки с покупками внутрь забора, я снова тщательно заперла ворота и проверила замок – исправен ли? Теперь я в безопасности, раз за моей спиной был накрепко запертый замок. Тропинка тонула в глухой тени; с тех пор, как отец раз и навсегда отказался от мысли сделать наши земли прибыльными, он позволил деревьям, кустам и диким цветам расти, как им вздумается. Поэтому наши владения, за исключением луга и сада, густо заросли, и никто не знал здешних тайных троп, кроме меня. Сейчас, шагая по тропинке – легкой походкой, ведь я была дома, – я знала каждый поворот и была уверена в каждом шаге. Констанс могла бы назвать все растения в округе. Но мне было довольно того, что я знала, где что растет и что любое дерево или куст может стать для меня надежным убежищем. На тропинке не было других следов, кроме моих собственных, в направлении деревни и обратно. За поворотом я могла бы увидеть отпечаток ноги Констанс – иногда она выходила навстречу и поджидала меня; но в основном ее следы были в саду и в доме. Сегодня Констанс вышла к самому краю сада, и я увидела ее, как только миновала поворот; она стояла, за ее спиной виднелся озаренный солнечным светом дом. Я побежала ей навстречу.

– Меррикэт, – с улыбкой сказала мне Констанс. – Смотри, как далеко я зашла сегодня.

– Слишком далеко, – ответила я. – Этак ты скоро пойдешь за мной в деревню.

– Может быть, если ты так думаешь.

Конечно, я знала, что она меня дразнит, и все же по спине прошел холодок. Однако я рассмеялась.

– Тебе это не понравилось бы, – сказала я ей. – А сейчас, возьми-ка у меня часть пакетов, лентяйка ты эдакая. И где мой кот?

– Отправился ловить бабочек, потому что ты припозднилась. Ты купила яйца? Я забыла тебе сказать.

– Конечно. Давай накроем к обеду на лужайке.

Когда я была маленькой, я думала, что Констанс сказочная принцесса. Бывало, я пыталась нарисовать ее портрет, с длинными золотистыми волосами и такими синими глазами, какие только можно было изобразить с помощью цветного карандаша. И ярко-розовые пятна на каждой щеке. Эти рисунки всегда меня удивляли, потому что сестра и в самом деле выглядела так; даже в худшие времена она была вся такая бело-розово-золотистая, и, казалось, никакие обстоятельства не заставят ее потускнеть. Она всегда была самой большой драгоценностью моего мира. Я шла за Констанс по мягкой траве, мимо цветов, за которыми она ухаживала; из цветочных зарослей вышел Иона, мой кот, и пошел за мной.

Констанс стояла в дверях парадного входа и ждала, пока я вслед за ней не поднимусь по ступенькам. Я поставила сумки с покупками возле стола в прихожей и заперла дверь. Мы не будем ею пользоваться до самого полудня, потому что наша жизнь в основном была сосредоточена в задней части дома, на лужайке и в саду, куда не ступала нога никого из посторонних. Наш дом так и продолжал смотреть на шоссе и деревню, а мы прятались за его суровым, негостеприимным фасадом. Мы хорошо заботились о нашем доме, и все же обитаемыми были только комнаты в задней его части – кухня, спальни и маленькая теплая комнатка при кухне, где жил дядя Джулиан. А за домом рос любимый каштан Констанс, широко простиралась чудесная лужайка с цветами, которые сажала Констанс, за ними – огород, за которым ухаживала Констанс, а еще дальше – тенистые деревья на берегу ручья. Когда мы сидели на лужайке позади дома, нас никто и ниоткуда не видел.

Я вспомнила, что собиралась быть добрее к дяде Джулиану, когда увидела, как он возится со своими бумагами за огромным старым письменным столом в кухонном уголке.

– Ты позволишь дяде Джулиану арахисовое печенье? – спросила я у Констанс.

– Только после обеда, – ответила Констанс. Она осторожно доставала продукты из пакетов; любая еда была для нее драгоценностью, и она всегда дотрагивалась до продуктов со смиренным почтением. Мне не дозволялось ей помогать; мне не разрешалось готовить еду или собирать грибы, хотя я иногда приносила овощи с огорода или яблоки со старых яблонь.

– У нас будут оладьи, – сообщила Констанс, едва ли не нараспев, ведь она разбирала и раскладывала по местам съестное. – Дядя Джулиан получит яйцо всмятку с маслом, оладушек и небольшой пудинг.

– Вкуснотища, – сказал дядя Джулиан.

– Меррикэт может съесть что-нибудь постное, что-нибудь сдобное и что-нибудь соленое.

– Иона поймает мне мышку, – сказала я коту, сидящему у меня на коленях.

– Я всегда так радуюсь, когда ты возвращаешься из деревни, – сказала Констанс. Она оторвалась от своего занятия, чтобы взглянуть на меня и улыбнуться. – Разумеется, это отчасти потому, что приносишь в дом еду. Но еще и потому, что очень скучаю без тебя.

– Я всегда счастлива вернуться из деревни домой, – сказала я.

– Неужели все так плохо? – Она быстро дотронулась до моей щеки одним пальцем.

– Тебе и знать не стоит.

– Однажды я пойду туда. – Уже второй раз сестра заговаривала о том, чтобы выйти за пределы наших владений, и я опять похолодела.

– Констанс, – подал голос дядя Джулиан. Подняв со стола клочок бумаги, он изучающе уставился на него и нахмурился. – Похоже, у меня нет сведений, выкурил ли ваш отец свою обычную сигару в саду тем утром.

– Уверена, что выкурил, – ответила Констанс. – Твой кот ловил рыбу в ручье, – сказала она мне. – Он пришел весь в грязи. – Она свернула продуктовую сумку и положила к другим сумкам в выдвижной ящик. Потом поставила библиотечные книги на полку, где им суждено остаться навсегда. Нам с Ионой полагалось сидеть в углу и не путаться под ногами, пока Констанс будет хлопотать на кухне. Было исключительно отрадно наблюдать, как она грациозно двигается, купаясь в солнечном свете, и ласково дотрагивается до продуктов.

– Сегодня день Хелен Кларк, – напомнила я. – Тебе не страшно?

Она с улыбкой повернулась ко мне.

– Нисколько, – ответила она. – Думаю, мне становится лучше. И сегодня я испеку маленькие пирожные с ромом.

– И Хелен Кларк завопит от радости и проглотит их все.

Даже сейчас мы с Констанс вращались в обществе, принимая немногочисленных знакомых, которые подъезжали к нашему дому на машинах. Хелен Кларк пила у нас чай по пятницам. Миссис Шепард, миссис Райс или старая миссис Кроули время от времени заезжали по воскресеньям, по пути из церкви, чтобы сообщить, что «нам бы очень понравилась служба». Все они считали своим долгом появляться у нас, хотя мы никогда не наносили ответных визитов; высиживали положенные несколько минут, а иногда привозили цветы из своего сада, или книги, или песню, которую Констанс могла бы попробовать исполнить, подыгрывая себе на арфе. Соблюдали исключительную вежливость в разговоре, немного смеялись и никогда не забывали пригласить нас к себе, хоть и знали, что мы все равно не придем. Они были почтительны с дядей Джулианом, терпеливо выслушивали его болтовню, звали нас покататься на их автомобилях и осыпали заверениями в дружбе. В разговоре друг с другом мы с Констанс всегда отзывались о них по-доброму, потому что эти дамы искренне думали, будто их визиты доставляют нам радость. Они никогда не ходили по нашей заветной тропинке. Они выходили в сад, если Констанс предлагала им черенок с розового куста или приглашала полюбоваться удачным сочетанием цветов на новой клумбе. Но им никогда не предлагали выйти за пределы четко очерченных границ. Они шли через сад, выходили к своим машинам через дверь парадного и уносились прочь по подъездной дорожке через главные ворота. Несколько раз заезжали мистер и миссис Каррингтон, чтобы посмотреть, как у нас дела, ведь некогда мистер Каррингтон и наш отец были очень хорошими друзьями. Они никогда не заходили в дом и не пробовали никаких закусок, но подъезжали к парадному и, не выходя из машины, болтали с нами несколько минут. «Как вы тут поживаете?» – всегда спрашивали они, глядя то на меня, то на Констанс. «Как вы тут справляетесь одни? Может, вам что-нибудь нужно? Или мы можем чем-нибудь помочь? Так как же вы тут поживаете?» Констанс всегда приглашала их в дом, поскольку нас воспитывали в строгом убеждении, что очень невежливо держать гостей у порога, однако Каррингтоны никогда не заходили в дом.

– Интересно, – сказала я, думая о Каррингтонах. – Может быть, Каррингтоны привезли бы мне коня, если бы я попросила? Я могла бы кататься по лугу верхом на коне.

Констанс обернулась и долго смотрела на меня, слегка нахмурив брови.

– Ты не будешь их просить, – наконец проговорила она. – Мы никогда никого не просим. Помни это.

– Я хотела тебя подразнить, – ответила я. – Кстати, на самом деле я хочу крылатого коня. Мы могли бы прокатить тебя до Луны и обратно – мы с моим конем.

– Помню, раньше ты мечтала о грифоне, – ответила она. – А теперь, мисс Лентяйка, беги и накрывай на стол.

– Тем последним вечером они жутко ссорились, – сообщил дядя Джулиан. – «Я этого не потерплю, – сказала она. – Я этого не вынесу, Джон Блэквуд», а он ответил: «У нас нет выбора». Разумеется, я подслушивал возле двери, но пришел слишком поздно, чтобы услышать, из-за чего они ссорились. Полагаю, это из-за денег.

– Они нечасто ссорились, – заметила Констанс.

– Они неизменно были очень вежливы друг с другом, если ты, племянница, подразумеваешь именно это, когда говоришь, что они «не ссорились». В высшей степени неудачный пример для остальных. Мы с моей женой предпочитали орать друг на друга.

– Иногда не верится, что прошло шесть лет, – сказала Констанс. Я взяла желтую скатерть и вышла на лужайку, чтобы начать накрывать на стол. За моей спиной Констанс продолжала говорить с дядей Джулианом: – Иногда мне кажется, что я отдала бы все на свете, чтобы они все снова были с нами.

Когда я была маленькой, я верила, что вырасту, стану высокой и смогу дотянуться до верхней перекладины окон в маминой гостиной. Это были летние окна, потому что на самом деле наш дом задумывался как летний. Отец установил отопление лишь потому, что у семьи не было возможности переезжать на зиму в какой-нибудь другой дом. По праву нам бы следовало жить в деревне, в доме Рочестеров, но он был давно для нас потерян. Окна в гостиной были от пола до самого потолка, и достать до верха я не могла. Мама говорила гостям, что занавески из голубого шелка на окнах достигали четырнадцати футов в длину. Два таких высоких окна были в гостиной и еще два в столовой напротив. Снаружи они казались узкими и надменными, но внутри гостиная была очень красивая. Из дома Рочестеров мама привезла с собой стулья с золочеными ножками; ее арфа также находилась здесь, и комната сияла зеркальными отражениями и бликами хрустальных граней. Мы с Констанс пользовались этой комнатой только, когда к нам на чашку чая приезжала Хелен Кларк, но всегда содержали ее в идеальном порядке. Стоя на лестнице-стремянке, Констанс мыла оконные стекла. А еще мы стирали пыль с фигурок дрезденского фарфора, стоящих на каминной полке. Тряпкой, надетой на палку, я осторожно проводила по белой и вычурной, словно свадебный торт, лепнине под самым потолком: я смотрела вверх, вглядываясь в белоснежные фрукты и листья, пятилась, тщательно протирая купидонов и завитки лент. У меня неизменно кружилась голова, и я смеялась над Констанс, когда та ловила меня, не давая упасть. Мы натирали полы и зашивали мельчайшие дырочки в розовой парчовой ткани, которой были обтянуты диваны и кресла. Поверх каждого высокого окна шел позолоченный ламбрекен, а вокруг камина – золотой орнамент в виде завитков; еще в гостиной висел мамин портрет. «Я не могу видеть свою чудесную гостиную в беспорядке» – так говаривала мама. Поэтому нас с Констанс сюда не пускали. Зато теперь именно мы поддерживали в ней шик и блеск.

Наша мать всегда сервировала чай для гостей на низком столике сбоку от камина, поэтому именно там Констанс накрывала свой стол. Она сидела на розовом диване, а сверху с портрета на нее взирала мама, а я сидела на своем стульчике в углу и наблюдала. Мне разрешалось приносить чашки с блюдцами, передавать сэндвичи и пирожные, но только не разливать чай. Я ненавидела принимать пищу, когда на меня смотрели посторонние, так что свою чашку чая я пила потом, на кухне. В тот день, когда Хелен Кларк приехала выпить у нас чаю в последний раз, Констанс накрыла на стол как обычно, поставив чудесные чашечки тонкого розоватого фарфора, которыми всегда пользовалась мама, и два серебряных блюда – одно с маленькими сэндвичами, второе с особыми ромовыми пирожными. Два ромовых пирожных дожидались меня на кухне, на тот случай, если Хелен Кларк съест все те, что были на столе. Констанс тихо сидела на диване; она никогда не ерзала на месте, и ее руки всегда были спокойно сложены на коленях. Я ждала возле окна, высматривая Хелен Кларк, которая всегда являлась в точно назначенный час.

– Тебе страшно? – спросила я у Констанс.

– Нет, – ответила она, и я, не оборачиваясь, по тону ее голоса поняла, что сестра совершенно спокойна.

Я увидела, как машина сворачивает на нашу подъездную дорожку. А потом увидела, что в машине не один человек, а двое.

– Констанс, – сказала я. – Она привезла еще кого-то!

На минуту Констанс застыла, а потом ответила твердо:

– Думаю, все будет хорошо.

Я обернулась и взглянула на сестру. Она была спокойна.

– Я отошлю их прочь, – сказала я. – Ей следует понимать, что к чему.

– Нет, – возразила Констанс. – Я и правда уверена, что все будет хорошо. Ты, главное, присматривай за мной.

– Но я не допущу, чтобы ты пугалась.

– Рано или поздно, – сказала сестра, – рано или поздно, но мне придется сделать первый шаг.

Я похолодела.

– Я хочу отослать их прочь.

– Нет, – сказала Констанс. – Ни в коем случае.

Машина остановилась перед домом, и я вышла в прихожую, чтобы отворить дверь, которую я заранее отперла, потому как невежливо отмыкать замок перед гостями. Выйдя на крыльцо, я увидела, что дело вовсе не так плохо, как я сперва предполагала. Хелен Кларк привезла с собой отнюдь не незнакомку, а маленькую миссис Райт, которая как-то раз уже приезжала к нам и напугалась больше всех. Она не очень страшна для Констанс, однако Хелен Кларк не должна была никого привозить, не предупредив меня.

– Добрый день, Мэри-Кэтрин, – сказала Хелен Кларк, обходя машину кругом и направляясь к крыльцу. – Чудесный весенний день, не правда ли? Как поживает дорогая Констанс? Я привезла Люсиль. – Вот бесстыдница! Как будто так и заведено, каждый день привозить малознакомых людей повидаться с Констанс! Мне было противно ей улыбаться. – Вы ведь помните Люсиль Райт? – продолжала она, и бедняжка миссис Райт пропищала тоненьким голоском, что ужасно хотела приехать к нам еще раз. Я придерживала дверь, пока они входили в переднюю. Пальто на них не было, потому что день выдался теплым, но Хелен Кларк достало здравого смысла помедлить минуту. – Скажи дорогой Констанс, что мы приехали, – сказала она мне, и я понимала, что она дает мне время предупредить Констанс, кого именно привезла с собой.

Так что я проскользнула в гостиную, где сестра тихо сидела на диване, и сказала:

– Это миссис Райт, та самая, испуганная.

Констанс улыбнулась.

– Первый шаг комом, – сказала она. – Меррикэт, все будет хорошо.

В прихожей Хелен Кларк показывала миссис Райт нашу лестницу, рассказывая известную историю насчет резьбы и вывезенной из Италии древесины. Когда я вышла из гостиной, она поглядела на меня и сказала:

– Мэри-Кэтрин, эта лестница – одно из чудес нашего графства. Печально, что приходится прятать ее от людских глаз. Пойдем, Люсиль.

Они обе прошли в гостиную. Констанс полностью владела собой. Она встала с дивана, улыбнулась и сказала, что рада их видеть. По природе своей будучи бестактной, Хелен Кларк умудрилась превратить простое действие – войти в гостиную и сесть – в затейливый балет для трех танцоров. Не успела Констанс договорить, как Хелен Кларк подхватила миссис Райт и отправила ее, точно крокетный мяч, в угол комнаты, где та плюхнулась на маленький и неудобный стульчик, на который садиться явно не намеревалась. Сама же Хелен Кларк направилась к дивану, где сидела Констанс, едва не перевернув по дороге чайный столик. Хотя в комнате было полно свободных стульев, не считая второго дивана, она, наконец, уселась в неприятной близости от Констанс, которая не выносила, чтобы кто-то, кроме меня, сидел рядом с ней.

– Ну вот, – сказала Хелен Кларк, раскинувшись на диване. – Я рада видеть вас снова.

– Как мило, что вы нас принимаете, – сказала миссис Райт, подавшись вперед. – Какая красивая лестница.

– Отлично выглядишь, Констанс. Ты работала в саду?

– В такой чудесный день трудно усидеть в доме, – рассмеялась Констанс; она держалась просто отлично. – Это такое захватывающее удовольствие, – обратилась она к миссис Райт, сидящей в дальнем углу гостиной. – Возможно, вы тоже увлекаетесь садоводством? Эти первые теплые весенние деньки просто созданы для того, чтобы ухаживать за садом.

Констанс говорила чуть больше и чуть быстрее, чем надо, но никто этого не замечал, кроме меня.

– Я и вправду люблю сад, – выпалила миссис Райт. – Я и вправду просто обожаю сад.

– А как поживает Джулиан? – спросила Хелен Кларк, не дав миссис Райт толком договорить. – Как поживает старина Джулиан?

– Спасибо, очень хорошо. Он намеревается выйти к нам и попить с нами чаю.

– Вы знакомы с Джулианом Блэквудом? – поинтересовалась Хелен Кларк у миссис Райт, и миссис Райт, покачав головой, начала было:

– Разумеется, я бы хотела с ним познакомиться, я столько о нем слышала…

И осеклась.

– Он несколько… эксцентричен, – сказала Хелен Кларк, улыбаясь Констанс так, будто открывала страшную тайну. А я задумалась. Если «эксцентричный» означает то, что написано в словаре, то есть «отклонение от нормы», то самой эксцентричной особой здесь была сама Хелен Кларк, куда более эксцентричной, чем дядя Джулиан, с ее неуклюжими движениями и непредсказуемыми расспросами. Да еще имеет наглость привозить к чаю посторонних! Дядя Джулиан жил себе спокойно, следуя четко заданному плану, и никому не мешал. Ей не следовало вешать на людей неподходящие ярлыки, подумала я, вспомнив, что решила быть добрее к дяде Джулиану.

– Констанс, ты всегда была одной из моих ближайших подруг, – продолжала она, и я удивилась. Неужели она не видит, как Констанс прямо-таки съежилась от ее слов? – Я хочу дать тебе маленький совет; и помни, что это чисто по-дружески.

Должно быть, я догадалась, о чем она будет говорить, потому что вся похолодела. Судьба этого дня зависела от того, что скажет сейчас Хелен Кларк. Сидя на низеньком стульчике в углу, я пристально всматривалась в Констанс и ждала, что она сейчас встанет и убежит, не желая слышать слова, которые вот-вот будут произнесены. Однако Хелен Кларк продолжала как ни в чем не бывало:

– Сейчас весна. Ты молода, ты красива, и у тебя есть право быть счастливой. Возвращайся назад в мир.

Всего лишь месяц назад, когда еще стояла зима, подобные слова заставили бы Констанс спасаться бегством. Сейчас же я видела, что сестра слушает и улыбается, в нерешительности качая головой.

– Ты слишком долго несешь свое покаяние, – сказала Хелен Кларк.

– Я хотела бы устроить небольшой званый завтрак… – начала миссис Райт.

– Ты забыла про молоко; я пойду и принесу. – Я встала, обращаясь прямо к Констанс, и она растерянно оглянулась на меня, едва ли не с удивлением.

– Спасибо, дорогая, – сказала она.

Я вышла из гостиной в прихожую, затем на кухню. Утром кухня была солнечной и счастливой; сейчас, когда меня сковал страх, она показалась мне мрачной. Похоже, после долгого отречения Констанс вдруг пришла к выводу, что это возможно – взять и выйти обратно в мир. Сейчас до меня дошло, что за один-единственный сегодняшний день эта тема затрагивается уже в третий раз; а три раза – это уже всерьез. Мне стало нечем дышать; меня опутала проволока, а голова стала такой большой, что могла взорваться. Я побежала к задней двери и распахнула ее, чтобы глотнуть воздуха. Мне хотелось бежать; я снова была бы в порядке, если бы добежала до самого края наших владений и обратно, но Констанс была в гостиной, наедине с этими женщинами, и мне нужно было торопиться к ней. Пришлось довольствоваться тем, что я вдребезги разбила молочник, который дожидался на столе; это был мамин молочник, и я оставила осколки на полу, чтобы Констанс их увидела. Я взяла старый молочник, который не подходил к чашкам; мне разрешали наливать молоко, поэтому я наполнила молочник и понесла его в гостиную.

– …делать с Мэри-Кэтрин? – услышала я голос Констанс, а потом она обернулась и улыбнулась мне, пока я стояла в дверях. – Спасибо, дорогая, – сказала Констанс и посмотрела на молочник, а потом снова на меня. – Спасибо, – повторила она, а я поставила молочник на поднос.

– Для начала ничего особенного, – сказала Хелен Кларк. – Согласна, поначалу будет неловко. Однако визит к одному-двум старинным друзьям или, может быть, день, проведенный в торговом центре в городе, – сама знаешь, в городе вас никто не узнает.

– Скромный завтрак? – с надеждой произнесла миссис Райт.

– Мне нужно подумать. – Казалось, Констанс была и смущена, и озадачена. Или ей хотелось рассмеяться? Хелен Кларк кивнула головой.

– Тебе понадобится новая одежда, – сказала она.

Я выбралась из своего угла, чтобы взять у Констанс чашку чая и отнести ее миссис Райт. Принимая чашку, рука миссис Райт дрожала.

– Спасибо, дорогая, – сказала миссис Райт. Я видела, как дрожит чай в ее чашке; в конце концов, это был всего лишь второй ее визит в наш дом.

– Сахар? – предложила я ей. Не могла с собой справиться; с другой стороны, надо же быть вежливой.

– Ах, нет, – сказала она. – Нет, спасибо. Не надо сахару.

Я смотрела на нее и думала, что сегодня она специально оделась для того, чтобы приехать к нам. Мы с Констанс никогда не носили черное, однако миссис Райт, похоже, сочла черное уместным, и сегодня на ней было простое черное платье с ниткой жемчуга. Я вспомнила, что раньше она тоже надевала черное; воплощение хорошего вкуса, подумала я, только не в гостиной нашей матери. Я вернулась к Констанс, взяла блюдо с ромовыми пирожными и отнесла блюдо миссис Райт; это тоже не было хорошим тоном, сначала ей полагалось взять сэндвич. Но я хотела сделать ей гадость, если уж она вырядилась в черное в гостиной нашей матери.

– Их испекла сестра сегодня утром, – сказала я.

– Спасибо, – ответила она. Ее рука замерла над блюдом. Потом она выбрала пирожное и осторожно примостила его на край блюдца. Я подумала, что вежливость миссис Райт граничит с истерикой, и сказала:

– Прошу вас, возьмите два. Все, что приготовлено моей сестрой, изумительно вкусно.

Хелен Райт ела сэндвичи, протягивая руку мимо Констанс, чтобы взять еще один, и еще один. Она бы не вела себя так в каком-нибудь другом месте, решила я, только у нас. Ей безразлично, что о ее манерах подумает Констанс или подумаю я; она полагает, будто мы и без того счастливы ее видеть. Убирайся вон, заклинала я про себя. Убирайся, уноси ноги. В мою голову закралась мысль, не держит ли Хелен Кларк специальную одежду для визитов в наш дом. «Вот это, – в мыслях своих я слышала ее слова и видела, как она выворачивает содержимое своего гардероба, – нет смысла выбрасывать это. Сгодится, чтобы навестить дорогую Констанс». Я мысленно начала одевать Хелен Кларк: поставила ее в купальнике на заснеженном берегу, а потом забросила высоко в колючие ветви дерева в легком платье с розовыми оборками, которые застревали, тянулись и рвались в клочья; она путалась в ветвях и вопила, а я едва сдерживала смех.

– Почему бы не пригласить кого-нибудь сюда? – говорила тем временем Хелен Кларк. – Кого-нибудь из старинных друзей – многие хотели поддерживать дружбу с тобой, дорогая Констанс, – кого-нибудь из старинных друзей, как-нибудь вечерком. К ужину? Нет, – поправилась она. – Наверное, не к ужину. Не сразу.

– Я бы сама… – снова начала миссис Райт; она осторожно поставила на столик свою чашку чая и маленькое пирожное с ромом.

– Хотя почему бы и не к ужину? – продолжала вопрошать Хелен Кларк. – В конце концов, иногда приходится делать решительный шаг.

Я тоже решила высказаться. Констанс не смотрела на меня, она смотрела только на Хелен Кларк.

– Почему бы не пригласить сюда кого-нибудь из добрых жителей деревни? – громко спросила я.

– Боже правый, Мэри-Кэтрин, – сказала Хелен Кларк. – Ты меня просто испугала. – Она рассмеялась. – Не припомню, чтобы Блэквуды когда-нибудь общались с деревенскими.

– Они нас ненавидят, – сказала я.

– Я не слушаю сплетни и надеюсь, что и ты тоже. И еще, Мэри-Кэтрин, ты не хуже меня знаешь, что на девять десятых все это лишь плод твоего воображения. И если ты хоть немного постараешься быть приветливой, против тебя не будет сказано ни слова. Боже правый! Признаю, что когда-то недопонимание все-таки имело место, однако ты раздула это до невообразимых размеров.

– Люди всегда сплетничают, – подхватила миссис Райт.

– Я никогда не скрывала, что была близкой подругой семьи Блэквуд, и вовсе не стыжусь этого. Тебе нужно сблизиться с людьми своего круга, Констанс. Они не сплетничают о нас.

Жаль, что они такие скучные; я решила, что у Констанс сделался несколько усталый вид. Когда они, наконец, уберутся, я буду расчесывать Констанс волосы, пока она не заснет.

– Сюда едет дядя Джулиан, – предупредила я Констанс. Я услышала мягкий шорох инвалидного кресла-коляски в коридоре, поэтому встала, чтобы открыть дверь.

Хелен Кларк спросила:

– Неужели ты полагаешь, что людям действительно будет страшно сюда приезжать?

Дядя Джулиан остановился в дверях. Чтобы составить нам компанию за чаем, он надел щегольской галстук и отмыл лицо так, что оно стало розовым.

– Страшно? – спросил он. – Приезжать сюда? – Сидя в своем кресле, он поклонился миссис Райт, а затем Хелен Кларк. – Мадам, – сказал он. – Мадам. – Я знала, что он все равно не помнит, как их зовут, равно как и того, видел ли он их обеих раньше.

– Хорошо выглядите, дядя Джулиан, – поприветствовала его Хелен Кларк.

– Страшно сюда приезжать? Простите, что повторяю ваши слова, мадам, но я просто поражен! В конце концов, мою племянницу признали невиновной в убийстве. Какая может быть опасность в том, чтобы приехать сюда?

Миссис Райт судорожно вцепилась в свою чашку, однако сумела затем спокойно сложить руки на коленях.

– Можно сказать, что опасность таится везде, – продолжал дядя Джулиан. – Опасность отравиться, разумеется. Моя племянница может порассказать вам о самых неожиданных опасностях – о садовых растениях, в которых таится такой смертельный яд, что куда там змеям! Или об обычных травах, которые способны рассечь вам живот, мадам, не хуже, чем самый острый клинок. Моя племянница…

– Какой чудесный сад, – решительно воскликнула миссис Райт, обращаясь к Констанс. – Ума не приложу, как вы с ним управляетесь.

Хелен Кларк твердо сказала:

– Джулиан, все это давным-давно забыто. Никто больше не думает об этом.

– Достойно сожаления, – сказал дядя Джулиан. – В высшей степени увлекательное дело, одна из немногих настоящих тайн нашего времени. Моего времени, в частности. Дело моей жизни, – сказал он, обращаясь к миссис Райт.

– Джулиан, – перебила Хелен Кларк. Миссис Райт казалась загипнотизированной. – Есть такая штука – хороший вкус, Джулиан!

– Вкус, мадам? А вы когда-нибудь пробовали мышьяк? Я-то могу рассказать, как это бывает: один лишь миг потрясенного неверия, а потом мозг вдруг осознает, что…

Вероятно, секунду назад бедняжка миссис Райт прикусила бы язык, прежде чем затронуть эту тему. Но теперь она воскликнула:

– Вы хотите сказать, что помните?

– Помню. – Вздохнув, дядя Джулиан радостно закивал головой. – Возможно, – с жаром продолжал он, – возможно, вы не знакомы с этой историей? Может быть, мне стоит…

– Джулиан, – сказала Хелен Кларк, – Люсиль не хочет слушать эту историю. И вам не следовало спрашивать.

Я подумала, что миссис Райт как раз-таки жаждет ее послушать, мы с Констанс переглянулись. Мы обе сохраняли исключительно серьезный вид, как приличествовало при обсуждении подобной темы, однако я знала, что сестру, как и меня, переполняет веселье. Как хорошо было слышать оживленную болтовню дяди Джулиана, который почти все время сидел в одиночестве.

И миниатюрная бедняжка миссис Райт – как ни пыталась она побороть соблазн – больше не могла сдерживаться. Она заикалась и заливалась краской, но дядя Джулиан был еще тот искуситель, а любопытство так присуще человеческой натуре, что миссис Райт не могла ему сопротивляться.

– Все произошло прямо в этом доме, – произнесла она с благоговением в голосе.

Мы все молчали, разглядывая ее с любезным сочувствием, и она прошептала:

– О-о, прошу прощения…

– Разумеется, прямо в этом доме, – сказала Констанс. – В столовой. Мы как раз ужинали.

– Семья собралась к вечерней трапезе, – сказал дядя Джулиан, с наслаждением проговаривая каждое слово. – Никто не подозревал, что это будет в последний раз.

– Мышьяк в сахарнице, – подхватила миссис Райт, окончательно забыв о приличиях.

– Я взял оттуда сахару. – Дядя Джулиан погрозил ей пальцем. – Я сам взял оттуда сахару, посыпать ежевику. К счастью, – он мягко улыбнулся, – вмешалась судьба. Кого-то из нас в тот день она неумолимо провела к вратам смерти. Кто-то, невинный и ни о чем не подозревающий, невольно сделал последний шаг к забвению. А кто-то взял слишком мало сахару.

– Я никогда не ем ягод, – сказала Констанс, пристально глядя на миссис Райт, и торжественно продолжила: – И почти никогда и ничего не посыпаю сахаром. Даже теперь.

– На суде это было очень серьезным доказательством против нее, – добавил дядя Джулиан. – То есть то, что она не ела сахар. Однако моя племянница никогда не любила ягоды. Даже ребенком, бывало, отказывалась их есть.

– Прошу вас, – не выдержала Хелен Кларк. – Право же, это переходит все границы. Просто невыносимо слушать, как вы рассуждаете о таких вещах. Констанс! Джулиан! Что о вас подумает Люсиль?

– Да нет, ничего такого, – запротестовала миссис Райт, воздевая руки.

– Я не стану здесь сидеть, если вы скажете еще хоть слово, – продолжала Хелен Кларк. – Констанс следует думать о будущем; копаться в прошлом ей совершенно ни к чему. Бедняжка и без того достаточно настрадалась.

– Разумеется, мне их не хватает, – сказала Констанс. – Когда они все ушли, жизнь сильно изменилась. Но я вовсе не считаю себя пострадавшей.

– В некотором смысле, – гнул свое дядя Джулиан, – мне исключительно, просто невероятно повезло. Это была сенсация, отравление века, а я взял, да и выжил. У меня сохранились все газетные вырезки. Я близко знал и жертв, и обвиняемую, как только мог знать близкий родственник, живущий с ними под одной крышей. У меня есть исчерпывающие записи обо всем, что произошло. С тех пор я так и не поправился.

– Я сказала, что не хочу об этом говорить, – воскликнула Хелен Кларк.

Дядя Джулиан осекся. Взглянул на Хелен Кларк, потом на Констанс.

– Разве это не произошло на самом деле? – спросил он через минуту, сунув пальцы в рот.

– Разумеется, это было на самом деле, – улыбнулась ему Констанс.

– У меня есть газетные вырезки, – неуверенно произнес дядя Джулиан. – У меня есть заметки, – сказал он, обращаясь к Хелен Кларк. – Я все записал!

– Это было ужасно! – Миссис Райт так и подалась вперед, сгорая от любопытства, и дядя Джулиан повернулся к ней.

– Ужасно, – согласился он. – Кошмарное происшествие, мадам. – Он начал маневрировать в своем кресле, чтобы оказаться спиной к Хелен Кларк. – Не хотите ли осмотреть столовую? – спросил он. – Роковой стол? Как вы понимаете, я не давал показаний на суде; тогда, как и сейчас, состояние моего здоровья не позволяло выслушивать грубые расспросы посторонних. – Он быстро кивнул в сторону Хелен Кларк. – Я отчаянно хотел занять место на свидетельской трибуне. Льщу себе мыслью, что мое выступление пошло бы ей на пользу. Но, в конце концов, ее ведь все равно оправдали.

– Разумеется, ее оправдали, – поспешно сказала Хелен Кларк. Она потянулась за своей сумочкой и раскрыла ее у себя на коленях в поисках перчаток. – Никто об этом больше не вспоминает. – Она поймала взгляд миссис Райт, готовая встать и уйти.

– А столовая? – робко улыбнулась миссис Райт. – Только одним глазком?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.