Олег Ермаков
Либгерик

Обняв сосуд с огнем погасшим,

Глубокой ночью я кружил.

Юн Дон Чжу

Информация от издательства

Художественное электронное издание

Оформление, макет

Валерий Калныньш

На обложке фото автора книги – фениксы росписи северо-восточных средневековых врат Сеула Хехвамун («Врата, излучающие мудрость»)

© О. Н. Ермаков, 2020

© «Время», 2020

⁂

Часть первая

1

В Сеуле шел снег.

Кристина зевнула.

– Проснулась? – спросил Шустов, оборачиваясь и успевая увидеть в большом прямоугольном зеркале над столом с журналами, настольной лампой и какими-то пакетиками отражение комнаты: белоснежной, как великий сугроб, широкой кровати, странных, наверное авангардистских, картин, напоминающих увеличенные георгиевские ленты, вход и решетчатую деревянную перегородку, закрывающую кухню с раковиной, плитой и стиральной машиной.

Это было похоже на кинопленку, которую зачем-то отматывают назад. Еще мгновение – и все кадры уйдут дальше, мимо деревянной перегородки, в прихожую с обувью у порога, за дверь, по коридору, в лифт, в холл гостиницы с подтянутыми вышколенными девушками и молодыми мужчинами в черно-белых костюмах, лучезарно улыбающимися всем встречным-поперечным под гигантского размера птичье-древесной картиной в духе Анри Руссо; по автостраде; через мегаполис; мимо гор; на длинный мост через морские заливы; на остров, откуда взлетают, разогнавшись, как динозавры тяжкие и размашистые лайнеры…

В воздух!

И обратно, через полмира, поперек Азии, над Китаем, Монголией, Сибирью, за Урал…

Но где-то за Монголией пространство резко… резко… Что-то с ним случилось. Оно разбросило рваные лепестки. Именно там Шустов и проснулся, закемарив еще над Западной Сибирью. Вязкий гул самолета словно оторвался, повис позади. Как и великое пространство. И осталось голое время. Оно синей дугой вошло в зрачки, и это была траектория самолета на дисплее перед сиденьем.

Синяя дуга и маленький самолетик на ней проходили мимо нарисованного большого бумеранга – Байкала.

В этот миг зашевелилась и Кристина на своем сиденье. Оба сиденья были зажаты двумя другими, на которых похрапывали два корейца, а может два китайца или японца. До иллюминаторов далеко. И к тому же они были закрыты. И к тому же стояла ночь. Или текла, неслась со скоростью девятьсот километров в час. А в сознании с еще большей скоростью мелькали кадры давнего забытого кино про древнее пресное море, крошечный поселок на берегу, где жили лесники и научные сотрудники заповедника, библиотекарь, хлебопек и электрик Виктор Петров с патриаршей черной бородой лопатой, его миловидная жена, пожарный – в прошлом органист, то есть настройщик органов из Таллина, как его… Гена? Или Николай… Кое-что уже забылось. Но не бирюза Байкала в тихий дивный час на рассвете. Не аромат тайги: багульника болотного, смолы, хвои, прелой листвы. Не дали, открывавшиеся с вышки на горе… на горе Бедного Света. Это название дал молодой тогда лесник Шустов, и оно понравилось Петрову, бывшему геологу, философу с анархистским уклоном, игравшему фламенко и штудировавшему испанский, ибо название предполагало рост – рост света.

Этого не забыть.

И притулившейся на горе под многометровой вышкой из сосновых и лиственничных бревен избушки, зимовья с одним окошком, с цветами на подоконнике в банке из-под конской тушенки, транзисторным приемником, изливавшим советскую пропаганду, но и добротные познавательные, литературные и музыкальные передачи, каких сейчас нет и в помине. На этой горе, в этой избушке они и жили целое лето, Олег Шустов и сбежавшая из Ленинграда студентка Кристина; он не попал из-за туманов в армию, не смог вылететь на большую землю; Кристина ждала ребенка. И они были счастливы.

По утрам на дерево прилетал орлан.

Где эта гора Бедного Света?

И вырос ли свет?

– О нет, пожалуй, и не проснулась, – пробормотала женщина, накидывая халат и неотрывно глядя на окно.

Запахиваясь, она зашаркала синими гостиничными тапочками по паркету, остановилась у окна, к которому и Шустов уже повернулся, снова увидев в зеркале отражение деревянной перегородки, авангардистских картин – и, наверное, всего, что было потом, после байкальского лета, всей состоявшейся и несостоявшейся жизни, ведь прошлое на самом деле упаковано в песчинку размером с горчичное зерно, как писано в Великой книге, что, мол, крошечное горчичное зернышко, а разрастается древом; в сознании это зернышко то и дело взламывает настоящее могучим стволом и ветвями – и снова оборачивается хлебной крошкой…

За окном во всю стену падал снег.

Снег сыпался, вился мокрыми белыми прядями между высотными домами, налипал на зеленоватую черепицу готической церкви с крестом на башенке и крупными иероглифами на фасаде над большим круглым окном, летел на бетонные ограды, магазинчики внизу, строения с какими-то изогнутыми блестящими трубами.

– Снег, – подтвердил Шустов и прокашлялся.

– А так тепло вчера было, – чуть хрипловато со сна сказала Кристина, протянула бледную точеную руку к стакану с водой, сделала глоток. – Странно, – проговорила, утирая тыльной стороной ладони губы.

– Вот так, – проговорил Шустов. – Может, произошла какая-то ошибка? И мы оказались не на юге, в Сеуле, а на севере – в Пхеньяне? В лапах спецслужб Ким Чен… Чен Им… В общем, вечного Ким Ир Сена.

– Хм…

– Или это мы с собой его и привезли.

– Кого? – спросила быстро Кристина, с испугом взглядывая на Шустова, и тут же рассмеялась. – Да в Питере еще нет и в помине.

– Неизвестно. Может, как раз и выпал, – возразил Шустов.

– Что же делать? – спросила Кристина, щурясь на белый свет из окна.

– Готовить завтрак.

– Ах ты! Черт! – Кристина взмахнула рукой, повернулась к электронным часам. – Завтрак-то мы проспали! Портье говорил, что со скольких-то до десяти. А уже одиннадцатый час. Пятнадцать минут… Надо было завести будильник.

– В Питере еще только четыре утра. Обогнали ночь. Прилетели поближе… к источнику. До Японии тут рукой подать.

– А при чем тут… – пробормотала Кристина, ловя рыжую прядь и скашивая глаза на кончики волос.

– Страна восходящего солнца, – ответил Шустов.

– Я слышала, они их не любят, – проговорила Кристина, продолжая рассматривать волосы.

Шустов хотел уточнить, кто кого не любит, но уже понял и промолчал.

2

Полчаса спустя они сидели за стеклянным круглым столом, пили горячий чай с питерскими конфетами и бутербродами, загодя приготовленными Кристиной, и смотрели в окно на безостановочно вьющиеся космы снега.

– Мокрый снег… как это мерзко, – ежась, говорила Кристина.

– Надо было устраивать конференцию в самое комфортное время, весной или в сентябре.

Кристина усмехнулась:

– Это корейцы, дорогой.

Шустов поморщился:

– Слушай, если это кино, то совсем не голливудское, – сказал он и сделал большой глоток чая, обжегся и еще сильнее сморщился.

Брови Кристины взлетели.

– Мм?..

После чаепития Шустов сказал, что рассиживаться нечего, надо действовать; у них в запасе только неделя. Кристина уже надела очки и включила ноутбук. Ее глаза под стеклами очков еще больше расширились, когда она взглянула на Шустова.

– Что ты хочешь сказать?

– Пора.

Кристина, качая головой, вновь обратилась к дисплею ноутбука, и стекла очков налились холодной свинцовостью. Шустов снял халат.

– Тебе жарко? – не оборачиваясь, спросила она.

– А может, в нем и пойти? Буду как самурай снега. То есть – снеговик.

– Куда пойти?

– В город. Не каждый день просыпаешься в Сеуле. Довольно дорогое удовольствие.

– Ты шутишь, – убежденно сказала Кристина.

– По-моему, это ты шутишь. Или все еще спишь. Одно из двух. Проснись, красавица, пора. Друг прелестный.

Кристина скривила губы.

– Как-то… невкусно.

– Уж лучше голливудского дорогого. Пошли.

– Да ты что?! Там у Пушкина хотя бы было солнце, пусть и мороз. А здесь – мокреть. Мокрый снег. И он не кончается. Я, – проговорила она, плотнее запахивая толстый белый халат на груди, – никуда не пойду.

– А на обед снова будут конфетки с чайком? Надо хотя бы купить яиц, масла, вон сковородка имеется, пожарим яичницу, вечный обед холостяков.

– Чего это ты возомнил себя холостяком? Мы вместе сюда прилетели, дорогуша.

– Друг прелестный…

– Перестань.

– Да сколько раз…

– Ах, извини, действительно. Уж совсем не… Ну, хорошо. Договорились.

– …И вот прикуплю, – продолжал Шустов, натягивая джинсы, – прикуплю лука, рыбы, хлеба, а может и картошки. Говорят, здесь есть какой-то знаменитый рыбный рынок. Я читал… Как его… Норя… Не помню, как дальше. Надо было купить путеводитель. Гид, видишь, побоялась снежных заносов.

– Она завтра будет, пришла эсэмэска.

– Зачем она нам вообще? Что за буржуйские прихоти?

– Сами мы тут ничего не поймем. Это же другая планета. И английский тут не в ходу, – напомнила Кристина. – Да и зачем отказываться? Это подарок от компании.

Шустов тяжело вздохнул:

– Как я ненавижу новые времена.

Брови у Кристины взлетели.

– За что же? За поездку сюда?

Шустов молчал, надевая рубашку, свитер. Потом обувался. Наконец, разгибаясь, ответил:

– За этот подлый язык.

Ноутбук с визгом двинулся по стеклу стола. Кристина сняла очки, с возмущением глядя на Шустова.

– Что ты имеешь в виду? Что я не так сказала?

– Да ладно.

– Нет уж, скажи.

– Ну, от компании. Рассказ от известного писателя имярек. Платье от кутюрье Зайцева.

– О! О!.. А ваш язык, сударь любезный, просто всегда само совершенство. Просто шик и блеск сапожника, опора во дни сомнений и раздумий. Уши вянут.

Шустов усмехнулся:

– Иногда сильные переживания требуют сильных выражений. Это было свойственно даже Пушкину. А он – солнце.

Кристина взяла стакан, сделала глоток. Повернулась к окну. Шустов шуршал курткой, заматывал шарф.

– Так ты серьезно… Намереваешься… – проговорила глухо Кристина.

– Намереваюсь, – сказал он.

– Вымокнешь да и сляжешь с температурой. С твоим-то горлом. Даже от помидора из холодильника гланды тут же краснеют… Ой, – спохватилась она, театрально прикрывая рот рукой. – Что я сделала? Опять. От помидора. Или все правильно?

Шустов улыбнулся на ее замечание.

– Куплю водки. Заранее.

– Угум, это мы умеем, любим лечиться. Не надо, а?

– А что, думаешь, они святые тут? Трезвенники? Глушат свое саке небось.

– Это японское.

– Ладно. Постараюсь. И вот что я нашел за дверцей.

– Что? – спросила живо Кристина.

Он показал синий зонт, раскрыл его, и тот сразу заполнил всю прихожую.

– Огроменный, – сказал Шустов. – С лейблом гостиницы, чтобы не сперли русские мазурики.

– Тут весь мир перебывал.

– А лейбл – для нас.

Кристина вздохнула.

Шустов сложил зонт и взялся за ручку двери.

– Постой, – окликнула она мужа. – Раз есть такой большой зонт, я, пожалуй, пойду тоже.

Шустов улыбался, глядя исподлобья.

3

Первый снег, первый снег…

В Сеуле.

Редкие прохожие под зонтами спешили где-нибудь спрятаться от этого мокрого снегопада – в кафе, в офисе или хотя бы на остановке. Снег налипал на желтую и пурпурную листву. А листья на некоторых деревьях и кустах и вовсе были зелены. И на клумбах пестрели живые цветы. Ветки сосен тяжко гнулись. Перед кафе и магазинчиками орудовали лопатами смехотворно хрупкие работницы в легкомысленной одежке: курточках, брючках, из-под которых выглядывали голые щиколотки; им помогали и простоволосые парни в кроссовках на босу ногу. Прохожие тоже были без головных уборов, но хотя бы защищены зонтами. Впрочем, встречались и горожане без зонтов, в расстегнутых черных полупальто, с галстуками, в белых рубашках, без перчаток. Кристина и Шустов с изумлением на них таращились. Те в свою очередь тоже с любопытством поглядывали на парочку под синим зонтом с гостиничным желтым знаком; у Кристины из-под кремового берета выглядывал яркий рыжий хвост; щеки Шустова занесены были как будто снегом, но снегом, смешанным с углем. Сами мужчины на улице все были безупречно выбриты, подтянуты, быстры, но не суетливы. Кристину поразил снег под ногами – снежная каша чиста, и лужи, ручейки, бегущие всюду, прозрачны.

– У нас первый снег мгновенно превращается в коричневую слизь, мутные лужи – в грязные болотца, – бормотала она, осторожно шагая. – Как им это удается?..

– Это уж нам удается на славу, – бросил Шустов.

– Да нет, им, сеульцам.

Шустов хохотнул.

– Что смешного? – поинтересовалась Кристина.

– Мне все слышится что-то сельское.

– Ну, – откликнулась Кристина, окидывая взором высотные дома, похожие на толстые сигары или, скорее, на самолеты с отбитыми крыльями и хвостами, поставленные на попа, – уж на село этот монстр стекла и бетона точно не похож.

По дороге проезжали автомобили, беспрерывно смахивающие с циклопического растянутого ока снег двумя мощными ресницами. Неспешно тянулись синие и зеленые автобусы. Стеклянные этажи уходили в беспросветную снеговую высь, сквозь которую светились электрические экраны, надписи. То и дело попадались прислоненные к перилам горные велосипеды, занесенные снегом, и не пристегнутые замками.

– Похоже, у них не только снег чистый, но и помыслы, – заметила Кристина, кивая на очередной велосипед.

– Наверно, рубят топором руку воровскую, – тут же предположил Шустов.

– А по-моему, у них вообще мораторий на смертную казнь.

– Отрубить руку – еще не убить.

– Уже от ужаса помереть можно.

Они шли по улице под большим синим зонтом с желтым знаком, глазея по сторонам.

– Куда мы вообще идем? – спросила Кристина.

– Не знаю, – ответил Шустов.

– Не заблудимся?

– Я этого давно хотел, – сказал он. – Затеряться среди чужих гор, чужой речи. Утонуть в ней и, как пел Высоцкий, позывные не передавать.

– Посмотри, – сказала Кристина, – даже ребенок без шапки.

Навстречу им шли отец и сын, оба в темных очках, в куртках, джинсах, простоволосые; у мальчика куртка распахнута, через плечо сумка с каким-то мультяшным персонажем и надписью «Big Hero». Правда, снег немного унялся, только изредка летели с неба лоскуты. Тогда Шустов нажал на кнопку, и зонт схлопнулся. Мальчик одобрительно кивнул.

Через дорогу они увидели внушительных размеров арку и направились к ней. Она была похожа на парижскую. За аркой зеленели сосны и высился монумент.

– Неужели и здесь Ильич? – удивился Шустов.

Нет, это был памятник какому-то местному деятелю, но пафос, с каким он вскинул руку с кепкой, – нет, с посланием потомкам, свернутым в трубку, – расстегнутое пальто, простоволосая голова, – во всем этом было что-то неизбывно соцреалистическое.

– Ничего-то мы не знаем о Корее, – посетовал Шустов, – кроме того, что, как и Германию, ее раскололи тектонические сдвиги на два материка: социализма и капитализма.

– Мог бы и узнать что-то перед поездкой, – ответила Кристина, кривя накрашенные губы.

– Ты же знаешь, что некогда. У меня до сих пор перед глазами цифирь отчетов.

– Пора бы вполне доверять Надежде Алексеевне. Сколько она уже бухгалтершей у тебя?

Шустов мотнул головой в вязаной шапке с помпоном, сморщился.

– Слушай, какая скука толочь это и здесь.

Кристина улыбнулась, глядя на его шапку.

– Но шапку она тебе ко дню рождения связала веселенькую.

Шустов потрогал шапку и сказал, что ему нравится, это именно шапка для сказочных путешествий.

– Хм, пока что тут только сказочно сыро, холодно, бр-р-р, – отозвалась Кристина.

– Не знаю, – сказал Шустов. – Но, возможно… все и начнется сейчас.

– Почему именно сейчас?

– А вот мы входим в эту арку.

Они проходят под аркой и оказываются на той стороне.

4

Шустов говорит, что в каком-то журнале, «Вокруг света» возможно, сто лет назад, а точнее, мм, лет тридцать с лишним, на Северном кордоне на Байкале он, вчерашний школьник, прочел такую средневековую байку про пресвитера Иоанна, что, мол, путешественники прибыли в его царство, пошли на прогулку, увидели древо некое, о котором их предупреждали не заходить на ту сторону, потоптались, попятились, да неуемный один их спутник взял и шагнул на запретную сторону.

– Что он там увидел? – мимоходом спрашивает Кристина, снимая смартфоном заснеженные сосны, памятник за аркой.

Шустов кашляет, отвечает, что это и неизвестно, он просто рассмеялся и ушел дальше, а его спутники напрасно ждали до вечера. И вот он, младой лесник Шустов, прибывший в Сибирь за неведомой долей, буквально заболел этой байкой, и ему за каждым кедром, за всякой лиственницей в смолистых потеках мерещилось царство Иоанна.

Кристина морщит лоб.

– Это же мифическое?

Шустов кивает. Она снимает его.

– Все-таки шапка у тебя клоунская, – говорит она.

– Между прочим, полагали, что это царство находится где-то в восточных краях, в Тибете, в Монголии, даже в Казани…

– Или здесь? – догадывается она.

– Да. Но это уже мое предположение.

– На чем оно основано? – сухо интересуется она.

– Ну вон же, сколько тут церквей. Вон выглядывает крест. Вон. И пока шли, видели. Да и прямо перед гостиницей. А этот пресвитер и был христианским царем среди шаманов, мусульман, буддистов и всяких даосов там.

– Что-то вас, господин торговец, на запредельное потянуло.

Шустов с ухмылкой на тяжеловатом, слегка обрюзгшем лице оглядывается на пройденную арку и делает широкий жест. Кристина перестает снимать его на смартфон, бормочет, что надо обязательно переменить головной убор.

– Вот еще, – брюзжит Шустов. – У нас в Питере все так ходят.

– Что, если нас увидит кто-то из прибывших на конференцию?

– Начхать. Откуда им знать, что я твой муж? Может, любовник.

– Хм, ему тоже надлежит выглядеть соответствующим образом.

– Каким образом?

– Таким. Не клоунским.

Шустов хрипло смеется, проводит ладонью по стреляющей щетине.

– Известный биолог Кристина Альбертовна Шустова и клоун, торгующий финским ширпотребом.

– Китайским.

– Какая разница.

– Вообще-то немаленькая. Эти знаменитые финские пуховики, шведские парки и шубы из скандинавской норки на соседнем рынке продают пареньки и девчата из Поднебесной – и в несколько раз дешевле.

– Перебивают нас дешевизной, выезжают за счет вала.

– Ну, дорогуша, перестань, я же не инспектор администрации Адмиралтейского района. Просто люблю точность.

– Конечно, нет, уважаемый представитель «Потребнадзора».

– О-о, это что-то новенькое.

– Да нет, как раз старенькое. Надзирать и потреблять – это ваше призвание. Плащик-то на вас истинно финский. Сапожки шведские. Перчатки норвежские.

Лицо Кристины искажает брезгливая гримаса.

– Не перебарщивай.

– Ну я уже не помню, чьи перчатки… Но именно так мы и одеваем всяких там инспекторов-потребителей.

– Как будто кто-то неволит.

– Да-с, неволит! Жизнь и неволит! – восклицает Шустов, кривляясь.

Помпон на его шапке раскачивается из стороны в сторону, как огромный бубенец пестрого, оранжево-голубого цвета.

Действительно, как можно было надеть в столице иностранного государства, мирового лидера по выпуску кораблей, родины тхэквондо и непримиримо жестокого режиссера Ким Ки Дука такой дурацкий колпак. Он надел его даже раньше, еще в самолете. То есть еще раньше – в Пулкове. Да, в Пулкове он уже был в этой шапке. А может и нет, еще стеснялся, так, накинул капюшон финской куртки. А в Пулкове или все-таки в самолете, когда тот пролетал мимо Байкала, самого глубокого озера нашей планеты, и напялил колпак с бубенцом. Возможно, что-то его донимало. Храп соседей корейской национальности. Натянул колпак на уши. Но не уснул, а проснулся. Хотя мудрец называл пробуждением именно сны, а обычную реальность – сновидением. Этого мудреца Шустов держал в штате своей фирмы, он был сторожем складского помещения с товаром. Звали его Карлом. Так-то, по паспорту – Николаем Игнатьевичем. И бороды у него, как у Маркса, не было. И о Карле Великом он не заикался. Просто любил спать и видеть сны, а потом рассказывать. Это были целые сериалы. И кто-то сравнил их с «Ходячими мертвецами», сериалом про зомби и выживших, а там-то и был мальчик-герой Карл, породивший этот мем: «Карл!». Прозвище, как это и бывает, случайно, но крепко приклеилось. Разумеется, его надо было гнать в три шеи с работы, но как-то он прижился, нелепый, бледный, курносый пенсионер с лысиной. Карл.

– Карл, – бормочет Шустов, ухмыляясь.

– Чего? – спрашивает Кристина, снимая на смартфон служителей, сбивающих с сосен снег длинными палками.

Шустов молча наблюдает за работниками в синей униформе, в оранжевых касках. Один из них замечает иностранцев, что-то говорит напарнику, тот оглядывается, хмурится – и неожиданно улыбается, кивает. Кристина отрывается от съемки и тоже улыбается, машет рукой.

– У американцев научились, – бурчит Шустов.

– Нашим тоже не помешало бы этому поучиться.

– Да уж… наши работники давно послали бы такую съемочную группу подальше. Но какого ляда они сбивают снег?

– А ты видел, как обматывают деревья соломенными покрывалами? Похоже, тут культ дерева.

– Хм, тогда бывшие лесники заповедника прибыли в нужное место, – заключает Шустов.

Они проходят мимо какого-то мемориального комплекса. За оградой одноэтажные здания казарменного типа, обелиски. Шустов говорит, что это казармы или тюрьма. По дорожке за оградой идут туристы с белыми флажками, на которых краснеет круг.

– А вот и гонцы солнца, – бросает Шустов.

Кристина снимает их через ограду.

За мемориальным комплексом видна уже настоящая военная часть. Под масксеткой стоит техника. Солдаты играют в баскетбол. Кристина снимает их.

– Как бы нашу съемочную группу не скрутили, – предупреждает Шустов. – У них же все еще война на дворе.

Кристина вопросительно оглядывается.

– Мир-то с Севером они так и не заключили, – продолжает Шустов.

Кристина перестает снимать, прячет смартфон в рыжую сумочку. Они обходят военную часть стороной, дорожки ведут куда-то выше, глубже в парк. Снегопад прекратился совсем. На ветвях чистые снежные шапки. Молча они идут по дорожке выше. Под ногами мелкая кленовая листва карминного цвета.

– Что, идем дальше? – спрашивает Кристина.

Шустов пожимает плечами.

И они продолжают восхождение куда-то, словно помимо своей воли. Кристина замечает что-то на сосне, достает смартфон, наводит – на ветке сидит перламутровая птица.

– Да это корейская сестрица нашей горлицы, – определяет Кристина. – Красотка.

– Павлины здесь водятся? – спрашивает Шустов.

– Ты же видишь, сколько снега.

– Первый снег… Да-а… Помню, такой же выпал на горе в сентябре. Я поднялся туда один, еще до твоего приезда в заповедник.

– Я помню, – отозвалась Кристина, – ты рассказывал. Это было шестнадцатого сентября. Твое любимое магическое число с тех пор.

Шустов сдвинул шапку на затылок, удивленно глядя на женщину.

– Все точно. Как это ты не забыла?

Кристина развела руками – и вдруг присела. Это было похоже на артистический поклон.

Шустов засмеялся.

– А ведь ты когда-то в молодежном театре играла! – вспомнил и он. – Но сбежала от режиссера-совратителя… Сволочь. Вдруг он убил великую актрису. Нашу Мерил Стрип.

Кристина смахнула с порозовевшего помолодевшего лица снежинку – или что-то, отвернулась к городу, видневшемуся в прореху между сосновыми заснеженными кронами. Корейская горлица захлопала крыльями и улетела, осыпав снег. И снег заискрился в ударившем луче солнца.

– Вот, – сказал довольно Шустов, – мы не прогадали.

– Пойдем дальше? – спросила Кристина.

– Да, – ответил Шустов, ткнув вперед и вверх сложенным синим зонтом.

5

Вверх вели дорожки по деревянным настилам с деревянными перилами, иногда прерываемые каменными ступенями, и тогда можно было выбирать, по какой именно дорожке продолжать подъем. Изредка сверху шли путники, все дальневосточного типа, узкоглазые, черноволосые, с лицами смугловатого, а то и откровенно желтого отлива. Многие были с лыжными палками, все – в походной одежде: в пуховиках, спортивных штанах, кроссовках. Шли паломники этого выходного дня и вверх, обгоняя двух странных пешеходов с синим зонтом, в одежде, совсем не приспособленной для снежных восхождений; особенно необычной была их обувь: сапоги на высоком каблуке у рыжехвостой иностранки и узконосые черные блестящие штиблеты у небритого мужчины в шапке с тяжелым бубенцом. И паломники, конечно, пялили узкие азиатские глаза на этих двоих.

Один кореец или китаец не выдержал и, указывая на их обувь, что-то сказал им с изумлением.

Шустов с Кристиной сдержанно улыбались, разводили руками. Кореец о чем-то спрашивал. Кристина попыталась заговорить с ним по-английски. Но тот не смог перейти на язык международных симпозиумов. И что-то продолжал говорить по-корейски. Наконец он вопросительно произнес:

– Джинкуе?

Шустов с Кристиной переглянулись. Кристина замахала рукой и ответила, что они не из Польши, а из России. Кореец выслушал и тут же довольный закивал.

– О, ноу, ноу проблем, ноу, ноу, – повторял он, качая головой и обгоняя их, уходя вверх.

– Мол, тогда дойдете, – сказал Шустов. – Русские ученые и бизнесмены всегда так ходят по горам.

– Кто же знал, что обвалится снег на голову, – откликнулась Кристина. – И что мы пойдем в горы.

И она растерянно посмотрела на Шустова, потом обвела взглядом некогда зеленых, а теперь синевато-серых дымчатых глаз заснеженные сосны, уходящие вверх по склону, фигурки поднимающихся и спускающихся горожан или туристов из близлежащих стран.

– А вообще-то… чего мы сюда, действительно, поперлись? – спросила она. – Ведь не собирались? В такую-то погоду…

Они продолжают восхождение. Спускающиеся паломники часто с ними здороваются, кивают, вежливо улыбаются. Шустов вдруг вспоминает, что еще вчера они месили слякоть на питерской улице, а вот уже действительность вздыбилась чудной горой с соснами и какими-то еще деревьями и кустами. И они пытаются ее одолеть.

– Действительность неодолима, – роняет Кристина, слегка задыхаясь.

– Ну, если гора и действительность идентичны, как любят говорить твои коллеги, то они вполне одолимы.

Кристина машет рукой.

– Пустое.

А вершина уже видна. На нее восходят три пожилых корейца или китайца, а может японца. И дружно что-то горланят.

Последние ступени круто идут вверх. Кристина и Шустов взбираются на площадку, озираются, задыхаясь. Внизу Сеул, огромный и неведомый город с дорогами, домами, рекой, мостами, горами, музеями, ресторанами, дворцами, башнями, парками, он дышит, неясно гудит, как дракон, во все свои сопла, белеет снежной чешуей, выбрасывает столбы дыма.

– Привет горе, – бормочет Шустов, ветер срывает его приветствие с губ и уносит куда-то.

– Какой горе? – спрашивает Кристина, отворачиваясь от ветра.

– Нашей, – отвечает Шустов.

Кристина молчит, смотрит вниз, на дороги, по которым движутся крошечные спичечные коробки автомобилей.

Корейцы фотографируются на фоне соседних гор, на фоне Сеула.

– Ну и все-таки мы ее одолели, – спрашивает Шустов, – или нет?

– Мы даже не знаем ее названия, – возражает Кристина.

– Да назовем сами. Гора… э-э…

– Поздних лет, – подсказывает Кристина и слизывает нечаянно немного помады с нижней губы.

– Ты, как обычно, съедаешь помаду, – замечает Шустов.

Кристина беспечно отмахивается и отвечает, что внизу подкрасится.

– Хочешь пить? – спрашивает она.

И Шустов кивает.

– Но снег корейский есть не буду, – говорит он.

– Пойдем вниз, там дымятся кофейни, – произносит она, как будто цитирует чье-то стихотворение.

– Это цитата?

Она качает отрицательно головой.

– Когда-то я любил дальневосточных поэтов, – говорит Шустов. – Геолог Петров открыл это месторождение талантов созерцательных для меня. Чжуан-цзы, Лао-цзы… Нет, это не поэты. А поэты… как их там…

Он морщит лоб, сдвигает вязаную толстую шапку на затылок.

– Хм, нет, производителей дубленок, шуб и перчаток я знаю лучше. Pikenz, Paolo Moretti, Linnanen. А чудные творения Lapin Nanka Oy! Это действительно вау. Мягкие, пушистые оленьи шкуры из-за полярного круга. Семейный бизнес с полсотни лет. Шкура под ногами на даче у моря, на стене в кабинете, если вы писатель а-ля Хемингуэй. Это ли не поэзия? А шубы из финской лисы «Голденберг фурс»?! Надо было, кстати, в такой тебе сюда и приехать.

– Это еще почему?

– Я слышал, у них тут культ лисы. Лисы-оборотни. Вот это был бы фурор. Хотя твой хвост и так производит на них неизгладимое впечатление.

– Перестань дурачиться.

– А все же, с точки зрения ученого-биолога, почему это так у них тут? Что за странная страсть к лисицам? Может, они произошли от лисиц? Мы все от обезьян, а они от лисиц, чернобурок.

– Это все как-то нелогично, дорогуша. Оборотней боятся, а не почитают. Формулируй точнее.

Шустов постучал себя пальцем по шапке.

– Ну я же торгаш, а не ученый.

Кристина устало взглянула на него и ничего не ответила.

Спускаются они другим путем. В одном месте ступеней нет, просто углубления в скале. Надо крепко держаться за веревочные перила. Сапоги Кристины скользят, она с трудом удерживается, вцепившись в веревку, лицо ее бледно. Шустов смотрит на нее.

– Да помоги же!

– Как я к тебе подберусь?

– Ох…

– Подожди.

Кристина нащупывает ногой углубление в камне, подтягивается на веревке.

– Надо было прежней дорогой… – задыхаясь, бормочет она. – Но тебе необходима новизна.

Шустов готов возразить, но помалкивает.

За ними сверху с интересом наблюдают паломники выходного дня.

– Давай вернемся, – наконец предлагает Шустов.

– Нет уж, – бросает она и продолжает спуск.

И тут слышится неподдельный ужасный треск кости и кожи. Все замирает…

Кристина глядит на ноги. Каблук сапога на левой ноге исчез. Она водит ногой туда-сюда, и каблук появляется. Но снова подгибается.

Шустов не может сдержаться и смеется. Кристина гневно взглядывает на него и, перебирая руками веревку, спускается со злосчастной скалы. Шустов – следом. Кристина нагибается, трогает каблук. Тот болтается на коже. Она пытается оторвать каблук. Шустов предлагает свою помощь, но та молча борется с каблуком – и отрывает его, в сердцах размахивается и запускает в снежные сосны внизу. Тут же с дерева срывается птица.

– Ого! Каблук вспорхнул! – восклицает Шустов, тряся бубенцом-помпоном и глазея в небо.

Хромая, Кристина продолжает шагать вниз. Теперь идти легче. Тут снова удобные деревянные помосты с деревянными крепкими перилами.

Они спускаются ниже и ниже. Идут вдоль высокой каменной стены, по которой вьются то ли корни, то ли какие-то растения. Дальше со стены свисают живые розы.

– Снег и розы! – восклицает удивленно Шустов, показывая рукой на алые цветы.

Кристина молчит и не смотрит.

Внизу Шустов сразу замечает стеклянную дверь кафе и предлагает зайти туда.

Кристина не выдерживает:

– Ты что, думаешь, я буду ковылять здесь за тобой, как хромая лошадь?! Может, будешь привязывать меня у дверей?

– Да тут давно нет коновязи, – машинально отвечает Шустов. – Одни стоянки БМВ и КИА.

Ноздри Кристины трепещут, брови хмурятся.

– Но что мы должны делать? – спрашивает Шустов.

– Да искать обувной магазин, и всего лишь, – отвечает Кристина.

– Ну, это само собой… – бормочет он. – Просто пока можно было бы согреться, перекусить…

Но Кристина уже ковыляет дальше. Шустов, бросив печальный взгляд на кафе, – за нею.

– Давай поймаем такси, – предлагает он.

Они стоят на дороге. Мимо проезжают автомобили, автобусы. Ни одного такси не видно.

– Ладно, – говорит Кристина, сворачивая к дереву, обмотанному циновкой из соломы.

Она опирается о ствол и стаскивает сапог с каблуком. Шустов с недоверием за ней наблюдает.

– Уж сломай, пожалуйста, – просит она, протягивая ему сапог, – и этот.

– Ты думаешь?

– Ну, регенерация маловероятна.

– А, это… типа хвост и ящерка… Да уж. Хотя – вдруг здесь все по-другому?

Он берет сапог, вертит его. Кристина ждет с поджатой ногой в черном чулке. Водители и пассажиры проезжающих автомобилей глазеют на них.

– Ох, нельзя ли поторопиться?

Шустов хватается за каблук и начинает его ломать. Но у него ничего не получается.

– Крепкий… – бормочет Шустов, отдуваясь, – зараза… Надо засунуть в какую-нибудь щель.

Он озирается по сторонам, видит урну, направляется к ней.

– Эй, ты куда же? – окликает его Кристина.

Шустов склоняется над урной, всовывает каблук между железной ножкой и бордюром, давит на сапог. Слышен треск.

– Ну что? – интересуется Кристина.

Вернувшись, он отдает сапог Кристине. Она торопливо натягивает сапог, топает им…

Шустов стоит, переминаясь с ноги на ногу, и глупо лыбится.

6

– Нет, все-таки не зря ты надел этот колпак, – замечает Кристина с узкой улыбкой.

По счастливому стечению обстоятельств именно сейчас мимо едет черное такси. И по взмаху руки останавливается. Но Кристина говорит, что это же deluxe taxi. Да уже поздно. Пожилой таксист выглядывает вопросительно с места. Шустов открывает переднюю дверцу. Но Кристина не садится, говорит, что сзади поедет. Тогда Шустов сам садится рядом с водителем. А Кристина пытается открыть заднюю дверцу, но у нее не получается. Шустов оборачивается, смотрит.

– Мог бы сначала меня усадить! – бросает Кристина.

Шустов сокрушенно вздыхает и мгновенье просто сидит и глядит вперед. Водитель с интересом наблюдает за ними. Шустов наконец собирается вылезти, но тут дверца поддается, Кристина сама ее открывает и плюхается на сиденье.

Водитель молчит.

Шустов оглядывается на него.

– How do you do? – Шустов косится на Кристину. – Все так?

– Fine! Where we go? – хрипло спрашивает таксист.

– Чего он? – переспрашивает Шустов.

Кристина помалкивает.

– Where do you want to go? – снова спрашивает таксист.

Он коротко и аккуратно пострижен, в черном костюме, только галстука не хватает, чтобы походить на какого-нибудь клерка из уважаемой фирмы.

– Черт, куда нам надо? Ты чего молчишь?

Кристина глядит в окно.

– Please indicate the address, – с вежливой улыбкой просит водитель.

– Слушай, – бросает Шустов через плечо, – или ты говоришь ему хоть что-то, или я сейчас уйду куда глаза глядят, как говорят на Руси.

– То есть в кабак, – наконец-то прерывает молчание Кристина.

– Да! Я хочу жрать, – выпаливает Шустов.

– Mister, take us, please, to a good shoe store. In the women’s shoe store. Be kind enough, – произносит Кристина.

Таксист кивает с улыбкой, еще три или четыре раза кивает, и автомобиль трогается, мягко катит по дороге. Шустов глядит на дома и машины, деревья и людей. Кристина тоже смотрит в окно. В автомобиле тепло, пахнет кожей, чем-то еще, чем-то вроде корицы. Тихо говорит радиоведущая. Звучит негромкая музыка, слышен голос певицы. Шустов косится на водителя. По желтоватому лицу расплывается некий свет удовольствия. Странное щебетанье и мяуканье под музыку.

Но внезапно оно действует успокаивающе.

Они едут по улицам Сеула и встают в пробке. Водитель что-то говорит по-корейски. Музыка тихо льется. Всюду пыхтят автомобили. Время идет. Кристина начинает ерзать.

– Да нормально, – успокаивает ее Шустов.

Наконец трогаются. Стадо машин прется угрюмо по заснеженной дороге, слышны нервные гудки.

Кристина вдруг замечает что-то и торопливо обращается к таксисту:

– Oh, mister, please brake here, right here!

Тот оборачивается и явно возражает:

– But, madam, this is not a shoe store.

– No, no, that’s what we need! – не уступает Кристина.

Водитель сворачивает к обочине. Указывает на счетчик.

– Обалдеть, – говорит Кристина, вытягивая шею, чтобы увидеть сумму.

Шустов тоже таращится, но молча вытаскивает бумажник, набитый корейскими вонами, и начинает отсчитывать.

В сыром воздухе резко раздаются все звуки, сигналы, визг тормозов, голоса. Они вышли прямо возле кафе. Да, за стеклом столики. Уже вечереет. Зажигаются окна. Снежные сумерки зябкие, диковинно чужие.

– Ты решила закусить? Но как же новые сапоги?

Кристина машет рукой.

– Потом. Мне и так удобно.

– Но мысы как-то по-турецки стали задираться вверх, – делится Шустов своими наблюдениями.

– Пусть принимают нас за турецких подданных.

– И на конференции ты хочешь красоваться в них?

– Найдем сами магазин, купим новые. Это черное такси очень дорогое.

Они поднимаются по ступенькам, открывают узкую дверь и оказываются в тесном кафе. Из-за стойки валит пар. Слышен грохот кастрюль, сковородок. За столиком сидят какие-то парни в синих робах, они отрываются от своих тарелок с супом и оглядываются на вошедших.

– Аньён! – приветствует всех Кристина.

Это словечко она выудила в интернете, из корейско-русского разговорника. Но почему-то в ответ никто не приветствует их. Парни отворачиваются к своей похлебке. Кристина и Шустов растерянно топчутся у порога, потом Шустов решительно направляется к стойке. Из пара выплывает кореянка в белом халате. На ее лунном лице тут же распускается улыбка. Шустов жестами объясняет, что им хочется чего-нибудь поесть. Кореянка кивает, но глядит все-таки растерянно. Шустов снова изображает поедание хорошей горячей пищи ложкой. Да хоть руками! Есть хочется зверски. Наконец женщина предлагает им занять места за столиком. Кристина и Шустов садятся у мутного запотевшего окна. На лице Кристины брезгливая гримаса.

– Что не так? – спрашивает Шустов.

– Запахи.

– Запахи как запахи. Ну, чуток специфические… так мы ведь действительно в Корее. Но надеюсь, это не собачатина у них там варится-парится. И не змеи с тараканами.

– Меня уже тошнит, хватит, а?

– Ты же ученый. Ученая.

– Господи, ну и что.

– Как будто Павлов не расчленял собак. Какая разница, есть ли их или мучить, а потом на мыло. Все любят строить из себя таких паинек. Американцы тычут нам афганской разрухой, как будто сами не выжигали вьетнамские деревни, джунгли. Русские в Турции морщат носы, натыкаясь на мусорные кучи, как будто где-нибудь в Твери или Архангельске у них по-другому. Когда уже все трезво научатся смотреть прежде всего на себя?

– Никогда, – твердо произносит Кристина.

7

Кореянка приносит им дымящуюся еду, ставит поднос на столик. Кристина с раздувающимися ноздрями взирает на тарелки.

– Sorry what is it? – спрашивает она.

Кореянка кивает, улыбается, у нее золотой зуб, что-то отвечает по-корейски.

Кристина берет вилку, ковыряет нечто, похожее и на омлет, и на запеканку, нюхает и отодвигает тарелку. То же происходит и со вторым блюдом.

Шустов стоически уплетает корейские яства.

– Что-то вроде картошки с сыром. Ничего, в общем, – рассуждает он, с трудом проглатывая еду. – Ну, может, со специями перебор. И какой-то вроде рыбный соус… Кхм, пфф… – Он отдувается, но уже берет и порцию Кристины.

– Кажется, рядом с гостиницей есть цивилизованное кафе.

– Ну уж нет, я согласен и на эту варварскую жратву.

– Кушай. Надеюсь, не залаешь.

Шустов вымученно улыбается, хватает чашку с кофе и махом выпивает.

– Пей и мой кофе, – предлагает Кристина. – Они принесли с молоком, а я молока не пью, ты же знаешь.

Шустов без споров следует ее совету. Из-за стойки за ними сквозь клубы пара наблюдает кореянка в белом халате. Шустов машет ей. Она подходит, сверкая золотым зубом, щуря кофейные глазки, потряхивая волосами в мелких завитках.

Шустов достает бумажник, жестикулирует, мол, сколько с нас?

И корейская тетушка вдруг машет руками, вертит головой из стороны в сторону. Она отказывается брать деньги. Шустов удивленно смотрит на Кристину.

– Madam, we want to pay you for lunch, – четко и громко произносит Кристина.

Кореянка что-то говорит, трясет кудряшками, улыбается и отступает.

– Ничего не понимаю, – говорит Кристина.

Шустов достает корейские деньги, шуршит ими. Но кореянка отступает дальше.

– Стоп! – восклицает Кристина. – У нас же есть словарь-переводчик. Как я забыла! Надо же было сразу…

Она достает свой смартфон, включает его, щурится на синий дисплей.

– Очки в номере, – жалуется она.

– Дай взглянуть, – просит Шустов.

Он набирает несколько слов по-русски и они превращаются в корейские иероглифы. Он подходит к кореянке и предлагает взглянуть на дисплей. Та смотрит, качает головой, машет руками. Наконец она о чем-то просит одного из парней в синей робе. Тот берет смартфон, выпячивает нижнюю губу и быстро набирает ответ. Шустов читает:

– Не по обязанности, а по службе… Что за тарабарщина…

– Наверное, не в службу, а в дружбу, – догадывается Кристина.

Они благодарят всех и выходят на улицу.

Уже темно, всюду горят фонари, окна, вывески. По дороге проносятся автомобили.

– Ума не приложу, – говорит Кристина, – что это их заставило… Может, какое-то благотворительное заведение?

– Столовка для бомжей? – спрашивает Шустов и оглядывается.

– Но те ребята в синих комбинезонах на бомжей совсем не похожи…

– Может, день открытых дверей? Ну что-то типа того.

– Да нет, обычное кафе, нет никаких таких объявлений.

– Короче, загадочная корейская душа, – заключает Шустов. – И у них она загадочная. У финнов, кстати, тоже. Как напьются, лапландские песни поют.

Они озираются. Всюду высятся сияющие высотные дома, гостиницы. Кристина снова включает смартфон, передает его Шустову и просит посмотреть, где они находятся, с помощью GPS. Тот смотрит, переспрашивает название гостиницы. Оказывается, они в центре, до гостиницы идти пешком полчаса. И они идут по улицам, залитым светом фонарей, реклам, витрин. Вдруг видят впереди какую-то древнюю черепичную крышу с характерными загнутыми кверху краями.

– Какое-то историческое сооружение… Врата Сун-не-мун, – читает он по карте.

И они смотрят друг на друга. Лицо Кристины кажется очень бледным в свете витрин. А у Шустова половина лица черная. Мимо идут жители и приезжие, все как будто на одно лицо.

Перед витриной с обувью Кристина останавливается. Они заходят в магазин. Кристина мерит одни сапоги, другие, третьи, ничего не подходит. Молодая симпатичная продавщица с плохо скрываемым изумлением смотрит на сапоги Кристины.

– Все тесное, – говорит Кристина. – Не для моей подагры.

– Давай купим кроссовки.

– И в кроссовках я пойду на конференцию?

– Ну, я не знаю, в чем там ходят. В смокингах, что ли? Сейчас даже в Мариинку ходят в джинсах и кедах, и ничего.

– У меня другое воспитание.

– Ну да, ну да, папа в Смольном работал, я помню, на черной «Волге» разъезжал… Но ты ведь когда-то от всего этого и сбежала в заповедник, в зимовьюшку на горе Бедного Света? – спрашивает он уже на улице.

Кристина вздыхает.

Шустов ожидающе смотрит на нее сбоку. Но Кристина молчит.

– Так и не понятно, – заключает он, – о чем был этот вздох. О папиной «Волге» или о пихтовых нарах в зимовье.

Кристина не отвечает.

По пути в гостиницу они заходят в продуктовый магазин и накупают всякой всячины: крупы, чая, кофе, булок, конфет, консервов, яиц, печенья, две бутылки корейской водки. Последнее не нравится Кристине. Но Шустов возражает, эта водка, по слухам, вдвое слабее русской, и в бутылке только 350 миллилитров.

Озябшие, вымотавшиеся, они входят в холл гостиницы и под взглядами работников в безупречных костюмах проходят к лифту, поднимаются на свой этаж. Кристина тут же идет в душ, Шустов пытается включить газ, но спохватывается, что нет спичек. Что же делать? Куча еды, а ничего не приготовишь. Но появляется Кристина с волосами, замотанными полотенцем, в белом халате, розовощекая, и тут же решает проблему: газ и включается, и сразу зажигается.

– Ну, сами мы не местные, – говорит Шустов, наливая воду в кастрюлю и ставя ее на огонь.

Кристина сразу усаживается в кресло и берет ноутбук. Шустов включает телевизор на стене. Но Кристина просит выключить, ей надо подготовиться к завтрашней конференции.

– Как будто ты уже не готова, – досадливо произносит Шустов. – И твое выступление не завтра.

Поздно вечером они едят рис с консервированной рыбой, свежими помидорами и огурцами. Шустов снимает пробу водки, она действительно похожа на сильно разведенный спирт, с кислинкой. Он тут же выпивает всю бутылочку и не пьянеет. Тянется за второй, но Кристина убирает ее в холодильник. Потом они пьют чай, глядя новости на корейском языке.

Ночью сквозь шторы светит сильная луна. Шустов не спит. Встает, подходит к окну, отодвигает штору. Луна круглится над крестом церкви, зажатой высотными домами, как стенами ущелья. Шустов оглядывается на постель. Кристина спит. Он приближается к постели, но сворачивает к холодильнику, осторожно открывает дверцу, свинчивает пробку с тихим хрустом и выпивает полбутылки корейской смешной водки. Немного медлит и допивает все.

8

Утро. За окном солнечное небо над небоскребами. Шустов под одеялом. Наблюдает за Кристиной. Она сидит перед зеркалом в белом халате и красится. Шустов зевает. Кристина оглядывается и смеривает взглядом его мятое лицо.

– Только сильная струя справится с твоим ликом, – замечает она, снова обращаясь к зеркалу. – Вставай. Нас ждет завтрак.

– Я не пойду, – отвечает Шустов.

– То есть как это? Ты не хочешь есть? – спрашивает она, подкрашивая губы.

– Нет. Попью здесь чая… да и у нас все есть.

Кристина хмыкает, заканчивает туалет, сбрасывает халат, натягивает черные брюки, надевает светлую блузку и уходит.

Шустов валяется. Потом встает, набирает стакан воды, залпом выпивает и, отдуваясь, снова ложится. Берет с тумбочки пульт, включает телевизор. На большом плоском экране на стене море, рыболовецкий корабль, снизу бегут иероглифы, женский голос бойко вещает; с минуту Шустов смотрит на море, потом переключает канал.

В этот момент приходит сообщение по мобильному телефону. Он берет трубку, смотрит. Компаньон Буряев Костя пишет о новой партии дубленок из Китая, брать или нет?

Да, это вопрос…

Еще не реализована предыдущая партия. Хотя на носу зима.

«Бери», – пишет Шустов, морщась, как от зубной боли. И думает, что лучше бы телефоны при пересечении корейской границы переключались в обязательном порядке на иероглифы.

Слышны позывные, это «Blue Light Boogie», что значит «Синий свет буги», Кристина уже объясняла Шустову. Она любит этого черного парня из Штатов с экзотическим псевдонимом Тадж Махал. Шустова раздражает и эта вещь, и этот блюз, и этот черный с жирным носом. Его музыкальные вкусы все также кружат вокруг битлов, «Песняров», как и сто лет назад, в те времена, когда они служили все лето на горе Бедного Света лесопожарными сторожами и слушали вечерами над затихшим Байкалом радиоприемник «Альпинист-305».

Значит, Кристина забыла смартфон.

Когда она приходит, Шустов все еще в постели.

– О, господин Обломов и в чужой стороне все таков же, – бодро говорит Кристина.

Ее глаза блестят, она отлично выглядит после вчерашней прогулки, душа, завтрака.

– Может, это злой рок Петербурга, – отвечает Шустов. – Тебе там звонил твой черный принц.

Кристина берет смартфон.

– Это Юонг, а не принц.

– Ну профессор. Хотя я имел в виду профессора синего бульона.

Кристина удивленно смотрит на него.

– Дорогуша, ты, кажется, еще спишь.

– Ты просто уже оторвалась от почвы, – парирует Шустов, почесываясь.

– Эй, не забывай включать логику. Хотя бы иногда.

Она звонит и говорит по-английски. Заканчивает.

– Так вот, насчет логики, – продолжает тему Шустов. – Есть такое устойчивое русское выражение, да? Профессор кислых щей.

Кристина не слушает, проходит к столику, открывает ноутбук, включает его, надевает очки в тонкой золотистой оправе, которая очень ей идет, смотрит, что-то пишет, двигает мышкой.

Снова «Синий блюз». Кристина оглядывается на смартфон, лежащий возле зеркала, и просит Шустова подать аппарат. Шустов чертыхается, но встает, подносит ей смартфон, тяжело дышит. Кристина испуганно отшатывается от него, морщит нос с горбинкой, машет у лица рукой, как веером, бормочет: «Фу-у!.. Амбре посконное» – и уже отвечает на звонок:

– Светлана? Здравствуйте! Да. Да. Все прекрасно. Мы… мы… Что? Нет, мы… Снег? Ну и что. Мы совершили восхождение на гору. Какую? А вот в конце улицы, за музейным каким-то комплексом. То ли тюремным, то ли казарменным… Но там и настоящая военная часть дальше… Да. Да. Вид великолепный. Правда, случилась небольшая авария. Ай, пустяки. Сломался каблук. Мы не думали… Кроссовки?.. Конечно. Да.

Шустов скидывает халат и плетется в ванную, зевая и почесывая заметный волосатый живот, волосатую грудь. Кристина провожает его острым взглядом поверх очков.

Шустов долго стоит под душем, добавляя то холодной воды, то горячей. Гостиничный шампунь какой-то странный, плохо мылится, но благоухает приятно, свежо и чуть экзотично. Шустов вытирается толстым бархатистым полотенцем, возвращается в комнату.

– Слушай, – говорит Кристина, – так ты, оказывается, выдул ночью всю эту соджу? Или уже утром?

– Какая разница, – глухо отвечает Шустов.

Он следит за Кристиной, как она собирается.

– Начало ведь позже, – напоминает он. – Что-то изменилось?

– Все-таки надо купить обувку, неужели ты думаешь, что я должна щеголять в этих кривых черевичках?

– Но я еще не просох…

– Это заметно.

– Да ладно тебе! Подумаешь, попробовал местной водицы, чуть разбавленной спиртосодержащим раствором. Там градусов, как у пива.

– Вполне достаточно для разгона.

– Никто не собирается разгоняться.

Кристина отмахивается и надевает юбку.

– Я тоже хочу выйти, – говорит Шустов.

– Разве я тебя запираю? Тут две магнитные карточки.

– Я с тобой.

– Ну уж нет! – отрезает Кристина, поправляя блузу и надевая сверху приталенный пиджачок.

– Да не на конференцию. А в обувной. Помогу выбрать сапоги.

– Нет.

– Почему? – растерянно спрашивает Шустов.

– Потому. Своим сивушным ароматом распугаешь весь персонал.

– Тьфу ты! Как будто они не квасят. Экие нежные эти корейцы. Ты что, не слыхала, как они ржут на улицах? Прут такими тиграми. Ну, улыбнутся для приличия. А сами тигры и есть. Ихнюю страну так и называют: прыгнувший тигра. Прыгнувшая. То есть… Ладно, иди-иди. Привет профессору Тадж Махалу Юнгу.

– Его зовут Юонг.

– Какая разница, Тадж Нахал он и есть Тадж…

Шустов надевает халат, наливает в чайник воду, включает его.

– Да, а что, гид звонила? – спрашивает он.

– Звонила, – коротко отвечает Кристина.

Шустов ждет, но Кристина не продолжает, роется в плоском портфеле.

– И чего она?

– Ничего, – в тон ему отвечает Кристина.

– Ну и хрен с ней, – бросает Шустов и заваливается на постель, берет пульт, включает арабский канал, повышает громкость.

Кристина морщится, но ничего не говорит, торопливо собирается и проходит в прихожую. Надевает плащ, берет сумку. Клацает защелка на двери. Шустов остается один в номере, наполненном арабской тарабарщиной.

– Что ж! – ожесточенно кричит он бородатому арабу, берущему интервью у другого бородатого араба в мечети. – Камин затоплю! Буду пить! Хорошо бы собаку купить!..

Закипает вода в электрическом чайнике. Шустов заваривает чай. Подождав, пьет его, сидя за стеклянным столиком у окна, под арабский громкий говор, но не глядя на экран. Смотрит он в окно, на заснеженную крышу церкви в окружении высотных домов, в окнах которых сияют солнца, множество корейских солнц.

Эта фантастическая картина завораживает тем, что странным образом напоминает солнечные волны Байкала, солнечные волны юности, солнечные волны тайги. И тело Шустова пронзает давнее предчувствие счастья, и он испытывает мгновенное возвращение жадности – жадности, с какой озирал горизонты явные и мнимые. Каким огромным и волшебным был мир. И Байкал грохотал сказочным морем, морем иных эпох, морем шаманских сказок, над которым летал смешной и нелепый черноволосый луноликий последний, ну или предпоследний, эвенк заповедного берега – Мишка.

Он вспомнил и его фамилию – Мальчакитов.

Мишка Мальчакитов, так его звали. Он и был проводником в дикий мир Байкала, тайги. Да-а-а…

Хотя в те времена Шустов и не смог бы назвать себя другом этого эвенка. Так, знакомым. Мишка слишком любил огненную воду, водил дружбу с заповедными забулдыгами. Шустову тогда было не до этого. Он размышлял.

Размышлял о той стороне дерева. Неужели правда? И ему это было интересно?

Правда, правда. Интересно. Ведь он даже и повесть какую-то писал. Кристину тогда вызвали в Ленинград телеграммой о якобы захворавшем серьезно дедушке. На самом деле ее хотели «спасти», вытащить из тайги в цивилизацию. Ну а Шустов в тоске по улетевшей белокожей студентке, бросившей учебу и удравшей в заповедник, и давай кропать что-то в тетрадочке, ага, однако…

И сейчас он даже вспомнил, как называлась его первая повесть: «Первый снег», а как же иначе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.