Денис Драгунский
Третье лицо

Теперь уже неважно

рыцарский роман

Евгений Сергеевич вдруг узнал, что о нем прошел слух как о порядочном человеке. Хотя на самом деле он был, конечно, сволочью. Но не каким-то особым подлецом и гадом, чтоб людей жрал заживо и без соли. Нет, конечно. Он был обыкновенной руководящей сволочью среднего звена, которые встречаются и в администрациях разного рода, и в бизнесе, и в искусстве, и, конечно, в науке – где он и подвизался. Несколько сломанных научных судеб, десятки зарубленных проектов, сотни шлагбаумов на пути молодых карьер, а уж срезанных зарплат и заваленных диссертаций – вообще без счету. Евгений Сергеевич все это о себе прекрасно знал, и тем забавнее было ему услышать от своей секретарши Марго Степановны, что вот, дескать, некая полуиностранная дама – русская, но живет на Западе – в каком-то бурном споре назвала его не только блестящим специалистом, но и глубоко порядочным, благородным человеком. Настоящим рыцарем.

– Кто это, Маргоша? – спросил он, поморщившись.

– Смешная фамилия, – ответила та. – Что-то про уши. Забыла.

Марго Степановне было уже шестьдесят два года, но Евгений Сергеевич не гнал ее на пенсию, потому что она знала всё-всё-всё. И всех-всех-всех.

– Алоиз подкрался незаметно… – хмыкнул он. – Ничего! У меня та же петрушка. Полминуты не мог вспомнить, как отчество у Павлодарского.

– Перестань! – Она взмахнула рукой. – Сейчас. Что-то такое… То ли Лопоухова, то ли Вислоухина.

– Хе! И на лице вселенская скорбь, как у бассета, который конфету клянчит? И ноги такие же?

– Какие? – рассеянно спросила Марго Степановна, не отрывая глаз от компьютера и продолжая щелкать мышью.

– Как у бассета, – объяснил он.

– Нет! – сказала она, подняв на него глаза в тонких очках на толстом носу. – Совсем нет. Очень даже из себя ой.

– Угу, – кивнул Евгений Сергеевич, прошел в свой кабинет, сел за стол, открыл почту и вдруг вспомнил.

* * *

Он вспомнил, как несколько или чуть больше лет назад он, недавно назначенный главным редактором главного профильного журнала, выходил после конференции на теплую и нарядную июньскую улицу. Выходил из гостиницы – организаторы сняли конференц-зал аж в «Мариотте» на Тверской.

Уже на крыльце, в маленьком портике, мощенном рубленой гранитной плиткой, к нему вдруг подошла незнакомая молодая женщина. Не просто подошла, а заступила ему дорогу.

– Здравствуйте, Евгений Сергеевич! – то ли очень вежливо, то ли, наоборот, слишком просто сказала она.

Он не смог сразу понять, что это – робость или напор. Поэтому буркнул:

– Добрый день. Чем могу?

– Я вас поздравляю, вы ведь теперь наш главный редактор! – сказала она, улыбаясь крупным, чуть подкрашенным ртом, полным белых, матово-блестящих зубов. – А я когда-то ходила к вам на лекции. И на семинаре вы мне пятерку поставили.

– Очень приятно. Простите, позабыл. С кем имею честь?

– Лена Востроухова. Я теперь соискательница у Анциферова.

– Остроухова? – переспросил Евгений Сергеевич.

– Во! – поправила она. – Востроухова. «Держи ухо востро!»

– Серьезное начало! – совершенно серьезно сказал он, внутренне усмехнулся и быстро оглядел ее с головы до ног.

Она была очень хороша. Большеглазая, с красивым носом, высокими бровями. Крупная, коротко стриженная. Волосы черные-черные – наверное, крашеная. Потому что совсем белотелая: был теплый июнь, и она была в недлинном темно-фиолетовом платье без рукавов, но в непременных колготках и лаковых туфлях. Размер, наверное, тридцать девятый, но ведь и рост метр семьдесят пять самое маленькое. Ноги были сильные, стройные, круглые и тоже матово-блестящие, прямо как зубы. Евгений Сергеевич внутренне поежился: какая ловкая. Одета безупречно формально, но выглядит до неприличия соблазнительно.

– Я хотела с вами поговорить, – сказала она.

– Я вас слушаю, – вздохнул он.

– Вы к метро?

– Я к метро.

Она рассказала, что занимается Швецией. Конкретно – политическими партиями. Пересказала свою диссертацию. Видно было, что интересуется, неглупая и, наверное, прилежная. Говорит складно. Вероятно, и пишет неплохо. Тем временем дошли до «Пушкинской».

– Ну, успехов, – сказал он.

Они остановились у самой лестницы, которая вела вниз.

– Евгений Сергеевич, – заговорила она, глядя ему прямо в глаза, – возьмите меня в соавторы. Пожалуйста! Я хорошо работаю. Правда. Вы не пожалеете!

И она чуть шевельнула пальцем, как будто желая прикоснуться к пуговице его пиджака, но тут же отдернула руку, сжала кулак и опустила взгляд.

* * *

Вот тут он все понял.

Он понял, что это Анциферов копает.

В прошлом году Евгений Сергеевич зарубил членкорство Грибоварову, над которым Анциферов уже пять лет держит руки домиком. И вот теперь – такая изощренная месть. Вернее, месть простая и эффективная. «Мы не будем интриговать, чтоб тебя уволили, не будем рубить твоих аспирантов-докторантов, это мелко и глупо! – Евгений Сергеевич словно бы залез в голову Анциферова и слышал его мысли. – Ты трахнешь мою соискательницу за публикацию статьи в своем журнале. Даже не трахнешь, а просто полезешь обнимать- целовать. Этого хватит. А мы тебя выполощем в дерьме на всю страну и на зарубеж тоже. Смотри, какая девочка! Ну, вперед! Пиль!»

– Хорошо, – сказал Евгений Сергеевич. – Давайте отбросим всю странность ситуации и рассмотрим дело по существу. Вы специалист по шведской политике, а я – по итальянской, испанской и отчасти греческой. По средиземноморской. Так? Так. Вы по своим интересам, можно сказать, северянка, а я – южанин. «О, Север есть Север, а Юг есть Юг, и вместе им не сойтись». Вот такой, извините, Киплинг.

– Но вы же вели семинары по общим проблемам политологии! – Она не отставала.

– Нет, нет, нет. – Он оперся рукой о парапет подземного перехода. – Что я могу об этом написать?

– Я уже все написала, – сказала она.

– Господи! – Он отнял руку от полированного гранита, отряхнул ладонь. Получилось демонстративно брезгливо. – Вы что? Чтоб я подписал чужую работу? И напечатал ее в своем журнале? Вам что, к защите срочно нужна публикация?

Она молча кивнула.

– Хорошо, – согласился он. – Покажите мне вашу статью. Я подумаю. Пришлите на мой мейл. – И протянул ей визитку.

– Я лучше ее привезу в бумаге, – сказала она, глядя ему в глаза. – Домой. Можно?

– Отчего ж нельзя? – сказал он.

* * *

Ему было даже весело.

За минуту до ее прихода он приспособил свой айфон на книжной полке и включил видеозапись.

Она была одета все в том же убийственном стиле: так строго, что ни к чему не придерешься, но любой мужик с ума бы сошел.

Евгений Сергеевич поставил на журнальный столик кофе и конфеты.

Она протянула ему распечатанную статью.

– Я прямо сразу прочитаю, – сказал он.

Она сидела на стуле и чинно пила кофе маленькими глоточками. От конфет отказалась. У нее был потрясающе красивый рот. Шея, впрочем, тоже. Руки – обалдеть; ах, эти бы руки да сплелись у меня за спиною…

– Ну что ж! – кивнул Евгений Сергеевич, переворачивая последнюю, двенадцатую страницу. – Что тут скажешь… Если не трудно, подайте мне ручку, вон, видите, на столе.

Она встала, прошла к столу. Он полюбовался ее фигурой сзади. Взял у нее авторучку, написал на первой странице: «Алла Николаевна! В ред. подг.! Для № 4». Поставил дату и расписался.

– Держите, – сказал он. – Берем. Но выйдет не раньше октября. Отвезите в редакцию, отдайте Артемьевой Алле. Кофе допили? Нет? Давайте, доглатывайте. Конфетку на дорожку, а? У меня еще масса дел, простите, я бы с удовольствием с вами побеседовал, но увы.

Он встал со стула.

– Спасибо. – Она протянула ему руку.

– Спасибо, говорите? Да не за что. Вам спасибо! Нам нужны хорошие статьи. Мы рады новому автору. Успехов!

Он покосился в айфон, который стоял ну прямо напоказ на полке.

Кажется, она ничего не заметила.

Он сохранил видео на Яндекс. Диске и представил себе рожу Анциферова. Хотел ему послать ссылочку, но решил погодить.

В октябре, когда вышел журнал, Лена Востроухова позвонила и сказала, что хочет прийти и поблагодарить его.

– Букет принесете? – фыркнул он. – Или коньяк? Не валяйте дурака.

Потом она пригласила его на защиту.

Он, разумеется, не пришел.

* * *

– Вот ведь дура! – засмеялся Евгений Сергеевич, сидя за столом в своем кабинете.

Захотел позвонить Анциферову, сказать: «Давай вместе посмеемся!» – но вспомнил, что тот умер два года назад. Да если был бы жив, то не вспомнил бы, наверное. Кстати, Грибоваров так и не прошел в членкоры, и это, по большому счету, правильно.

* * *

А потом он встретил ее в Швеции, в Упсале. Опять на конференции.

– О! – сказал он. – «Ухо востро!» Госпожа Востроухова, если я не ошибаюсь?

– Востроухова-Линдеман, – ответила она.

– Вышли замуж в Швецию?

– Как видите, Евгений Сергеевич.

– Ну и как жизнь?

Они присели за столик; разговор шел на кофе- брейке.

– Нормально, – сказала она. – Муж – программист. Двое детей. Я доцент на кафедре политической теории.

– Прекрасно. – Евгений Сергеевич прижал руку к сердцу. – Как я за вас рад! Мне тогда так понравилась ваша статья!

– Правда? – обрадовалась она.

– Не совсем, – вдруг усмехнулся он. – Находясь за границей, позволю себе быть честным. Статья неплохая, публикабельная, но я взял ее не поэтому. Вы же знаете почему.

– Почему? – спросила она.

– Потому что эта вражина Анциферов решил через вас меня спровоцировать. На харассмент, или как это. Чтоб потом меня вывалять в дерьме перед всем миром. Впрочем, Анциферов, царствие небесное, имел право мне мстить. Я ему в свое время сильно жизнь попортил. Но вы, такая умная и красивая… Зачем вы на это согласились?

– Я думала, что вы благородный рыцарь, – сказала она после некоторой паузы. – А вы оказались какой-то странный параноик. Господи, как печально. Но теперь уже неважно. Я все равно вас не разлюблю, вы не думайте.

– Что? – воскликнул Евгений Сергеевич и вскочил со стула, опрокинув картонный стаканчик кофе со сливками; все полилось по столу прямо на нее; она отодвинула свои прекрасные ноги, и бежевая струйка потекла на пол.

– Да так, ничего, – вздохнула Лена Востроухова- Линдеман, подняв на него свои черные глаза, улыбнувшись и показав матово-белые зубы. – Знайте же, мой дорогой, что я полюбила вас еще на третьем курсе и люблю до сих пор.

– Какая же ты дура! – закричал он.

Так громко, что проходивший мимо уборщик-пакистанец вздрогнул и обернулся, увидел пролитый кофе, подбежал к ним и стал вытирать лужу экологической веревочной шваброй.

Звери

пятнадцать километров в сторону от шоссе

Тамара и Никита поехали раздавать гуманитарную помощь беженцам. Помощь была расфасована в одинаковые картонные коробки. Коробок было пятьдесят шесть, точно по числу беженцев, которых временно поселили в бывшем пионерлагере «Валентина», сто километров от Москвы. Тогда эти лагеря еще не снесли и не понастроили на их месте коттеджных поселков или просто вилл для богатых. Был, кажется, девяностый год. Апрель. Воскресенье. Одиннадцать часов.

Тамара была штатной сотрудницей российско- немецкого фонда «Гуманус», а Никита – членом общественного совета. Тамара была за рулем. Она быстро и ловко вела небольшой фургончик, иногда посматривая на бумажную, вытертую на сгибах карту – никаких навигаторов тогда еще не было. Никита сидел рядом, глядел на поля, уже совсем обтаявшие, покрытые нежно-коричневой прошлогодней стернёй. Было скучно. Он зевал и переводил взгляд на Тамару: ей, наверное, было под тридцать или чуть больше, но все равно моложе него – ему-то было без двух месяцев сорок. Она была в жилете со множеством карманов, в туговатой юбке камуфляжной расцветки, в тяжелых ботинках и шерстяных носках, скатанных книзу. Ноги были голые, потому что было не холодно, даже почти тепло.

Съехали с большого шоссе на узкую асфальтовую дорогу.

– Еще пятнадцать верст, – сказала Тамара.

– Значит, полчаса?

– Примерно… – кивнула она и добавила: – Их специально в чертовой жопе селят, до электрички четыре часа пешком пилить, а автобус давно не ходит.

– Специально?

– Ну да. Чтоб не расползлись.

Никита внутренне поежился, услышав такое презрительное к людям слово, но виду не подал, лишь спросил, как же они поступают, если что-то вдруг случится.

– Есть машина у начальника лагеря. Скорую можно по рации вызвать. Пожарных и ментов. И полевая кухня приезжает каждый день. Так что не кисни, Никита Николаевич. Все гуманно, высший сорт! Ничего, что я на «ты»?

То есть она поняла, что он тайком возмутился. Какая чуткая, страшное дело.

Ответил:

– Да, конечно, давай на «ты».

Приехали.

* * *

Там было два дощатых спальных корпуса и что-то вроде клуба со столовой. Тамара поставила машину около крыльца. Посигналила.

Подбежали человек пять, мужчины и женщины.

– Где начальник? – Тамара вылезла из кабины.

– В Егорьевск уехал, – ответил пожилой мужик. – Сказал, в обед будет.

– Ладно, – кивнула она. – Обойдемся. Собирайте народ! – И посигналила еще раз, долго и пронзительно.

Никита тоже вышел из кабины, огляделся. Тоскливый вид, однако: пустое поле, вдали тощий лесок, разбитая дорога.

Люди из спальных корпусов шли, почти бежали к машине. Когда они собрались, Тамара открыла заднюю дверцу фургона.

– Внимание! – сказала она. – Мы приехали от гуманитарного фонда. Привезли вам помощь. Посылки, типа. В каждой посылке рис, сахар, масло, конфеты, печенье, халва, джем. – Она загибала пальцы. – Мыло. Тушенка. Еще зубная паста. Вроде всё. На каждого человека по одной посылке. Есть парни поздоровей, чтоб мне самой коробки не таскать?

Выдвинулось двое мужчин лет сорока. Подошла еще одна крепкая тетка.

– Под расписку выдаете? – спросила она.

– Нет, – сказала Тамара. – Всё на доверии. Ну, понеслась… Эй! Ты чего творишь? А ну отдай! – закричала она.

Потому что эта тетка, подождав чуточку, вдруг схватила сразу две посылки и побежала к отдаленному корпусу.

– Стой! Отдавай! – кричала Тамара ей вслед.

– Она вообще-то с дочкой, – сказал какой-то мужик.

– Тогда ладно, – успокоилась Тамара.

– Ай-ай-ай, да не очень ладно! – распевно сказал другой мужик. – Дочка уже хватанула! Вон они бегут, вон!

Да, две женские фигуры бежали по размокшей тропинке, тащили коробки.

– Суки! – заорала Тамара и побежала за ними.

Никита вдруг испугался за нее и побежал следом.

Вбежал в корпус, по коридору двинулся на крики, распахнул дверь комнаты и увидел, как мать и дочь лежат на полу, не позволяя Тамаре залезть под кровать и вытащить лишнюю посылку.

Тамара встала с четверенек, начала яростно объяснять, что ей самой не жалко, но кто-то из беженцев, «из ваших соседей, из ваших товарищей, ясно вам?!», останется без передачи. Без сахара, печенья и варенья. «Не стыдно?!» Мать и дочь, не вставая с пола, заслоняя телами подкроватное пространство, молчали. У них дрожали губы и, казалось, слюна падала с зубов. Или это ему только показалось?

– Звери! – прошипела Тамара, плюнула и вышла вон.

Вернулись к фургону.

Он уже был пуст.

– Самообслуживание, блин, – сказала Тамара. – Ну, кажись, поехали домой.

Захлопнула заднюю дверцу фургона, открыла кабину.

– А наша помощь где? – раздалось сзади.

Подошли еще человек пятнадцать.

– Уже, – сказала Тамара.

– Как это «уже»! – завозмущались люди. – Где наши посылки? Опять обман?

– Внимание, – железным голосом сказала Тамара. – Мы привезли сюда пятьдесят шесть коробок. Ровно по числу проживающих в данном пункте временного размещения. Вот накладная. – Вытащила из кармана бумагу, развернула, потыкала пальцем в цифры прямо перед носом самого старшего мужчины, смуглого, седого и тощего.

Тот моргал, поправлял очки.

– Увидели? Поняли? Еще кто хочет посмотреть? Нет? – Она спрятала накладную обратно в карман, застегнула его на молнию. – А что ваши соседи всё разокрали в две минуты – так вы сами с ними разбирайтесь.

– Под расписку надо было выдавать! – крикнули сзади. – Стеречь было надо!

– Так я, значит, и виновата? – возмутилась Тамара.

– Где наши посылки? Отдайте наши посылки! Жулики московские! Отдайте, хуже будет!

Люди обступили машину. Никите стало чуточку страшно – а вдруг они их не выпустят, устроят самосуд, черт знает. «Несчастные, отчаявшиеся люди, – думал он. – От таких можно всего ожидать. Вплоть до».

– Стоп! – Тамара снова отперла заднюю дверцу фургона. – Глядите! Все пусто. Ничего нет. Всё ваши дружки-приятели разокрали. Ну, – наступала она, – чего смотрите?

– Нам жрать нечего! – крикнула женщина.

– На! – закричала Тамара, выхватила из кармана выкидной нож; щелкнуло лезвие. – На! – Тамара протянула этой женщине нож и свою левую руку: – Отрежь кусок, зажарь и сожри! Больше у меня ничего нету!

Женщина зарыдала. Старики оттащили ее. Тамара спрятала нож. Люди стали медленно расходиться.

* * *

– Звери, – вздыхала Тамара, гоня машину по шоссе. – Чистые звери. У своих крадут.

– Это несчастные люди! – Никита в ответ качал головой. – Ты хоть представляешь себе, чего они натерпелись? Полный обвал и впереди ничего. Никаких перспектив. Никакого будущего. Совсем. Это же страшно! Я не могу их ругать и осуждать. Вот честно, не могу.

– Звери, звери, – повторяла она. – Я к этим бабам присмотрелась, которые лишнюю посылку сперли. Обе беременные. На шестом примерно месяце, точно говорю.

– Ну и что?

– А то, что они здесь уже больше года торчат. Они уже здесь между собой перетрахались. Погоди, они еще размножаться начнут. Уссаться.

– А ты злая, – сказал Никита.

– Зато ты добрый. Минус на плюс, в результате нолик.

Небо потемнело. Сверкнуло, загрохотало. Они въехали в ливень.

– Люблю грозу в конце апреля, когда весенний что-то там! – засмеялась Тамара. – Стоп. Смотри, прямо завеса водяная. Я не могу вести. Я ничего не вижу. Постоим?

– Постоим.

Тамара съехала на обочину, заглушила двигатель.

– Радио включить?

– Не надо, – сказал Никита. – Давай послушаем дождь.

Дождь и в самом деле на разные голоса тарабанил по капоту, по крыше, по стеклу. Дворники попискивали, не справляясь со струями воды.

– Послушаем дождь, – тихо повторила Тамара. – Кап-кап, трын-трын. Какой ты лирический. И добрый. Наверное, из богатой семьи? – Она выключила дворники, и в кабине стало еще темнее.

– Ну, так, – пожал плечами Никита. – Более-менее обеспеченные. Папа – доцент. Мама – просто старший преподаватель.

– Тю! – сказала Тамара. – У меня покойный папа был профессор МАИ, а мама была секретарь Фрунзенского райкома партии. По оргработе. А я вот получилась злая. Поцелуй меня за это.

Она что-то нажала под его сиденьем, и спинка откинулась назад. Тамара налегла на него сбоку. Они долго целовались, потом она левой рукой стала освобождать его от одежды.

– Ох ты, – лопотала она ему прямо в ухо. – Ох ты какой… Ох, я уже вся мокренькая… Давай я на тебя присяду, м-м?

– М-м… – кивнул он.

Она задрала юбку и что-то сделала со своими трусами – наверное, сдвинула на сторону.

– Вот ты какой… – негромко вскрикивала она. – Ну ты какой…

Никита чувствовал, что ему просто прекрасно, как не было, пожалуй, никогда – из-за какого-то сладкого легкомыслия, до сих пор не испытанного ни разу. Он всегда сдерживался, затягивал время, чтоб женщине подольше было приятно, и следил за собой – а тут он чувствовал беззаботное и безнаказанное удовольствие. Но все-таки спросил, скорее по привычке:

– Можно?

– Давай! – задрожала она и потом застонала: – Ой, как тебя много… Ой, как хорошо…

– Не боишься? – шепнул он.

– Главное, ты сам не бойся! – сказала она. – Платок носовой есть?

– Возьми у меня в кармане брюк, мне далеко тянуться.

– Спасибо.

* * *

Но эти слова – «главное, ты сам не бойся!» – Никита не забыл.

Особенно стал помнить после восемнадцатого июня, это был день его рождения, сорок лет, и папа-доцент произносил тост и сказал: «Главное, сынище, ничего не бойся! Понял, что отец говорит? Главное – не бойся!» Кажется, Никита даже покраснел, потому что рядом с ним, во главе стола, сидела его жена Наташа, и она засмеялась, и чокнулась с ним, и сказала: «Вот именно! Слушай папу!»

Потому что жена считала его человеком, мягко говоря, нерешительным.

«Что же она тогда в виду имела? – сотый раз спрашивал себя Никита. – Ну конечно, скорее всего, какую-то обыкновенную ерунду. Типа – не бойся, не залечу. А если залечу, то сама справлюсь. Скорее всего, так. А может быть, в другом смысле? Что захочет – забеременеет и родит? Безо всяких мыслей о будущем? Вот как эти тетки-беженки? Ужас».

* * *

В конце июля, после отпуска, он пришел в фонд «Гуманус» получить бумагу о том, что он является членом общественного совета. Якобы это нужно было в отделе кадров его института. Так он объяснил жене.

В коридоре он сразу же наткнулся на Тамару.

Она была в той же самой камуфляжной юбке и в жилете с двадцатью карманами. Только вместо тяжелых шнурованных ботинок на ней были босоножки; виднелись толстые пальцы с короткими некрашеными ногтями.

Но главное – у нее торчал беременный живот. Не сильно, но явственно.

– Привет, Никита Николаевич. – Она спокойно чмокнула его в щеку. – Как дела, как жизнь, как успехи?

– Привет, – сказал он, приобняв ее за плечи. – Ты…

– Что я? – Она немного нарочито подняла брови.

– Ты беременна?

– Нет, что ты! – засмеялась Тамара, хлопая себя по животу. – Пирожков наелась в буфете! С капустой!

– То есть…

– Ты вообще считать умеешь? – Она засмеялась еще громче и стала загибать пальцы. – Май, июнь, сейчас июль! За три месяца такое не нарастает. – Она снова хлопнула себя по животу. – Не тоскуй, Никита Николаевич, все хорошо.

– То есть ты уже была беременна? – Она кивнула. – Ты, наверное, замужем? – Она кивнула снова. – А кто твой муж?

– Ну, все тебе сразу расскажи! – хмыкнула она.

– Ладно, – вздохнул Никита. – Хорошо. Тогда пока.

– Погоди, – сказала Тамара. – Минутку. В воскресенье надо ехать гуманитарку раздавать. Лагерь под Шатурой. Отъезд отсюда в девять ноль-ноль. Я тебя запишу к себе в пару?

– Конечно, – сказал он. – Обязательно.

Наследство

всё или ничего

Андрей Сергеевич Лигнер пришел к Ане Бояркиной, своей старой знакомой. Да чего уж тут скрывать и играть словами – к своей давней любовнице. Они были вместе уже лет восемь, наверное, и у нее в ванной всегда висело для него чистое полотенце и лежало особое мыло без запаха. Даже бритвенный станочек стоял на полке, рядом с пенкой для бритья, хотя этой благодатью он ни разу не воспользовался, потому что ни разу не оставался у нее ночевать – даже когда жена уезжала в отпуск и оставляла его в Москве одного.

Позвонил и пришел, вот прямо так, в субботу среди бела дня. Ей это было удивительно, потому что все восемь лет он приходил к ней в будни, вечерами, после работы: его институт был, как нынче говорят, в шаговой доступности от ее дома – хотя правильно будет «в пешей». Приходил ненадолго, на часок. Самое длинное часа на два-три – это в те разы, когда жена была в отъезде. Но все равно часам к девяти начинал клевать носом и говорил, смущенно улыбаясь: «Я, Анечка, пожалуй, домой». А чтобы вот так, днем, да еще в выходной, – первый раз.

Он в который раз оглядывал чистую и милую комнату Ани. Единственная комната в однокомнатной квартире. Письменный стол у окна, шкаф книжный, шкаф одежный, какой-то еще комод и журнальный столик. Диван, на котором он сидел, раскладывался для сна. Ну и для любви тоже, понятное дело.

Аня сидела за письменным столом спиною к нему и внимательно читала – может быть, уже даже перечитывала – письмо, которое он ей принес.

А он думал о своем отце.

* * *

Отец его, профессор Сергей Михайлович Лигнер, был довольно известным химиком, членкором Академии наук. Заведовал кафедрой. Возглавлял лабораторию. Когда-то, в конце шестидесятых, даже делал что-то секретное, за что получил орден Ленина и Госпремию. Открыл метод Лигнера и реакцию Лигнера. Андрей Сергеевич в этом не разбирался, он был совсем по другой части – историк и социолог.

От отца ему досталась небольшая квартира в старом доме на улице Образцова и целая стена книг по химии, с которыми было непонятно что делать, – вот и все. Отец был человеком хорошим, но безалаберным. Это Андрею Сергеевичу объяснила жена. «Твой отец не смог капитализировать свой талант! Другие люди с такими достижениями имели от государства все!» – она даже глазами сверкнула. Но она уважала память покойного свекра и всегда сама вспоминала, что надо пойти на кладбище, убрать листочки, посадить цветочки. Могила была на Введенском кладбище. Там же лежала и мама, она умерла сравнительно недавно, а сам профессор Лигнер скончался тридцать восемь назад, когда сыну было всего двенадцать.

Иногда Андрею Сергеевичу казалось, что именно жена научила его ценить отца. Хотя она его никогда в глаза не видела. Ценить не только на словах, а делами: добиться, чтоб повесили мемориальную доску на институте, где он заведовал кафедрой; устроить там ежегодные «Лигнеровские чтения»; издать избранные труды с подробной биографией; поставить на могиле солидный красивый памятник взамен тоненькой серой стелы с блеклыми буквами. Шаг за шагом покойный профессор Лигнер стал занимать все большее и большее место в жизни и в мыслях его сына. Сейчас Андрей Сергеевич собирал воспоминания об отце, встречался с престарелыми академиками, дряхлыми министрами и бывшими отцовскими учениками.

И вдруг вот это письмо, которое сейчас читает Аня Бояркина.

* * *

Письмо было от знаменитого художника Павла Юркевича, умершего буквально на прошлой неделе в возрасте девяноста шести лет. Андрей помнил это имя – у них дома висели две его картины: портрет матери, она была настоящая красавица, немного похожая на цыганку, с блестящим пробором и розой в руках, и портрет отца, с птичьим профилем, в золотых очках на кончике длинного носа, – он держал в руках пробирку и разглядывал, что там вскипает и оседает. Сочный и яркий социалистический импрессионизм, признанным классиком которого был Юркевич. Они какое-то время дружили семьями. Портрет был написан в том самом году, когда родился Андрей. Мама даже говорила ему: «На этом портрете ты тоже есть!» Во чреве. В круглом, задрапированном лиловыми шелками животике мамы.

Так вот, друзья. Покойный Павел Данилович Юркевич писал… Ах, да что я говорю! Когда он писал, он был еще живой, он велел передать это письмо после его смерти! Так вот. Он писал, что Андрей Сергеевич на самом деле – его сын. Он грустно описывал свою любовь и свое расставание с мамой Андрея Сергеевича, прилагал анализ ДНК на отдельном бланке и заявлял, что хотел бы видеть Андрея Сергеевича своим наследником. Добавив при этом, что вовсе не настаивает, чтоб Андрей Сергеевич Лигнер превратился в Андрея Павловича Юркевича, хотя это, конечно, было бы очень приятно.

* * *

Аня Бояркина дочитала, спросила:

– Оно тебе прямо вот по почте пришло?

– Нет, нотариус передал. Позвонил, назначил встречу и отдал из рук в руки.

– Угу. Ну и какая там наследственная масса?

– Господи! – Андрей Сергеевич поморщился. – Ты прямо как Лариса! Она тоже сразу про массу… Ну извини, извини.

Аня вспыхнула и резко выдохнула: безмолвный крик гнева. У них было принято не говорить о жене Андрея Михайловича; он тоже не расспрашивал Аню о ее бывшем муже и ничего о нем не знал. Был и сплыл.

– Прости меня. – Он встал с дивана, подошел к ней, нагнулся, обнял сзади, поцеловал в макушку. – Прости, я очень волнуюсь, сама понимаешь.

– Понимаю, – чуть суховато сказала она, но потом поймала его руку и прижала к щеке. Значит, простила.

– Да, так насчет массы. – Андрей Сергеевич выпрямился. – Масса хорошая, нотариус объяснил. Квартира на Масловке, в смысле, на Петровско-Разумовском. Огромная мастерская там же, в соседнем доме. Дача на Николиной Горе и еще домик под Рязанью. Картины, это главное. Его собственные прежде всего. Плюс Фальк, Осмеркин, Пименов, Крымов, Корин, Кончаловский и куча народу попроще. Наверное, еще вклады.

– Другие наследники есть? – спросила Аня.

– Какие-то мелкие. – Он снова сел на диван. – Сомнительные. Внуки незаконных детей. Эти так называемые дети давно перемерли, а вот внуки вроде бы есть. Но пусть еще докажут, что это были на самом деле его дети. Законных не было, точно.

– Слушай, – сказала она. – Я ничего не понимаю. Если ты его сын и он хочет видеть тебя наследником, почему он просто не написал завещание?

«Черт, – подумал Андрей Сергеевич. – Лариса задавала точно такие же вопросы. В той же последовательности. Как будто сговорились. Боже. Все женщины одинаковы… Да при чем тут женщины! Все люди одинаковы!»

Поэтому он ответил точно так же, как Ларисе:

– Да откуда я знаю? Как я могу влезть в голову почти столетнему старику?

– А как ты думаешь? Как предполагаешь?

«Господи! Слово в слово как Лариса!» – чуть не заплакал он.

– Не знаю! – почти выкрикнул он. – А ты? Ты сама что думаешь?

– Я думаю, – сказала Аня, – что тут примерно так. Понимаешь, если бы он оставил завещание, то вышло бы, как будто он тебе это навязал. Свое отцовство и твое сыновство. Ты мог взять и все признать. Здравствуй, папа! Или отказаться. Тоже поступок. Типа, «знать вас, дедушка, не желаю». А тут он хочет…

– Хотел, – зачем-то перебил Андрей Сергеевич.

– Ну да, да. Хотел, чтобы ты сам принял решение. Чтобы сам подал на наследство. Посудился бы с внуками. Что-то типа того. Чтоб ясно было, что это тебе нужно.

– Кому ясно? – усмехнулся Андрей Сергеевич. – Ему на том свете?

– Не злись. Мне тут все понятно, – сказала она. – Непонятно другое. Почему он сразу не объявился, когда твой папа умер? Почему твоя мама ничего не сказала?

– А вот это как раз отлично понятно мне, – вздохнул он. – Мальчишка, двенадцать лет. Умирает отец, любимый, единственный, вдобавок очень уважаемый. И вдруг по голове поленом: мальчик, это не твой папа. Твой папа – другой дядя. Но у другого дяди свои дела, и он не спешит быстренько жениться на твоей маме. Поэтому получается, что твой папа – мудак, твоя мама – шлюха и дрянь, а ты – ублюдок.

– Зачем ты ругаешься? – Она поморщилась.

– Затем, что я не знаю, что делать.

– Прости, – замялась Аня Бояркина, – но я тебя все-таки спрошу: а что Лариса Борисовна говорит?

– Ужасные вещи, – сказал он.

* * *

Лариса сказала, что думать тут не о чем. Только последний идиот может размышлять и сомневаться. Конечно, внуки Юркевича будут бодаться. Но ничего, мы их забодаем. ДНК надо сразу взять, его небыстро делают. Впрочем, у нас полгода сроку. Все мамины письма и дневники пословно прошерстить. Папины тоже, вдруг там какие-то упреки. Игра стоит свеч. Смотри, сколько там всего. Даже если внукам чего-то удастся отгрызть, даже если мы им по доброте душевной – эк! она уже говорила «мы»! – мы им что-нибудь отдадим, то все равно огромный капитал. Да за одну картинку Фалька или Пименова можно купить квартиру в Риге плюс домик в Юрмале. Вместе с вэ-эн-же. И горя не знать! Сашке с Маринкой по квартире. Вернее, Сашке квартиру купить, Маринке нашу отдать, а самим переехать на Петровско-Разумовский. Плохо тебе? Давай, нанимай адвоката.

– А если я у него не один такой? – возразил Андрей Сергеевич. – А если он таких писем разослал, не знаю, три? Или пять?

– Но ведь же не десять? – парировала Лариса. – А хоть бы и двадцать! Если там одних картин на десять миллионов баксов, судя по списку, то одна двадцатая – это полмиллиона. Причем долларов. Тоже не валяется. Нанимай адвоката. Действуй.

– А потом позовут в ток-шоу Малахова, – грустно предположил Андрей Сергеевич.

– А ты не ходи, – сказала Лариса. – Силой не потащат. Или пойди за миллион. Правда, рублей. Но тоже неплохо.

* * *

Он это коротко пересказал Ане Бояркиной.

– А ведь она права, – проговорила Аня.

– Нет! – заорал Андрей Сергеевич. – Она забыла про моего папу! Я не знаю, кто там на самом деле оплодотворял мою маму, но мой отец – Сергей Михайлович Лигнер! Я его люблю, я его память берегу, я с этим прожил уже пятьдесят два года. Ну стыдно же в моем возрасте менять отца. Я не Юркевич, я Лигнер. Точка.

– Погоди. – Аня взяла письмо, провела пальцем по нужной строке. – Он же не требует, чтоб ты поменял фамилию и отчество. Это же всего лишь наследство.

– Это совесть моя потребует! Если получаешь такие миллионы… Понимаешь, если это просто от чужого дяди, вот жил я себе, а у меня вдруг дядя в Америке помер… Это другое дело. А когда получаешь такие миллионы от своего отца, то тут уж извините. Тут уж я должен стать Андреем Павловичем Юркевичем, иначе я буду полное дерьмо. Предам Юркевича, который меня так одарил. Но если я все-таки стану Юркевичем, то я предам Лигнера, своего отца. Этот отец и тот отец, черт-те что.

– Ты как-то чересчур все возгоняешь на неимоверные моральные высоты, – улыбнулась Аня. – Но я тебя понимаю.

– Ну и что ты мне предлагаешь делать?

– Я тебе ничего не предлагаю и не советую, – тихо и очень серьезно сказала она. – Я тебе объясняю. Ты истратишь на этот процесс лет пять или восемь, я тебе как юрист говорю. Почти уверена, там есть другие незаконные и полузаконные дети, есть пяток завещаний и обещаний. Если выиграешь, то не так много. А даже если много? Даже если очень много, даже если всех забодаешь и все загребешь себе? Разве ради денег, пусть даже ради миллионов, стоит тратить лучшие последние годы жизни? Да, да, последние! Прости, но пятьдесят два года – это уже очень много в смысле бросать годы на ветер. Не надо. Откажись. Не подавай на наследство. Живи для себя, а не для картинки Фалька, не для квартиры в Риге!

– Какая ты у меня умная и хорошая! – Он снова встал с дивана и снова обнял ее. – Просто сокровище. Теперь таких не делают. Обожаю тебя. Легко сказать «откажись». Лариса меня убьет.

– Если убьет не до смерти, то переезжай ко мне, – сказала Аня. – Мне не нужны никакие наследства никакого Юркевича. Мне вообще ничего не нужно. Отдай Ларисе Борисовне и детям все и приезжай. Справимся. Проживем. Я крепкая, и ты тоже ничего.

* * *

Андрей Сергеевич Лигнер шел пешком через весь город и думал: «Какой я дурак. Есть простое и прекрасное решение: уйти от Ларисы и подать на наследство. Выиграю – обеспечу всех: себя и Аню, Ларису и детей. Проиграю или выиграю совсем мало – буду жить с Аней в этой чудесной крохотной квартире. Соберу воспоминания об отце, издам книгу. Докторскую допишу, наконец… Всё. Точка».

– Где ты был до половины одиннадцатого? – спросила Лариса.

– У юриста, – спокойно ответил Андрей Сергеевич, потому что это была правда: Аня работала в юридической фирме. – Ты же мне сказала: «Действуй, нанимай адвоката», – вот я и действую, нанимаю.

Для убедительности он вытащил из портфеля прозрачную папку с письмом Юркевича и запиской от нотариуса.

– И что юрист?

Андрей Сергеевич, на всякий случай не снимая пиджака и ботинок, прошел в комнату, готовясь сообщить Ларисе свое решение развестись с ней.

Он решил, что будет подло и неблагородно сначала подавать на наследство, а потом на развод. Лариса начнет собирать бумаги, помогать ему – и вдруг бабах! Так нельзя.

Развод сначала, бой за наследство Юркевича – потом.

Он уселся на диван – точно так же, как сегодня в Аниной квартире, уверенно закинув ногу на ногу, качая ногой в новом узком ботинке, – с той лишь разницей, что у Ани была икеевская раскладушка, а у него дома – отцовский, а на самом деле дедовский настоящий чиппендейл.

– И что юрист? – повторила Лариса, сев на стул напротив.

Он посмотрел на Ларису даже с некоторой жалостью и вдруг сказал:

– Подавать на наследство я не буду.

– А?

– Бэ! – Он повысил голос. – Это мое решение. Всё. Точка. И предупреждаю: еще раз пискнешь про Юркевича, про всю эту дурь, я немедленно, ты слышишь, немедленно ухожу из дому! Дети выросли. Квартира останется тебе. Всё поняла?

– С ума сошел! – Лариса вдруг заплакала, бросилась к нему на диван, села рядом, обняла его. – Да провались он! Да ну его к черту!

Андрей Сергеевич обнял Ларису, поднял к себе ее лицо, увидел каждую ее морщинку, родинку и волосинку.

Поцеловал ее, встал и пошел в прихожую.

– Ты куда? – спросила она.

– Ботинки снять забыл.

Конкуренция

никто не обещал, что будет легко

Даша Гронцман, в девичестве Ласточкина, была замужем за Ромой Гронцманом. Он был начальником управления по связям с государственными и правительственными организациями в ЕТЭК, Евразийской транспортно-энергетической корпорации. То есть он был топ-менеджером крупнейшей компании, и Даше это очень нравилось. Особенно то, что он так быстро сделал карьеру: сейчас ему было всего тридцать два года, а ей – двадцать семь. Сам Рома ей тоже нравился, он был светловолосый и сероглазый, очень высокий и худой, даже хрупкий, тонкопалый, всегда чуточку удивленное лицо с прозрачной голубоватой кожей. На одну четверть немец, по отцу. Отсюда и фамилия. Даша в него влюбилась сразу и насмерть, как только увидела. Он тогда был совсем почти никто, а она – просто выпускница «Вышки». И вот всего за пять лет – такой потрясающий взлет. Новая квартира, новая машина, коттедж в поселке «Мичиган». Даша, кстати говоря, вовсе не была бездельницей, светской дамочкой, любительницей фитнеса и модных ресторанов. Она преподавала в той же «Вышке» русскую литературу XX века, защитила кандидатскую и вообще была умная и знающая, настоящая современная женщина.

Она сильно украшала собою Рому, потому что была и вправду очень красива, похожа на итальянку со старинных картин: прямой нос с легкой горбинкой, большие глаза, гладко зачесанные назад слегка рыжеватые волосы и еще отличная фигура.

Рома ее обожал. Бывало, ночью, после сильной и сладкой любви, когда она лежала, раскинувшись на подушках, и отдыхала, он, нагнувшись над нею и покрывая мелкими нежными поцелуями ее шею и грудь, шептал:

– Ты не уйдешь от меня? Ты не бросишь меня?

– Милый, милый, какой ты смешной, я ведь люблю тебя, – шептала она в ответ, прикрыв глаза и вспоминая Алика.

Альберта Ханифатова.

* * *

Да, у нее уже два года был любовник.

Он тоже работал в ЕТЭК и тоже был топ-менеджером, начальником Первого технического управления (трубопроводы). Он был старше Ромы, но ненамного, года на три. Небольшого роста – может быть, на полсантиметра ниже Даши, – но зато широкоплечий, мускулистый, черноглазый, темноволосый и смуглый. Даша в него влюбилась по контрасту с Ромой. Он был соседом по дачному поселку «Мичиган» – прямо через забор; познакомились, когда цветы поливали, она и он. Кстати, отличный любовник. Рома по работе часто ездил то в Минск, то в Астану – вот они с Аликом встречались то у него на даче, то в Москве, но только у него. Водить любовника к себе домой, когда муж в отъезде, – это фу! Тем более что Алик был давно в разводе и жил один.

Алик очень любил Дашу и все время звал ее замуж. Даша целовала его и говорила: «О, милый, как мне с тобой хорошо!» – но не давала конкретного ответа. Тогда Алик вздыхал и говорил: «Ну конечно, что я тебе могу дать такого-этакого? У нас с твоим мужем зарплата одинаковая, и даже дачи по одному типовому проекту! Кто он и кто я, – усмехался он, имея в виду свое азиатское происхождение. – Он – белый мужчина, настоящий ариец! А я – бедный кули!»

Алик был очень умный и тонкий, полный остроумия и самоиронии, несмотря на свою мускулатуру и волосатую грудь, и Даша за это его особенно ценила. Но выбор сделать не могла.

* * *

Однажды Рома рассказал ей, что в октябре будет большое общее собрание акционеров и что Василий Захарович Санкин, уже третий четырехлетний срок отсидевший первым вице-президентом, уходит на пенсию.

– И что? – спросила Даша.

– Да вот ходит слушок, – сказал Рома, слегка смутившись, – что тут есть некоторый шанс для меня лично… Хотя я не рвусь, конечно…

– Почему это «не рвусь»? – подняла брови Даша. – Ты что, недостоин? Ты что, не потянешь? У тебя что, мало друзей в совете директоров? Если есть шанс, его надо использовать на всю катушку! – Она встала с дивана и обняла Рому. – Я в тебя верю! Вперед!

– Достоин-то достоин, – махнул рукой Рома, – и свои люди есть, можно задействовать… Но есть кто-то подостойнее.

– Ну кто?

– Наш сосед, господин Ханифатов Альберт Рауфович. Первое техническое. Трубы.

– Он что, лучше тебя? – засмеялась Даша.

– Гораздо! – хохотнул в ответ Рома. – Нет, он, конечно, профи высшего сорта и мужик, как говорят, неплохой, незлой и такой, как бы сказать, кооперэйтив. Но не в том дело. Дядя его – главный акционер одной серьезной нефтяной компании. Так что вот.

Даша это прекрасно знала, но сказала:

– Все равно надо бороться. – И повторила: – Я в тебя верю.

– А ты меня не бросишь, если меня не выберут первым вице?

– Дурачок. – Она обняла его еще крепче. – Я так тебя люблю…

* * *

Через три дня Рома улетел в Ереван, а оттуда в Ташкент.

– Выборы-шмыборы, – грустно сказал Алик Ханифатов. – Все говорят, что у меня есть серьезный шанс заменить Василия нашего Захарыча. Первое техуправление – ведь это, по сути, и есть вся наша фирма. Кстати, Захарыч стал первым вице после того, как пять лет оттрубил на трубах. – И поглядел на Дашу, оценила ли она его каламбур.

Даша обняла его правой рукой за шею, поцеловала в щеку и засмеялась.

Правой рукой – потому что она лежала, положив голову на его правое плечо. В комнате был полумрак – тяжелые шторы задвинуты, а так-то было три часа дня.

– Ну, так за чем же дело стало? – спросила она, ласкаясь.

Алик необидно высвободился из ее объятий, чуть отодвинулся.

– У меня серьезный конкурент есть. Твой супруг, ты уж извини.

– Нет, это ты извини! – сказала она. – Он же всего- навсего джи-арщик. Нет, я его, конечно, очень уважаю, – продолжила она, тоже чуть-чуть отодвинувшись, и подумала: «Не хватало еще, чтоб я своего мужа ругала, лежа в постели любовника, это уж точно фу!» И повторила: – Да, милый, он мне ничего плохого не сделал, только хорошее, я его уважаю, но посмотри на вещи реально: джи-ар и Первое техническое. Это несравнимо!

– Не знаю, – сказал Алик. – Я другое знаю. Ты в курсе, кто у мужа твоего двоюродный дедушка? Он же немец, твой муж!

– На одну четвертую, – отозвалась Даша. – Не знаю никакого дедушки.

– Скромный, значит, – сказал Алик. – Это хорошо. Не хвастался? Уважаю. Так вот, его двоюродный дедушка, херр, извини за выражение, Вальтер Гронцман, – директор ЕТЭА при ЕК. Европейской транспортно-энергетической ассоциации при Еврокомиссии. Это сильно повышает шансы твоего супруга.

– Все равно я верю в тебя! – сказала Даша. – Не опускай руки.

– Хорошо, не буду, – согласился Алик. – А вот сделают меня первым вице, ты тогда с ним разведешься и ко мне уйдешь?

– Как ты можешь так рассуждать? – возмутилась Даша. – Кем ты меня считаешь? А ну извинись!

– А если ничего не получится, ты от меня навсегда уйдешь, – словно бы не слыша ее, продолжал Алик. – Но я не умру от тоски. Потому что эти два года, что мы были вместе, это будет негасимый огонь воспоминаний, который согреет мою жизнь до старости и смерти.

Вот ведь как красиво сказал! Даша чуть не расплакалась и бросилась его обнимать. Но он повернулся к ней спиной и прошептал:

– Извини меня, любимая.

* * *

«Как бы ни повернулись дела, – размышляла Даша в тот самый день, когда в загородном отеле шло большое собрание акционеров ЕТЭК, – что бы там ни получилось, это будет наконец какое-то решение. Вернее, возможность решения.

Неважно, кого назначат, а кого нет. Важно, что они наконец станут разными. Один станет победителем, а другой, как ни крути, проигравшим. Лузером, если по-нашему.

Вот тут мне придется выбирать по-настоящему.

Можно уйти к победителю. Уйти от Ромы к Алику. Или, если Рома победит, остаться с победителем и сказать Алику: “Прости, мой милый, но ты сам намекал на такое развитие ситуации”. Это будет жестко и даже цинично, но очень жизненно.

А можно наоборот! Можно остаться с лузером, то есть с собственным мужем. А победителю, то есть Алику, пожелать успехов. Сказать: “Я мужа на бонусы и опционы не меняю. А у тебя еще все в жизни будет, не одни только воспоминания обо мне!” Или сказать Роме, если он победит: “Я рада, что ты с моей моральной помощью достиг таких высот. С твоими бонусами и опционами к тебе сбегутся лучшие женщины – только выбирай! Будь счастлив! А я пойду к доброму скромному человеку, которого люблю уже два года”. Это будет очень романтично и благородно».

* * *

Даша открыла свой макбук, и тут же ей в глаза бросилась новость:

«Завершилось общее собрание акционеров и заседание совета директоров крупнейшей транспортно- энергетической корпорации».

Кликнула. Вывалились ссылки:

«Изменения в составе руководства ЕТЭК».

Сволочи! Достали своим гребаным кликбейтом! Меньше чем в четыре клика не доберешься до сути!

Ну вот, наконец:

«Корреспондент “Ведомостей” сообщает из отеля “Корона-Плаза”: “На собрании акционеров компании ЕТЭК и ее совете директоров принято решение назначить двух первых вице-президентов. Ими стали Роман Гронцман и Альберт Ханифатов”».

* * *

– Блин! – вслух сказала Даша. – Еще четыре года мучиться.

Хороших сценариев нет

кофе, коньяк, конфеты и пристальный взгляд

Катя шла по коридору и вдруг налетела на Сергея Аполлоновича. На самом деле это он налетел на нее – вышел из-за угла нахмуренный, прижимая айфон к уху.

– Совесть у тебя есть? – говорил он своему собеседнику. – Третий час тебе звоню, ты вне доступа, не знаю, что думать, нет, ты скажи, совесть у тебя есть, я тебя спрашиваю?.. Господи! Ну сколько можно! Купи себе второй аккумулятор, как его там, пауэрбанк, вот. Я уже сколько раз говорил… Ладно. Всё. Пока.

Сергей Аполлонович был генеральный продюсер компании «Карамель», а Катя работала редактором. Точнее, помощником редактора.

* * *

– Именно Аполлонович! – повторил он свое редкостное отчество в тот единственный раз, когда она предстала перед его светлыми очами и они пожали друг другу руки. – Но не Аполлинарьевич! – И засмеялся.

Катя тоже засмеялась, хотя не поняла шутки. Потом ей объяснили: Сергей Аполлинарьевич – это знаменитый советский режиссер Герасимов, именем которого назвали ВГИК. Но Катя училась не во ВГИКе, а совсем в другом месте, а сюда пришла, потому что мечтала стать сценаристкой. Она уже раза три проходила курсы и онлайн-мастерские. И даже успела написать две сценарных заявки.

* * *

– Извините, – сказала Катя, влетев в плечо Сергея Аполлоновича.

– Да, да, – сказал он и сощурился, глядя на экран своего айфона.

Катя обогнула его и пошла дальше.

– Постойте, – вдруг окликнул он. Она остановилась, обернулась. – Простите, я забыл…

– Сергей Аполлонович, я Воробьева Екатерина, первая редакция. У Валентины Сергеевны.

– Да, да. Екатерина… а по отчеству?

– Просто Катя.

Ну ведь и в самом деле. Ему полтинник с хвостиком – два года назад отмечали, – а ей двадцать семь.

– Катя! – сказал он. – Выручайте. Не в службу, а в дружбу. Вызовите мне такси, если не трудно. Моя машина с обеда в ремонте. Говорят, есть такой, как это, сервис, да? Яндекс. Такси, кажется… – Он протянул ей свой айфон. – Вот тут где-то, наверное, должно быть. У всех есть. Должно же быть и у меня?

Катя посмотрела все приложения.

– Нет, Сергей Аполлонович, у вас нет такого. Но можно скачать. Это быстро. Это минут пять займет. И нужен номер вашего мобильного, для верификации. Они вам на него пришлют эсэмэску с паролем, мы пароль вобьем, и все.

– Господи, – раздраженно сказал он. – А говорят «цифровая цивилизация», «цифровая цивилизация»! Тьфу! Чем больше удобства, тем все наоборот.

* * *

Катя поняла, что судьба сама идет к ней в руки.

Да, она написала две заявки, но еще никому их не показывала. Ей было стыдно отдать их редакторам. Она представила себе, как коллеги будут разбирать и обсмеивать ее текст – точно так же, как она разбирала и обсмеивала тексты начинающих сценаристов. А тут – генеральный продюсер. Всё в его руках. Он человек со вкусом и опытом. Ее заявки – хорошие, достойные, не хуже других. Лучше других! Кроме того, она сама очень красивая. «Да-да, и не надо ханжества!» – сказала себе Катя.

Поэтому она просто, по-товарищески предложила довезти Сергея Аполлоновича до дому. На своей машине.

Зашла к себе в отдел, накинула плащ и не забыла положить в сумочку обе заявки.

* * *

Ехали долго, стояли в пробках, очень интересно разговаривали. Про кино в том числе и даже про сценарии. Сергей Аполлонович привычно говорил, что со сценариями беда, что хороших сценариев нет и непонятно, откуда их брать. Катя соглашалась.

Приехали.

– Вот тут, – сказал он. – Всё. Большое спасибо. Увидимся. – Он стал шарить по дверце, искать ручку.

– Лучше бы вы спросили «сколько с меня»! – дерзко сказала Катя.

– А? – Он резко повернулся к ней.

– Простите, Сергей Аполлонович, – вздохнула она, и голос ее дрогнул; казалось, она сейчас заплачет. – Вы как-то очень обидно сказали…

– Это вы меня простите. – Он неожиданно нежно погладил ее по руке. – Совсем я уже перестал мышей ловить. Зайдем ко мне, Катя. Если у вас есть время, конечно. Выпьем чаю или кофе. Съедим по конфетке.

* * *

Квартира у Сергея Аполлоновича была ой-ой-ой. Хотя дом снаружи вроде ничего особенного. А там одна гостиная метров сорок. Отделка стен – дворцовый класс. Катя училась сначала на инженера-строителя, потом на дизайнера, так что сразу видела, что почем. Мебель явно штучная, под заказ. Диваны – настоящая кожа. Картины современных художников. Катя не знала каких, но ясно было, что дорогие. И еще две старинные картинки в лепных рамках со специальными лампочками-подсветками сверху.

Катя сидела в кресле, а Сергей Аполлонович возился в смежной комнате – наверное, там была кухня-столовая. Зажужжала кофемашинка. Через три минуты он принес кофе. Поставил на низкий стол конфеты. Разлил коньяк в красивые бокалы и вдруг сказал:

– Ох, я и забыл! Вы же за рулем!

– Ничего, – сказала Катя и отхлебнула коньяк.

– Вы уже большая, решайте сами, – улыбнулся он. – На ваш страх и риск!

– На мой собственный! – ответно улыбнулась она и выпила еще. Для храбрости.

Закусила какой-то дорогущей иностранной конфетой. Принялась за кофе.

Сергей Аполлонович не очень настойчиво, скорее светски, но все же расспрашивал ее о работе, что ей нравится, что не очень. Она потихоньку стала выруливать к главной теме разговора – к ее собственным сценариям. Вернее, к заявкам. Но для начала попросила разрешения пересесть на диван.

Сергей Аполлонович сказал что-то вроде «будьте как дома» и посмотрел на нее пристально и ласково, оглядел всю, с головы до ног. Она скинула туфли и забралась на диван с ногами. Заметила, что он все смотрит на ее ноги, а они у нее были очень красивые – и голени, и лодыжки, и стопы, и пальцы. Придвинула к себе сумочку, достала оттуда прозрачный файл с заявками и сказала:

– Вы говорили, что у вас нет хороших сценариев…

– Какая вы милая! – сказал он. – Нет, честное слово!

Не вставая со своего кресла, он каким-то очень добрым, домашним жестом протянул к ней обе руки, словно бы желая ее обнять. Она чуть-чуть потянулась к нему.

Но тут вдали щелкнул замок и хлопнула входная дверь.

* * *

Катя быстро спустила ноги на пол, нашарила туфельки.

– Ничего страшного, – сказал Сергей Аполлонович. – Это мой водитель.

Приоткрылась матовая стеклянная дверь, и водитель – это был парень лет тридцати – всунул голову в комнату.

– Здрасьте! – кивнул он Кате и обратился к Сергею Аполлоновичу: – Машина будет завтра к двенадцати, не раньше. Хотя обещали сегодня к ночи сделать. А что я могу?

– Чепуха, – махнул рукой Сергей Аполлонович.

Водитель прикрыл дверь и исчез.

Катя хотела было сказать: «Я вас завтра отвезу на работу», – но решила, что это будет чересчур. Буря и натиск. Можно напугать человека. Поэтому она снова забралась на диван с ногами и стала этак кругами подбираться к сюжету своего будущего сценария.

Сергей Аполлонович слушал внимательно, кивал.

А Катя краем уха слышала, как водитель вошел в столовую, смежную с гостиной. Дверь была закрыта, но все равно слышно было, как он наливает в чайник воду, включает его. Гремит тарелками. Что-то ищет в шкафах. Как чайник начинает зудеть и булькать. Щелкнул, выключился. Струя кипятка полилась в чашку.

Катя излагала сюжет, но эта возня на кухне ее страшно бесила. Не в силах больше терпеть, она спросила:

– Что он там делает?

– Наверное, чай пьет, – ответил Сергей Аполлонович.

– Он еще долго будет пить чай? – спросила Катя.

– А что такое?

– Он нам не помешает? – Это было уже признание полной готовности, это было приглашение.

– Мне – ни капельки, – сказал Сергей Аполлонович. – А вот вы, простите меня…

– Что?

– А вот вы можете помешать… – Она вздрогнула, а он продолжал: – Нашему с ним тихому домашнему ужину. А вашу дружескую помощь я очень ценю и надеюсь и верю, что мы с вами и впредь…

На слове «впредь» он поднялся с кресла.

Поднялась и она с дивана, надела туфли, сунула файл с заявками обратно в сумочку и засмеялась своим фантазиям получасовой давности.

* * *

В прихожей он подал ей плащ и проводил до лифта. Слегка обнял за плечи, поцеловал в щеку и сказал:

– И на прощанье: в сценаристы вам пока еще рано. В сценаристы серьезного кино, я имею в виду, вы же об этом мечтаете, так? Рано, рано! – засмеялся он. – Потому что вы пока еще просто потрясающе, просто изумительно ненаблюдательны.

Не ловится!

истинное происшествие

Однажды на студенческо-аспирантской конференции я в кулуарах подошел к одной приятной девушке из другого города. Она была постарше меня, но очень хороша – умна, изысканна в речи и манерах, да и просто красива, чего уж там.

Я сказал ей:

– Недавно я сличал русскую рукопись семнадцатого века, перевод апокрифического «Письма Понтия Пилата Тиберию». Там есть выражение «от всех дел упражнятися в субботу» – то есть «не работать». В латинском подлиннике и в греческом варианте этих слов нет. Мне интересно слово «упражняться». Фасмер, ссылаясь на Преображенского, говорит, что «упражняться» – от слова «праздный», но считает эту этимологию недостоверной. «Упражнение» по-гречески будет askesis – но Шантрен[1] не дает ничего подходящего для этого случая…

Она внимательно меня выслушала и сказала:

– Не ловится.

– Что не ловится? – не понял я.

– Ничего не ловится, – нежно пояснила она, подняв на меня глаза (то ли агатовые, то ли фиалковые, уже не помню, но точно прекрасные). – Милый молодой человек, мне тридцать пять лет, у меня муж и двое детей, а на эту конференцию я приехала с любовником. Успехов!

– Спасибо, – сказал я.

– Да не за что! А у вас что, есть свой собственный Шантрен?

Но я повернулся и ушел.

Что есть красота и почему ее

этнография и антропология

– Мир сошел с ума! – закричал Сторожихин и стал поворачивать к Беспоповцеву свой ноутбук.

Они сидели в кафе.

– Что такое? Бабушка беременна от внука? Уругвай и Парагвай обменялись ядерными ударами? Погоди, сейчас. – Беспоповцев встал со своего кресла, пересел на диван, поближе к Сторожихину. – Ну, что стряслось?

– Мир сошел с ума! – повторил Сторожихин и, двигая курсором по экрану, показал Беспоповцеву целую серию фотографий. Фотопортретов, точнее говоря.

Это были фотографии молодой – не сильно старше тридцати – и очень красивой женщины. Она была на самом деле удивительно хороша собой: тонкие, словно ювелирно выточенные черты лица, большие глаза – умные, добрые и одновременно чувственные. Светло- пепельные волосы оттеняли ее высокий чистый лоб, то привольно взлетая, то гладко сияя, а то небрежными прядками спадая вниз. Излучина губ, лепка скул, тонкий румянец. Изящная шея, хрупкие ключицы. Красивые украшения, кстати.

Снимки были сделаны и в разнообразных приятных интерьерах, и на нейтральном фоне – занавеска, крашеная стена, кирпичная кладка, – и на фоне моря, леса, скал, руин, старинных картин и скульптур в знаменитых музеях. Сидя, как будто утомленно сложив руки, и стоя, дерзко глядя в объектив, и полулежа, опершись на локоть, задумавшись о чем-то…

– Ну и что? – спросил Беспоповцев.

– Красивая, правда? Очень, да?

– Ну да. Правда. И что?

– Вот я и спрашиваю: почему? – пылко воскликнул Сторожихин. – Почему такая прекрасная, такая невероятно красивая женщина до сих пор не составила счастье какого-нибудь замечательного мужчины? Красивого, сильного, богатого? Почему она одна?

– Экий ты уныло традиционный! – поддел его Беспоповцев. – Обязательно, что ли, замуж? И чтобы трое детишек?

– Не обязательно! – отмахнулся Сторожихин. – Но тогда почему ее не снимают в кино? Почему она не царит в салоне, среди поэтов, музыкантов и послов зарубежных стран? Почему она до сих пор какой-то несчастный офис-менеджер в какой-то сраной конторе?

– А ты почем знаешь? – спросил Беспоповцев.

– Я слежу за ней на фейсбуке уже лет пять. Или даже семь.

– Ну и что?

– А вот именно то, что мир сошел с ума! Ну посмотри на нее. Как она прекрасна! Почему за нее не дерутся на дуэли? Почему к ее ногам не складывают горы цветов и всяких подарков? Почему мужчины ради нее не рвут поводья, не бросают своих жен и детей, не ломают карьеры, не расточают миллионные состояния? А когда она им отказывает, не уезжают за границу навсегда, а лучше на войну, только бы вырвать ее из своего сердца? Почему никто не пишет ей: «Я отдам остаток своей жизни за счастье еще раз увидеть тебя в окне»? Ничего подобного. А ведь какая упоительная женщина!

– Какие упоительные фотографии, – уточнил Беспоповцев.

Сторожихин замолчал.

Насупился.

Закрыл ноутбук, позвал официанта и заказал еще пива.

Успех

сон на 20 ноября 2019 года

Приснился смешной сон. Целый роман.

У какого-то сверхбогача есть дочь, девушка милая, умная, но страшно некрасивая: длинный и толстый нос, губы ниточкой, узкий лоб, близко поставленные маленькие глаза. Остальное в порядке. «Но смотрят-то сначала на лицо, а не на жопу и тем более не в душу!» – рыдает она.

Папа решил сделать ее красивой и положил на это половину своего состояния – целых 30 миллиардов долларов. Он профинансировал съемки ста роскошных голливудских фильмов, а также трехсот сериалов, где главных героинь, романтических любовниц и прекрасных принцесс, играли актрисы вот такого облика – с низким лбом, толстым длинным носом, губами ниточкой и близко поставленными маленькими глазами. Кроме того, он выгнал из рекламы всех лучезарных блондинок и выразительных брюнеток и заменил их копиями своей дочери. Он специально доплачивал писателям, чтобы все сколько-нибудь привлекательные героини романов выглядели вот так. Не забыл мюзиклы, стриптиз-бары и даже порнофильмы. Не говоря уже о конкурсах красоты.

Прошло тридцать лет. Новый идеал красоты победил. Большеглазые красотки с точеными греческими носиками и пухлыми губками отошли в область предания.

Но его дочери это уже не было нужно. Во-первых, ей было под пятьдесят, а во-вторых, она уже отпраздновала серебряную свадьбу с крупным японским судостроителем, который влюбился в нее с первого взгляда. У них было четверо детей и внучка.

– Папа, – спрашивала она своего престарелого отца, – ну зачем вся эта ерунда? У меня же все в порядке.

– Да я понимаю, – отмахивался старик. – Но уже все инвестиции сделаны, партнеры привлечены, бизнес-план давно разработан и выполняется, результаты хорошие… Как-то глупо все бросать на полдороге. Я так работать не привык.

– Кстати, папа! – еще через год сказала она. – Обо мне пишут, что я сделала себе пластическую операцию! Чтобы стать вот такой! – И она прикоснулась пальцем к своему длинному толстому носу.

– Вот это настоящий успех! – обрадовался он. – Ты рада?

– Счастлива! – сказала она и попыталась улыбнуться.

Парадокс об уме

Рассказывают, что поэт Игорь Северянин был чрезвычайно глуп, но умел молчать так эффектно и значительно (прямо по Пушкину: «С ученым видом знатока хранить молчанье в важном споре»), умел так веско сказать: «Н-да…» – что все, кто общался с ним недолго, считали его очень умным и не верили его близким друзьям, утверждавшим, что он на самом деле полный дурак.

Иначе говоря, он был очень умен.

Легкости перевода

из старой записной книжки

Один мой друг удивлялся, что в русском переводе Ницше цитата из Стендаля переведена-переврана до неузнаваемости. Очевидно, кому-то было лень взять издание Стендаля на русском, найти этот пассаж и вставить его на место. Этот кто-то, наверное, переводил цитату в гугл-транслейте.

Но это еще ничего, не страшно! Я видел один переводной иностранный роман, где герой – русский человек – цитировал «известные стихи нашего знаменитого поэта»:

Я был когда-то сильно в вас влюблен,
Из сердца это чувство не ушло,
Но не хочу, чтоб сей тревожный сон
Печалил ваше нежное чело.
Была моя влюбленность молчалива,
застенчива, беспомощна, ревнива.
Я был влюблен настолько горячо,
Как вряд ли кто-то влюбится еще!

Картина маслом соль минор

Великий дирижер слегка опаздывал на премьеру оперы в знаменитом театре. Он, как полагается мировой звезде, взял билеты на рейс впритык. Чтоб вбежать к ожидающему оркестру и залу с опозданием не более чем на десять, ну, в крайнем случае на пятнадцать минут. Как это было всегда.

Но в аэропорту что-то пошло не так. Вылет задержали на полчаса. А потом минут десять не давали посадку. Соседка дирижера охала: «Мы-то ладно, а вот вам-то как тяжело, наверное! Люди ждут! Оркестр ждет!»

Почему-то эти причитания ужасно разозлили дирижера. Подождут! Не маленькие, не обоссутся! Он поклялся себе, что непременно выпьет кофе в вип-зале аэропорта.

Он взглянул на часы. Хо! Он опоздал всего на тридцать четыре минуты! Молодцом! Вышел из боковой дверцы, взбежал на возвышение перед пультом, открыл партитуру и вдруг услышал в зале громкие и гулкие шаги.

Обернулся.

По пустому залу шел человек. Пожилой джентльмен с серебристой стрижкой, в смокинге и бабочке. Он уселся на свое место в шестом ряду партера, поддернул свои идеально отглаженные брюки и сказал дирижеру:

– Извините! Пробки!

Вслед за ним из другой двери впорхнули две девицы в платьях лиловом и розовом, с голыми спинами. Потом еще кто-то.

Минут через сорок зал заполнился.

– Пожалуй, можно начинать! – крикнули с балкона.

Дело принципа

Был у меня в советское время один знакомый, довольно богатый человек. Весь дом в карельской березе, ампирной бронзе и мейсенском фарфоре. Трое детей, жена не работает. Как-то раз его выгнали со службы, что никак не отразилось на его благосостоянии: такси как ждало его по полчаса у дверей, так и продолжало.

Однажды я к нему зашел (сосед он был). Он сидит на стульчике в прихожей, одна нога босая, и носок себе зашивает. А внизу такси ждет. И он ругается, что денег не напасешься.

Я говорю:

– Ты что, мыла наелся?

А он:

– А я из принципа. Вот когда на работу устроюсь, тогда носки новые куплю. А пока штопенькаем, штопенькаем!

Все очищает аромат

ах, начало девяностых, жить в Москве легко и просто

Один не очень молодой человек, Коля Данилов его звали, ждал свою знакомую Катю Андрусевич около выхода из метро «Кропоткинская». Было лето. Девяностый год. Еще работал бассейн «Москва».

Коля Данилов на той неделе приехал из Хельсинки с конференции по ядерному разоружению, а он был сотрудником фонда «За открытый мир». Коля первый раз в жизни побывал за границей и был полон впечатлениями. Тем более что в Москве, несмотря на весь ветер перемен, царил полнейший Советский Союз. В смысле кафе, автомобилей, как одеты прохожие, и кругом плакаты «Перестройка – это возрождение ленинского облика социализма!».

Катя вышла из метро, красивая, стройная, в тонком желтом платье с синими цветами. Она тоже была не слишком молодая, но для Коли как раз. Она ему очень нравилась.

Коля бросился ей навстречу, они по-дружески легонько обнялись. Он ей тут же преподнес сувенир – сине-желтую коробочку мармелада. «Цвета шведского флага, – объяснил он. – Там у них всего десять процентов шведов, но они их очень уважают. Все вывески на двух языках. И вот прямо тебе к платью, смешно, правда?»

Она спрятала мармелад в сумочку и чмокнула Колю в щеку.

Прошлись по бульвару. Коля рассказывал, как там было в Хельсинки. Улицы, трамваи, заседания, гостиница, пиво и прочее. Дошли до памятника Гоголю, до того места, где фонари с толстыми железными львами на тумбах. Сели на скамейку.

Катя открыла сумочку и достала маленький узкий замшевый футляр. Вынула оттуда длинный, похожий на пробирку флакончик духов. Сняла крышечку.

– Ого! – сказал Коля.

– Наташа Каплина подарила. Из Франции привезла, – сказала Катя; наверное, специально показала, чтобы Коля не слишком хвастался своей Финляндией.

– «Шанель»? Или «Ланком»? – спросил Коля.

– Ты что! – засмеялась Катя. – Читай! «Дювернье де Куасси». Слыхал? То-то. Очень редкая марка, между прочим. Дорогая и модная.

– Дай понюхать, – сказал Коля.

– Сейчас.

Катя нажала на колпачок флакона и слегка побрызгала себе на волосы и шею. Потом вытянула левую руку и чуть пшикнула на запястье, на то место, где под тонкой смуглой кожей виднелись нежные синеватые жилки. Помахала рукой в воздухе и протянула руку Коле – он как раз сидел слева от нее.

Коля нежно взял ее руку, уткнулся носом в запястье и вспомнил, как сошел с поезда в Хельсинки и как его сразу окутал чудесный, никогда не чуянный запах, аромат и свежесть. Чем пахло на наших советских вокзалах? О, этот за полверсты слышный запах вокзала! Запах креозота, которым пропитывают шпалы, запах горелого масла из колесных букс, дымок кипятильников, потный кисловатый запах толпы и застарелая аммиачная вонь из вокзальных сортиров.

А тут – вернее, теперь уже там, в Хельсинки, – как будто бы все кругом было сначала тщательно вымыто, а потом сбрызнуто каким-то приятным, свежим, нежным, ненавязчивым, но ощутимым одеколоном. Запах чистоты и свежести. Запах благополучия. Запах радости, бодрости и даже, наверное, счастья. Коля вспомнил, как он остановился, покрутил головой, вдохнул в себя этот запах поглубже, насладился им. Точно такой же запах был в здании вокзала и особенно в туалете, где все сверкало, блестело и пахло все той же чистотой и свежестью.

Он тихонько, почти незаметно прикоснулся губами к Катиному запястью, к теплым голубым жилкам, и еще раз вдохнул этот чудесный запах.

– Нравится? – спросила Катя.

– Очень! – сказал он. – Чудесно! Просто как в Хельсинки в туалете на вокзале.

– Ты что, дурак?! – Она отдернула руку.

– А что? Знаешь как там пахнет? – растерялся Коля. – Вот почти как эти духи. Очень хороший запах. Нет, правда хороший… Ты что?

Катя дрожащими руками засунула флакон в замшевый футляр, бросила в сумочку, вскочила со скамейки и пошла назад, к метро.

– Катя! Обиделась? – Коля догнал ее. – Ну извини!

– Все настроение мне испортил! – крикнула она и пошла быстрее.

– Катя!

– Отстань!

* * *

Так и не помирились.

Может, оно и к лучшему. В начале девяностых Коля стал торговать металлом, быстро и сильно разбогател, а потом его нашли застреленным в роскошной пятикомнатной квартире, где он жил один. Хотя говорили, что на самом деле это был не он, а специально вымытый, красиво одетый и потом убитый бомж. Но так ничего и не доказали. А Катя стала известным репетитором по английскому языку и живет честной, трудовой, вполне обеспеченной, но скучной жизнью.

Куда им было вместе?

Две девочки, куриные ноги и галстук покойника

тайное знание

У нас по соседству жили две девочки, вместе ходили в школу, а потом вместе поступили в институт. Они жили в одинаковых квартирах и в очень похожих семьях в смысле культурного уровня, достатка и привычек. И звали их тоже почти одинаково – Карина и Кристина. Они даже внешне были похожи: обе глазастенькие и темноволосые.

Они очень дружили, прямо не разлей вода. Кристина жила на пятом этаже, а Карина на четвертом, и вот Кристина за ней каждое утро заходила идти в школу. Ну и потом в институт тоже.

* * *

Но они были совсем разные. Кристина была правильная и ровная, отличница, с красивой гладкой прической, всегда модно одетая, а Карина – дикая и фриковатая. Училась неровно, волосы стригла под мальчика, ходила в солдатских ботинках, курила и пила пиво прямо из банки.

Алевтина Павловна, мама Кристины, часто говорила:

– Вот вы, девочки, уже выросли, вы уже на третьем курсе, пора вам обзаводиться постоянными мальчиками!

– А зачем? – нагловато спрашивала Карина.

– Вить гнездышко! – сладко улыбалась Алевтина Павловна. – Пора думать о семье.

При этих словах Кристина краснела и начинала теребить подол своего платьица от Живанши.

А Карина смеялась:

– Это еще зачем? Еще чего! Никогда не выйду замуж! – И она подтягивала драные джинсы и цыкала зубом, на который нарочно надела красную коронку – для прикола.

Алевтина Петровна боялась, что Карина будет дурно влиять на ее дочь, и очень страдала.

* * *

На четвертом курсе дикая Карина вышла замуж за одного ихнего аспиранта, после диплома родила и гуляла под окнами с коляской.

А благовоспитанная Кристина завела длинный тяжелый роман с мерзким пожилым женатым мужчиной, у которого было трое почти взрослых детей и брат – знаменитый гей-активист. Этот мужчина сразу объяснил ей, что почем, типа, «а не нравится – привет». Кристина плакала маме в колени, мама умоляла прекратить эти отношения, но Кристина рыдала: «Я его лю-у-у-ублю-у-у!!!»

* * *

Алевтина Павловна поняла, что это Карина навела на Кристину такую порчу. Сбросила на нее всю свою фриковатость и забрала у нее уютность и воспитанность.

Поэтому она взяла две обглоданных кошкой куриных ноги (купила сырую курицу и отнесла помойным кошкам), обвязала их галстуком, снятым с покойника- блондина (договорилась в морге), и в полнолунную ночь спустилась по веревке в квартиру, где жила Карина с мужем, ребенком и родителями, – ровно этажом ниже. Чтобы положить этот амулет Карине под подушку и вернуть ей порчу.

Раскачала веревку, запрыгнула на балкон. На цыпочках вошла в комнату. Двуспальная кровать, и детская рядом. Луна светит. Глядит Алевтина Павловна, а в кроватке вместо ребенка лежит белобрысый мужик с проломленной башкой. А на нем кошка сидит и зубы скалит и говорит:

– Дай хоть курицу дожрать!

А мужик раскрыл глаза и шепчет:

– Где мой галстук?

Алевтина Павловна как шарахнется, как завизжит.

Карина проснулась, вскочила с кровати голая, и ее муж, тоже голый, закричал:

– Кто тут? Что за дела? А если в глаз?

– Не волнуйся, Коля, – говорит Карина. – Это Кристиночкина мама.

– Извините, – говорит Алевтина Павловна. – Я ошиблась дверью.

– Ничего, бывает, – сказала Карина. – Я вас провожу. Вы только свой амулетик заберите.

Сунула ей за шиворот эти куриные ноги с галстуком и вежливо вытолкала на лестницу.

Алевтина Павловна позвонила в дверь собственной квартиры. Никто не открывал, потому что ее супруг крепко спал, а Кристины дома не было.

Так она и прикорнула на коврике. Задремала. Но в три часа ночи ее разбудила Кристина, которая возвращалась из гостей вся такая сияющая.

Она поцеловала маму и сказала, что ей сделал предложение один хороший человек и у них, наверное, до Нового года будет свадьба!

* * *

Но потом оказалось, что это брат ее пожилого мерзкого любовника, известный гей-активист. Правда, он сказал ей, что на самом деле бисексуал, так что все в порядке.

Ну, хоть так.

А главное, куриные ноги и галстук покойника – помогают, точно.

Принцы и принцессы

умножающий мысли умножает печаль

В субботу утром у Ани и Артема был секс – как всегда по субботам. Было нормально – в смысле, очень хорошо. Как всегда. Потом Артем полежал спокойно, глядя в потолок. Скосил на Аню глаза. Она лежала совсем голая и очень красивая.

Артем приподнялся на локте, внимательно посмотрел на нее и вдруг сказал:

– Как я тебя все-таки люблю!

– Даже интересно, почему? – улыбнулась Аня.

– Потому что ты прекрасная! – сказал он.

– Да ну! – засмеялась она.

– Ты что! – Он стал ее обнимать и целовать. – Ты… просто даже не знаю, как сказать. У тебя такое лицо, такие глаза… Такой носик, такие губки, зубки, шейка… Такая фигура, ножки и все на свете. Посмотри в зеркало, сама увидишь! Красавица. Просто принцесса. Нет, честно! Ты мне веришь?

– Верю, верю, – сказала Аня, высвободилась из его объятий, голая встала с кровати, подошла к окну, раздернула занавески, плавно и гибко потянулась.

– Вот! – радостно сказал Артем.

– Угу, – кивнула Аня, глядя в окно. – Ну, красавица. И что?

– В смысле? – спросил Артем.

– Да так. Ну, принцесса. А толку?

– Ты что в виду имеешь? – вдруг возмутился он. – Типа, «я принцесса, а где же мой прекрасный принц»? На «бентли», и чтоб как Том Круз? Или лучше даже как Брэд Питт? Ты об этом думаешь? Жалеешь? Мечтаешь? Варианты крутишь? Ну и… Ну и пожалуйста!

Потому что Артем был кто хотите, но не прекрасный принц ни капельки, и прекрасно все это про себя знал. Рост метр семьдесят один, если в ботинках. Не особо накачанный. Пятна от прыщей на правой щеке уже совсем вывели, но на левой еще немножко осталось. Спасибо, квартира бабкина. Но зарплата пятьдесят тысяч «с перспективой», а этой перспективе уже полтора года, и Аня последнее время ему про это напоминала каждое десятое число, когда деньги приходили на карточку. «Ну как там насчет перспективы?»

– Ну и пожалуйста! – повторил он.

Аня резко повернулась к нему, хотела, наверное, что-то серьезное ответить, но вдруг решила не ссориться. По крайней мере сегодня.

– Ты что! – сказала она. – Совсем с ума?

Она снова бросилась в постель, обняла Артема.

– Ты что! Ты такой классный!

– Да ну? – нахмурился он.

– Вот тебе и ну! – говорила она, забираясь к нему под одеяло, прижимаясь и ласкаясь. – Ты такой образованный. Закончил крутой институт. Работа такая классная. Столько книг прочитал. Я столько названий даже запомнить не могу. Обо всем можешь поговорить, с тобой так интересно вместе… Мужчина должен быть, самое главное, умный.

– Да ладно, какой я такой умный.

– А вот такой, – даже несколько запальчиво сказала Аня. – Очень умный! Самый умный!

Она начала его обнимать и гладить со всей определенностью.

«А если я такой умный, образованный и интересный, – думал он, ответно лаская Аню, – если я такой замечательный, то почему же ни одна кандидатка наук из отдела анализа на меня даже не посмотрит? Не то чтобы поговорить в буфете про умное… Даже Сонька Маклакова, хотя она только соискательница. Может, самому соискателем прикрепиться? А то так вся жизнь с этой прекрасной принцессой. Утром секс, днем кекс, вечером мультиплекс. Господи, твоя воля».

– Ты чего задумался? – вдруг спросила Аня.

– Я?

– Смотришь в одну точку.

– Тебе показалось.

– Наверное, – легко вздохнула Аня. – Давай я лучше в душ пойду.

– Давай, – тоже вздохнул Артем.

О гордости и покаянии

повесть зело душеполезна

– Сын мой, я верю тебе, – сказал игумен одного из московских монастырей известному актеру Алексею Кафтанову. – Верю в искренность твоего раскаяния, в серьезность твоего намерения посвятить себя Богу. Но ты уже не так молод, и душа твоя изъедена грехом гордости. Гордость же есть величайший грех, первейший из смертных грехов, яко рече святой Григорий Великий. Посему тебе я назначаю особое послушание. Благословляю тебя работать уборщиком в гостинице. Суть же послушания не только в труде и молитве, но и в том, что тебя, человека весьма известного, вполне могут узнать некоторые постояльцы. Тебе надлежит смиренно вынести их вопросы и, может быть, злые насмешки или обидную жалость.

– Отец игумен, а что мне отвечать? – спросил Кафтанов. – Если меня спросят, почему я раньше был на глянцевых обложках, а теперь полы мою в туалетах?

– Отвечать следует: «На все воля Божья». Будто сам не знаешь.

– Отец игумен, а можно говорить людям, что я теперь в монастыре и таково мое послушание?

– Ладно, – сказал игумен. – Можно.

* * *

Кафтанов катил свою тележку по гостиничному коридору. Заглянул в бумажку. Остановился. Карточкой отпер дверь номера. Взял с тележки ведро, швабру и корзинку разных бутылок, щеток, губок и прочих уборочных принадлежностей.

Вошел в номер.

Это был обычный номер с большой кроватью. Сбоку – дверь в санузел. Но в кресле у окна сидела женщина. Довольно молодая – до тридцати лет – и вполне красивая стандартной блондинистой красотой. Длинные ноги, ухоженные ногти, модные часики, аккуратная стрижка.

– Ах, извините! – Кафтанов шагнул назад. – Вы еще не выехали?

– Нет, – сказала женщина. – Номер еще не убрали. Странно! Вроде нормальный отель. Но я не желаю торчать целый час в холле или в баре! Так что давайте живее.

– Да, да, – смутился он. – Но я лично тут ни при чем…

– Да какая мне разница!

Она недовольно покосилась на Кафтанова, который был в длинной темной одежде, в шапочке и с несильно отросшей, но заметной седой бородой.

– Приношу вам искренние извинения от имени администрации гостиницы, – сказал он. – Позвольте, я перестелю постель.

– Сначала уберите туалет. Там так грязно!

В туалете в самом деле очень грязно: серые хлопья засохшей мыльной пены на раковине, на полу лужи и капли, за унитазом клочья волос. Кафтанов убирал эту гадость, давясь от омерзения.

– Сие есть работа над моей душой, закосневшей в гордости, – шептал он, икая и боясь, что его сейчас просто вырвет. – Господи, милостив буди мне, грешному, милостив буди мне, грешному, Господи, милостив, милостив буди…

* * *

Вдруг раздался бодрый мужской голос:

– Привет. Прости, опоздал. Что это за швабра? Здесь кто-то есть?

– Убираются! – ответила женщина. – Привет.

Кафтанов, промывая унитаз, прошептал:

– Плебейка. По-русски научись. Не убираются, а делают уборку. Или убирают. О Господи, это гордость моя говорит во мне… Господи, милостив буди мне, грешному…

– Вот черти! – воскликнул мужчина, распахнув дверь туалета. – Девушка, нельзя ли слегка поторопиться?

Кафтанов, стоя на коленях около унитаза, обернулся.

Мужчина проглотил язык почти в буквальном смысле: издал какой-то булькающий звук. Потому что перед ним была не девушка, а немолодой бородатый человек в монашеском подряснике и скуфейке на голове. Но со знакомым лицом.

Кафтанов тоже был неприятно удивлен, потому что этот человек оказался его старинным приятелем: крепкий такой бизнесмен с некрасивой фамилией Юклин.

– Привет! – бодро вскричал Юклин, справившись с изумлением. – Привет, Леша! Понимаешь, нам с Дашей предстоит очень важный, сложный и долгий разговор. Да, кстати. Позволь тебе представить. Это Даша, жена Вадика, моего сына. – Стоя в дверях туалета, он обернулся в комнату. – Даша, это Кафтанов дядя Леша, ты его должна помнить. Нет? Ну хотя бы по кино! Ну?

Даша встала в дверях рядом с Юклиным и спросила:

– Вы – Алексей Кафтанов? Невероятно! Я вас даже не узнала! У вас будет новая роль?

– Ну, в общем, да, – сказал Кафтанов, не поднимаясь с корточек и не выпуская из рук бутылку со средством для мытья унитазов. – Совсем новая.

– И вы к ней так готовитесь? – Даша подняла брови.

– Ну да, в общем…

– Как интересно! – всплеснула руками Даша. – Я всегда завидовала актерам!

– Ох, ну перестань, – сказал Юклин.

– Почему это «перестань»? – возразила Даша. – Алексей… Э-э-э, простите, как вас по отчеству?

– Алексеевич, – сказал Кафтанов, глядя снизу вверх.

– Алексей Алексеевич, я правда мечтала стать актрисой. С детства.

– В детстве все мечтают, – успокоительно сказал Юклин. – Я тоже мечтал. Стать гонщиком «Формулы-1».

– Я и сейчас не теряю надежду! – улыбнулась Даша. – Вдруг мне повезет?

– Стать гонщицей «Формулы-1»? – хмыкнул Кафтанов.

– Зачем вы насмехаетесь? – обиделась она. – Сняться в хорошем сериале!

– Понял, – покивал Кафтанов. – Вы тоже сюда пришли… э-э-э… готовиться к роли?

Даша отступила на два шага, резко повернулась и отошла к окну.

Юклин подошел к Кафтанову поближе, нагнулся, положил руку ему на плечо и то ли ласково погладил, то ли этак легонько потрепал.

– Понимаешь, старичок, – сказал он, – у нас, в нашей большой семье, возникли некоторые чисто семейные финансово-имущественные проблемы, понимаешь? Поэтому мы с Дашей решили здесь, так сказать в тишине и покое, все разобрать. Посмотреть бумаги… Ты понимаешь? Поэтому мы сняли номер в гостинице… – Юклин показал на портфель, который стоял на журнальном столике.

– Да, да, конечно, – смиренно ответил Кафтанов.

Он встал, подобрал свои веники и ершики, вышел из туалета, прошел мимо Юклина, подошел к кровати, стащил с нее одеяло и простыню, наволочку.

– Ты что? – спросил Юклин.

– Постель перестелить, – так же смиренно ответил Кафтанов.

– С ума сошел?! – заорал Юклин. – Ты что, мне не веришь?

– Положено перестелить, – вздохнул Кафтанов.

– Что с тобой?! Как ты здесь оказался?

– На все воля Божья.

– Лучше бы ты у меня попросил денег! – продолжал орать Юклин. – Если совсем уж денег нет! Я бы тебе дал! А ты нанялся за мной следить!

– Че-го? Ко-го? Ты в своем уме? – заорал в ответ Кафтанов. – Ты кем себя считаешь? Да ведь ты… Да ведь он… – И тут Кафтанов подошел к Даше, которая так и стояла, отвернувшись к окну, и по ее спине видно было, что она черту душу бы продала, только бы не было этой позорной сцены. Он взял ее за плечо и развернул к себе. – Вы-то, надеюсь, понимаете? Да ведь он очень средний бизнесмен! Небольшой такой бизнючок! И чтобы я?! Даша, вы же знаете, кто я! Стал бы я за деньги за ним следить?! Он просто псих! У него бред величия!

– Тогда скажи, что ты здесь делаешь. – Юклин схватил его за рукав подрясника.

– Я поступил в монастырь, – медленно и отчетливо произнес Кафтанов. – Спасаться и каяться. Но душа моя изъедена грехом, прежде всего грехом гордости, и мне отец игумен назначил такое послушание. Меня могут узнать постояльцы. Вот, например, ты меня узнал. Думаешь, мне это приятно? Но я держусь. Мне надлежит смиренно вынести все вопросы, насмешки или обидную жалость.

– Врешь! – крикнул Юклин. – Даша, ты ему веришь? Ты ведь знаешь, кто он? Читала про него в журналах? Смотрела, как он изгалялся у Малахова? Ты веришь, что этот богемный тусовщик, гурман, бабник, пьяница может уйти в монастырь? Ха-ха! Он врет!

– Нет, это ты врешь! – ответил Кафтанов. – Открой портфель и покажи эти ваши семейные финансовые бумаги. Завещания, дарственные, выписки со счетов. Вблизи не надо. Можно издали. Так, помаши бумагами с трех метров. А?

– Да зачем это! – проникновенно сказал Юклин. – Надо верить друг другу. Я, например, тебе абсолютно верю. Алешенька, друг мой дорогой, я верю, что ты теперь монах, каешься, смиряешь гордыню и все такое. Какая сила духа! Ты молодец. Ты большой человек! Даже завидно!

– Честно веришь?

– Честно, честно! – Юклин прижал руку к сердцу. – А ты мне веришь?

– И я тебе верю, – поклонился Кафтанов. – Спаси Христос.

– Спасибо, – сказал Юклин. – Ну, мы пойдем. Даша, все, пойдем отсюда.

– Погодите! – остановил его Кафтанов. – Куда вы пойдете? Зачем? Вы же собрались поговорить о делах. Я сейчас постель перестелю и уйду. Минутку буквально.

– Спасибо, друг, – растроганно улыбнулся Юклин. – Или теперь уже «отец»? Спасибо, отец!

– Вы врете! – вдруг со слезами воскликнула Даша. – Вы оба врете! Вы тут все всё врете! Идите вы все к черту! – Она повернулась к Кафтанову: – Зачем ты притворяешься, что первый раз меня видишь? Зачем ты ко мне на «вы»?

– А ты зачем притворяешься? – возмутился Кафтанов и передразнил, сюсюкая: – «Ах, вы тот самый Алексей Кафтанов! Ах, у вас новая роль!»

– Сдохните вы все! – закричала Даша.

Хлопнула дверью, и только каблуки по коридору.

* * *

Юклин дернулся было к двери, но потом махнул рукой и сел в кресло.

– Спаси Господи рабу твою Дарью, – сказал Кафтанов, садясь на угол кровати. – Наставь ее на путь истины.

– Это цинизм? – помолчав, спросил Юклин.

– Бог с тобой, – ответил Кафтанов. – Это раскаяние.

Юклин открыл портфель, вынул бутылку дорогого красного вина. Достал фрукты, пирожные, поставил на журнальный столик. Швейцарским перочинным ножом содрал с бутылки колпачок, ногтем отогнул от ножа маленький штопор, начал вкручивать его в пробку.

– Вот нормальный штопор, держи, – сказал Кафтанов.

Юклин откупорил бутылку. Налил себе в стакан – там на столике стояли стаканы на стеклянном подносе, как всегда в гостиницах.

– А мне? – сказал Кафтанов.

– А тебе можно? – удивился Юклин.

– Можно, можно! – Кафтанов постучал ногтем по этикетке. – «Его же и монаси приемлют».

Третье лицо

коллизия

Разговор зашел о сексуальных домогательствах – о чем же еще говорить в интеллигентной компании, когда от политики всех тошнит, но дело Вайнштейна еще не утихло и раздаются все новые и новые обвинения по адресу известных персон?

Кто-то сказал, что это типичный случай антиисторизма. Каких-то тридцать лет назад нечто было обычным флиртом – а теперь считается недопустимым насилием. Да взять само слово «изнасилование»! Времена меняются в сторону все большего и большего уважения личности. Раньше изнасилованием считался насильственный секс в прямом и грубом смысле, а теперь это означает секс недобровольный. Просто вынужденный, и все тут. От и до. Даже легкий моральный напор типа «но ведь ты же моя жена!» – тоже своего рода изнасилование. Правда, супружеское, но все равно. «Это прекрасно и гуманно, – возразили ему, – но поди пойми, где граница добровольности? В конце концов, девяносто процентов всех наших поступков – вынужденные». Кто-то вспомнил о «культуре изнасилования». «Нас всех, мужчин и женщин, насилует государство! – сказал четвертый собеседник. – Rape State!» И он огляделся, гордясь таким эффектным словосочетанием.

Среди нас был один немолодой человек, Евгений Васильевич Н.

– Все это очень интересно и дает пищу уму, – сказал он. – Но позвольте я расскажу вам некий случай. Изумительная правовая и нравственная коллизия.

* * *

– Итак, – начал он, удобно расположившись на диване, – это было на самом излете брежневских времен. Но «лично дорогой Леонид Ильич» был еще жив, это я точно говорю, потом поймете почему. Кажется, это был восемьдесят первый год. Или весна восемьдесят второго.

Был у меня друг Юрка Грунский, парень веселый, добрый, хороший, но чуть мутноватый: путался с фарцой и сам фарцевал, хотя при этом учился на третьем курсе во вполне престижном вузе. Правда, некоторые именно поэтому звали его «четким парнем». Стыдно признаться, но мы любили Юрку еще и потому, что у него была огромная квартира на Кутузовском. В том самом доме нумер двадцать шесть, в боковом крыле. Конечно, квартира была не его, а покойного папаши, а покойный папаша был когда-то замом у Славского в Средмаше, потом в ЦК завсектором у Сербина и, как иногда с такими людьми случается, умер при неясных обстоятельствах. «Тихо скончался в автомобильной катастрофе», сравнительно недавно, ежели считать от того случая, о котором я хочу рассказать. А Юркина мама совсем помешалась на здоровье и по полгода жила то в Крыму, то в Пятигорске. Дышала свежим воздухом и пила минеральные воды. Так что Юрка жил в пятикомнатной квартире совсем один, ну и мы там клубились. Хотя по факту он жил, конечно, не один, потому что у него почти всегда кто-то ночевал.

* * *

Однажды нас собралось человек семь или восемь. Музыка, вино, трепотня. Дым столбом – все курят. Я смотрю: девчонок больше, чем ребят. Четыре на три. Или даже пять на три. «Ого! – думаю. – Значит, мне точно что-то обломится». Танцы начинаются. Приглашаю одну – нет, не обламывается. Я так нежно за талию, что-то заливаю, стараюсь прижаться, а девушка раз – и выскальзывает. С другой такая же история, я ее в танце беру за руку, пальчики перебираю, жду ответного пожатья – фигушки. Щекой трусь об ее ухо, опять что-то шепотом заливаю – ноль реакции: хихикает в ответ, но больше танцевать со мной не хочет. Ну а еще двух пытаться кадрить без мазы. Одна – Юрки Грунского постоянная. Мы пришли, а она уже нас встречает. «Здрасьте, как мы рады вас видеть!» – как бы за хозяйку, понимаешь ли… А вторая с Бобом, был у нас такой мальчик. Ну, неважно.

В общем, раз кругом такой афронт, я иду на кухню, взяв с собой полстакана водки с общего стола. Юрка мне рукой помахал, я раздраженно от него отвернулся. В кухне сел на табурет и сижу. Попиваю ее, проклятую, прихлебываю, хлебушком закусываю и думаю о своей невезучей жизни. Курю, разумеется. Наверное, полчаса так просидел.

Входит Юрка.

– Вот ты где, – говорит. – Ты чего?

– Да так, – говорю. – Скучно стало.

– Ой, хорош! Давай, иди общайся с девушками! Девушки скучают!

– Меня, – говорю, – девушки не любят! Сижу сочиняю письмо. Обращение во Всемирную лигу сексуальных реформ.

Это цитата из Ильфа-Петрова, если кто забыл. Из «Золотого теленка». А мы тогда знали.

Юрка ржет.

– Ладно, Паниковский! Не паникуй. Тебя некоторые девушки очень даже любят. Светка, например. Вот эта, беленькая. Ты ей понравился.

– Она меня отшила!

– Она просто стесняется, ты что! – Он глаза округлил и руками всплеснул. – Она мне сама только что сказала: «Какой этот Женя мальчик хороший, но какой-то робкий, зажатый!»

– Брось!

– Это ты брось, – говорит Юрка. – Давай допивай и иди ухаживай за девушкой.

Я допил водку из стакана. Потом, проходя мимо стола, еще хватанул коньяку и пошел искать ее по всей квартире. Смотрю, в прихожей одна девушка – та, что лишней оказалась, – сапоги надевает, а Юркина подруга с ней прощается этаким семейным тоном, прямо как законная жена со стажем, тю-тю-тю: «Мы так рады, что ты нас навестила!» Сунулся в одну дверь – там уже Боб на диване со своей. Сунулся в другую – там вовсе гардеробная. Открыл третью – вроде спальня Антонины Павловны, Юркиной мамаши. На кровати сидит эта самая Светка.

– Привет! – говорю.

– Еще раз здрасьте, – отвечает. – Сигареты принес?

Я выскочил, вернулся с пачкой сигарет и пепельницей. Чиркнул зажигалкой. Она спокойно выкурила сигарету, загасила окурок и вдруг обняла меня и поцеловала. Крепко и даже, я бы сказал, порывисто. Страстно, не побоюсь этого слова! Мы быстро разделись и – плевать на все! – покрывало скинули и под одеяло. В чистейшую хозяйскую постель! Хорошо было. Всё сделали. Полежали рядышком, отдохнули. Потом мне еще раз захотелось, но, видно, выпил много, возникли проблемы. Она меня быстро привела в готовность, и опять было очень хорошо, она целуется, стонет, бормочет – в общем, чувствую, девушка влюбилась!

С этим радостным чувством засыпаю, нежно обняв ее сзади за талию.

Просыпаюсь – девушки нет.

Натягиваю штаны, шлепаю на кухню. Там как раз Юрка Грунский воду пьет из чайника, прямо из носика. Время половина седьмого утра.

– А где Светка? – спрашиваю.

– Не знаю. – Он зевает. – Пойду еще подремлю. Воскресенье же.

* * *

Уходя, я спросил у Юрки ее телефон.

Позвонил тем же вечером. «Здравствуй, Света, это Женя». – «Кто-кто?» – «Ну кто, кто… Женя, мы вчера с тобой…» Бросает трубку. Я перезваниваю – трубку не берет. Я выждал час, снова звоню. «Светлана, ты почему говорить не хочешь?» – «Чего тебе надо?» – «Давай встретимся. Когда мы встретимся?» – «А шел бы ты!» – и снова бросает трубку.

Я на всякий случай позвонил Юрке, изложил ситуацию.

Он говорит:

– Черт знает. Придурь какая-то. Вожжа под хвост.

Ну, вожжа так вожжа. Хотя жалко. Хорошая девушка. Я уже было понадеялся на серьезные отношения. Я ей звонил еще раз десять – с тем же успехом.

* * *

Довольно скоро умирает Брежнев. То ли через год, если мы собирались прошлой осенью, то ли через полгода – если этой весной. Считая от события – ну, вы поняли.

Юрка Грунский на полном серьезе в конце ноября собирает у себя дома поминки по «лично дорогому». Он жуткий фигляр был, наш Юрочка. Был, был, увы- увы. В девяносто восьмом очень сильно задолжал под дефолт, удрал в Америку, а дальше непонятно. То ли там его достали, то ли он сидит ниже травы под чужой фамилией. В общем, нет его больше в нашей милой компании.

А тогда он был бодр и весел. Собирает поминки, стол ломится, ребят человек двадцать. Произносит как бы благодарственные тосты. Дескать, семья Грунских будет вечно благодарна лично дорогому Леониду Ильичу, который еще в пятьдесят девятом выдвинул нашего папочку на ответственную работу – но все это шамкающим брежневским голосом, «гэкая», чмокая, запинаясь. «Сиськи-масиськи».

Ну мы же все дураки, нам же по двадцать лет. Ну, по двадцать два. Нам хорошо, нам хочется смеяться!

Я Юрку спрашиваю через стол:

– А почему ты Светку не позвал?

Я-то рассчитывал увидеть ее на этой вечеринке. Как-то объясниться. Пусть бы она мне сказала, что я не так сделал. А Юрка Грунский посмотрел на меня и отмахнулся. В прямом смысле рукой махнул, вот так. Я, признаться, слегка обиделся.

Когда все разошлись, я остался и все-таки подловил его в коридоре.

– А теперь ты мне расскажи, что случилось.

– А то ты не понял.

– Ничего я не понял!

– Ну, раз ты сам просишь… – Юрка Грунский отвел меня в комнату, в мемориальный, так сказать, кабинет его папаши. На стенах разные памятные фото. Брежнев, Курчатов, еще какие-то непонятные деды с золотыми звездами. – Садись на диванчик, не падай. Какой ты, братец, все-таки тупой.

Зачем-то снял пиджак и рубашку. Остался в одной майке.

– Ты чего обнажаешься? – спрашиваю.

– Потому что ты тупой. Но при этом, скорее всего, ты благородный. И захочешь мне бить морду.

– Когда? – невпопад спросил я.

– Когда я скажу, что это я Светку заставил тебе дать. Понял? – И повторил, будто диктовал: – Я. Ее. Заставил. Тебе. Дать. Потому что ты был такой грустный- грустный, и мне стало тебя жалко-жалко! – Он усмехнулся ласково, но чуточку презрительно. – Я, конечно, гад, подлец, подонок, да? Но бить мне морду все равно не надо, – тут Юрка Грунский поиграл мышцами, – потому что я тебя вырублю одной левой. А если правой, то совсем. Это причина номер один.

У него на самом деле были жуткие мускулищи. Я раньше как-то не обращал внимания или не видел его без рубашки. А тут просто струсил от таких мослов и шаров, честно скажу.

– Причина номер два, – засмеялся Юрка, видя мой испуг. – Ты ведь воспитанный человек. Вот ты съел пирожное в моем доме. Кстати. Она тебе сосала?

Я машинально кивнул.

– Вот! – сказал он. – Это я ей велел.

– Ты гад, – сказал я.

– Я так и знал! – хохотнул он. – Ты съел очень вкусное пирожное, а вместо «спасибо» хочешь плюнуть в тарелку. А это свинство.

Я сидел совсем огорошенный, а Юрка продолжал:

– Но ты не переживай. Я ее не бил, не делал больно. Боже упаси! Пальцем не прикоснулся. Я просто убедительно попросил. Ну хорошо, пригрозил. Но пригрозил, что называется, вообще. Я не намекал ни на какой компромат. Нет у меня на нее компромата! И на ее родителей – тоже нет! Откуда? И нет у меня возможности потом ей жизнь испортить, базар-вокзал, фанера- фикус, ну кто я такой? Папа умер сто лет назад, а если бы я его попросил, дескать, сделай говна одной моей знакомой – он бы меня не понял. А понял бы – убил бы на месте из именного золоченого пистолета. Потому что благородный человек. Я, к сожалению, не в него получился, – вздохнул Юрка и почесал свои кошмарные бицепсы.

Помолчал и продолжил:

– И тем более я не говорил там, к примеру, «убью» или «нос сломаю». Только типа «веди себя хорошо, а то потом сама пожалеешь», «а то локти кусать будешь», «ты ведь меня знаешь» и тэ пэ. Это в суде не проходит. Неопределенные угрозы не считаются. Разъяснение пленума Верховного суда. Вот какой я гад, подлец и негодяй. Самое главное, «веди себя хорошо!».

* * *

Ах эти замечательно скользкие и мерзкие слова – «веди себя хорошо!». Слушая этот рассказ, я вспомнил эпизод из повести Юрия Трифонова «Долгое прощание».

Известный драматург Николай Смолянов хочет предложить свою любовницу, актрису Лялю Телепневу, некоему очень большому человеку, товарищу Агабекову. Приходит с нею к нему в гости на какой-то домашний праздник, все пьют-веселятся, потом он пропадает ненадолго, «уехал за товарищем, скоро вернется». Долго не возвращается. Гости уже разошлись. Она сидит с Агабековым. Тот в кабинете прилег на диван, жалуется на жизнь, на работу, пытается взять ее за руку.

«Вдруг – звонок телефона в большой комнате. Николай Демьянович слабым голосом, едва слышно сквозь треск – из автомата – сообщил, что застряли в Замоскворечье, сели в кювет, машин нет, никто не вытащит до утра.

– Ты уж меня извини, переночуй там, у Александра Васильевича, а утром я тебя заберу. Только веди себя хорошо. Слышишь? Веди себя хорошо!»

Вот это «веди себя хорошо»! Сделай что просят. Но потом в ответ на все упреки – что, мол, хотел меня подложить под важного человека, говорил, чтоб я «вела себя хорошо», – можно выпучить глаза: «Да ты что? Я же наоборот, в смысле, если он приставать начнет, то ни-ни! Чтоб вела себя хорошо, как нормальная порядочная женщина!»

Ляля Телепнева, услышав это «веди себя хорошо», сразу же ушла:

«Хозяин дома пытался уговорить, даже вскочил с дивана с неожиданной живостью. Куда? Что случилось? Не отдавал сумочку. Нет, нет, должна идти непременно. Но почти два часа ночи! Ничего, есть такси. А если вызвать домой? Нет, нет. Нет, нет, нет! Нет, исключено, совершенно невозможно. Сумочку – на память. Бегу, бегу, извините, большое спасибо».

* * *

Меж тем Евгений Васильевич Н. продолжал пересказывать свой тогдашний разговор с Юркой Грунским:

– Самое главное, «веди себя хорошо!», – еще раза три повторил Юрка. – Кто докажет, что это значит что-то плохое? Может, я как раз наоборот имел в виду? Типа, «не давай кому попало». Не, ну скажи, я правда гад?

– Но почему она тебя послушалась?

– Уважает! – хохотнул Грунский. – Мы с ней были когда-то, кстати говоря. Недолго. Полгодика. Или даже меньше. Возможно, она это сделала отчасти даже назло мне.

* * *

– Потом я все-таки ее настиг, – сказал Евгений Васильевич. – Я ее долго искал. Не знал ни адреса, ни фамилии, ни где учится. Для меня найти ее и поговорить с ней стало навязчивой идеей. Все случается случайно. Я случайно увидел ее на улице, лет через пятнадцать, считай, в девяносто шестом. Бросил все дела и пошел за ней. Потом следил за ее домом. Потом поймал ее, представляете себе, как настоящий насильник – в лифте.

– Света, прости меня, – попросил я. – Я не виноват. Я ничего не знал. Юрка мне ничего не сказал, клянусь. Я думал, что все на самом деле.

– Я это поняла, – сказала она.

– Но как?

– По глазам, по лицу.

– Там было темно.

– Все равно. По голосу, по всему.

– Почему ты мне не сказала, что тебя заставляют? Не шепнула? Не заплакала? Разве бы я не понял? Я бы понял.

– Не знаю, – сказала она. – Как-то так.

– Жалко, – сказал я.

– Не знаю. Главное, ничего уже невозможно. Ну, все.

Она убрала мою руку с кнопки «стоп», нажала на первый этаж. Двери раскрылись. Я вышел, она сказала мне «пока» и поехала наверх.

* * *

– Вот такое, если можно так выразиться, «изнасилование через третье лицо», – продолжил Евгений Васильевич после небольшой паузы. – Юрка Грунский не насиловал, он произнес какие-то туманные неопределенные слова. Я тоже не насиловал, наоборот – меня обнимали-целовали. А изнасилование все-таки было! Удивительная коллизия, я же говорю.

– Да, – подал голос какой-то казуист. – А вот скажите, – обратился он к Евгению Васильевичу, – а может ли быть такая же история с женщиной?

– В смысле?

– Женщина занимается сексом с мужчиной, ей кажется, что он на самом деле ее любит, хочет, жаждет, а потом выясняется…

– Что выясняется? – поморщился Евгений Васильевич.

– Что он это все делал под давлением обстоятельств. Или под чьим-то личным давлением.

– Какой вы, однако, формальный, – усмехнулся Евгений Васильевич и добавил: – Я бы не отказался от рюмки коньяку.

Семья и школа

ах, эти ножки!

В наш класс, 9-й «А» школы № 7 Центрального района, второго сентября пришла новая девочка. Лена Фарафонтова. Маленькая, худенькая такая крыска с сивыми волосенками, забранными в тощий хвостик. Ну, серый форменный пиджачок. Блузочка с красным шнурочком; шнурочек бантиком повязан. Юбка с красным галуном. У нас отличная школьная форма, дизайнерская; но на этой Лене все сидело криво и косо. Видно, она всю жизнь проходила в трикотажных свитерках и нормальную одежду носить не умела. Ну, что еще? Ноги голые, потому что тепло. Носочки. И кроссовки застиранные вместо форменных туфель.

Пришла на второй урок, между прочим. Встала у двери и сказала:

– Здрасьте, я Лена Фарафонтова, мы переехали, и я теперь с вами буду учиться. А где можно сесть?

Даша Филонова встала со своей первой парты, подошла, осмотрела ее всю с головы до ног и обратно. Она была у нас самая главная. Альфа-альфа. Самая красивая. Тоже в форме, кстати говоря. Но как на ней смотрелось! Как в журналах или в кино. Она была дочка дяди Васи Филонова, нашего местного олигарха. Он держал все продуктовые, три сети: «Изумруд», «Лилия» и «Монетка». Для богатых, для нормальных и для тех, кто экономит. И еще у него были мебельная фабрика и речной порт.

Дашка, значит, подошла к ней и говорит:

– Это что за овца отстойная?

А та отвечает, губы дрожат:

– Мы переехали, и вот меня, значит, к вам в класс записали… Где можно сесть?

– Твое место – у параши! – Дашка говорит. – А лучше в колледж, на ткачиху.

И смотрит на нее и ржет.

Тогда эта Лена Фарафонтова вдруг отходит на полшага и ногой бьет Дашку прямо в грудь. Дашка падает, а Лена еще ей по животу добавляет. Мы все прямо языки проглотили. А она подошла к Дашкиной первой парте, вышвырнула оттуда ее портфель, смахнула на пол ее тетрадки и ручки и села на освободившееся, так сказать, место.

Ни слова больше не сказала.

Дашка подхватила свои вещички – и в дверь.

* * *

Вечером того же дня Дашкин папаша, дядя Вася Филонов, пришел в ресторан «Тютчев» на главной улице. Видит: за столиком Фарафонтов сидит, вроде ужинает. Он знал Фарафонтова – не лично, а вообще. Это был какой-то некрупный чинарь в Заречной управе. Подошел к нему, чтоб убедиться на всякий случай.

– Ты, что ли, Фарафонтов?

– Я, – говорит тот. – Чем могу служить?

– Это твоя секелявка сегодня в нашу школу пошла?

– Да, – тот вежливо отвечает. – Мы, видите ли, переехали. Раньше жили в Заречном районе, а вот теперь, значит, в центре живем. Ну и девочка, соответственно, перевелась. Хотя не хотела. Знаете, менять коллектив для ребенка тяжело, сами понимаете…

– Заткнись, – перебил Филонов. – Я, знаешь, крови не хочу. Дети, все такое. Но край надо знать. Я так решил: ты свою мокрощелку сам сдай ментам. За хулиганство. Прямо вот сейчас иди и сдавай. А не сдашь – я тебя, сука, закопаю!

И кулаком вертит у него перед носом.

Вдруг налетают четыре лба, двое резко вырубают охранников дяди Васи Филонова, а двое ему самому больно заламывают руки и нагибают перед Фарафонтовым. А тот достает из кармана визитку и сует ему под нос.

Блин! А там написано: Фарафонтов Николай Сергеевич, ответственный координатор уполномоченных служб.

– Раскрой рот! – И Фарафонтов пихает Филонову свою визитку прямо в пасть. – Жуй! И глотай!

Тот жует. А куда денешься?

– Проглотил? Все понял? Молодец, – говорит Фарафонтов. – Пускай твоя дурочка извинится перед моей дочерью. Прямо вот завтра, громко, перед всем классом, и забыли. Или посажу на десять лет с конфискацией. Твоя жена будет посуду в столовой мыть, а дочка в плечевые пойдет. Всё. Отпустите его, ребята, – это он уже охранникам.

* * *

На другой день на первой переменке Даша Филонова подошла к Лене Фарафонтовой и громко говорит:

– Извини меня, пожалуйста, Лена. Я была неправа. Я больше не буду. Прощаешь?

– Фигня вопрос, – говорит Лена. – Вылижи мне сейчас ножки при всех, и всё, забыли.

Снимает кроссовки, и носочки тоже, и закидывает голые ноги на парту.

А куда денешься?

Дашка ей лижет, а Лена командует:

– Так-так. Пальчики соси. Мизинчик пропустила. А теперь язычком между пальчиками, вот так… Вот так… Ого! А ты умеешь! Ну, ты просто класс! Ой-ой-ой… Ну еще чуточку… Ну всё, умница моя хорошая…

Поцеловала Дашку в щеку.

* * *

С тех пор они подруги не разлей вода.

И даже сказали по секрету одной девочке, что после школы поедут в Голландию оформить, так сказать, свои отношения.

Ожерелье и предсказуемость

об искусстве новеллы

Поговорим чуть-чуть о новелле. О моих рассказах с самыми неожиданными развязками все равно иногда говорят: «Ну, тут всё предсказуемо!» Вы знаете, очень часто в таких словах есть какая-то правда. Я бы сказал так: в новелле любая, особенно финальная «непредсказуемость» предсказуема сама по себе.

Так сказать, по определению жанра.

Когда в новелле О. Генри «Пока ждет автомобиль» юная красавица-аристократка исповедуется скромному клерку, любой читатель с минимальным читательским опытом – да просто жизненным опытом! – понимает, что сейчас будет какое-то qui pro quo, он окажется не тем и она не той. Почему читатель это понимает? Да хотя бы потому, что если бы девушка действительно была аристократкой и богачкой, а молодой человек – в самом деле клерком, то это было бы началом длиннющего слащавого романа. Страниц на двести самое малое. А тут всего четыре странички. А если все так и есть на четырех страничках, то зачем было огород городить?

Ведь даже в быту мы, слушая рассказ приятеля о субботней поездке на дачу, где он встретил кого-то (странного оборванного мужика; заплутавшего туриста; соседку, которая приехала к себе на дачу без мужа и ребенка), мы все время подстегиваем рассказчика: «Ну и что? а дальше? а что она? а ты? и что потом?» – а если выясняется, что «потом ничего», мы разочарованы. Зачем все это рассказывать, если не произошло ничего интересного, неожиданного? Но когда что-то неожиданное происходит, мы невольно, совсем не желая обидеть рассказчика или автора новеллы, восклицаем: «Я так и знал!» или: «Ой, как все предсказуемо!»

Давайте вспомним знаменитый рассказ Мопассана «Ожерелье».

* * *

Скромный чиновник Луазель скопил четыреста франков на покупку охотничьего ружья. Но отдал эти деньги на платье Матильде, своей красавице-жене, – пойти на бал. Вдобавок она взяла у богатой подруги, госпожи Форестье, бриллиантовое ожерелье. Она блистала на балу – кажется, сам министр заметил ее…

А по дороге домой Матильда потеряла ожерелье.

Нашли почти точно такое же в ювелирном магазине. Тридцать шесть тысяч франков! Муж назанимал денег, где только можно было. И где нельзя тоже, у ростовщиков, под ужасные проценты. Супруги Луазель начали упорно и медленно отдавать долг, отказывая себе во всем. Через десять лет они выплатили все. Матильда подурнела и постарела, стала жестче, грубее, как бывают хозяйки в бедных семьях.

Однажды она встретила на улице госпожу Форестье и рассказала всю эту историю.

– Вы купили новое ожерелье взамен моего? – изумилась Форестье.

– Да! А ты так ничего и не заметила? Они были очень похожи!

Она улыбнулась торжествующе и простодушно.

Госпожа Форестье схватила ее за руки.

– Бедная моя Матильда! Ведь мои бриллианты были фальшивые! Они стоили самое большое пятьсот франков!

* * *

Вот так заканчивается эта классическая, очень трогательная новелла о жестокой судьбе, о мелких случайностях, которые правят миром.

У новеллы «Ожерелье» есть два родовых качества этого жанра. Если угодно, два недостатка.

Первый недостаток – это та самая пресловутая предсказуемость, возникающая сама по себе. Что-то должно случиться. Потому что без горького финала с фальшивым ожерельем получается бессмысленный рассказ ни о чем. Одолжила, потеряла, раздобыла денег и отдала. Ну, в крайнем случае с плоской моралью: нехорошо быть растеряхой, а честно отдавать долги – хорошо. Но уверен, что в любом воспитательном журнальчике его бы забраковали: скучно, неинтересно. Так что читатель ждет резкого финала, и при этом с языка рвется: «Я так и знал!»

Второй недостаток – это некоторое неправдоподобие. В чем оно? В поведении героев этой новеллы. Оно строится на их нереальной наивности, нереальной гордыне и нереальной скрытности – что странно для молодого, нацеленного на карьеру мужчины и его юной, стремящейся к удовольствиям жены. Это какие-то герои сказок! Какие-то средневековые персонажи! Ведь это же реальные, почти современные люди (всего-то 1880-е годы), это парижане! Чтоб такие люди не сказали: «Дорогая Форестье! Мы потеряли твое ожерелье! Мы отдадим тебе все до сантима, только скажи, сколько оно стоит. И подожди месячишко, пока мы соберем деньги!» И все бы сразу разрешилось. Форестье бы сказала правду, добывать бы пришлось всего пятьсот франков, а не тридцать шесть тысяч. В семьдесят два раза меньше! Долг можно было бы отдать не за десять лет, а за два месяца!

Но тогда не было бы никакой новеллы. Просто случай из жизни двух подружек.

* * *

Но вернемся к финалу этой новеллы Мопассана.

«Госпожа Форестье в волнении схватила ее за руки.

– О, бедная моя Матильда! Ведь мои бриллианты были фальшивые! Они стоили самое большое пятьсот франков».

Ну а дальше-то что? Так они и остались стоять посреди Парижа?

Нет, конечно!

У этой новеллы вполне может быть новеллистическое продолжение.

Вот такое:

* * *

Форестье схватила Матильду за руку и повела к себе. Она усадила Матильду в кресло и вытащила из комода черный атласный футляр. Тот самый! Матильда огрубевшими пальцами раскрыла его – и зажмурилась, ослепленная радугой бриллиантов, и заплакала, вспомнив тот бал и эти десять лет.

– Теперь это ожерелье стоит самое малое сорок, а может, и пятьдесят тысяч франков, – говорила Форестье, обнимая Матильду. – Это твои деньги, моя бедняжка, твои!

Подруги побежали к ювелиру.

Ювелир пожевал губами и отложил увеличительное стекло.

– Пятьсот франков, мадам, – сказал он.

– Как? – вскрикнули Форестье и Матильда.

– Неплохая подделка. Где и когда вы это купили? В марте 1874 года? В Пале-Рояле, у Флавиани? О, мадам! Вы разве не читали газеты? Это была афера десятилетия! Этот Флавиани продавал подделки. Осрамил наше сословие! Сейчас он на каторге, слава Создателю… Будете продавать?

Они вышли из ювелирного магазина.

– Пятьсот франков все равно твои, – сказала Форестье.

– Спасибо. – Матильда взяла деньги и быстро пошла по улице.

Вечером, когда ее муж пришел со службы, его ждал роскошный ужин: половина зайца, грушевый пирог и бутылка хорошего вина.

– В чем дело, Матильда? – удивился он.

– Мне отдали старый долг. – Она протянула ему пачку ассигнаций. – Вот, ты давно хотел купить себе ружье.

* * *

Вывод: хорошая новелла может быть продолжена именно как новелла. Сюжет может – даже должен! – преподнести нам новую «ожидаемую неожиданность».

Ибо будет скучно, если все получится так, как расположила в уме добрая Форестье: ну получила Матильда назад свои тридцать шесть или даже сорок, даже пятьдесят тысяч. Приоделись они с мужем. Сменили квартиру. Наняли служанку. Отложили на старость. Получается нравоучительная повесть для девиц под названием «Матильда, или Вознагражденная добродетель».

Фу, как скучно! А вот если брильянтовое ожерелье, ради которого Матильда с мужем горбатились целых десять лет, истратили свою молодость, вдруг оказалось фальшивым – ого! Вот это финал. Но тоже как будто бы «предсказуемый».

А что дальше?

Да что угодно! Вот, например.

* * *

Через месяц господин Луазель купил за четыреста франков не просто легкую двустволку для утиной охоты, а тяжелое ружье с длинным стволом и массивным прикладом.

– Что это за артиллерия? – удивилась Матильда.

– Хочу поехать в Алжир поохотиться на львов!

На самом деле он узнал, что в Алжире, в старой арабской крепости, находится каторжная тюрьма, где влачит свои дни мошенник-ювелир Флавиани. Уже скоро его срок окончится, он выйдет на волю. Он вряд ли возвратится в Париж, а поселится где-то там же, в Алжире, у моря. Нищий, но уже как будто бы честный обыватель. Бывший преступник, который искупил свою вину.

От таких мыслей у Луазеля кровь приливала к голове. Он не мог простить этого человека, который украл их последнюю надежду на обеспеченную жизнь. Луазель все разузнал у знакомого репортера. Каждое утро каторжники выходят на работы в каменоломню. Они идут, сопровождаемые ленивым охранником, по пересохшему дну реки; вокруг громоздятся скалы. Там спрячется Луазель и подстрелит его.

В роковой миг у Луазеля не хватило духа спустить курок, но в каменоломне он подошел к изможденному старику и рассказал ему всю свою историю.

– А теперь выслушай меня, – сказал Флавиани. – Я виноват не только перед тобой, продав тебе фальшивые бриллианты. Два десятка человек было обмануто мною, включая тебя. Колье, серьги, подвески, ожерелья, перстни… Зачем я это сделал? Наверное, ты уже догадался. Женщина! Женщина, молодая и прекрасная, которую я любил больше жизни, а она любила мои подарки. Моих честных заработков не хватало – она хотела все больше и больше. Я купил ей дом, обставил его модной мебелью, я давал ей деньги на платья и украшения, присылал ей корзины деликатесов, нанимал слуг и экипаж. Но когда меня арестовали, она не пришла посетить меня в тюрьме. И не ответила ни на одно из моих писем с каторги. Я истратил на нее ровным счетом полмиллиона франков. Из этих денег тридцать шесть тысяч – твои. Дай лист бумаги, я напишу ей записку.

С трудом сжимая карандаш в грубых руках каменотеса, со сбитыми ногтями на пальцах, – Луазель вспомнил, что когда-то это были тонкие, ловкие пальцы ювелира, – старик написал:

«Жанна! Если в тебе осталась хоть капля совести и страха Божьего, продай что-нибудь и возврати подателю сего 36 000 франков, ибо я обокрал его ради тебя. Когда-то любимый, а теперь забытый тобою, но до сих пор обожающий тебя Пьер Флавиани».

Сложил записку вчетверо и надписал сверху:

«Париж, шоссе д’Антен, рю Монтескье, 14. Мадам Форестье».

* * *

Но если Луазель все-таки постарается вытрясти из Жанны Форестье эти деньги – то получится уже роман.

Защита животных

мы беззаветные герои все

Там был треугольник как будто любовный. Женщина лет сорока пяти, влюбленный в нее пожилой сосед – и внезапно поселившийся в этой квартире студент, красивый и умный парень чуть за двадцать. Женщина в него влюбилась. Старик страдал. Парень не знал, что ему делать. С одной стороны, она еще вполне и смотрит на него с обожанием. С другой стороны, старика жалко: для него эта дамочка – смысл жизни, он дарит ей подарки, помогает по хозяйству, делится едой – поскольку все происходило в скудные послевоенные годы…

* * *

Была ночь.

Ника лежала в постели, смотрела в потолок и вспоминала какую-то старую советскую повесть. Она ее прочитала случайно, лет двадцать назад, когда жила у бабушки на даче. Спала на втором этаже в мансарде с сильно скошенной крышей, и еще там были дощатые полки, на которых напиханы старые журналы. От бумаги пахло особым влажно-клейким запахом книг, которые зиму проводили на морозе, летом отогревались, а потом мерзли снова, и так без счету сколько раз. От матраса пахло сеном. От стен – едва оструганной сосной. От лампочки – горелым эбонитом. Ника лежала и читала.

Там, в этой повести, настала роковая ночь, когда этот парень совсем истомился и уже собрался встать и пойти к той женщине в соседнюю комнату – он даже слышал, как она тихонько ворочается в постели за стеной, как будто бы напоминая о себе, – но вдруг вспомнил этого несчастного влюбленного старика и написал гвоздем на обоях: «Если ты человек!» Он решил: «Если я человек, а не похотливое животное, то я останусь в своей комнате. Не буду ради нескольких сладких ночей ломать жизнь этим немолодым людям».

На Нику в ее четырнадцать лет это произвело огромное впечатление. Быть человеком, а не животным – как прекрасно! Она получала особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, когда «давила животное в себе» – так она это называла.

* * *

«Но непонятно, – думала она уже сейчас, – правильно это было или нет. Конечно, да, правильно. Но вот вопрос, – думала она, – легче мне стало жить? Чего я достигла, давя животное в себе? И что потеряла, проморгала, выпустила из рук?»

Впрочем, неважно.

Сейчас она лежала в постели, прислушиваясь к тишине в квартире и понимая, что ее внутреннее животное вылезло из своей норы и не хочет слушаться свою хозяйку.

Ника гладила себе живот. Писала на себе те самые слова. Царапала их пальцем, острым ногтем – от самого верха до самого низа, от нежной ямочки на горле до жесткой шерстки на лобке: «Если я человек!» Восклицательный знак заезжал в опасное место. Ника вздрагивала, закидывала руки за голову и заставляла себя не прикасаться к собственному телу.

«Я – человек! – думала она. – Я справлюсь со своим животным!»

Но потом, стиснув ноги до боли в лодыжках, начинала думать чуть по-другому. Более резонно и даже, извините, диалектично.

Я человек. Но человек состоит из нескольких частей. Из трех самое маленькое.

Интеллект – это раз. Я умная и образованная женщина. Я знаю английский почти свободно и французский неплохо. Я люблю логику. И простую, аристотелеву, и математическую. Парадокс Рассела, теорема Гёделя и все такое. Кажется, я нарочно отвлекаю себя от низменных мыслей, – и Ника левой рукой сбросила правую с собственного живота. «Фу!» – гневно шепнула она своей руке. Философию тоже люблю и знаю. Особенно Платона. Всякая душа бессмертна. Начало не имеет возникновения. Из начала возникает все возникающее, а само оно ни из чего не возникает.

Эмоции – это два. Душа бессмертна, вечна и трепещет в эмпатии, думала Ника. Я умею сочувствовать, любить всей душой. Умею жалеть и помнить. Я любила Колю Антипова, он был талантливый и добрый, он спился, я не хотела его бросать, он сам ушел и потом умер, но я все равно его помню и люблю. Я и бабушку, царствие небесное, люблю! Хожу к ней на могилу три раза в год. День смерти, день рождения и на Радоницу.

Но интеллект и душа – еще не все. В человеке есть еще и животное. Биология. Сердце, легкие, печень, почки, кишечник, половые органы. Лейкоциты, эритроциты и, главное, гормоны! Гормоны, и нет им закона! Все равно, какой у тебя острый интеллект, какая у тебя тонкая и нежная душа – у тебя все равно есть всё вот это. В полном наборе!

«Так что ты всё равно животное, животное! – думала Ника. – Животное!»

Но вот вопрос: нужно ли давить это животное в себе? Ведь есть же общества защиты животных. Есть даже законы о защите животных. Жестокое обращение с животными запрещается. Пнешь собачку или выкинешь попугайчика на мороз – тебя могут запросто привлечь! Оштрафовать. А если ты специально, долго, жестоко издеваешься над животным – могут даже арестовать и посадить! В особо жестоких случаях – от трех до пяти лет.

«А вот это постоянное, упорное, издевательское подавление животного в себе? – со смесью отваги и злости подумала Ника, теперь уже привольно и бесстыдно поглаживая свое тело, от горла до лобка и обратно. – Разве это не преступление перед собственным животным? Конечно! А как же иначе! Преступление, мучительство! Нет уж, все, хватит!»

Она сбросила одеяло и встала с постели.

Секунду подумала, накинуть ли халат. Нет. Незачем! Голая вышла из комнаты в темный коридор. Прислушалась. Шагнула вперед, в темноту.

* * *

Отворила дверь на кухню.

Включила свет. Быстро зажгла плиту. Плеснула на сковороду немного масла.

Повернулась и раскрыла холодильник. Вытащила большой непочатый батон докторской колбасы. Ловко взрезала оболочку, оттянула ее, обнажив розовый конец, – и, глотая слюну, на весу отхватила от него четыре кружка. Кинула на сковороду, подождала минуту и разбила туда два больших бежево-коричневых яйца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

«Этимологический словарь греческого языка» Пьера Шантрена (Chantraine Pierre. «Dictionnaire étymologique de la langue grecque»). – Примеч. авт.

Вернуться