«Слушайте, о волки!»
Книга по метапсихологии
Олег Герт

© Олег Герт, 2020

ISBN 978-5-0051-8541-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Наконец-то узнаем, не пройдёт ещё час,
есть ли Небо над Раем, иль морочили нас…»
(Аркадий Стругацкий)

«Так, век за веком (скоро ли, Господь?),
Под натиском природы и искусства
Кипит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства»
(Николай Гумилёв)

«Я – писатель, бля, типа Чехова»
(Сергей Довлатов)

Предисловие

В виде первого шага к знакомству автор спешит сообщить читателю, какой вопрос в настоящий момент занимает его лично, и на изучение какого вопроса направлены в данное время основные усилия метапсихологии.

Вопрос формулируется так: насколько Бог зависим от законов созданного им же самим мира, и насколько Творец свободен от своего Творения вообще?

Если у читателя есть вариант ответа на этот вопрос, просим связаться с нами и внести свой вклад в продвижение нашего общего дела. Наши контактные данные указывать смысла нет: человек, достигший уровня понимания искомого ответа, вполне способен передать нам нужную информацию посредством простенькой эгрегориально-матричной структуры – или, если лень возиться, даже в прямом эфире. Ну, а достигший уровня понимания вопроса, просто в состоянии найти эти контактные данные за несколько минут.

Предметом же рассмотрения этой книги станет вопрос чуть менее сложного уровня, то есть вопрос пребывания и поведения Человека в уже созданном мире. Вот конкретно в этом. Или в этом. Или в вашем. Хотя уши Бога периодически будут торчать в разных местах и здесь.

В этой связи заметим, что программа «Человек» выполнила недопустимую операцию и будет закрыта. Нажмите любую клавишу.

«… Вода, которая однажды вырвалась чистым и холодным ключом из расщелины между тяжёлыми базальтовыми плитами, обрела долгожданную свободу и стала ключом. Многим и многим рекам, рождавшимся до неё, и сотнями тысяч лет бежавшим по великой равнине жизни, не было необходимости вырываться из плена камней: их путь, от юного ручейка, и до самого впадения в могучий океан вечности, всегда был открыт и свободен.

Но рождение этой реки оказалось трудным.

Скала, преграждавшая её путь, существовала не всегда: она не была творением Бога, она была созданием тех, кто пародировал Его. Реке не было дела до этого: всё её существо жаждало свободы, она всеми своими силами пробивала себе дорогу, ибо внутри себя она жила тем же самым Принципом, что и могучие реки древности. И так же, как и могучие древние реки, желала стать манифестацией этого Принципа. Её звонкий голос в темноте подземной пещеры был услышан, её полное веры движение в поисках спасительной расщелины не осталось без награды: Великий Архитектор указал воде путь, и вода вышла…»

– …оэтому у них всё чаще возникают вопросы, на которые они не могут найти ответов. Я правильно понимаю: именно об этом мы и поговорим?

– Да, видите ли, я всё же решить последовать предложениям немного поговорить публично. Я много веду частных бесед, как устно, так и в переписке, в которых мы обсуждаем с людьми значимые вещи: однако меня убедили в том, что имеет смысл поговорить на эти темы и так, чтобы это стало доступно чуть большему количеству людей, чем те, которые непосредственно к мне обращаются.

– Похоже, в последние несколько лет количество людей, у которых появились серьёзные вопросы по поводу самого себя и своей жизни, по поводу мира в целом, очень резко возросло, это так?

– Слушайте, коллега, эти вопросы люди начали задавать давно. Задают последние три тысячи лет – как минимум. То, как сегодня устроен мир, я бы назвал «толпо-элитарной парадигмой», если бы хотел произвести на вас впечатление… А так просто скажу, что такое устройство мира предполагает наличие кучки паразитов, процентов пять от общего числа живущих на планете, которые вертят на своём… в общем, самым нещадным образом обманывают и эксплуатируют несчастное стадо численностью в девяносто пять процентов… И лишь отдельные представители этого стада, героически положив на это всю свою жизнь, добиваются почётного права не быть зарезанными, не подвергаться постоянной тотальной стрижке, а попасть на откорм в качестве племенных производителей. А иногда даже поработать овчарками…

Нигде за пределами рода человеческого вы такого не встретите: ни у птиц, ни у зверей… До такой мерзости опустился только человек.

– Я правильно вас понимаю, что речь пойдёт о…

«…ле того, как я перепрыгнул, даже не замочив лап, узкую полоску ледяной воды, отделяющую побережье Туле от ойкумены, мой путь был долог и извилист. Я пересёк всю евразийскую плиту с севера на юг, ориентируясь на шум Енисея в дороге через сибирские леса. Я совершал остановку на полуострове Индостан, где моё присутствие было почувствовано и принято местными язычниками, как нигде более. Я перемахнул Гималаи, изрядно наследив в Тибете, а затем совершил петлю вокруг того, что потом назовут Срединным царством. Потом я вернулся на юг и медленно трусил между Тигром и Евфратом, оставляя отпечатки своих лап на рыхлой месопотамской глине. Но лишь оказавшись на северном побережье Африки, в Египте, я впервые за свой долгий путь вдруг ощутил присутствие силы, для которой мой вольный бег от океана к океану был чем-то совершенно недопустимым, немыслимым, выходящим за рамки того, что эта сила считала дозволенным…

Я остановился и понюхал воздух. И я уловил погребальные тризны, и воскурение ладана, и мази для умащения, и прочие запахи всех тех вещей, в которых, как уверяли местные жрецы и фараоны, и обитает бог. На моих глазах то, что строилось предками как инструмент жизни, было превращено потомками в гробницы, в сосуды для хранения смерти. Здесь я впервые увидел трепещущие на ветру красные флажки, которые навсегда станут моим кошмаром, и запрет перепрыгивать которые будут всасывать с молоком матери поколения моих потомков. И я понял, что именно здесь, в этом месте, где на смену царству живых пришли книги мёртвых, и есть поворотная точка моего маршрута. И не только моего. Всего нашего маршрута.

Я понял, что пора домой.

На этих египетских песках до сих пор видны следы моих лап, петляющие между молчаливыми камнями Гизы. Уходя, вырываясь на свободу, я ещё не знал: дорога, ведущая прочь из земли египетской, по неумолимой математической и метафизической логике, порождает и дорогу, ведущую в обратном направлении, то есть вглубь этой земли. Тысячи идущих изнутри наружу невозможны без миллионов тех, кто двигается снаружи внутрь. Многовековой процесс моего исхода и одновременного возвращения в плен возник и оформился здесь.

На этом пути было ещё много базовых и промежуточных пунктов, развилок, привалов, зимовок… Главным и ключевым было одно…»

– Но всё же я не вполне понимаю… У нас, по крайней мере, в русском фольклоре, волк – это своеобразная фигура. «С волками жить – по-волчьи выть», «Сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит», «волчьи законы»… Разве во всём этом нет явного негатива?

– «Серый волк невинен, как дитя. Серый волк напрасно оклеветан кем-то»… Это я вам песенку из одного советского фильма цитирую. Знаете, я никогда не был «борцом с системой»: считаю сие глупым и совершенно не прагматичным. Но если я понимаю, что «система» оставляет мне ограниченный выбор – быть бараном, быть овчаркой, или быть волком – я, разумеется, выберу третье.

– А пастухом?..

– Боюсь, что для этой роли я слишком люблю баранов. И чересчур их жалею…

– Но не парадокс ли это? Волк, жалеющий баранов… Пастух, их ненавидящий?

– Ничуть. Волк поступает честнее пастуха. Не забывайте: мы ведь говорим о людях… Ежедневно с утра до ночи опускать восемь миллиардов человек в баранье состояние – уже само по себе преступление. Перед ними. Перед собой. Перед своей душой… Впрочем, насколько я понимаю, вы ведь в неё не верите…

«Тот Я, который уходил, ещё верил. Тот Я, который возвращался, уже только надеялся. Тот Я, который уходил, ещё шёл по звёздам. Тот Я, который возвращался, уже смотрел на путевую карту, которая невесть каким образом вдруг оказалась у него в руках.

Возвращавшийся уже не смотрел на небо, определяя маршрут своего движения, как делал уходивший. Я посчитал, что та путевая карта, в которую меня ткнули серой мордой, и есть верный прообраз маршрута, которым я должен пройти. Я поверил, что та умная магнитная игла, которую я вижу, верно подскажет то направление, в котором я буду двигаться. То обстоятельство, что и карта, и игла сделаны людьми, – а может быть, даже мною самим, в минутном страхе перед свободой и в призрачной надежде на снисхождение, – не заставило меня подвергнуть сомнению верность предписанного ими маршрута. Звёздная карта над моей головой, изготовленная кем-то несомненно более знающим и могущественным, нежели я сам, более не значила для меня ничего в сравнении с тем волшебным клубком, который я бросил себе (или кто-то бросил мне?) под ноги.

Я бежал и видел, как гибнет всё мною встреченное, что пыталось, вслед за Египтом, стать землями фараона или уподобиться им. Я проходил через изумрудные побережья Эллады, через величие и крах Рима, через венецианско-османский делёж Великого шёлкового пути, через рождение Нидерландов и ничью Алой и Белой Розы. Я видел как падали короны Карла Великого, Бурбонов, Габсбургов, Романовых. Последними изо всех встреченных мною Царств Египетских, уже в XX-ом веке, рухнули два, изначально задуманные как Рай земной. С ума они сошли по очереди, а погибли оба. Впавший в бесовство первым, напал на второго, укусил, был разбит и уничтожен. Но яд, попавший в рану, оказался смертелен: после победы второй заболел и через сорок лет умер. А я всё бежал и бежал…

Но вот, после стольких лет бродяжничества по свету, я вдруг с удивлением обнаружил под своими лапами тот же самый песок, и увидел прямо перед собой уходящую в небо пирамиду, с вершины которой резанул меня всё тот же самый, выпаливший египетскую пустыню, огненный глаз.

Круг замкнулся. Исход привёл меня туда же, откуда я бежал…

И тогда, вытянув глотку к повисшей над молчаливым Нилом луне, я издал тот вой, который для меня и мне подобных означает «Я здесь, братья! А вы где? Слушайте меня, о волки…»

Почему так случилось?

Почему река, вырвавшаяся три тысячи лет назад из каменного плена, не породила множество рукавов и потоков, не впала в великий океан, а описав петлю, хилым ручейком вернулась к своему истоку?

Зачем я нарисовал себе эту карту? Зачем я опять построил вокруг себя ту же тюрьму, из которой бежал?

Может, я просто всё это время носил её с собой?»

– Но ведь так устроен мир. Разве нет? Есть богатые и бедные, есть успешные и не успешные, есть, в конце концов, умные и глупые… Разве не закономерно, что преуспевшие выбиваются из простых баранов в племенные производители? Или даже в овчарки? А потом, чего доброго, и в пастухи?..

– Ну вот вы и выбивайтесь. Перед вами построили лестницу из песка, и убедили, что карабкаться по ней – это то, для чего вы были рождены. Пока будете карабкаться – вас стригут. Откажетесь – зарежут. Вы сказали, так устроен мир? Ваш – да. Вы его так устроили. Вернее, вам его так устроили, а вы согласились, что это – единственно возможное устройство.

Но рядом существует другой мир. Где жизнь равна свободе, а ответственность гарантируется смертью. Вы говорите, это «волчий мир»? Ну, а я считаю, что это единственно возможная форма человеческого…

– Да, есть над чем поразмышлять… Скажите: а что вы думаете о…»

Глава 1. Необходимое философское и математическое обоснование исследования, или провод по понятиям

В конце концов, дело не в полемике

личного характера с каким-то сумасшедшим, а в том,

чтобы восстановить истину. Поэтому повторяю ещё раз,

что недопустимо выдумывать новые названия,

исходя из дословного перевода, когда у нас есть

всем известное отечественное – «сойка»…

Когда неспециалист и хулиган берётся не за своё дело,

то это наглость с его стороны. Кто и когда называл

сойку ореховкой?.. Сойка останется сойкой,

хотя бы ваш редактор даже наклал в штаны.

(Ярослав Гашек)

Философы, как известно, только объясняли мир, пока Карл Маркс не запретил им этого делать. Математики тоже объясняли мир, и продолжают это делать, поскольку им этого никто не запрещал.

Помещение этой главы в текст книги необходимо просто потому, что прежде чем объяснять предмет, надо договориться о методе. Как говорила (правда, по другому поводу) среднестатистическая продавщица или гардеробщица позднего советского периода «Вас много, а я одна». Любой оратор, начинающий делиться с аудиторией своими соображениями, рискует уже тем, что в аудитории могут оказаться люди, по субъективным причинам не способные к пониманию в рамках выбранного им метода. Или, чего доброго, наоборот, слишком способные.

В самом конце главы будет размещено Откровение. Однако попытка прочесть его без предварительной подготовки гарантированно приведёт к непониманию смысла, а непонимание может привести к потере интереса к содержанию книги в целом. Поэтому настойчиво рекомендуем читателю не отклоняться от последовательного восприятия: как говорил гашековский бравый солдат Швейк «Необходимо, чтобы из меня всё лезло постепенно, как из старого матраса, а то вы не сможете себе представить весь ход событий».

Итак, некий моложавый британский джентльмен, посасывающий трубку у камина запущенной холостяцкой комнаты в центре Лондона, слегка заносчиво объяснял своему новому компаньону по аренде жилья: «Я – детектив-консультант. Единственный в своём роде. Это моя профессия, я сам её изобрёл…»

Автору этой книги вздумалось назвать себя метапсихологом. Это моя профессия, я сам её изобрёл. Как говорил шевалье дю Валлон де Брасье де Пьерфон, «Я дерусь потому, что я дерусь». Я делаю то, что я делаю, потому, что уже давно перестал соотносить мотивы собственного поведения с собственной личностью: впрочем, это можно было понять из вступления к книге, представляющего собой, безусловно, просто смесь шизоидного бреда с языческим воодушевлением, на которую способен только снобствующий шаман-конспиролог с комплексом исторической вины.

Метапсихология, как можно понять из самого названия, является новой и качественно более высокой ступенью по сравнению с почившей в бозе архаичной наукой «психологией», изобретённой в конце XIX века в Австрии борцами за новый мировой беспорядок. Представьте человека, сидящего за столом и рассматривающего в микроскоп один образец за другим. При этом он с важным видом ведёт периодические записи, аккуратно сортирует рассмотренные образцы, и даже иногда впадает в счастливую задумчивость, представляя, как много его работа даст ему самому и миру: так человек исследует жизнь. Однако проблема в том, что ему даже не приходит в голову исследовать сам микроскоп, которым он пользуется: хотя именно характеристики, качество, да и просто исправность микроскопа и определяют, целиком и полностью, всё, что он видит, пишет, сортирует и думает. В голове человека смонтирован сложнейший микроскоп, но вместо того, чтобы обеспечить его адекватную работу, исследователь продолжает упорно перекладывать стекляшки перед окуляром. Как итог, рано или поздно он сталкивается с необходимостью выдать весь понаписанный им бред за результаты научного труда: и тогда он, с упорством, достойным лучшего применения, начинает натягивать сову на глобус…

Зигмунд Фрейд, с именем которого связывают возникновение психологии, разумеется, ничего нового не изобретал: то обстоятельство, что человек постоянно врёт самому себе и всем окружающим по поводу подлинных мотивов собственных поступков, стало его неотъемлемым свойством сразу после того, как человек обрёл способность мыслить словами и ими разговаривать (в том числе, сам с собой).

Однако, как справедливо утверждал Екклесиаст, хотя под луной и нет ничего нового, но рынок ждёт от нас прорывных решений, свежих продуктов и пилотных проектов: всему своё время, нужно только аккуратно собрать разбросанные камни после того, как уйдут в мир иной те, кто разбрасывал, после чего их можно будет выдать за свои. Этим и занялся австрийский доктор, презентовав под новым углом некоторые постулаты религий, шаманских практик и древнегреческой философии: а уж когда его кабинет наводнили сексуально репрессированные дамы, которые наконец-то услышали от него подлинную причину собственных регулярных истерик, и впервые почувствовали себя любовницами французского лейтенанта, Фрейду вообще стало не до теории; любой маркетолог подтвердит, что если проект выстреливает, то надо не дорабатывать продукт, а развивать продажи; или, как говорил в известном анекдоте некий прапорщик «Чего тут думать? Трясти надо!»

Сам Фрейд уже при жизни подвергся довольно жёсткой критике со стороны, в том числе, и своих учеников Адлера и Юнга, а спустя сто лет его уже не пнул только ленивый, что, в частности, и отражено в известном анекдоте:

Психолог умер и подходит к воротам рая. Апостол Пётр спрашивает: «Кто?»

« – Психолог»

« – Вам не сюда – вам в ад…»

Расстроенный психолог идёт в ад, садится задницей на сковороду, но вдруг видит через забор: в райском саду сидит под деревом Зигмунд Фрейд и ест яблоки. Психолог бежит обратно к воротам и кричит Петру: «Вы говорили, психологов не пускаете! А там у вас Фрейд!..»

Апостол вздыхает, наклоняется к его уху и негромко говорит «Слушайте: между нами – ну какой Фрейд психолог?!»

Главный постулат психологии, «Everybody lies»,¹ (как его спустя много лет после доктора Фрейда сформулировал доктор Хаус), разумеется, не стоит воспринимать в обвинительном по отношению к человеку ключе: врёт он исключительно по трём причинам.

Во-первых, человек сам верит в своё вранье, то есть искренне заблуждается по поводу подлинных мотивов собственных действий.

Во-вторых, он очень хочет хорошо выглядеть: на это толкает его инстинкт крупного примата, который рискует, если будет выглядеть плохо, что другие крупные приматы опустят его по социальной лестнице или вообще выгонят из стаи.

Третья, и главная, причина состоит в том, у человека (того, которого застал Фрейд, а уж у нынешнего и подавно) весьма своеобразная и довольно узкая картина мира, содержащая сразу несколько ключевых заблуждений: например, он уверен, что живёт всего семьдесят-восемьдесят лет, что он является всего лишь одним из нескольких миллиардов подобных ему муравьёв в огромном человейнике, что надо заботиться о завтрашнем дне и стремиться в будущее, и даже уверен, что мир, в котором он пребывает, создан до него и кем-то другим.

Если с первыми двумя причинами вранья и вытекающими из них фрустрациями психология худо-бедно разбиралась, то преодоление третьей, безусловно, требует выхода на мета-уровень: чему и посвящена эта книга. Как говаривал Эйнштейн «Чтобы решить серьёзную проблему, нужно перейти на уровень более высокий, чем тот, на котором она создана»: преодоление сексуальных неврозов и побег из родительских сценариев, разумеется, дело благое, но не замахнувшись на Уильяма нашего Шекспира, психология лишь осталась медным тазом, подставленным под тотально протекающую крышу.

В ходе нашего изложения мы периодически будем использовать специфические термины и менять значение слов, иногда на прямо противоположное. Метапсихология с размахом использует разрешение автора «Алисы» Льюиса Кэрролла, однажды сказавшего: «…Я утверждаю, что любой человек, пожелавший написать книгу, вправе придать любое значение любому слову или любой фразе, которыми он намерен пользоваться. Если в начале фразы автор говорит: «Под словом «чёрное», не оговаривая того, я всегда буду понимать «белое», а под «белым» – «чёрное», то я с кротостью подчинюсь его решению, сколь безрассудным ни казалось бы оно мне».

В некоторой степени такой стиль изложения диктуется и особенностями современной повестки дня: как сказано в хадисах пророка Мухаммеда «У него будет вода и огонь. Но его огонь – это вода. А его вода, на самом деле, это низвергающийся огонь. Кто из вас застанет эти события, пусть примет то, что он представляет как огонь: ведь на деле это вкусная и прохладная вода». Решение о том, наступило ли уже предсказанное пророком время, мы оставляем за читателем: для метапсихолога лишь очевидно, что пора разговаривать в таком стиле уже пришла.

Более того: периодически метапсихология выдумывает несуществующие слова, и далеко не всегда даже даёт себе труд пояснять, что они означают. Это связано как со способом объяснения, которого мы придерживаемся, так и со способом постижения, которого ждём от читателя: а этот способ, по преимуществу, образный. Современник живёт в обстановке, когда ему по шестнадцать часов в сутки со всех сторон что-то объясняют: такого количества слов в единицу времени человек не слышал за всю свою историю. Разумеется, под напором такого количества информации мозг сдаёт свои позиции, и пациент перестаёт понимать слова вообще, зато прекрасно начинает воспринимать образы: вся его жизнь – это путешествие от образа, заданного коммерческой рекламой, к образу, вмонтированному ему в голову политологом. В результате его дом набит ненужными ему вещами, кредитная история – навязанными займами и просроченными платежами, а голова – переживаниями о будущем, сваленными на него очередными жуликами, за которых он проголосовал на избирательном участке. Однако метапсихология исходит из намерения при помощи образов донести до читателя куда более полезную и эстетически ценную информацию, чем его нынешнее убеждение, состоящее в том, что жизнь суть постоянное повышение уровня потребления и периодическая замена одних клоунов на других через урну для голосования.

Далее, поскольку метапсихология – щедрая душа (по крайней мере, именно так мог бы звучать поэтический перевод этого термина с латыни), то оперирует она весьма серьёзными временными отрезками. Скажем, «современником» мы будем называть человека, проживающего с нами на одном временном отрезке последние 2 500 лет: то есть на том, который в ведической индуистской традиции называется Кали-юга (к сожалению, с точки зрения всех без исключения духовных традиций, включая и ведическую, наш отрезок человеческой истории является эпохой упадка и разложения, в противовес предыдущим эпохам, где жить было можно). Уточним, что сами названия, которые мы чаще всего используем (Сатья-юга, Третта-юга, Двапара-юга, Кали-юга, или, что тоже самое, Золотая, Серебряная, Бронзовая и Железная эпоха), взяты из индуистской традиции не в силу её приоритетной истинности, а просто в силу того, что широкой аудитории они более-менее знакомы: на их месте могли бы быть любые другие названия, сути дела это бы не поменяло. Желающему называть Золотую, Серебряную, Бронзовую и Железную эпохи какими-то другими словами можем предложить, например, «утро Сварога», «день Сварога», «вечер Сварога» и «ночь Сварога»² (другие варианты: «Далеко до Рагнарёка», «В ожидании Рагнарёка», «Рагнарёк уже близко» и «Рагнарёк»³, а также «Маленький песец», «Песец побольше», «Большой песец», «Полный песец») или просто произносить «Понедельник», «Вторник», «Среда» и «Четверг».

Метапсихология часто использует сложноподчинённые предложения. Сделано это для того, чтобы у читателя ни на секунду не возникало обманчивое ощущение, что он понимает текст: добравшись до конца предложения, он должен испытывать желание вернуться в начало и попробовать ещё раз. Повторное прочтение отдельных мест позволяет ему сформировать образ, который читатель ранее не вкладывал в прочитанное: а вполне возможно, даже и тот, который не вкладывал автор в написанное.

Метапсихолог старается быть весёлым и остроумным, однако часто не справляется с этой задачей. Точнее, так: метапсихолог старается быть серьёзным, но у него это почти никогда не получается. Пациент метапсихолога весьма часто приходит к нему с проблемой, которую один из популярных рэпперов сформулировал как «Я так хотел быть хорошим, но опять оказался плохим». В ответ метапсихолог жалуется ему на противоположное: все его попытки быть циничным, злым, жестоким и нетерпимым неизменно оборачиваются дурацким состраданием и романтической верой, почти как в описании Гёте: «часть силы той, что без числа творит добро, желая зла».

От мефистофельщины деятельность метапсихолога, разумеется, отличается: зла он не желает, хотя бы уже потому, что как мы увидим далее, под злом метапсихология понимает исключительно невежество. Скорее, здесь была бы уместна реплика шекспировского Гамлета «Я должен быть жесток, чтоб добрым быть»: тем более, что никакой жестокости в действиях принца-жреца, в действительности, не просматривается, а вот масштаб клоунады и троллинга, организованного им в воспитательных целях при датском дворе, для метапсихолога вполне может быть ориентиром.

Внимательный читатель уже в предисловии мог заметить лёгкое присутствие французского философа Рене Генона: и действительно, он со своим единым Принципом и изначальной Традицией будет нам надоедать на протяжении всей книги.

Всю философию Генона легко объяснить при помощи одного-единственного образа, а именно, колеса со спицами. Центр колеса – это единый Принцип и изначальная Традиция, а спицы от центра к ободу – это манифестации (как это называл он сам) или отражения того и другого в отдельных культурах. Обод колеса, соответственно, представляет собою современный мир: то есть мир, в котором человечество живёт последние двадцать пять веков (то есть в период упадка человечества, ночи Сварога, Железного века и Полного Песца). Легко понять, что весь этот мир вращается вокруг единого центра – то есть Традиции и Принципа – однако, находясь на ободе, и видя перед своим носом только одну отдельную спицу, понять это пациенту бывает сложно. Это и составляет его главную проблему: в то время как люди, которым посчастливилось жить в эпоху Сатьи-Юги, в утро Сварога и «далеко до Рагнарёка», живут, так сказать, в самом центре колеса, то есть в полном соответствии с единым Принципом и изначальной Традицией.

Возьмём веру в Бога: сам Бог расположен в центре колеса, а спицы – это многочисленные мировые религии, от древнего анимализма и шаманизма до христианства и ислама. Разумеется, плотно насаженному, скажем, на спицу зороастризма адепту крайне сложно понять, что барахтающийся на спице православия сосед вращается вокруг того же Бога, что и он сам: ведь единственное место их возможной встречи находится в центре колеса.

Для контраста с духовным, возьмём половой вопрос: любой султан с гаремом хотя бы в четыре жены крайне неприязненно отнёсся бы к соседу, который не только сосредоточил своё внимание на единственной избраннице, но ещё и признал за ней право требовать от него моногамии. И тот и другой строит семью, это и есть центр колеса: однако разные спицы выводят этих людей на разные точки обода. Генон, по сути, просто указал на необходимость видеть общее в частном, видеть схожее в различном, находить единое в отдельном, – и метапсихология, по мере возможности, делает то же самое, ибо процесс разделения на дьявольские детали уже привёл современного человека на встречу с Полным Песцом: каковую, понятно, не хотелось бы затягивать.

Рене Генон согласен с носителями ведического знания в том, что Кали-юга (она же ночь Сварога и Железный век) является периодом упадка: француз называет это «конттрадицией» и характеризует как эпоху ослабления интеллекта, падения нравственности и утраты смыслов.

Однако и философия Генона, и логика тех, с кем он согласен, – это не брюзжание старого пердуна, и не вариации на тему «Раньше было лучше», «Совсем совесть потеряли» или «Сталина на вас нет»: они не жалеют о прошлом, поскольку как для ведических жрецов, так и для их верного французского оруженосца время тоже подобно колесу, то есть циклично. Мы – современники двадцати пяти веков мрака: но колесо времени вращается, и упадок сменится возрождением, на смену ночи придёт утро, полярный лис отступит, и Сатья-юга снова победит, приближая человека на колесе познания от обода к его центру.

Наглотавшись, таким образом, колёс, дадим ещё один штрих к портрету философа и вернёмся к методу. Важным аспектом философии Генона является идея о Гиперборее: ушедшем под воды Ледовитого океана протоматерике, откуда и начала своё формирование человеческая цивилизация (не современная нам, то есть цивилизация последних двадцати пяти веков, а вся вообще).

Понятно, что француз не автор этой концепции: о гиперборейских ветрах писали ещё древние греки, и в целом исторические упоминания о этом континенте встречаются куда чаще, чем об Атлантиде. Идея, что единый Принцип и изначальная Традиция спрыгнули на нынешнюю ойкумену со скрытого льдами древнего материка, разумеется, весьма поэтична, как поэтична любая годная философия: в этой поэтике нас убеждает не только Генон, но и Шекспир, и Монтень, и Гёте, и Ницше, и Камю. Опять же, как показали недавние события на российском северном флоте, если что-либо уже утонуло, то это выводит всю дальнейшую дискуссию по поводу утонувшего из области знания в область веры. Попробуй докажи, что на Гиперборее не было древних ариев с Принципом и Традицией, если давно уже нет самой Гипербореи: это равносильно попыткам доказательства бытия Божия после демонтажа любого пространства, где он теоретически мог бы существовать.

По совокупности всех этих обстоятельств, метапсихология не раз будет использовать гиперборейский миф в собственных целях: тем более, что язык, на котором написана настоящая книга, сформировался в самой непосредственной близости от места предполагаемого затопления.

Однако вернёмся к методу.

Как уже было сказано, к пониманию ведут только образы. Создать образы можно либо при помощи слов, то есть посредством философии, либо при помощи цифр, то есть посредством математики. Если метапсихолог скажет, что расстояние до Солнца почти 150 000 000 километров, то это создаст у вас примерно тот же образ, как если бы он произнёс «Оно ох… еть как далеко». Математический способ создания этого образа выглядит предпочтительнее, чем философский, просто потому, что создаёт иллюзию достоверности, точности, детальности. Однако в действительности вера в цифры ничем не отличается от веры в слова: как говорил советский физик Лев Ландау, «современная наука уже может объяснить даже то, чего не может себе представить».

Это даёт нам повод поговорить о математическом и философском способе объяснения: поскольку объяснять метапсихология намерена долго, лучше определиться, что называется, на берегу.

Философия и математика среди прочих наук стоят особняком по причине, о которой мало говорят, хотя она на поверхности: ни та, ни другая наука не имеют собственного предмета изучения; вернее, предметом изучения каждой из них является она сама. Предмет математики суть развитие математического метода, предмет философии суть развитие метода философского.

В качестве иллюстрации представьте себе старого и всеми любимого учителя шахмат, который всё свободное время играет в шахматы сам с собой, и более ничем не занят: его ученики и их родители относятся к нему с уважением и симпатией, однако откровенно считают чокнутым за неопрятную одежду, отсутствие личной жизни и патологическую потребность сводить любой разговор к шахматам. На вопрос «Лаэрт Полониевич, хотите кофе?» он отвечает «Кофе? Чёрный? За чёрных я недавно откопал пару интереснейших подзабытых дебютов…», а на реплику «Как Ваше здоровье?» говорит «Периодически получаю шах, но до мата пока далеко. Кстати, есть замечательный этюд…»

Если спросить математика насчёт предмета математики, самым честным ответом будет «Ну, мы там цифрами считаем», а для философа таковым станет, разумеется «Ну, мы там словами говорим». Отсутствие самостоятельного предмета у философии просмотрел даже Рене Генон, в сердцах записав её в «профанические науки» вместе со всеми прочими. По Генону, существует только одна наука, она же физика, которая и изучает физический мир (что, кстати, весьма напоминает логику священника, на предложение вступить в новую Христианскую партию ответившего «Есть только одна христианская партия, она же Святая Церковь»). Современное же расслоение физики на сонм самостоятельных дисциплин (вспоминаем колесо) метапсихология, вслед за Геноном, считает аферой жуликов, пытающихся заместить процесс изучения физического мира процессом распила грантов и конкуренции за учёные степени.

За отсутствием у философии собственного предмета она выполняет важнейшую функцию: сама является операционным аппаратом для науки, результаты которой невозможно ни осмыслить, ни объяснить без философского аппарата. Ставить аппарат на одну полку с тем, что при помощи него варят, разумеется, нельзя (самогоноварение – пожалуй, единственное исключение из этого правила). Именно то обстоятельство, что философия является не наукой, а методом, и освобождает её от обязанности стоять в неприятной шеренге профанических наук: это то же самое, что по соседству с умыкнувшим в самоволку солдатом посадить на гауптвахту его сапоги, в которых он убегал.

Математику Генон тоже не пожалел, допустив ту же самую ошибку. Повторим: не имея предмета, но выступая методом, и математика, и философия служат операционным аппаратом для всех, без исключения, прочих прикладных наук (вернее, для единой науки). Без математического и философского аппарата невозможно изучать и понимать современную аналитически разобщённую структуру знания, элементы которого именуют себя физикой, химией, экономикой, историей, биологией, медициной и далее по списку. Комбинация этих двух операционных аппаратов позволяет это делать.

И тот, и другой способ объяснения является естественным, врождённым механизмом передачи информации от человека к человеку.

Математическое объяснение мира – это «объяснение на пальцах». Когда старый зэк, татуированный с ног до головы, как новозеландский вождь, или начинающий гопник с пубертатным тембром, сопровождают разъяснение своей картины мира растопыриванием пальцев, они совершают рефлекторное движение счёта. Объяснение посредством счёта на пальцах – это и есть базовый вариант математики: любой, кому приходится выслушивать подобных персонажей, ловит себя на мысли, что их жестикуляция доносит куда больше информации, чем слова, которые они при этом пытаются произносить. В одной из современных российских кинокомедий есть хороший иллюстрирующий эпизод: бывалый заключённый, притворяющийся пионервожатым, на пальцах объясняет младшему товарищу, почему нельзя передёргивать при игре в «двадцать одно», почему нельзя палиться, если всё же передёргиваешь, и почему нельзя быковать, если всё же спалился. Самого объяснения мы не слышим – его полностью заглушает песня «Взвейтесь кострами, синие ночи!», – однако, благодаря красноречивой жестикуляции, суть сказанного доходит не только до пионера, но и до большинства зрителей (по крайней мере, до способных мыслить образами).

Счёт на пальцах – низшая математика, первое, чему человек обучается после рождения, это начальный уровень математического аппарата, доступный даже ребёнку. Это уровень позволяет объяснить простые вещи: вроде правил игры в «двадцать одно» и правил поведения, связанных с этой игрой. Однако существенное количество людей эпохи Кали-юги застревают на этом уровне и во взрослом возрасте: именно этим и объясняется всё возрастающая популярность этого метода объяснения в современном мире. По определённым причинам, этот способ объяснения получил наибольшее развитие именно на той одной шестой части суши, которая непосредственно прилегает к Гиперборее: что как бы наводит на мысль о близости начальной математики к изначальной Традиции. Начиная с конца XX века, в России на пальцах легко объясняются не только направления внутренней государственной политики, суть международных отношений, производственные и экономические задачи, вопросы социальной и национальной идентификации населения, но даже удовлетворяются культурные и духовные запросы: о чём свидетельствуют как известный анекдот о телефонном звонке в прачечную, так и манера поведения существенной части религиозного клира.

Следующий этап математики – это арифметика, включающая, например, умение считать до ста и производить числовые операции в этих пределах (уровень, которым германская директива о введении в действие плана «Ост» времён Второй мировой войны предлагала ограничить образование на восточных территориях). Владение этим математическим аппаратом уже позволяет несколько расширить картину мира современника за счёт создания более сложных образов при помощи цифр и чисел: например, такой человек уже способен понять, что одиннадцатый айфон лучше десятого, и даже представить, насколько будет крут сотый, что позволяет производителю поставить перед ним задачу дожить и накопить. Арифметика позволяет создавать несложные бизнес-планы, необходимые для удачного замужества или выгодной женитьбы, а также просчитывать (иногда даже в уме) количество и последовательность фраз и поступков, необходимых для подъёма на ступеньку-другую по социальной лестнице. Собственно, в позднюю Кали-югу, участниками которой мы все являемся, этот уровень математического аппарата свойственен для подавляющей части населения мира: что наводит на мысль о победе плана «Ост», хотя и другими методами, и на несколько более обширных территориях, чем это предполагалось его создателями.

Что же до более высоких уровней математического понимания, то в современном мире они доступны лишь немногим, что позволяет метапсихологу с чистой совестью отказаться от подробного разбора. Скажем лишь, что уровень математического аппарата кандидата физико-математических наук обеспечивает уже понимание мира в объёме, при котором лихорадочно-напряжённое выражение лица сменяется, наконец, расслабленной усмешкой. Уровень математического аппарата гения обеспечивает картину мира, позволяющую проигнорировать очередное приглашение придти и таки забрать свой миллион долларов. Хотя людям, незнакомым с этими уровнями, вполне может показаться (и не безосновательно), что высшая математика, включая матанализ, – это, строго говоря, тот же способ объяснения «на пальцах»: просто это распальцовка высшего уровня, где количество используемых пальцев составляет (две руки) в степени N.

Математический способ объяснения мира (и общение между людьми с использованием математического аппарата) характеризуется тремя особенностями.

Во-первых, этот аппарат мощно развит и постоянно продолжает совершенствоваться. Во-вторых, что вытекает из «во-первых», этот аппарат однозначен: он исключает возможность трактовать сказанное как Бог на душу положит. В-третьих, этот аппарат предельно демократичен: желающему понять мир через математику достаточно просто поднять качество своего аппарата до того уровня, который требуется для понимания мира в запрошенном объёме. Например, чтобы совершить чудо приворота, достаточно уметь подсчитать количество красных роз в покупаемом для любимой букете (для совершения дальнейших чудес уже потребуется волшебная палочка подлиннее – в математическом, разумеется, смысле). Уровни же владения математическим аппаратом, позволяющие за письменным столом производить пространственные и временные трансформации мира, по-видимому, высших пределов не имеют: хотя и на этом уровне за кефиром идти с авоськой в ближайший магазин придётся всё равно самостоятельно…

Таким образом, математический язык (который, в своём выше табуретки уровне, для большинства является совершенно «птичьим»), выступает практически идеальным средством понимания и объяснения мира, шаманством восьмидесятого градуса. А вот с философским языком, то есть вербальным, словесным способом объяснения мира (которым, как вы уже поняли, и намерен оперировать в своих манипуляциях автор), дело обстоит значительно хуже.

Начинается всё неплохо. Уже лежащий в кроватке младенец начинает произносить буквы алфавита, которые знает от рождения. Правда, буквы это исключительно гласные: «О-о», «У-у», «А-а», но зато, что важно, универсальные во всех языках мира. То есть любой новорожденный уже, в известной степени, полиглот и способен быть понятым родителями любой языковой группы (и младенцами, разумеется, тоже). Внимательный каббалист заметит (впрочем, внимательный волхв-хранитель праславянской буквицы заметит то же самое), что Бог наделяет человека от рождения только той частью языка, которая является его, языка, духом – то есть гласными. А вот ту часть языка, которая является его, языка, материей, то есть согласные буквы, человеку уже приходится осваивать, изучать, воспринимать от других людей, с учётом специфики того языка и культуры, в которой его угораздило родиться. То есть, как нам и показывает Традиция, дух универсален, а материя относительна и предельно обусловлена.

Для тех, кто не слишком понял суть предыдущего абзаца, проведём небольшой эксперимент. Прочтите фразу «Т хчшь скзть, чт нчг н пнл в прддщм абзц?»

Подобная фраза в древлесловенском езыке, а также в каббале (да и в Традиции в целом, поскольку всё прочее является лишь её манифестациями в конкретной культуре) – лишь неодушевлённая материя. Чтобы создать, предъявить и сделать доступной и понятной материю, её достаточно просто структурировать, – что сейчас и было продемонстрировано читателю. Но чтобы материю оживить, Голему необходимо налепить на лоб бумажку, взывающую к духу. Иными словами, чтобы сделать речь звучащей, её необходимо наполнить гласными: читателю предлагается самостоятельно завершить создание нашего маленького лабораторного Голема, заполнив гласными вышеприведённую фразу. Или оставить всё, как есть.

Попутно поясним, что одним из аспектов всемирного заговора, имеющего, как известно, целью выдать мрак за свет и хрен за огурец, стала подмена понятий и в характеристиках букв. Те буквы, которые несут информацию и структуру (то есть при помощи которых и можно прочесть слово), до заговора именовались гласящими. Те же, которые между ними потом вставляются (и без которых, в принципе, можно и обойтись), – согласующими (с учётом вышеприведённого примера это вполне логично). Однако заговорщики, как это обычно и происходит, всё поменяли с точностью до наоборот: гласящие стали согласными, а согласующие – гласными. Понятно, что такая подмена весьма напоминает действия революционного матроса в грозу семнадцатого года, который в хлебной лавке штыком заставляет перепуганного булочника менять местами хлеб на стеллажах, белый на место ржаного, а ржаной на место белого, «потому что у нас теперь власть рабочих и крестьян»: однако потомственные филологи, ещё помнящие, как обстояли дела во времена Золотого века, никак не могут простить нынешним хозяевам жизни этот акт перемен.

Один из носителей Традиции Михаил Булгаков в своём романе «Собачье сердце» описал, как происходит процесс освоения речи. При этом, для наглядности, автор показал не маленького ребёнка, и не его взросление в течение нескольких лет, а представил модель того, как это могло бы происходить в течение нескольких недель или даже дней. Превращаемый практикующим евгеником в человека пёс начинает своё обретение речи, так же, как и ребёнок, с выкрикивания гласных звуков: и это подтверждает мысль о первичности проявления духа даже в том, кто ещё не является человеком, так сказать, по форме.

К слову, самим профессором Ф.Ф.Преображенским результат предпринятого им эксперимента был, как известно, воспринят как неудача. Забегая вперёд, скажем: им был получен единственно возможный на том историческом этапе результат, который, таким образом, следует оценить как успех (подробности см. по тегам «Кали-Юга», «действие», «результат», «смысл»). По мере своего продвижения «вперёд» (что, как мы увидим далее, в нынешних реалиях означает «назад») современная наука, очевидно, пытается освоить обратный процесс, то есть превращать людей в собак, – а также в свиней, козлов, петухов, клеймёных баранов и тому подобное: по крайней мере, некоторые свидетельства пилотных экспериментов в этой области уже налицо.

Возвращаясь к основной теме, отметим, что проблема философского (он же словесный) аппарата состоит именно в его предельной обусловленности культурой, ментальностью и рамками конкретного языка. В отличие от математического языка, словесный не универсален. Наш младенец (не булгаковский пёс, а тот, с которого мы начали) получил дух, так сказать, от Бога: но та материя, а следовательно, и та действительность, которую он получит, целиком и полностью обусловлена, во-первых, содержанием и структурой языка, на котором говорят склонившиеся над колыбелькой счастливые родители, во-вторых, ментальностью и культурой, в которой они существуют. Над ребёнком, по мере его взросления, будут производить операцию, обратную той, что была продемонстрирована выше: то есть ограничивать его гласные своими согласными, загонять его единый дух в свою частную конкретную материю. Поскольку первое мы называли оживлением, обратная ей операция, согласитесь, вызывает жутковатые ассоциации.

В некоторой степени везёт «двуязычным» детям. Когда с ребёнком с рождения разговаривают на двух (или более) языках, тем самым формируя у него понимание относительности любой реальности, в которую его помещают при помощи как согласных букв, так и слов вообще, он приобретает, в известной степени, возможность спонтанного перехода из одной реальности в другую, а также внутреннего сопоставления собственных впечатлений, получаемых в той и в другой. Скажем, строчки «I show you my world, you`ll walking in my shoes: today I stay at home, tomorrow George my blues…» раскрывают факты под одним углом, а повествующий о тех же самых обстоятельствах куплет «Эх, лапти мои, драные оборки: хочу дома заночую, хочу у Егорки!» создаёт к ним совершенно иное отношение.

В немалой степени эту проблему решает также презентация ребёнку альтернативных ментальностей и культур, что также существенно расширяет для него возможность понимания мира – в том числе, понимания посредством слов. Например, фраза «Я хочу взять тебя в жёны» из уст представителя современного христианского консьюмериата не содержит для его избранницы никакого подвоха: несмотря на то, что он употребляет множественное число, она совершенно точно не предполагает оказаться в гареме. Если же то же самое говорит гордый сын Востока, то он имеет в виду буквально то, что произносит, и она вполне может скромно поинтересоваться, которой по счёту ей предлагается стать.

В свете дальнейшего нашего путешествия отдельного рассмотрения требует понятие «дух». Метапсихология исходит из предпосылки, что дух есть не что иное, как высшая форма интеллекта. Понятие «дух» на протяжении всей истории современного человечества фигурировало в откровениях проповедников и пророков всех мастей. При этом все его произносящие старательно делали вид, что они не только сами знают, что оно обозначает, но что это понимают и те, к кому обращены их призывы. Как результат манипуляции этим словом, в человеческом языке родились также слова «духовная жизнь» и уж совсем бессовестно сконструированный термин «духовность». Как и все прочие существующие в языке магические заклинания, слова «дух», «духовная жизнь», «духовность» и все им аналогичные, производили и производят тот же эффект, что и стандартные гипнотические внушения. Услышав их, реципиент впадает в подобие транса, сопровождаемого благоговейным вниманием, расширением зрачков и лёгким расслаблением нижней челюсти: далее он выслушивает весь словесный ряд с видом человека, который заглядывает в замочную скважину потаённого, непонятного, но одновременно и столь притягательного мира, и остаётся наедине с ощущением тайны, к которой его только что допустили по временному спецпропуску. Ну, или не выслушивает и не остаётся, а просто переключает телевизор на другой канал: непонятные слова современного человека пугают ещё больше, чем расставание с деньгами, поэтому он охотнее пустит в дом продавца ручных пылесосов, чем свидетеля Иеговы⁴.

Однако в действительности в понятиях «дух» и «духовность» нет ничего таинственного, а «духовная жизнь» на поверку оказывается ни чем иным, как просто регулярными и последовательными попытками интеллекта выполнить более сложные операции, чем моделирование переезда из «однушки» в Бутово в «трёшку» на Арбате, составление схемы увода бюджетного трансфера через оффшор, или разработка операции по внедрению демократии в очередном плохо освещённом уголке политической карты мира. Для выполнения этих операций количество необходимых пунктов интеллекта вполне может не превышать 120-ти (хотя на уровне в 80—90 их тоже не выполнить: малые IQ позволяют лишь формировать предположения о том, «почему он не звонит», «как понять, чего я хочу», и «когда же всё это кончится»). Но вот постижение, скажем, того, каким образом миллиарды снующих, поколение за поколением, по поверхности Земного шара муравьёв, будучи периодически смываемы с него потоками воды, сжигаемы солнечными лучами или придавлены очередной, второй или третьей, упавшей на землю Луной, снова воссоздают популяцию в исходном объёме, вешают на стены вновь построенных по старым чертежам храмов портреты допотопных предшественников, объявив их богами, и заводят старую песню о главном (вернувшись при этом куплета на три-четыре назад), является куда более сложной интеллектуальной операцией. И вот как раз те люди, которые способны на проведение таких операций, и начинают выполнять в обществе функции «духовидцев», «пророков», «духовных лидеров» и прочих браминов. В последующих главах мы ещё вернёмся к этому вопросу.

Скажем и о том, что метапсихология (в отличие от своей прародительницы психологии) тщательно старается избегать термина «реальность»: представляется, что ре-альность связана с Альностью так же, как ре-форма связана с первичной формой, ре-конструкция связана с изначальной конструкцией, что ре-визия является ни чем иным, как взглядом («визией») под новым углом, а ре-акция суть попытка нейтрализовать акцию. Ре-альность, в этом смысле слова, выглядит уже не действительностью, а всего лишь тем, что пытаются выдать за действительность продвинутые фокусники, вовлекающие незадачливого современника в самые разные формы собственного словоблудия, лихоимства и чаромутия: впрочем, и сам современник с видимым энтузиазмом с утра до ночи занимается тем же самым, словно бы получая махозистское удовольствие от подкладывания себе под ноги граблей всех возможных форм и расцветок.

Вся эта книга, по сути дела, решает несколько вопросов: во-первых, она призвана презентовать читателю оригинальную идею о том, что лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным; во-вторых, связать в его понимании эту идею с осознанием необходимости творения окружающего мира по собственному усмотрению, вместо заведомо обречённых на неудачу попыток обустроиться в мире, созданном кем-то другим; в-третьих, констатировать, что для этого придётся отказаться от иллюзии мира, в которую человека бессовестно помещают шарлатаны и иерофанты разных мастей на протяжении последних двух с половиной тысяч лет, то есть расстаться со всеми привычными стереотипами, и выбраться из всех клеток, аквариумов и скотных дворов, в которых самоизолировалось современное население Земли; в четвёртых, общими мазками наметить картину того, как ощущает себя волк в сравнении с собакой, орёл в сравнении с петухом, и леопард в сравнении с бараном, – то есть резюмировать ещё одну исполненную глубины и проницательности идею о том, что на воле лучше. Для этого, в частности, в рамках этой главы необходимо разобрать вопрос об идее, о материи, и о мере между ними.

Этот вопрос – ключевой для поведения человека в мире вообще. Одна из самых очевидных вещей состоит в том, что человек живёт не только в мире материальном мире, но и в мире идеальном – то есть в мире идей – и при этом во втором он проводит куда больше времени, чем в первом, а идеальный мир значит для него куда больше, чем материальный. Удивительный парадокс, при котором человек умудряется ощущать пустоту и страх при материальном комфорте и безопасности, и чувствовать радость и энтузиазм в условиях неопределённости и ограниченности ресурсов, уже навяз на зубах: только ленивый уже не поговорил насчёт рая в шалаше, богатых, которые тоже плачут, и хлеба, которым не единым. Тот факт, что человек отделён от материального мира скафандром из своих собственных идей и убеждений, мы подробно рассмотрим в дальнейшем, сейчас проясним лишь пару вопросов.

Живя одновременно в двух мирах, идеальном и материальном, человек, во-первых, неспособен понять, какой из них первичен: и тем самым, лишён ответа на вопрос, бытие определяет сознание, или наоборот. Метапсихология торжественно сообщает, что происходит и то, и другое: мир наших идей воплощается в материю, а материя обусловливает наши идеи. Во-вторых, человек задаётся вопросом о собственной возможности влиять на идеи и материю. Метапсихология горячо заверяет, что и то, и другое возможно, но с учётом двух особенностей. Первая состоит в том, что делать это можно или целенаправленно, или хаотично и неосознанно, по принципу слона в посудной лавке. Вторая – что непосредственным инструментом такого влияния выступает время: для изменения материи его требуется чуть больше (даже чтобы сломать, не говоря уж о том, чтобы построить), для изменения идеи – чуть меньше (хотя тут всё наоборот: сломать уже имеющееся убеждение сложно, а вот создать новое можно за пару минут). И начинается всё, разумеется, с воображения.

Воображение – хитрая функция мозга, одна из составляющих интеллекта. Интеллект имеет несколько составляющих: мышление, память, представление, воображение… Воображала – это не та, которая «первый сорт, уезжала на курорт, как с курорта приезжала, ещё больше воображала», то есть не заносчивая метательница понтов. Воображала – это та, которая способна сконструировать своим интеллектом нечто оригинальное, создать то, чего нет в окружающей действительности. Способна вообразить. И только потом, так сказать, отъехать.

Тут надо отличать воображение от представления. Представление – это способность подумать о том, что уже видел: именно в этом смысле театр и кино представляют жизнь (в отличие от телевизора, который её воображает). Когда Гамлет представляет спектакль с убийством короля – он просто моделирует произошедшие события, когда Чаплин представляет «Огни большого города», он воспроизводит жизнь бродяги из мегаполиса: однако, когда финансовый аналитик рассказывает по ТВ о текущих трендах на рынке валюты, он в прямом смысле конструирует несуществующую реальность, высасывая её из пальца, то есть проявляет воображение в чистом виде. То же самое происходит в воображении ведущего любого политического шоу, скажем, в деталях расписывающего вражду России и Украины: как тут не вспомнить старый анекдот, в котором рейхсминистр пропаганды Геббельс задумчиво говорит Гитлеру «Мой фюрер, я видел странный сон: Россия напала на Украину, а Германия требует прекратить агрессию…»

Проблема лишь в том, что наблюдающие это зрители принимают воображение в телевизоре за представление: то есть убеждены, что имеют дело с воспроизведением действительности, в то время как на их глазах происходит её конструирование. Далее следует тот самый фокус, ради которого, собственно, маги и напрягали воображение: то есть зритель бежит в обменный пункт менять рубли на доллары (или наоборот) или начинает вести себя в политической логике доктора Геббельса, тем самым, делая чужое воображение своей собственной действительностью.

Когда Джон Леннон поёт «Imagine», он имеет в виду именно воображение («вообрази», а не «представь»). Вообрази мир, где все добры и радостны. Вообрази мир, где нет войн и предательств. Повторим: представить – означает воспроизвести то, что ты уже видел, а вообразить – изобрести нечто, чего ещё не было. Вот мира без войн, лжи и предательства в последние несколько тысяч лет не было, к сожалению для автора песни: его и предлагается вообразить. Заглянувший на наш огонёк едкий музыкальный критик замечает: если бы славный ливерпульский очкарик мог только представить себе, какие грязные лапы сделали из него и его друзей икону всемирной глобализации, и вообразить реальное воплощение своей трогательной мечты о мире всеобщего равенства без границ, где в футбольном матче Германия – Франция турки и негры играют против арабов и негров, персы втюхивают русским голландские цветы на чеченском рынке, китайцы шьют немцам кроссовки «Адидас», а станции в московском метро объявляют на английском языке, он бы гораздо внимательнее отнёсся к работе собственного воображения (в таком контексте фраза «Аnd no religion too» означает уже полнейшую бессвязность происходящего⁵). Не разделяя бессовестно расистских и геополитически неграмотных выпадов нашего музыкального эксперта, метапсихология, тем не менее, замечает, что жизнь таки далеко обогнала мечту господина Леннона.

Но даже эти обстоятельства, путь и довольно сомнительным образом, всё же доказывают, что воображение – базовая функция интеллекта. Возможно, она даже важнее памяти и мышления, ибо воображение – это главный атрибут творца. Материальная действительность, безусловно, одна: но вот ре-Альностей столько, сколько есть людей, способных к воображению. Каждый творец, так сказать, берёт объекты окружающего мира и начинает их связывать между собой (животные этого не делают: у них есть память, мышление, даже представление, но нет воображения, следовательно, отсутствует творческая функция). Связи объектов между собой становятся фактами: вот из этих фактов, то есть из того, каким образом связаны между собою одни и те же объекты, и состоит мир каждого отдельного человека.

Поэтому, например, и случается несчастная любовь: он живёт в одной реальности, а она – в другой, он не связал себя и её, а она связала, поэтому он не страдает, а она страдает; объекты одни и те же, но связь разная, то есть разные факты. Один связал себя и зарплату в три корочки хлеба; другой связал себя и все деньги, которые только попадают в его поле зрения. Разумеется, они окажутся в разной реальности, ибо у них разные способности к воображению. Один связал себя и свою фигуру в зеркале. Другой связал себя и Арнольда Шварценеггера на плакате. Через год они окажутся в разных реальностях: первый останется в той же самой, второй перейдёт в другую, потому что они живут в мире разных фактов. Одна никак не связывает себя с дурой-соседкой и хамом-коллегой, а другая привязалась к ним так, что не разорвёшь: обе из одних и тех же объектов сконструировали для себя разный мир, потому что проявили разную способность к воображению.

Кроме того, для человека Кали-юги свойственно заблуждаться по поводу уже сформированных связей, то есть путать факт – и своё мнение о факте. Например, для подавляющего большинства представительниц прекрасного пола государственный штамп в паспорте означает связь между ей самой и её мужчиной, то есть означает факт наличия семьи: с этим и связано горячее стремление «оформить брак» (чуть ранее оформлением занимались священники, поэтому для многих брачующихся религиозный ритуал продолжает оставаться необходимой культурной данью историческому прошлому: как если бы мельник, заперший амбар на пудовый замок, на всякий случай ещё перекрестил двери). Однако путаница между фактом (то есть подлинной связью между двумя людьми) и мнением о факте (то есть регистрацией брака) в данном случае налицо: как говорил герой Михаила Зощенко «В конце концов, сестра, ведь развестись-то вы всегда сможете!..», на что героиня отвечала «Ну, если развестись, то, пожалуй, можно и замуж…» В этом смысле куда более удачным примером создания семьи является эпизод из «Прирождённых убийц» Оливера Стоуна: герой и героиня, стоя вдвоём над пропастью на мосту, смешивают кровь из ладоней и надевают кольца (дело, разумеется, не в формальной стороне процедуры, а в мировоззрении её участников – факт их тесной связи налицо). На возражение читателя, что такая семейка, мол, крайне сомнительный пример для подражания, отметим, что от кошмаров семьи Микки и Мэлори, которые стреляют, режут и грабят, словом, льют чужую кровь, кошмары современной семьи, которые берут кредиты, стонут на работе и мучают собственных детей, то есть льют свою и пьют чужую, отличаются только вектором: но от этого не перестают быть кошмаром и кровопролитием.

Отличать подлинный факт от своего мнения о факте критически важно: это краеугольный камень в способности отличать воображаемый мир от представленного, а представленный от действительного. Например, действительный мир – это волк, прыгающий через красные флажки в стремлении сохранить жизнь и свободу. Представленный мир – это цирковое представление, где похожий на волка пёс прыгает через обруч: физически прыжок тот же самый, он воспроизводит настоящий, однако иной контекст превращает действительность в представление. А воображаемый мир – это телевизионная передача, в которой тысячи волков выстраиваются в очередь, чтобы прыгнуть через обруч и заслужить похвалу дрессировщика. Для юного зрителя, наблюдающего все три процесса, они практически неотличимы друг от друга: наш мальчик или наша девочка пока не умеют ни создавать связи, ни отличать факты от своего мнения о них, поэтому на вопрос «В чём разница, малыш?» только пожмут плечиками: не знаю, там везде собачки прыгают… Однако для более взрослого зрителя разница очевидна, и границы миров обозначены весьма отчётливо.

Воображение – это чистые идеи. Эти чистые идеи можно черпать лопатой в платоновском космосе, ноосфере Вернадского или в хрониках Акаши, поскольку всё это суть названия разных дверей, ведущих на один и тот же склад. Склад этот не то чтобы недоступен всем, или для прохода на него требуется какой-то спецпропуск: туда, в принципе, способен попасть любой посетитель, бросивший пить, курить, ругаться матом, воровать, врать, желать осла ближнего своего, и переставший связываться с кредитами. Однако даже этот сравнительно небольшой перечень почему-то оказывается почти невыполнимым для большинства современников: поэтому на вышеуказанный склад всё чаще пытаются пролезть через форточки из галлюциногенных грибов, окошки из изнурительных медитаций, либо по фальшивым контрамаркам, выдаваемым бродячими шарлатанами на курсах по саморазвитию. Особенность же посещения склада нормальным естественным путём состоит ещё и в том, что в этом случае с него невозможно вытащить ничего чужого. Любому по-людски вошедшему в дверь выдаётся именно то, что лежит, так сказать, на его стеллаже, и что именно его там и дожидалось: в то время, как попытки войти через другое место приводят, как правило, к необходимости вытаскивать то, что первым попалось под руку. В результате адепт зачастую оказывается в положении обезьяны, пойманной в первобытную ловушку из бутылки и банана: лапу в узкое горлышко засунул, банан взял, а обратно оно не вытаскивается, так что приходится либо бросить добычу, либо субъективно остаться на складе, – что на объективном уровне неизбежно приводит пациента к длительной госпитализации и фармакологическому курсу.

В случае, когда будущий творец всё же набрался в космосе идей, следующим этапом его деятельности становится их преобразование их в форму, пригодную для дальнейшего пользования: так появляется ин-формация и ин-формирование. Если информация представляет ценность для окружающих, она постепенно начинает обрастать мясом и костями, и со временем превращается в материю: так создаются дома по архитектурным проектам, одежда по дизайнерским рисункам, фильмы по сценарным замыслам; да и сама жизнь нового человека, собственно, вызвана именно тем, что его папа однажды чего-то такое задумал, вообразил и сформировал по отношению к маме. На этом последнем примере схема «идея – мера – материальное воплощение» вообще видна наиболее отчётливо. Вот мама и папа представляют будущего кудрявого малыша, бегающего по дому, и, возможно, даже уже знают его имя: материально человека ещё нет, но идея о нём уже есть. Далее он рождается, взрослеет и стареет: налицо совпадение идеи и материи. Затем он умирает, а скорбящие внуки вешают портрет дедушки на стену: материи, таким образом, уже опять нет, но идея о данном конкретном человеке продолжает жить.

Преобразование идеи через информацию в материю требует времени, которое как раз и выступает в этой схеме мерой, определяющей отношение между тем, что уже проявлено, сделано, и тем, что ещё осталось в потенциале. В качестве иллюстрации сказанного читатель может провести нехитрый эксперимент, посмотрев на стол и вообразив на нём бутерброд с колбасой. Затем следует пойти на кухню, открыть холодильник, сделать бутерброд, положить на стол и полюбоваться: вы только что совершили чудо, материализацию собственной идеи, что потребовало от вас некоторого времени. Вы – творец, а бутерброд – ваше тварное создание, он суть тварь, вами сотворённая. Если бы пришлось идти в магазин, чудо потребовало бы чуть больших затрат как энергии, так и времени; если же читателю какие-то злые волшебники специальным указом запретили выходить из дома вообще, то от совершения чудес придётся отказаться и довольствоваться сугубо материалистической картиной мира: таким образом, одним творцом на свете просто станет меньше, а одной тварью больше.

Вопрос о времени, как внутреннем, психическом, так и внешнем, представляет значительный интерес в свете обсуждаемой темы. Поскольку категория времени бессмысленна без категории пространства, для понимания разницы между психическим и реальным временем попробуем представить себе разницу в пространстве внутри головы, скажем, волка и пса. Для волка, поскольку он живёт на воле, пространство ограничено только его способностью бежать в одну сторону, никуда не сворачивая. В процессе этого бега волк всё время находится в настоящем времени: у него нет точки, в которую ему надо прибежать (он не думает о будущем), у него нет точки, которая может вернуть его назад (прошлого). В отличие от него, пёс может добежать только от конуры до забора: в процессе этого бега он одновременно думает об уютной конуре, от которой бежит (он находится в прошлом) и о заборе, дальше которого нельзя (он думает о будущем). Таким образом, сколько бы раз пёс не сбегал туда и сюда, в настоящее время он ни разу не попадёт.

Нечто похожее происходит и в голове человека. Как только человек выстраивает в своей голове мысленную конуру, где тепло, сытно, и от которой не хочется убегать слишком далеко, он наполовину заполняет свою голову прошлым. Затем он возводит перед собой мысленный забор, дальше которого ему запретили выбегать хозяева, и таким образом занимает всё ранее свободное место в своём уме собственным будущим. Фокус завершён: теперь, сколько бы человек не бегал между конурой и забором, если вы попросите его описать, что происходило во время этого бега, что он видел, слышал, чувствовал и так далее, он бессилен будет это сделать; всё его внимание разорвано между прошлым и будущим, так что в настоящем он так никогда и не присутствует. У бегающего от конуры до забора человека формируется устойчивый разрыв между внешним действительным и внутренним психическим временем. Современные нейрофизиологические исследования показывают: временное опоздание рационального мышления может доходить до нескольких секунд, если человек слишком жалеет о конуре, а эмоциональное забегание вперёд по времени стабильно составляет несколько десятых секунды, если человек слишком рвётся к забору (или наоборот, слишком боится треснуться об него лбом). Поэтому завязший в прошлом постоянно «тормозит» в принятии решений и в действиях, а рвущийся в будущее «порет горячку» и «косячит»: как видим, ценных результатов не будет ни там, ни там.

Легко также себе представить, как выглядит жизнь того, кто отсутствует в настоящем времени, шарахаясь между прошлым и будущим. Проведём мысленный эксперимент: вообразите такого человека сидящим за столом. Вот перед ним кладут бутерброд (тот самый, что мы так и не съели пару страниц назад). Пока он думает, откуда взялся бутерброд, и почему его ему дали (то есть болтается в прошлом), одновременно пытаясь сообразить, что будет, если он его возьмёт (прогнозирует будущее), бутерброд убирают. Тогда ход его мыслей меняется: теперь он пытается понять, за что его лишили бутерброда (пребывает в прошлом), одновременно надеясь, что бутерброд всё-таки вернут (думает о будущем). Снова положим перед ним бутерброд. Теперь он пытается осознать, с чем же связано возвращение бутерброда, одновременно пытаясь предположить, как ситуация с бутербродом развернётся дальше. В общем, вы поняли: будь вы Богом, накормить такого персонажа бутербродом вам не удалось бы, даже если бы вы сами сильно этого захотели. Ситуация для современного человека осложняется ещё и тем, что он живёт в ре-Альности, до которой Великий Архитектор давно не дотягивается, но которая зато наполнена прожорливыми типами, вся задача которых сводится к изъятию бутерброда из-под носа пациента: что сделать, с учётом вышеописанной модели, проще простого.

Однако перемещение своего мышления в настоящее позволяет сделать этот зазор по времени минимальным: правда, для этого придётся убрать и конуру, и забор, то есть перевести режим функционирования мозга из положения «собака» в положение «волк». Вряд ли кому-нибудь придёт в голову забрать бутерброд из-под носа волка, и не потому, что он злой: просто он в настоящем времени, он ест, и он вполне способен съесть бутерброд вместе с рукой.

Завершая разговор о времени (впрочем, в последующих главах мы ещё вернёмся к нему), имеет смысл упомянуть русского учёного Николая Козырева: в его модели мира время вообще представлено разновидностью энергии, имеющей свойство накапливаться в материи. Представим себе, что некто накачивает насосом футбольный мяч: только вместо воздуха в насосе у него время. Разумеется, если вкачать мало, то мяч останется рыхлым и податливым, если вкачать много, то он превратится в тело настолько тугое, что им можно будет даже разбить себе или кому-то ещё нос. Затем время из мячика постепенно начинает выходить, и за несколько недель он снова превращается в осевший кожух. Заменив мячик человеком, получаем картину того, как человек взаимодействует со временем: он его либо интенсивно впитывает в себя (рост, взросление, становление), либо потихоньку его из себя испускает (старение, увядание). Нетрудно заметить, что если человек, так сказать, питается временем, втягивает его, накапливает его в себе, то в непосредственной близости от него время становится разреженным, как воздух на Эвересте: этим объясняется, например, то, почему в компании детей или юношей время субъективно летит так незаметно. Если же человек время из себя испускает, то вокруг него оно уплотняется: в обществе стариков минута субъективно кажется очень долгой.

Всё вышеописанное, разумеется, азбука, – но о ней нелишне напомнить, пускаясь в путешествие прочь от привычной конуры и забора. Кроме того, метапсихология, буде она решила так себя именовать, безусловно, должна пояснить и то, что она понимает под психикой: иначе она окажется в положении своей незадачливой предшественницы психологии, которая объявила себя «наукой о душе», тем самым поставив всех своих адептов в положение людей, вынужденных обсуждать оборки, рюшечки и кружева на воображаемом платье голого короля.

Давным-давно, когда какому-то творцу пришло в голову имплантировать совершенный мозг в черепную коробку двуногого и двурукого существа, способного голодать, мёрзнуть, потеть, испытывать физическую боль и половое возбуждение, этот творец, тем самым, создал конфликт, сопоставимый с попыткой установить двигатель от болида «Феррари» на трёхколёсный детский велосипед. Двигатель и хотел бы нестись вперёд с огромной скоростью: но он вынужден соизмерять свои усилия с кучкой пластмассы и алюминия, которая так и норовит развалиться на груду запчастей при любой попытке ускорения.

Человеческая психика в этом смысле абсолютно аналогична пространству между молотом и наковальней, если в качестве наковальни представить тело со всеми его физиологическими потребностями, а в качестве молота – интеллект и дух, то есть продукты работы мозга. Молот ритмично ударяет по наковальне, между ними проскакивают искры, температура не опускается ниже температуры мягкого металла: словом, работа идёт вовсю, однако при попытке увидеть, что же там, между молотом и наковальней, в действительности, есть, внимательный наблюдатель приходит к неизбежному выводу, что там нет ничего. Иными словами, вся человеческая психика представляет собой один сплошной конфликт между телом и разумом, пространство взаимодействия между молотом и наковальней, которое предельно раскалено и брызжет искрами, но в котором, повторяем, пустота: если телу, и даже мозговому процессу, не откажешь в некоторой объективности (наковальня есть у абсолютно любого, а молот есть у каждого, кто взял на себя труд им помахать), то психика представляет собой просто границу их столкновения, процесс их непрерывного контакта, результат непрекращающихся попыток ума и духа обуздать тело. В этом смысле «здоровая психика», разумеется, эквивалентна отсутствию психики вообще: человек без внутреннего конфликта между телом и разумом, между телом и духом, вероятно, теоретически должен существовать, однако практически присутствует пока только в виде «клира» в амбициозных сочинениях отца сайентологии и дианетики Рона Хаббарда. В отношении всех прочих ныне живущих метапсихология вынуждена разделить профессиональный скепсис много повидавших старичков-психиатров: нет здоровых, есть недообследованные (что, впрочем, не исключает возможности существования здоровых людей за пределами эпохи Кали-юги, ночи Сварога, Железного века, Рагнарёка, словом, за пределами того исторического этапа, на котором нам всем выпала сомнительная честь родиться).

Разговор о психике невозможен без констатации и того факта, что она суть конфликт не только по вертикали – то есть конфликт между молотом-духом и наковальней-телом, – но и по горизонтали. По большому счёту, всё мировосприятие человека и всё его поведение есть не что иное, как постоянные попытки совместить в одно целое левую и правую половину своего тела, – а также соединить ту информацию, которую человек получает при помощи двух этих половин. На телесном уровне это у человека, худо-бедно, получается: почти каждый способен ритмично переставлять ноги при ходьбе, складывать в единый стереозвук то, что отдельно слышит левое и правое ухо, а также формировать объёмную картинку при помощи левого и правого глаза. Синхронизировать удалось даже работу рук, причём настолько, что современному человеку уже приходится прикладывать усилия в обратном направлении: добиться, чтобы левая рука не знала, что делает правая, или вообще делала что-то другое, способен только хороший музыкант или человек, постоянно подающий Христа ради.

Но вот с синхронизацией работы полушарий головного мозга у современника огромные проблемы: и чем дальше, тем существенней. Строго говоря, человек эпохи Кали-юги представляет собою (или сперва представлял, как мы далее увидим) своеобразного мутанта, в голове которого присутствует не один, а сразу два мозга: причём каждый из них совершенно по-своему воспринимает мир и по-разному пытается организовать поведение своего владельца. Принято считать, что левое полушарие мозга осуществляет аналитические функции и логические операции, а правое занято синтезом и мыслит образами: это не совсем так, но мы не будем утомлять читателя нейрофизиологическим тонкостями, не имеющими прямого отношения к теме нашего разговора. Для нас имеет значение тот факт, что современный человек в постоянном режиме чувствует одно, а думает совершенно другое, иногда прямо противоположное: представьте себе двухголового дракона, одна голова которого воображает картинки, а другая думает слова, и они на этом основании заняты постоянной перебранкой и выяснением отношений (мы не предлагаем представить себе двуглавого орла, дабы избежать ненужной политизации разговора).

Разгадка в том, что третья, срединная, голова у этого дракона, разумеется, раньше была: именно она у человека Золотого века берёт на себя функцию арбитра и синхронизирует чувственную и мыслительную деятельность мозга, то есть обеспечивает чувствомыслие (или мыслечувствие, как кому угодно). Поэтому мышление человека Традиции лишено постоянного шизофренического накала, свойственного современнику: человек Традиции сперва видит объёмную картинку, объясняющую ему всё происходящее в целом, а потом волен эту картинку приблизить, повернуть под нужным углом и прочесть любой текст мелким шрифтом, объясняющий конкретные детали этой картинки. Современному же человеку, если можно так выразиться, либо показывают только картинку безо всякого поясняющего текста (причём, в лучшем случае, двухмерную и с дурацкими цветовыми искажениями, как на испорченном телевизоре второй половины XX века), либо пишут целую простыню сухого технического текста, в котором разобраться невозможно не только без картинки, но и без бутылки (склонность современника к регулярному потреблению внутрь этанола отчасти объясняется именно этой особенностью его мышления).

Чтобы до конца осознать масштаб проблемы, представьте, что вам, подобно герою одной мудрой кинокомедии позднего СССР, подают некий предмет и произносят «Цак!» Вы предмет берёте, вы видите, что он представляет собой колокольчик, но что с этим делать, вам совершенно непонятно. Это и есть образное мышление в отсутствие логического: вы можете сколько угодно крутить колокольчик в руках, ваш собеседник может продолжать искательно заглядывать вам в глаза, повторяя «Цак! Цак!!», но логический ряд у вас отсутствует, текстового объяснения нет, поэтому никакого адекватного ситуации действия вы не предпримете. Однако, как только ваш собеседник овладеет вашим языком, и сумеет выдать вам директивный поясняющий текст «Ты, пацак, колокольчик одень и в Пепелаце сиди!», в вашем восприятии совпадут и образ, и логический ряд, и поведение станет адекватным ситуации.

Легко представить себе, к каким досадным недоразумениям приводит мышление образами в отсутствие способности к логике. Лучше всего это знакомо, безусловно, представительнице прекрасной половины человечества, которая сплошь и рядом принимает череп за смайлик, а знак высокого напряжения за руну Сиг, – и всё только потому, что она игнорирует текстовую надпись под рисунком «Не влезай, убьёт!», что и приводит её к неадекватным решениям в области романтических отношений. Однако и представители сильного пола весьма часто покупаются на увиденный в телевизоре светлый образ себя-рыцаря, мчащегося по горной дороге на верном коне с двумястами лошадиных сил под капотом: хотя банальная арифметика могла бы подсказать, что приобретение коня сопряжено с такой кредитной нагрузкой, в результате которой лошадью весьма скоро станет уже сам рыцарь.

Противоположный пример: вы, будучи старым динозавром времён Второй мировой войны, получаете в подарок от внука коробку с новым смартфоном. Открыв, вы обнаруживаете там инструкцию, которая вашему изумлённому взору представляется чем-то вроде древнеегипетской или шумерской письменности, несмотря на то, что написана на вашем родном языке: буквы вы разбираете, отдельные слова понимаете, но любая попытка воспринять текст целиком приводит к телесной слабости и желанию накапать себе валидолу. Это и есть логическое мышление в отсутствие образа: текста много, и вы даже можете его прочесть, но синтезировать его воедино вы не способны. Тут вы призываете на помощь внука, и он, в свою очередь проигнорировав инструкцию, в пять минут методом тыка объясняет вам правила пользования шайтан-машиной: у него в голове, в отличие от вас, есть устойчивый образ смартфона, который позволяет ему осваивать любую новую модель, даже не прибегая к логике. Добавим: к сожалению, ничего другого у него в голове совсем скоро уже и не будет.

Несложно представить и те проблемы, к которым приводит умение читать и писать текст, оторванное от умения воспринимать и формировать образы. Хороший текст всегда насыщен образами, плохой не способен их создать даже при многократном прочтении. Желающие могут провести самостоятельный эксперимент: прочитайте от корки до корки какой-нибудь сложный текст, например, под названием «Конституция (Основной закон)». После прочтения положите перед собой лист бумаги, цветные карандаши, и попробуйте нарисовать картинку, – то есть создать образ того, что вы только что прочли. Если у вас появится на листе весёлый образ домика с трубой, из коей идёт дым (по-видимому, внутри пекут вкусные пироги), стоящего посреди цветущего сада, в котором, взявшись за руки, кружится в хороводе дружная семья из десяти-пятнадцати человек, а сверху их пригревает солнышко с синего неба, – немедленно напишите нам, гражданином какой страны вы являетесь, и дайте ссылки на порядок получения гражданства этой страны. Если же (что скорее всего) вы уже битый час сидите над листом, рисуя в случайном порядке квадраты, треугольники, рожки, ножки и козьи морды, то вы уже в шаге от понимания сути проблемы.

Повторим: у психически здорового человека (который для ночи Сварога является скорее исключением, чем правилом) конфликт между логическим, аналитическим мышлением, с одной стороны, и образным, синтетическим, с другой, компенсируется нормальной работой условной «третьей головы», роль которой выполняет шишковидная железа. Это небольшое тело в геометрическом центре мозга, не являющееся его непосредственной частью, – тот самый «третий глаз», что воспет эзотерическими традициями самых разных эпох и культур. Символ сосновой шишки, олицетворяющий творческие способности шишковидной железы, на протяжении веков кочует из одной манифестации Традиции в другую, проявляясь в разных формах: от головного убора шумерского жреца до статуи на площади Ватикана, от одеяния ацтекского божества Кетцалькоатля до куполов католических и православных храмов, от изображения глаза Гора в древнеегипетских рисунках до гербовой масонской печати. Однако, когда у Сварога, так сказать, ещё только вечерело, почтеннейшей публике было убедительно объявлено, что третий глаз, третья голова и тому подобные удобства являются ненужными атавизмами, излишествами, и что вообще корм скоро будут выдавать только, так сказать, на одну голову в одни руки. До нас не дошли сведения о том, сам ли человек после этого отказался от шишки, или шишку ему обрезали (ритуалы некоторых культур наталкивают на мысль о втором варианте), но факт остаётся фактом: никаких свидетельств нормального функционирования шишковидной железы современник в своём поведении больше не обнаруживает; метапсихология периодически встречает только наскальные надписи, свидетельствующие о скорби, которую испытывают немногочисленные (к сожалению) современники по поводу ушедшей золотой эпохи:

Когда силён Творец и волен, то не сотворён кумир,

Но слабнет сила сотворяющего Слова:

Из шишки волею своею мы рождаем целый мир,

На шишку же его насаживают снова…

Не успел современник оплакать утрату своего третьего глаза и лишение его третьей головы, как ему изо всех азбук и алфавитов, которыми он пользовался, удалили все образные символы, включая «Яти» и «Омы», а также перестали рассказывать сказки на ночь и петь песенки, что в течение последующих лет превратило его в манкурта без каких-либо проблесков образного мышления, способного только читать надписи «Посторонним вход воспрещён!» и «Держитесь левой стороны!», а также ценники в магазинах. После такого снесения второй головы вести какую-либо творческую деятельность было, разумеется, уже невозможно: тем не менее, современник героически пытался использовать последнюю голову хотя бы для адекватного осознания той реальности, в которую он оказался погружён. Однако в настоящий момент происходит, так сказать, ампутация последней головы и удаление единственного оставшегося глаза: человеку некогда разумному всунули в лапы электронное устройство (а если уж совсем честно, заставили его купить это за собственные деньги) и заверили, что оно окончательно освобождает его от необходимости что-либо запоминать и о чём-либо думать (а ценники и предупреждающие надписи тоже уже можно не читать, поскольку в недалёком будущем выходить из дома он будет только в интернет, и исключительно посредством этого устройства).

Таким образом, некогда могучий трёхглавый дракон превратился в бледного динозаврика с хроническим сколиозом, чья единственная уцелевшая (пока) голова с утра до ночи пристально вглядывается в своё будущее через призывно мерцающий экран собственного смартфона. Метапсихология, однако, констатирует, что, во-первых, нет никакой необходимости добровольно класть на плаху своё последнее достояние, а во-вторых, при определённых усилиях вполне возможно отрастить и ранее утраченные головы, вернув себе способность к образному и абстрактному мышлению, и научившись синхронизировать своё логическое и чувственное восприятие мира. Третий глаз, безусловно, может и должен быть возвращён человеку и открыт: внимательный читатель сумеет сделать это уже к концу данной книги, а невнимательный, по крайней мере, получит достаточную базу для дальнейшей самостоятельной работы в этом направлении.

На протяжении всей этой главы мы неоднократно обращались к примерам из области зоологии (и будем продолжать это делать и в дальнейшем, памятуя о том, что природа – лучший учитель). В частности, мы обсудили, что серьёзное преимущество в мышлении и поведении волка по сравнению с псом связано с восприятием тем и другим времени и пространства: что, в свою очередь, обусловлено наличием конуры и забора, искажающих время, и поводка, ограничивающего пространство.

Однако снять собаку с поводка – ещё не значит превратить её в волка. Дело в том, что ваш пёс, который только что натягивал изо всех сил поводок, и даже рвался с него со всем возможным энтузиазмом, словно бы давая вам понять, что отстегнув, вы его более никогда не увидите, сразу после отстёгивания начинает с задорным лаем и весёлыми кульбитами совершать круги на расстоянии двух поводков от вас: всё его представление о свободе ограничено именно этим пространством. А ведь кроме поводка, в вашем (и в его) распоряжении есть ещё и конура, и забор, о которых мы рассуждали чуть ранее: и они являются железобетонной гарантией того, что даже если вы вдруг уйдёте с улицы с поводком, но без пса, то он начнёт ломиться сквозь забор к конуре сразу, как только подоспеет время обеда. В картине мира любого одомашненного животного (и современный человек не исключение), разумеется, присутствует и конура, и забор, и ошейник с поводком, на которые имеет смысл взглянуть чуть более подробно.

Лишение свободы, ампутация воли и уничтожение способности к творчеству осуществляется последовательно по шести ступеням (о них речь далее): от самой простой и примитивной, в виде прямого насилия, до самой изощрённой и незаметной – выбора способа мировоззрения. Соответственно, возвращение к полноценной жизни, то есть к свободной воле и творчеству, производится по этим же шести ступеням, но уже в обратном порядке: от выбора способа мировоззрения до избавления от насилия (об этом, в частности, мы поговорим в главе «Священная война», где покажем и важность именно такого порядка: пациент, начинающий борьбу за собственную свободу с насилия, обречён на неудачу по метапсихологическим причинам).

Самый простой и быстрый способ вернуть пса домой (или вообще не выпускать его на улицу) состоит, само собой, в том, чтобы просто хлестнуть его поводком по загривку. Это прямое насилие: если вам приходится к нему прибегать, значит, вы уже упустили чего-то важное на предыдущих пяти этапах общения с питомцем. Как говорил 2 500 лет назад Сун-Цзы в своём трактате о военном искусстве, «Война – путь обмана, обман – путь войны». Перевод этой фразы с иероглифических образов (Сун-Цзы китаец и писал иероглифами, поясняет наш военный эксперт) чаще всего встречается именно в этой формулировке; однако в действительности мысль великого мудреца лучше выражается так: «Война следует за обманом, обман ведёт к войне». Война (или любое насилие) становится, в трактовке Сун-Цзы, неизбежной только в случае, если не удался весь предыдущий обман: тогда она остаётся последним, крайне грубым и затратным, способом получить своё. Вставая на путь обмана, необходимо понимать, что в конце этого пути – война, насилие: так что избежать этой войны возможно только либо самым изощрённым и качественным обманом, либо отказом от обмана вообще (путь мира). По Сун-Цзы, насилие – «плохая война», ибо сопряжена с потерями, а главное – она видна противнику, поэтому для него очевидны и способы противостояния в виде ответного насилия: даже если у него пока на таковое не хватает сил. А вот подчинение другими средствами, качественно более высокого уровня – «хорошая война», ибо незаметна, эффективна и куда менее затратна. Наш военный эксперт добавляет: хотя человечество формально завершило свою вторую мировую войну три четверти века назад, оно тут же начало третью – и на этот раз полностью в логике старого китайца, отказавшись от «плохой» войны в пользу «хорошей». В этой гибридной войне (как её сейчас называют не только китайцы) уже есть свои победители и проигравшие, и есть целые страны, оказавшиеся в состоянии гибридной оккупации: хотя их потери от поражения и репарации, которые они выплачивают победителям, вполне сопоставимы с результатами предыдущих насильственных войн. А ещё тут на днях выпустили новый танк, продолжает наш эксперт: но мы оставим его один на один с попыткой обосновать возможность выхода из гибридной оккупации при помощи новых танков и вернёмся к нашей теме.

Насилие, таким образом, само по себе не есть власть: власть – это отложенное насилие, это угроза насилия, которое неизбежно придётся применять, если не сработает обман, а власть нужно будет сохранить. Если вы уже лупите своего пса по башке поводком, это означает, что он не признал вашей власти над ним на предыдущих этапах: не выполнил команду «К ноге!», не дал взять себя на поводок и так далее. Вступив с собственной собакой в насильственную войну, вы, тем самым, признали свою неспособность властвовать над нею при помощи обмана (конуры, кормёжки, поводка, забора и т.д.). Власть над собакой, таким образом, заканчивается насилием, и насилие выступает последним и самым примитивным способом эту власть сохранить; в то время как власть над волком начинается насилием, – потому что заборы, поводки, ошейники, а во многих случаях даже красные флажки, в его картину мира поместить не удастся: впрочем, насилие над волком и заканчивается почти сразу же после его начала, одним-единственным метким выстрелом.

Иными словами, в мире, сотворённом для современного человека недобросовестными волшебниками, людей редко приходится лупить по спинам дубинками, поливать водой из брандспойтов или загонять в масштабные кровопролитные мировые конфликты, то есть применять к ним управление шестого уровня в виде насилия. Дедушка Сун-цзы, пощипывая седую бороду, продолжает твердить, что для того и существует путь обмана, чтобы не приходить к войне: на возражение, что кроме пути обмана, с войной в финале, существуют и другие пути, более древние, и куда более честные и адекватные, старый плут отводит глаза и делает вид, что не расслышал.

Предшествующим удару поводком между ушей (и позволяющим его избежать) является этап, где вы, как владелец, держите (если так позволят нам выразиться уважаемые читательницы) своего пса за яйца. В прямом смысле слова это может выразиться в том, что вы его, просто-напросто, кастрируете. В переносном – начнёте добавлять в его ежедневный рацион пилюли, которые постепенно лишат его интереса не только к особям противоположного пола, но и, так сказать, к энергичным телодвижениям вообще. Разовьём мысль далее: если вы ежедневно даёте своему псу парную телятину, вы получите одно животное; начав валить в его кормушку куриные кости вперемешку с целлюлозой, уже через несколько месяцев вы увидите совсем другое. Правда, даже переведя своего пса на питание исключительно картоном с запахом колбасы, и лишив его, тем самым, излишних физических сил, совершенно не нужных в его привычном режиме функционирования между конурой и забором, вы, при всем желании, не сможете заставить его курить или лакать из миски этанолосодержащую жидкость. В этом смысле дрессировка собаки существенно проигрывает успехам в дрессировке человека, ибо последний не просто ест куриные потроха вперемешку с картоном и запивает разведённым в разных пропорциях спиртом, но ещё и покупает всё это за собственные деньги: заметим при этом, что курящего волка можно встретить разве что в популярном советском мультфильме времён позднего СССР. Таким образом, пока от вас зависит, в каком теле – чёрном или белом – вы будете держать своего питомца, вы надёжно сохраняете управление на пятом уровне (данная реплика не содержит расистского подтекста, поскольку поговорка «держать в чёрном теле» пока ещё выдерживает тест на толерантность).

Допустим, однако, что ваш пёс насмотрелся совсем других мультфильмов, и на этом основании отказался от курения и пьянства, а заодно потребовал парной телятины вместо обёртки из-под колбасы: то есть, иными словами, постепенно выходит из-под контроля. Что это означает для вас и для него? Всё правильно: это означает, что он не получит ни телятины, ни колбасы, поскольку деньги на всё это лежат в вашем кармане, а охотиться самостоятельно пёс, в отличие от волка, и к сожалению для него, не умеет. Поголодав несколько дней, ваш питомец с грустными глазами приходит к вам и привычным жестом кладёт голову вам на колени, как бы говоря «Да ладно, старик, я пошутил»: после чего вы торжественно достаёте из штанов пару купюр и отдаёте ему со словами «Вот тебе аванс, остальное в конце месяца», и пёс радостно бежит на рынок. Если же вы подумали чуть посерьёзнее, и просчитали ситуацию не на один, а хотя бы на два хода вперёд, то происходит следующее. Спустя полчаса ваш верный друг возвращается с рынка и взволнованно начинает объяснять, что на телятину ему не хватает вообще, но даже полкило куриных потрохов уже стоит там в два раза дороже, чем раньше, так что не могли бы вы, так сказать, маленько добавить. У меня больше нет, как видишь, говорите вы, выворачивая один карман, но вот в кредит могу дать, продолжаете вы, доставая из другого кармана ещё пару купюр: после чего пёс с визгом отправляется-таки за кормом. Спустя месяц ситуация повторяется: но теперь вы уже объясняете псу, что всё, что он должен был получить на потроха, уже переложено в другой ваш карман в счёт уплаты по его кредиту. Впрочем, продолжаете вы, могу дать тебе второй кредит… ну, и так далее. На определённом этапе реализации этой экономической модели ваш пёс бежит в лес, где при попытке повеситься на первом же дереве встречает жирного волка, который произносит «Бог в помощь! Ты чего это по деревьям лазишь?» – возвращая нас, таким образом, в ещё один милый советский мультик, заканчивающийся широко известной фразой волка «Ты заходи, если что…» Экономический контроль – четвёртая ступень управления: пока деньги пёс получает из вашего кармана, к волку он больше не побежит.

Для понимания дальнейших уровней вашего обмана собственного пса, при помощи которых он продолжает оставаться вашим псом, а не уходит, так сказать, в волки, вам придётся представить его научившимся говорить и понимать речь (что несложно сделать всем искренне любящим своих питомцев собаководам), а также читать и писать (что сделать, понятно, несколько сложнее). Однако, как только у вас это получится, в вашем распоряжении появится культурно-идеологический способ управления третьей ступени, и вы сумеете поставить своего пса перед серьёзным выбором: хочет он белую конуру или чёрную? Какой поводок ему лучше подойдёт: сине-бело-красный, звёздно-полосатый или зелёный? Предпочитает он бегать вокруг забора по часовой стрелке восемь часов в день и двадцать пять дней в месяц, пока не достигнет пенсионного возраста в двенадцать лет, – или всё то же самое, но против часовой стрелки? И до пятнадцати лет? Далее вы помещаете на заборе напротив его будки правила поведения на территории, где подробно расписан режим облаивания соседского пса, оговорена возможность рычать на случайных прохожих, предоставлено право играть в мячик, и даже гарантирована случка с той самой симпатичной овчаркой, которая живёт во дворе напротив (разумеется, под бдительным присмотром как вашим, так и её хозяина). Для того, чтобы не оскорбить и не унизить вашего питомца введением подобных правил, имеет смысл предложить ему проголосовать за всё перечисленное, поставив вопрос примерно так: «Ты не возражаешь против этого?» (варианты ответов: «да, не возражаю» и «нет, не возражаю»).

Однако и эти ухищрения, буде вам всё же пришлось к ним прибегнуть, означают лишь то, что вы что-то недосмотрели на более высоком уровне управления вашим питомцем: вот и пришлось вам писать правила, морить его голодом и травить целлюлозой. Оглянитесь назад: что ваш пёс думает про себя? Что он думает про вас? Знает ли он, какая великая история связывает вас с ним, какое великое прошлое у ваших с ним отношений, насколько незыблем и вечен весь тот порядок вещей, который он имеет счастье наблюдать, и участником которого он стал? Расскажите своему псу, что тысячу лет тому назад его предки точно так же служили вашим предкам, покажите ему портрет вашего прапрадедушки, к охотничьему ботфорту которого прижимается его прапрадедушка, поговорите с ним о той славной поре. Пообещайте, что эти громкие времена, когда вместо обёртки от колбасы пёс получал кусок свежей медвежатины, непременно вернутся, что будка и конура – это ненадолго, и вызвано исключительно необходимостью, а ваше с ним замечательное будущее равно велико вашему замечательному прошлому, когда его прадед натянутой струной летел между стройных берёз, едва касаясь земли, под звуки охотничьего рожка, под непрекращающийся свист и крик «Ату его, Порывай! Возьми его, Тягай!», а потом, высунув язык, запыхавшись от решающего рывка, лежал неподалёку от костра, прижимая к земле заячью лапу, отрезанную от добычи специально для него, и чувствовал гордость за то, что стал полноправным участником доброй охоты. Пусть ваш пёс почувствует эту гордость своего прадеда в себе, поблагодарит за победу, пусть ощутит в душе далёкую собачью мудрость предков, пусть поймёт, что его будущее ничуть не уступает их славному прошлому, – а заодно прикройте поплотнее дверь, в которую просунулась удивлённая волчья морда, пытающаяся понять, что здесь происходит, и сделайте телевизор погромче. Управление при помощи истории – важнейший аспект, и умелый хозяин обязан с лёгкостью конструировать для своего пса как его будущее, так и его прошлое: этим и объясняется то обстоятельство, что, по примеру опытного торговца собаками Йозефа Швейка, любой новый владелец собаки начинает своё общение с нею с переписывания её родословной.

Всё вышеописанное, от насильственной шестой ступени, на которой вы лупите своего пса ремнём, и до второй исторической, когда он слушается потому, что так было всегда (вернее потому, что вы ему рассказали, что так было всегда), работает при соблюдении главного условия, для понимания которого вам таки придётся показать своему псу волка: хотя бы издали. Поставьте его на опушке леса, меж деревьев которого он увидит обращённый на него внимательный взор холодных жёлтых глаз. У них обоих не будет возможности обнюхаться, потереться носом, уловить взаимное биение сердец или дыхание: они просто будут долго и неотрывно смотреть друг на друга с большого расстояния, не мигая, будут вглядываться, пытаясь увидеть в глазах другого образ, похожий на свой, – или отличающийся от своего кардинально. И если ваш пёс после этого вдруг сорвётся с места и бросится в лес, – вы проиграли, вы его больше никогда не увидите: он понял про себя нечто другое, что-то больше того, что понимал до сих пор. Но нет: он пару раз вздрогнет, словно отмахиваясь от назойливого видения, внушаемого ему холодными жёлтыми глазами, а потом неторопливо потрусит к вашему сапогу и толкнёт вас головой в колено, как бы говоря: ну что, домой? И вы пойдёте домой, он сделал свой выбор; теперь вам остаётся просто применять, один за одним, все вышеописанные способы, стараясь всё же не слишком далеко уходить от фотографии прадедушки и правил на заборе, и не слишком сильно увлекаться плохой кормёжкой и лупцеванием поводком по загривку: ведь вы его, по-своему, любите. Выбор способа смотреть на мир, разница мировоззрения – это самый первый и ключевой этап, которым завершается наше короткое пояснение, но с которого, в действительности, власть как раз и начинается.

Этот занимательный экскурс в метазоологию, как поясняет наш специально приглашённый эксперт, был необходим для понимания тех ступеней волшебства, при помощи которых среднестатистический пёс может удерживаться на дворе и на поводке: а это, в свою очередь, даёт внимательному читателю понимание тех механизмов, которые он может наблюдать вокруг себя в ежедневном режиме, и возможность предположить, какое же место ему самому отводится во всём этом. Как мы ещё неоднократно увидим из дальнейшего изложения, любой сеанс магии хорош тогда, когда сопровождается последующим разоблачением; ещё лучше, когда разоблачение предшествует сеансу, поскольку это существенно снижает магическое впечатление от него; а уж для того, кто сам решил взять на себя функцию творца собственной действительности, понимание этих и подобных механизмов выступает просто рабочим инструментом, вроде ножа и топора (ну, или серпа и молота).

Однако даже иллюстрация этих механизмов, даже разъяснение отношения метапсихологии к времени, идеям и материи, и даже определение того, что же есть дух, интеллект и психика, – то есть всё то, что уже сделано в настоящей главе, – к сожалению, не позволяет решить последнюю проблему⁶ (которую, как уже показал несколько лет назад на канале ВВС всё усиливающийся с тех пор восточный ветер, решать всё же надо).

Эта проблема, прекрасно сформулированная Дэвидом Линчем как «The owls are not what they seem⁷», состоит в том, что слова значат совсем не то, что они значат. Администратор вся Руси Михаил Сперанский в своё время сказал об этом по-другому: «Слова будут иметь тайную магическую силу превращать мысли, возвышать, понижать, украшать, расширять, стеснять, ослаблять… Они не могут более означить, чем сколько мы им повелим, чем позволит общее согласие умов».

Вся эта глава, собственно, и есть ни что иное, как попытка приведения умов к более или менее общему знаменателю, что, по нашему замыслу, позволит облегчить понимание.

***

Продолжим. Различия в том, как именно люди понимают слова, и какое значение они вкладывают в одни и те же термины, весьма существенны: иногда даже это приводит к отсутствию понимания в принципе. Даже простенькая фраза «Я тебя люблю», как, наверняка замечал в своей практике любой читатель, в восприятии собеседников может означать совершенно разное: что прекрасно иллюстрируется анекдотом про мужа, который, пройдя точку кульминации и удовлетворённо отвернувшись к стене, на вопрос жены «Ты меня любишь?» недоуменно буркнул «А я что, по-твоему, сейчас делал?»

В известной степени, объяснение и понимание с использованием философского, то есть словесного, аппарата облегчается при использовании табуированной лексики, – что отражено в народном фольклоре фразой «Чтоб даром времени не тратить, я вкратце матом объясню». Но этот метод имеет две особенности, существенно ограничивающие возможность и область его применения. Во-первых, посредством его можно доносить только крайне ограниченные области сакрального ведения, рассчитанные на наоборотников, нулёвок или, как максимум, на скорпионов и волопасов. Во-вторых, и в главных, такой подход не является объяснением в собственном смысле этого слова: он суть просто акт применения боевого НЛП, позволяющий донести знание напрямую в область бессознательного в обход рационального понимания. Что, в свою очередь, обеспечивает выполнение, но не даёт осознания: в то время как задачей жреца является достижение выполнения через осознание, как в формуле obedire cum voluptatem⁸ (да и вообще, сложно представить себе серьёзную книгу, написанную матом, какие бы ценные сведения в ней не содержались). Поэтому метапсихолог не может себе позволить перейти к такому формату общения с читателем, и вынужден добиваться от него понимания другими способами: думается, попытка изложить материал так, чтобы читатель ощутил резонанс между собственным миропониманием и прочитанным, и смог организовать свои дальнейшие действия с энтузиазмом и приливом творческих сил, заслуживает как минимум уважения.

К счастью, такие способы есть. Проиллюстрируем их, после чего перейдём к заключительному этапу этой главы. Популярный анекдот повествует нам о задании накормить кошку горчицей, полученном немцем, японцем и русским. Как мы помним, немец запихал горчицу кошке в пасть насильно, что в нашем контексте можно сопоставить с актом применения боевого НЛП. Японец решил вопрос помещением горчицы внутрь сосиски, что для нас будет иллюстрировать системное объяснение и научный подход. А вот решение русского намазать кошке горчицей зад и прокомментировать её дальнейшие истерические попытки вылизаться словами «Быстро, добровольно, и с песней!» отнесём к жреческому подходу в рамках гиперборейской традиции (что, собственно, совершенно логично с учётом географии создания самого анекдота). Дальнейшее наше изложение будет представлять собой комбинацию двух последних способов: от первого подхода решено отказаться по уже указанным причинам.

Кстати, реализованная нами необходимость рассказать два анекдота в пределах последних двух страниц неизбежно приводит нас и к необходимости кратко прокомментировать вопрос использования для объяснения устройства мира такого инструмента, как метафоры: то есть притчи, сказки и анекдоты.

Проблема объяснения «эзоповым языком», по принципу «Сказка ложь, да в ней намёк – добрым молодцам урок», состоит именно в том, что никаким уроком ни для каких молодцев такой способ объяснения не является последние примерно две с половиной тысячи лет, то есть в течение всей ночи Сварога. Как мы помним по Генону, этот период усиления контртрадиции характеризуется, в том числе, и резким падением уровня интеллекта: причём не только способности поднимать свой индивидуальный интеллект до превосходящих его уровней роевого коллективного интеллекта семьи, стаи, народа и так далее (этот вопрос подробно рассматривается нами в отдельной главе), но даже способности адекватно соображать в пределах своего индивидуального, личного интеллекта. Мир, в котором IQ со значением 90 объявлен «нормой», условным нулём, вокруг которого собрано две трети населения, безусловно, не просто катится в пропасть, а уже давно и прочно в этой пропасти обосновался: и ведь эти показатели характерны для, так сказать, только трезвого ума. А поскольку большее количество электората, независимо от его географической локализации, перманентно пребывают либо в состоянии действующего изменения химической среды мозга, либо в состоянии отходняка разной степени тяжести, этот коэффициент смело можно уменьшать ещё на десяток-другой единиц. В такой ситуации предположение, что кому-либо что-либо можно объяснить при помощи притчи или сказки, неизбежно наталкивается на простой медицинский факт: IQ в районе 70—75 является порогом неспособности понимать метафоры в принципе, что является одним из клинических признаков для диагноза по МКБ.

Последняя попытка систематизировать притчи и сказки, раскрывающие Традицию, в виде единого сборника была предпринята пару тысяч лет назад и получила название Книги (что в манифестации разных культур и народов отражено как Коран, Библия, Тора и т. д.), однако она осталась практически незамеченной как раз по причинам, изложенным выше. Таким образом, мы не рекомендуем всерьёз рассчитывать, что рассказав кому-то, скажем, про курочку Рябу, вы обеспечите собеседнику понимание двух фактов: во-первых, бесполезности несения золотых яиц для тех, чья ментальность и культура обрекают их лишь на безрезультатные попытки золотые яйца разбить и сожрать, во-вторых, невозможности диалога с людьми, впадающими в истерику сразу после того, как их горячее, но не достигнутое ранее желание, вдруг осуществилось в форме случайности (посредством «мышкиного хвостика»). Культура воспитания и обучения метафорами осталась в Золотом веке, в Сатья-Юге: хотя из этого благословенного времени к нам иногда и забредают чудаки, которым Будда, как мы ещё упомянем в этом тексте далее, в качестве объяснения просто показывал пальцем – и этого было достаточно. Для всех прочих современный жрец вынужден выдумывать инструменты на ходу, собирая их в военно-полевых условиях, под непрекращающимся огнём противника, буквально из говна и палок.

Ученица метапсихолога замечает, что когда она ещё была психологом, она иногда на реплику пациента «Не хочу так жить!» по наивности отвечала «Но ведь никто и не заставляет вас так жить…», после чего получала ещё более трагичное «Вы предлагаете мне покончить жизнь самоубийством?!» Тут она спохватывалась и начинала сказку о витязе на распутье, который всегда может выбрать, пойти налево или направо, то есть выбрать ту жизнь, которой он хочет жить, безо всякой необходимости разбивать себе голову о придорожный камень. Однако в позднюю Кали-югу эффективность сказкотерапии резко падает, поскольку странствующие витязи склонны выбирать уже только между суицидом и антидепрессантами, как двумя вариантами, не требующими необходимости думать. Скажем прямо: наша ученица с её попытками творческого подхода к своей бывшей профессии крайне выгодно смотрится на общем профессиональном фоне. Большинство её коллег сделали ставку только на два рабочих инструмента, один из которых – это ответ на любой вопрос пациента вопросом «А что Вы об этом думаете?», а второй – так называемое активное слушание, то есть буквальное проговаривание за пациентом произносимых им фраз: этот последний даже вызвал к жизни известный анекдот.

Пациент (мрачно): Моя жизнь лишена смысла…

Психолог (заинтересовано, поддерживающе): Итак, ваша жизнь лишена смысла…

Пациент (мрачно): В моей жизни нет никаких перспектив…

Психолог (заинтересовано, поддерживающе): Да, в вашей жизни нет никаких перспектив…

Пациент (мрачно): Я постоянно думаю о самоубийстве…

Психолог (заинтересовано, поддерживающе): Вы постоянно думаете о самоубийстве…

Пациент (подходит к окну и выпрыгивает).

Психолог (подходит к окну, заинтересовано, поддерживающе): Шмяк!..

Но вернёмся к основной теме. Поскольку, как мы увидели, слова означают не то, что они означают, а объяснять, тем не менее, приходится, то единственным решением представляется объяснять при помощи тех слов, значения которых человеку неизвестны: то есть посредством слов, в отношении которых у слушателей гарантированно не может возникнуть нарциссического ощущения понимания их значения (которое и является главным врагом создания верного образа). Нечто похожее проделал Даниил Андреев в своей «Розе Мира»: его уицраоры, жругры, сальватэрры, сакуалы и затомисы, лишая читателя возможности самодовольно-снисходительного «Да-да, я понимаю, о чём Вы, но ведь это уже не ново и, похоже, это далеко не так…», по-видимому, действительно сумели донести некую информацию если не до всей, то как минимум, до некоторой части аудитории, что подтверждается популярностью и продолжающимися переизданиями книги.

В маргинальной части русского социума вопрос объяснения и понимания в обход привычных слов был решён с традиционной смекалкой: заимствованием целого языкового пласта из идиша, то есть из языка народа, которому, собственно, и выпала историческая честь продемонстрировать всем прочим схему исхода из плена фараонова. Выражение ביטאי באופן (биту бе офен), трансформировавшееся в дореволюционном русском в грубоватую директиву «Ботай по фене!», в ветхом уголовном завете звучало примерно как «Пожалуйста, прояви манеру в разговоре» (то есть выражайся так, чтобы я тебя понял: но только я). Использование слов, значения которых большинству окружающих непонятны, позволяет достичь двух результатов: сохранить конфиденциальность в общении между своими, и доходчиво и кратко объяснять что-либо своим. Однако при употреблении этих слов в адрес чужих задача тоже успешно решается: скажем, фраза «Я вам, чепушилам зелёным, рамсы на ваш фарт раскину, чтобы не щемились и не стреножились, а стояли прямо и открыто за любой правильный кипеш» позволяет сформировать столь же яркий и точный образ, что и фраза «Дорогие друзья, причиной ваших переживаний и отдельных неадекватных решений являются всего лишь некоторые когнитивные заблуждения, от которых мы легко избавимся в процессе нашего разговора». Коль скоро мы упомянули про идиш, то наш эксперт по делам национальностей поясняет: еврей с одинаковой вероятностью мог бы произнести как первую, так и вторую фразу, так что бородатый анекдот насчёт национальных манер и деликатности (» – Василий Иваныч!.. – Чего, Петька? – Василий Иваныч, ну вот скажи мне без пи… дежа: ты еврей? – Хм… Видите ли, Пётр…») не должен вводить в заблуждение. Поблагодарив эксперта, заметим: дело не в эмоциональной и поведенческой манере, а исключительно в семантическом способе создать образ. Попробуйте, например, прочесть первую фразу задушевным голосом доброго дедушки, рассказывающего внукам сказку на ночь, а вторую – железным тоном генерального прокурора, подводящего итоги двухлетней работы межотраслевой комиссии, и вы создадите совершенно новый эмоциональный и поведенческий контекст: но создаваемый семантическим способом образ останется тем же. Важно подобрать слова (пусть даже и совершенно непонятные по значению): и особенно важно сделать это тогда, когда необходимо кратко донести что-то очень содержательное и глубокое.

Поэтому ниже мы приведём суть Традиции, содержание Принципа, устройство мира, смысл жизни, и прочие важные вещи в сжатом виде, тем самым дав возможность имеющим уши услышать, и освободив их от необходимости читать книгу до конца: для всех прочих повествование продолжится в более привычной манере. Мы заменили те ключевые слова в Откровении, которые употребляются в повседневной речи каждый день (и, как следствие, предельно затасканные и обесцененные), и по поводу которых у каждого из нас есть иллюзия понимания их значения, на некие переменные, которые такую иллюзию гарантированно исключают, чтобы обеспечить, таким образом, верное образное понимание общего смысла Откровения.

Итак, вот она, Изумрудная Скрижаль, найденная на шкуре последнего волка, обнаруженного на последней отколовшейся от края Гипербореи льдине, и чудесным образом спасённая для современников:

Главная Твоя ценность – это Валвпраомтыв.

***

Ты есть Дшумцовл,

и мир, в котором Ты живёшь, это Кжепхрзынь.

Чтобы сделать мир Дорасаицао, начни Хцоармылао.

Когда начнёшь Хцоармылао, поймёшь:

то, что Ты принимаешь за Кжепхрзынь,

есть Чамберспепс,

а то, что ты принимаешь за Чамберспепс,

есть Кжепхрзынь.

Чтобы получить Вдотщтус,

нужно отказаться от Вдупудквиплетвидла.

Длоадултв

в действительности находится внутри Воалдалпо,

и связан с ним через Длалрашцуар.

Когда начнёшь Хцоармылао – увидишь.

***

Не плапд, не омберм, не умтвыты.

Всегда и везде только Валвпраомтыв.

Ибо всё остальное – Хвылаолаокптелцоп.

Глава 2. Thank you, mister Barnum!

Увидеть мир в одной песчинке,
И космос весь в лесной травинке,
Вместить в ладонях бесконечность
И в миге мимолётном – вечность…
(Уильям Блейк)

Название этой главы («Благодарим вас, мистер Барнум!») не что иное как отсылка к другому англоязычному высказыванию, известному куда более широко, и звучащему как «Good luck, mister Gorsky!» («Удачи, мистер Горски!»). Напомним эту небольшую легенду из жизни американского астронавта Нила Армстронга, сочинённую НАСА в рамках подготовки общей легенды о его бессмертном подвиге: когда Нил был ещё подростком и играл в бейсбол на лужайке возле дома, он услышал, как шумно ссорятся между собой соседи, мистер и миссис Горски. Подобравшись поближе, юноша разобрал гневную фразу миссис Горски, которая адресовалась мужу: «Оральный секс? Оральный секс?! Ты получишь его в тот день, когда соседский пацан прогуляется по Луне!!» Много лет спустя, когда повзрослевший Нил, первым из людей, ступил-таки на поверхность верного спутника Земли, он произнёс две фразы, одна из которых («Маленький шаг для человека – большой шаг для человечества!»), разнеслась по всему миру, а вторая («Удачи, мистер Горски!»), по понятным причинам не претендующая на девиз-мотиватор для дальнейших цивилизационных свершений, тем не менее вдохновила нас на создание настоящего заголовка.

Если бы у нас была возможность спросить самого мистера Ф.Т.Барнума, величайшего иллюзиониста всех времён и фактического создателя современного цирка (которому, собственно, и адресовано наше «Благодарим»), что он думает по поводу всего этого, то в ответ услышали бы, вероятно, примерно следующее: история про супружескую пару, разошедшуюся во мнениях относительно способов доказать друг другу свою привязанность, выполняет во всей этой конструкции функцию яркого, смешного, но заведомого маловероятного утверждения, играет роль небольшой лжи, которая призвана, всего-навсего, переместить акцент внимания с главного обмана на самоё себя. Когда публика слышит, что: а) человек слетал на Луну; б) он, тем самым, выполнил условие незадачливой соседки, в связи с чем ей придётся-таки пойти навстречу своему мужу в его интимных запросах, эта самая публика дружно хохочет «Смешно, но не может быть!» как раз по поводу второго факта, – но ей даже в голову не приходит сделать то же самое по поводу первого. Конструирование информационного пространства – сложнейшая магия (как мы увидим далее из этой главы), частью которой, собственно, и является нехитрый приём «подставиться в малом вранье, чтобы поверили в большом». Скажем, в подцензурном советском кинематографе его часто применяли режиссёры, чтобы протащить через редакционную комиссию важный для них смысловой кусок, по поводу которого у них были подозрения, что его не пропустят и вырежут: рядом в фильм вставлялась такая дичь, по сравнению с которой этот кусок выглядел просто образцом толерантности и достоверности. В результате, наивные редакторы с гневом набрасывались на дичь, режиссёр имитировал отчаянное сопротивление (или просто стыдливо ковырял ножкой пол), кусок с дичью торжественно вырезали из фильма, а важная для режиссёра мысль оставалась в картине и благополучно доезжала до зрительского ума, поскольку всё внимание цензоров было направлено в другую сторону. Благодарим за разъяснение, мистер Барнум.

Так кто же этот замечательный человек, ставший, воистину, символом всего того волшебного балагана, в который погружён современник Железного века, и который он на голубом глазу принимает за действительность?

Имя Финеаса Тейлора Барнума, как ни странно, известно не очень широко: сходу его способны опознать разве что представители уже упоминавшейся нами архаичной псевдонауки психологии, и только в связи с одним фокусом из его могучего арсенала, так называемым «эффектом Барнума».

Суть этого эффекта сводится к следующему: люди склонны высоко доверять описанию их личности, которое, как их убедили, подготовлено специально для них, хотя по факту является всего лишь набором штампов и расплывчатых обобщений, которые можно толковать как угодно. Таким образом, любое описание чужой личности, составленное с учётом «эффекта Барнума», неизбежно попадёт в цель (в качестве иллюстрации предлагаем представить, что очередь из автомата даёт значительно большую возможность поразить мишень хотя бы одной пулей, чем единичный выстрел, – даже если лупить из автомата с закрытыми глазами). Весь фокус, собственно, состоит в том, чтобы дать пациенту основание поверить: для этого, например, можно представиться телепатом, способным читать его мысли, астрологом, высчитывающим его судьбу по звёздам, финансовым аналитиком с двадцатилетним стажем исследования биржевых котировок, или просто кандидатом в президенты страны, который знает, что нужно человеку, лучше самого этого человека.

Эффект Барнума широко известен именно потому, что этот приём давно выпал, так сказать, из потайного кармана Гермеса Трисмегиста, то есть перешёл из области эзотерических знаний в область экзотерических, что сделало возможным его применение не только колдунами самых высоких уровней посвящения, но и любым проходимцем, давшим себе труд его изучить. Если читатель когда-либо заказывал себе интернет-гороскоп (или, хотя бы, держит в интернет-закладках ссылку на гороскопную ленту), обращался к гадалкам, прорицателям, ясновидящим, или просто беседовал с уличной цыганкой, у него как раз и была возможность испытать действие эффекта Барнума, так сказать, на собственной шкуре. Но, если с уличными цыганками нейтрализовать действие данного конкретного эффекта довольно несложно (антидот продемонстрировал ещё Ходжа Насреддин, который спросил прорицателя и ясновидца «Что у меня зажато в кулаке?», на что тот, разумеется, не смог ответить), и на предложение уличной цыганки сказать всю правду достаточно поинтересоваться «В какой штанине у меня сейчас …, в левой или в правой?» (представительница прекрасного пола может, например, потребовать у цыганки ту же информацию относительно своего мужа в данный момент), то во всех прочих случаях предотвратить или остановить действие эффекта Барнума уже сложнее.

Объясняется это, опять-таки, просто: цыганка (поскольку она, в отличие от прочих, ещё сохраняет остатки совести) не требует денег вперёд: она сперва выдаёт некий бесплатный бонус и, если клиент на него не клюнет, сворачивает весь балаган; прочие же фокусники врут исключительно по предоплате, – а факт производства предоплаты уже сам по себе является для клиента мощнейшим стимулом веры, серьёзным катализатором эффекта.

Причём предоплата, то есть, говоря магическим языком, жертва, не обязательно должна выражаться в материальной форме. Понятно, что если вы заплатили вперёд за гороскоп, то вы и будете с искренним вниманием вчитываться в каждую строчку, пытаясь найти там себя: просто потому, что отсутствие там себя будет для вас означать выброшенные на ветер деньги. Но жертва может быть принесена не только экономически, но и на ментальном, и на психологическом уровне. Скажем, сам по себе факт того, что вы оторвали задницу от дивана и идёте на избирательный участок, уже означает, что вы предположили, будто незнакомые вам люди, чьи фамилии напечатаны в бюллетенях, лучше вас знают, что вам нужно по жизни, и действительно почему-то искренне заинтересованы в заботе о вас. Это ваше предположение и является жертвой, предоплатой, символом доверия: теперь даже в случае, если выбранный вами персонаж, в лучшем случае, начнёт демонстративно строить себе дворцы за ваш счёт, а в худшем просто наденет на вас очередной намордник, поставит в угол и заставит считать до 10 000, вы будете убеждать себя, что всё происходящее касается вас непосредственно, что всё это имеет к вам отношение, что всё это часть вашей жизни и, возможно даже, что так вам и надо.

Мистер Ф. Т.Барнум начал свою головокружительную карьеру в Соединённых американских штатах с трёх последовательных ступенек, которые обычно и делают из простого американца-обывателя настоящего американца без страха и укропа, того самого плутократа из чистой стали с головы до пят, о котором писал Венечка Ерофеев: торговля, игорный бизнес и, наконец, учреждение газеты. Заурядный человек на этом бы и остановился, ибо комбинация навыков в этих трёх областях вполне позволяет не отстать от Джонсов в изнурительной гонке за мечтой вокруг статуи Свободы. Однако господин Барнум совершил умопомрачительный трюк, который вывел его на принципиально другую орбиту и в дальнейшем позволил его имени стать синонимом плутовства и циркачества самой высшей пробы: он вложил часть своего капитала в парализованную слепую негритянку, возраст которой по документам составлял 160 лет, и которая, по утверждению продавца, была няней самого Джорджа Вашингтона. Сейчас уже можно только гадать, не надули ли самого мистера Барнума на этапе продажи, или эта инвестиция была вполне осознанной, и не придумал ли сам мистер Барнум всю эту историю, но факт остаётся фактом: первые свои деньги в качестве профессионального мистификатора будущий владелец цирка заработал на развалившейся от старости матроне, включая не только её прижизненную демонстрацию, но и демонстрацию её анатомического вскрытия после того, как она через год отдала концы.

Весь последующий путь короля весёлого надувательства был вполне достоин того первого шага, с которого он его начал: в его ассортименте организация грандиозной свадьбы лилипутов, демонстрация Фиджийской морской девы и генерала Том-Тама, великанша Анна Свен и человек-пёс Федор Евтищев, и наконец, в качестве вишенки на торте, «Величайшее шоу на Земле, цирк Барнума и Лондона», фантасмагорическое объединение цирка, зверинца и шоу уродов. С этим цирком мастер мистификаций и обмана не расставался всю оставшуюся жизнь, умело серфингуя на волне зрительского интереса, обывательской глупости и простых человеческих слабостей.

Как и любое изобретение такого уровня, цирк Барнума очень скоро перерос сам себя. К его и так мощному и живущему на всю катушку телу моментально присосалось огромное количество паразитов, чьи сердца застучали в унисон с сердцем главного организма, а их трюки и фокусы точно так же стали ассоциироваться с именем мистера Барнума, даже если бы самому организатору безобразия всего этого и не хотелось: в последние годы жизни он весьма скептически относился к откровенному надувательству или мошенничеству, вроде предсказаний судьбы или диалогов с усопшими. Однако представьте себе: в обычный провинциальный город прибывает огромный цирк, и разворачивает свой балаган прямо на рыночной площади. Что бы ни происходило внутри самого цирка и непосредственно на его арене, вокруг него на рыночной площади непременно тоже начнут происходить чудеса разной степени тяжести, совершаемые как вольными художниками, нашедшими на свалке хрустальный шар и купившими в лавке колоду карт, так и группой лиц по предварительному сговору, способными угадать горошину под напёрстком и вылечить саркому лёгкого при помощи куска поваренной соли. Все эти циркачи, а также обычные для рыночных площадей карманники, проститутки и торговцы краденым, независимо от их собственного желания и от отношения к ним господина владельца цирка, начинают жить с цирком единой жизнью и дышать в унисон: главное свойство любого балагана заключается в том, что он разделяет мир на тех, кто выступает частью балагана, – и на тех, кому он адресован, то есть туповатых зевак, простаков и ходячих кошельков.

Однако называть мистера Барнума, в целях настоящей главы, создателем современного цирка можно лишь с известной оговоркой, которую метапсихология спешит сделать.

Пронырливый американский делец XIX века, наш современник и товарищ по кораблекрушению на нынешнем двадцатипятивековом отрезке Кали-юги, действительно создал бродячий цирк своего имени и положил начало тому формату циркового искусства, который привычен и по сей день: с факирами, жонглёрами, дрессированными животными и клоунами всех мастей. Но точнее было бы назвать его не создателем современного цирка – ибо современный цирк создан три тысячи лет назад, и совершенно другими людьми, о чём мы далее и поговорим, – а, скорее, создателем очень точной и наглядной его модели, в которой детально, добротно и последовательно отражены все главные процессы мирового глобального цирка и выведены прообразы всех его действующих лиц. В этом смысле весёлого короля мистификаторов можно сравнить с человеком, изобретшим глобус: только географ создал уменьшенную физическую копию Земли в том виде, в каком она существует последние несколько сотен тысяч лет, а Барнум создал её уменьшенную социальную копию, то есть копию человеческого балагана в том виде, в котором этот самый балаган существует последние двадцать пять-тридцать веков.

Уильям Шекспир, разумеется, заблуждался: мир не театр, а люди в нём не актёры (это было бы не так обидно). Мир – цирк. В модели имени мистера Барнума представлены все цирковые персонажи современного человеческого мира: от бесстыжих фокусников, достающих из ниоткуда белых кроликов и распиливающих полуголых красавиц, до глуповатых клоунов, вызывающих смех своими слезами и слёзы – своим смехом; от страшноватых бесполых уродов, за животными чертами которых с трудом угадывается человеческое подобие, до отмороженных акробатов, жонглирующих дюжиной тарелок, стоя на канате на десятиметровой высоте; от статных укротителей с пистолетом за поясом, тщательно старающихся не поворачиваться спиной к своим подопечным, до самих этих подопечных, замученного и затравленного зверья всех мастей, никогда не видевшего белого света и давно не понимающего всего, что с ним происходит; ну и, разумеется, с обязательным атрибутом в виде огромной толпы зевак, воодушевлённых зрителей, заплативших за входной билет простаков, восхищённо и с разинутым ртом взирающих на происходящее на арене цирка, в тот самый момент, когда в одном их кармане торчит рука местного беспризорника-щипача, а к другому уже примеривается заступившая на рабочую смену прорицательница судеб, гадалка и целительница.

Именно публике, зрителям, этой завороженной цирковой толпе и адресованы две самые знаменитые фразы мистера Барнума: «We have something for everyone» и «There is a sucker born every minute», каждая из которых требует отдельного пояснения.

Первая, «Мы найдём, что предложить каждому из вас»⁹, собственно, и объясняет бешеную популярность цирка Барнума в Америке второй половины XIX века. Мистер Барнум, со свойственной ему проницательностью, давал публике именно то, в чём она нуждалась, говорил ей то, что она хотела слышать, показывал то, что она хотела видеть: при том, что сами по себе эти ожидания публики не были её собственными, а при ближайшем рассмотрении оказывались, в свою очередь, также навязанными ей господином владельцем цирка. Поскольку метапсихология, как уже было заявлено, рассматривает детище мистера Барнума как точную модель человеческого социума времён ночи Сварога, то очевидные демонстрации того, как это работает в современном мире, любой ученик метапсихолога способен рассмотреть в нём весьма легко.

Действительно: когда среднестатистический потребитель начала XXI века заходит в супермаркет, он с явным удовлетворением обнаруживает, что на окружающих его блестящих полках представлен максимально широкий ассортимент, и внутренне благодарен владельцу магазина за то, что имеет возможность в одном месте купить всё, что ему нужно, после чего привычным жестом берёт на входе большую пластмассовую корзину, – или сразу огромную проволочную тележку, поскольку всё, что ему нужно, вывезти отсюда можно только на четырёх колёсах.

Внимательный ученик метапсихолога констатирует, что убеждение этого посетителя по поводу того, что же ему, в реальности, нужно, не принадлежит самому посетителю: на формирование этого убеждения, методично и в течение многих лет, работает вся окружающая его информационная реальность (которая, собственно, для него ограничена телевизором, интернетом, а также разговорами с товарищами по несчастью, также насмотревшимися телевизора и интернета: таким образом, с той действительностью, которая объективно существует, его субъективная и локальная ре-Альность соотносится примерно как футбольное поле соотносится с Восточно-Европейской (Русской) равниной).

Разумеется, формированием его убеждения в том, что же ему нужно, почему ему нужно именно это, и почему именно в этом объёме, занимаются те же самые люди, которые и построили для него прекрасный, просторный и светлый магазин, – даже если ему самому кажется, что это какие-то другие люди. Представьте себе мистера Барнума, который, засучив рукава по локоть, рисует на стене собственного цирка огромную афишу «Вы непременно должны это увидеть! Вы всегда этого ждали! Если вы пройдёте мимо – вы никогда себе этого не простите!»: и на проходящего было уже мимо, но ненароком прочитавшего такое простака, три этих магических заклинания оказывают то же действие, которое оказывают на стаю бандерлогов тантрические пляски старого удава Каа. Теперь он бы и рад пройти мимо: однако его ноги, помимо его воли, сами собой несут его в кассу за углом, ибо убеждение, что он обретёт именно то, чего всегда ждал, уже прочно инсталлировано в его неокрепший мозг прямо поверх его расшатанной нервной системы.

Ибо, как говорил Льюис Кэрролл (и это вполне может быть девизом современного маркетолога), «любая маленькая девочка должна знать, где находится касса, даже если она ещё не умеет читать».

Отличие описанной картинки от сегодняшней реальности лишь в том, что в силу пространственной необъятности мирового цирка, нынешний мистер Барнум не может одной рукой рисовать афишу, а другой сколачивать арену, поэтому и вынужден раздавать соответствующие поручения своим подручным.

Понятно, что если бы у занимающего очередь в кассу (или уже входящего в магазин) простака появилось хоть малейшее желание (и возможность) понять, что же именно ему нужно на самом деле, почему именно это, и почему именно в таком объёме, то он, вполне возможно, на входе в магазин уподобился бы древнегреческому хакеру чужих мозгов Сократу и воскликнул: «Как много вещей, которые мне не нужны!» Однако подобный ход мыслей в голове среднестатистического потребителя эпохи Кали-юги, безусловно, исключение, а не правило: мысли подавляющего большинства населения давно и прочно канализированы в русло, заданное афишей мистера Барнума. Таким образом, его фраза «Мы найдём, что предложить каждому из вас!», внезапно перестаёт быть образцом маркетинговой проницательности, каковой она могла бы показаться при невнимательном рассмотрении.

Мистер Барнум знает, что предложить каждому из вас, просто в силу того, что убеждение этого каждого в том, что же он, этот каждый, в действительности хочет увидеть (услышать, купить, надеть) помещено в его голову самим мистером Барнумом (или его ассистентами), и исходя исключительно из того ассортимента, которым мистер Барнум в данный момент располагает. Если у мистера Барнума на складе в данный момент нет луны с неба, однако половина склада завалена солнышками в руках, то в ближайшую неделю на всех столбах будет развешено объявление о том, что «солнышко в руках» (и, в довесок к нему, «венок из звёзд в небесах») необходимо иметь каждому уважающему себя жителю города. Если же ситуация на складе выглядит наоборот, можно не сомневаться: в течение недели до каждого простака будет доведена возможность получить луну с неба, причём в эксклюзивной комплектации, с персональной скидкой и с годовым постгарантийным обслуживанием.

В попытке разорвать этот порочный круг метапсихология обращается с вопросом к приглашённому эксперту, хмурому бородатому хранителю испоконной тайны, и тот, поглаживая коловрат на вышитой рубахе, поясняет следующее. Концептуальная проблема глобального цирка мистера Барнума состоит именно в том, что ассортимент на его складе (или репертуар на его арене), к сожалению для него самого и для посещающих его цирк, крайне ограничен: как уже было сказано чуть ранее, этот ассортимент актуален только для футбольного поля тотального потребления, на котором двадцать два египетских жреца-иерофанта с утра до ночи пинают ногами земной мяч. Но скудный материалистический ассортимент барнумовского склада, к сожалению, совершенно не охватывает духовных потребностей решивших поиграть во что-то другое, кроме тотального потребления, и сделать это на поле побольше, вроде Русской (Восточно-Европейской) равнины. Поэтому-то, продолжает наш эксперт, Русская равнина в конце XX века и была превращена в футбольное поле тотального потребления, для чего на ней пришлось демонтировать все мешающие игре промышленные предприятия, сельскохозяйственные угодья и провинциальные населённые пункты, оставив только то, что и предписано правилами игры: двое ворот и трибуны. На сетку ворот, правда, тратиться не стали: в том числе и потому, что через западные ворота потихоньку выносят всё, что ещё не успели вынести в процессе реконструкции стадиона, а через восточные ворота на поле приходит молодёжь из среднеазиатских, тюркских и китайских футбольных академий. Что же касается трибун, то и они обустроены без особого размаха: почти все потенциальные зрители уже давно в игре, ВИП-ложа вообще смонтирована в Лондоне, так что если кому-то до сих пор и интересно последить за событиями на этой поляне, то он вполне может и постоять. Ничего личного, просто бизнес, заключает наш эксперт: да, маркетинговая политика мистера Барнума носит специфичный характер, но решение по поводу того, продолжать пинать мяч на пустыре, или всё же начать учить уроки, всегда остаётся за самими мальчиками и девочками.

Вывод о том, является ли указанная нашим бородатым экспертом дверь выходом из цирка, или просто проходом в соседнее помещение, метапсихология, не будучи в состоянии сделать его самостоятельно, оставляет на усмотрение читателя.

Второе из вышеупомянутых изречений господина владельца цирка, «There is a sucker born every minute», или «Каждую минуту рождается лох»¹⁰ (в оригинале, разумеется, присутствует куда более маргинальное определение, понятное владеющему английским языком), логичным образом вытекает из первого, и из всего того, что было сказано выше. Поскольку, как мы уже выяснили, г-н Барнум в XIX веке соорудил не сам цирк, а всего лишь создал и показал всем желающим и способным увидеть его уменьшенную в масштабе модель, то и это его выражение, безусловно, приобретает более глобальный характер, чем можно подумать в первом приближении.

Случайно проходящий мимо бродячий астролог, вероятно, прокомментировал бы эту ситуацию так: отдельно взятый Ф.Т.Барнум может не переживать за свой цирковой бизнес ровно по той же причине, по которой за него спокоен владелец глобального мирового цирка последних тридцати веков; тот, кого сам мистер Барнум считает типичным представителем своей целевой аудитории, и на кого и рассчитан весь балаган, действительно рождается на Земле каждую минуту с того момента, когда Солнце перевалило за галактический горизонт, создав на своём третьем спутнике временные «сумерки богов», тот самый Рагнарёк. Впрочем, добавил бы наш бродячий астролог, эта демографическая катастрофа, во-первых, носит временный характер, и рассвет уже не за горами, а во-вторых, сам факт рождения лоха ещё не является приговором, поскольку всегда сохраняется некоторая возможность его воспитания, просвещения и образо-ваяния. Однако, заключил бы наш случайный эксперт, это уже не ко мне, а к педагогике.

В качестве домашнего задания курсанты-метапсихологи получили предложение построить ассоциативный ряд, который позволил бы понять, каким именно образом «Величайшее шоу на Земле, цирк Барнума и Лондона» проявлен в современном погружённом в галактическую ночь мире, что конкретно происходит на арене, какие отголоски цирка Барнума раздаются в культуре разных времён и народов, и что именно предлагается зачарованному простаку, решившему провести время в балагане или подле него. Один из вариантов этой контрольной работы, за некоторыми изъятиями, приведён ниже:

Укротители и дрессированные животные:

1. Джордж Оруэлл «Скотный двор», 1945 год:

«Животные пришли в неистовое возбуждение – так потрясла их эта песня. Не успел Главарь допеть песню до конца, как они тут же подхватили ее. Даже самые тупые усвоили мотив и отдельные слова, но самые из них умные, то есть свиньи и собаки, через несколько минут знали песню наизусть от первого до последнего слова… Каждый пел на свой лад: коровы мычали, собаки лаяли, овцы блеяли, лошади ржали, утки крякали…

На беду, шум разбудил мистера Джонса – он вскочил с постели, решив, что во двор прокралась лисица, схватил ружье, которое держал на всякий случай в углу, и выстрелил дробью в воздух. Дробины врезались в стену амбара, и собрание мигом расточилось. Все разбежались по своим местам. Куры взобрались на насесты, животные улеглись на солому, и вскоре вся ферма погрузилась в крепкий сон».

2. Марк Твен «Приключения Гекльберри Финна», 1884 год:

«Неужели я вас не знаю? Знаю как свои пять пальцев. Я родился и вырос на Юге, жил на Севере, так что среднего человека я знаю наизусть. Средний человек всегда трус. На Севере он позволяет всякому помыкать собой, а потом идет домой и молится богу, чтобы тот послал ему терпения. На Юге один человек, без всякой помощи, среди бела дня остановил дилижанс, полный пассажиров, и ограбил его…

Самое жалкое, что есть на свете, – это толпа… Но толпа без человека во главе ничего не стоит. Теперь вам остается только поджать хвост, идти домой и забиться в угол».

3. РБК-новости, 2020 год:

«В Нью-Йорке отменили комендантский час, который был введен в городе на прошлой неделе. Мэр Билл де Блазио объяснил это тем, что протесты перешли в мирное русло. На практике комендантский час все равно не соблюдался протестующими: всю неделю они не уходили с улиц и после наступления 23:00.

Президент США Дональд Трамп отдал приказ о выводе сил Национальной гвардии из Вашингтона, заявив, что обстановка в городе находится «под безупречным контролем». Как передает CNN, Национальная гвардия также покидает улицы городов в Калифонии, где поддерживать порядок местным властям помогали порядка 7 тыс. военнослужащих.

Порядок, таким образом, можно считать восстановленным».

4. Коммерческая реклама Высшей школы (университета прикладных наук) Вайнштефан-Трисдорф (Германия), 2020 год:

Курс повышения квалификации «Управление стадом и разведение КРС» предназначен для фермеров, зоотехников, ветеринарных врачей и управляющих молочно-товарными фермами. Также он может быть полезным консультантам в сфере молочного производства.

Перечень вопросов курса:

– Оценка комфорта в коровнике

– Менеджмент кормового стола

– Основы доения, доильные системы

– Анализ состояния стада

– Управление здоровьем животных

– Типичные заболевания и симптомы, лечение и медикаменты

– Выращивание и разведение телят

– Кормление коров

– Уход за копытами

– Эффективность производства молока

5. «Российская газета», 2020 год:

«Все больше россиян позитивно оценивает ситуацию в стране и в собственной жизни, так прокомментировал генеральный директор российского ВЦИОМ результаты последнего опроса.

Примерно две трети россиян (65%) называют положительной обстановку, сложившуюся в их жизни, с конца апреля этот показатель несколько вырос (с 58%).

«Сравнивая оценки ситуации в мире, стране, месте проживания и собственной жизни, которые дают россияне, можно видеть, что полюсом благополучия и стабильности наши соотечественники считают собственную жизнь», – отметил руководитель ВЦИОМ. Он уточнил, что эту сферу они хорошо знают, поскольку исходят из личного опыта.

6. Анна Герман «Вернись в Сорренто?», 1985 год:

«Зверей я люблю и потому считаю, что цирк – одно из наименее достойных изобретений существа, которое кичится тем, что занимает высшее место на древе эволюции.

Впрочем, дрессировка продолжает оставаться излюбленным занятием человека. Если под рукой нет зверя, создания, наиболее пригодного для этой цели ввиду его беззащитности, люди со страстью дрессируют друг друга. И занимаются этим испокон веков».

7. «Справочник метазоолога», 2020 год:

«Следует заметить, что распространённое утверждение «Лев, может быть, и царь зверей, однако волк в цирке не выступает», в свете новейших исследований требует уточнения.

Согласно подтверждённым многочисленными экспериментальными данными выводам, волки как биологический вид делятся на три подвида:

1. Волки, выступающие в цирке с номером «Я не выступаю в цирке».

2. Волки, выступающие в цирке с номером «Я выступаю в цирке с номером «Я не выступаю в цирке».

3. Волки, не выступающие в цирке».

Необычные люди и цирковые монстры:

1. Дэвид Линч, «Человек-слон», 1980 год:

« – У меня хватает как полномочий, так и оснований, чтобы закрыть Ваш балаган. Эта демонстрация принижает всякого зашедшего на ярмарку, равно как и само существо!

– Но он – урод! Как же ещё ему заработать на жизнь?»…

***

«Это правда, что моя внешность странная,

Но обвиняя меня, вы обвиняете Бога;

Если бы мог я родиться снова

Я бы не подверг вас такому уродству.

Если я мог бы объять всю Землю,

Или охватить океан со всеми реками,

Я мог бы быть оценён по душе,

По уму нормального Человека.»

2. Телекомпания НТВ, 2003 год:

«Арнольд Шварценеггер, похоже, добился своего: американские телекомпании в один голос говорят об избрании голливудской звезды губернатором Калифорнии. Официально итоги голосования еще не объявлены, но актер уже пишет речь победителя и выбирает костюм для первого рабочего дня в новом качестве…

У многих «железный Арни» до сих пор ассоциируется с героем, который избавляет землю от плохих парней. В своих предвыборных обещаниях он обещал это сделать при помощи метлы…

По последней информации, свои голоса Арни отдали чуть более 50 процентов жителей штата, а чтобы одержать уверенную победу, достаточно обойтись простым большинством»

3. Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка», 1921 год:

«Выдумать животное – вещь нелёгкая, но показать выдуманное животное публике – еще труднее. Несколько лет назад некий Местек обнаружил в Праге сирену и показывал ее на проспекте Гавличка, на Виноградах, за ширмой. В ширме была дырка, и каждый мог видеть в полутьме самое что ни на есть обыкновенное канапе, на котором валялась девка с Жижкова. Ноги у неё были завернуты в зеленый газ, что должно было изображать хвост, волосы были выкрашены в зелёный цвет, на руках были рукавицы на манер плавников, из картона, тоже зелёные, а вдоль спины веревочкой привязано что-то вроде руля…

В семь вечера Местек закрывал панораму и говорил: «Сирена, можете идти домой». Она переодевалась, и в десять часов вечера её уже можно было видеть на Таборской улице: она прогуливалась и будто случайно говорила каждому встречному мужчине: «Красавчик, пойдем со мной побалуемся».

4. Еженедельный американский журнал Billboard, 2009 год:

«Sticky & Sweet Tour» – это восьмой мировой концертный тур американской певицы и автора песен Мадонны в поддержку её альбома Hard Candy.

Тур начался 23 августа 2008 в Кардиффе, Уэльс. Sticky and Sweet обещает два горячих часа хитов нон-стоп шоу, объединяющее 16 танцоров, 12 музыкантов, более 8 смен костюмов и кристаллы Swarovski на миллион фунтов. В мировом турне Мадонну кроме 28 артистов 20 национальностей (среди них японцы, австралийцы, алжирцы, израильтяне, русские) сопровождают несколько дизайнеров по костюмам, среди которых бессменная кутюрье певицы Арианн Филипс.

На концерте 6 ноября 2008 в Лос-Анджелесе на сцене вместе с Мадонной появилась Бритни Спирс во время исполнения композиции Human Nature.

А уже 2 августа 2009 года Мадонна дала концерт в России в Санкт-Петербурге на Дворцовой площади»

5. Реклама на заборе, 2020 год:

«БАРБЕР-ШОП: мужская стрижка – 800 руб., мужская борода – 600 руб., всё в комплексе – 1 200 руб.»

Фокусы и иллюзионизм:

1. Михаил Ломоносов, 1746 год:

«Ничто не появляется из ничего и, соответственно, ничто не исчезает бесследно»

2. «Настольная книга юного фокусника», 1988 год:

«Фокусы с исчезновением и появлением из ниоткуда всегда восхищают и удивляют. Для того, чтобы им научиться, от тебя понадобится всего лишь терпение и тренировка рук: твои движения должны быть мягкими, плавными и загадочными, и создавать полную иллюзию происходящего волшебства»

3. Библейская книга «Второзаконие» (15:6):

«…И ты будешь давать взаймы многим народам, а сам не будешь брать взаймы; и господствовать будешь над многими народами, а они над тобою не будут господствовать».

4. Александр Герцен «Былое и думы», 1868 год:

«Письмо было превосходно: резко, настойчиво, как и следует, когда власть говорит с властью. Он писал… что Ротшильд знать не хочет… почему уплата остановлена… и советует очень подумать о последствиях отказа, особенно странного в то время, когда русское правительство хлопочет заключить через него новый заем…

Через месяц или полтора тугой на уплату петербургский 1-й гильдии купец Николай Романов… уплатил, по высочайшему повелению Ротшильда, незаконно задержанные деньги с процентами, и процентами на проценты, оправдываясь неведением законов…»

5. РИА Новости, 2020 год:

«В ходе рабочей встречи руководителя Сбербанка Г. Грефа с президентом России главе государства было сообщено, что Сбербанк России признан «лучшим банком мира за последние пять лет с точки зрения создания акционерной стоимости». По словам руководителя самого финансового агломерата, Сбербанк провел выдачу и рефинансирование кредитов россиян на общую сумму около 1 трлн рублей.

«Это объективная оценка того, что вами сделано. Но самую главную оценку дают ваши клиенты внутри страны и за рубежом», – отметил в ответ президент».

Клоуны:
1. Уильям Шекспир «Отелло», 1604 год:
«Я черен – вот причина!»

2. Джон Мактирнан «Крепкий орешек III: возмездие», 1995 год:

« – У вас сегодня хороший день, сэр? Вы хорошо себя чувствуете?!.. Я не хочу лезть в ваши дела, но белый человек, который стоит в Гарлеме с плакатом „I hate niggers“¹¹… у него или личные проблемы, или у него что-то с башкой!..»

3. Информационный портал «Лента.ру», 2020 год:

В 2016 году блогер-миллионник Джоуи Сэладс провел небольшой социальный эксперимент: постоял с плакатом «Black Lives Matter¹²» в «белом» районе, предлагая прохожим выразить свою поддержку движению. Согласились немногие: ему в основном отвечали, что не делают различий между людьми по цвету кожи.

А вот провернуть обратное ему не удалось: появившись в «чёрном» районе с плакатом «All Lives Matter¹³», он тут же подвергся нападению.

«В 2020 году он вообще бы не вернулся домой, чтобы смонтировать это видео» – гласят сегодняшние комментарии к тому ролику.

4. Квентин Тарантино «Джанго освобождённый», 2012 год:

« – Она не хотела бежать со мной. Если кого-то и надо высечь, то меня высеки, Джон. Я здесь уже давно… Знаешь, масса Каррукан будет очень недоволен: она ведь работает в доме…

…Я прошу вас, сэр! Вы ведь хотите, чтоб я умолял вас на коленях? Джон, пожалуйста!.. Я на коленях, Джон!..

– Мне нравится, как ты умоляешь меня…»

5. Svenska Dagblaget, Швеция, 2020 год:

«Белые полицейские становятся на колени перед черными мужчиной и женщиной и моют им ноги. Тщательно, очень тщательно… К мытью ног, опускаясь на колени, присоединяется все больше полицейских….

В другом видео от белых демонстрантов требуют, чтобы они целовали ноги чернокожим представителей движения «Жизни чёрных важны». Полицейские становятся на колени. Мэр становится на колени. Все должны встать на колени….

Для дискуссии места не остается, бесед между равными не будет. Ничего удивительного, что кое-кто чувствует себя вынужденным опуститься на колени».

6. Эльдар Рязанов «Карнавальная ночь», 1956 год:

« – Минуточку, товарищи!.. Это какая-то петрушка получается… Если у него есть невеста – чего же он женится на другой?

– Так в этом же и заключается элемент сатиры… В этом всё дело: он, легкомысленный человек, обманул свою невесту…

– Кто, Сидоров? Разложился, значит?.. Тогда чего же его поздравлять?! Если человек морально разложился, об этом надо прямо сказать: а не смеяться, понимаете ли… Так что, давайте, товарищи: со всей серьёзностью, так сказать, выйдите – и поставьте вопрос!»

7. Газета «Взгляд», 2019 год:

«В Москве набирает обороты скандал вокруг двух детей, якобы усыновленных гей-парой. В ситуацию уже вмешались Следственный комитет и Совет по правам человека при президенте, проводятся дополнительные проверки, привлечены психологи, возбуждено уголовное дело.

Скандал начался с того, что в одну из московских больниц был доставлен ребенок с подозрением на воспаление аппендицита. В ходе беседы с маленьким пациентом врачи выяснили, что он живет «с двумя папами». Медики приняли решение обратиться в полицию.

Мальчик был усыновлен, как утверждалось изначально, гей-парой, причем давно – в 2010-м году. У него есть брат (тоже усыновленный), а у его приемного отца – постоянный партнер».

8. Жан-Бедель Бокасса, президент ЦАР, 1976 год:

«Мне очень понравились дети „Артека“…»

9. Анекдот, 1990 год:
« – Гоги, ты памидоры любишь?
« – Ва… Кюшать люблю. А так – нет».

Зрители:

1. Марк Твен «Приключения Гекльберри Финна», 1884 год:

«Герцог сказал, что эти арканзасские олухи еще не доросли до Шекспира, что им нужна только самая пошлая комедия – даже хуже, чем пошлая комедия, вот что. Он уже знает, что им придется по вкусу».

2. Виктор Пелевин «Поколение Пи», 1999 год:

«Глупо искать здесь следы антирусского заговора. Антирусский заговор, безусловно, существует – проблема только в том, что в нём участвует всё взрослое население России».

3. Григорий Горин «Дом, который построил Свифт», 1982 год:

«Декан Свифт нанял актёров, чтобы те несли зрителям его мысли.

Но наш губернатор оказался хитрее – он нанял зрителей».

***

Желающие могут развить ход мыслей автора работы или попытаться выполнить аналогичное задание самостоятельно.

Однако метапсихология, в своих попытках приблизиться к Традиции и Принципу ищет не ответы на отдельные частные вопросы, а те ответы, что объясняли бы пусть и не всё, но многое. Поэтому она не может удовлетвориться тремя очевидными для мистера Барнума (и, вслед за ним, и для нас) соображениями, что, во-первых, цирк уродов востребован, во-вторых, он востребован потому, что каждую минуту рождается его потенциальный потребитель, и в-третьих, что всё потенциальное внимание этого потребителя с детских лет ограничено репертуаром цирка: следовательно, у него просто не остаётся возможности хотеть чего-то другого, отличного от того, что ему в этом цирке предложено.

Нас интересует, так сказать, главный фокус.

А главный вопрос, поставленный цирковой моделью мистера Барнума, безусловно, состоит в том, почему такой цирк стал возможен и востребован сейчас, и почему его невозможно было построить, скажем, хотя бы каких-то пять тысяч лет назад (а если бы кто-то сдуру и решил соорудить нечто подобное, то просто остался бы в качестве единственного посетителя собственного балагана).

Ответ на этот вопрос лежит, безусловно, в области чудес куда более серьёзных, чем те, которые разворачиваются на арене цирка мистера Барнума. Одно дело показывать зевакам женщину с бородой; или старую шлюху с русалочьим хвостом; или иллюзиониста, в шляпе которого бесследно исчезают ваши часы и брюки, платежи по кредиту, а также нефть, газ и лес, взамен которых он достаёт вам из рукава фантики и мишуру; или клоуна, который с каменным серьёзным лицом откалывает такое, от чего весь мир сотрясается в конвульсиях смеха; или усталого медведя, который давно не может не то что сожрать дрессировщика, но хотя бы отказаться выходить из клетки на вечернюю репетицию. Все эти фокусы вполне понятны, объяснимы и не сложно выполняются технически: достаточно в течение нескольких недель полистать учебники по социологии, политологии, психологии и экономике. Поэтому главная благодарность в адрес мистера Барнума выражена нами не по поводу тех демонстраций, которые представлены на арене его цирка, и наглядно позволяют понять все современные политические, экономические и психологические процессы, а по поводу самого факта существования его цирка. Тень нужна именно для того, чтобы оттенять свет: и главный фокус становится понятен тогда, когда зритель отвлекается от предлагаемого зрелища, потихоньку выходит из зрительного зала и начинает, так сказать, обозревать само здание цирка снаружи.

Как уже отмечалось в начале книги, в завершающем периоде Кали-Юги, участниками которого нам всем выпала честь стать, логика всего происходящего в мире, в известном смысле, вывернута наизнанку. В предыдущих временных циклах, несмотря на некоторое постепенное снижение и деградацию, мир двигался всё же по плоскости, хотя и по наклонной. Сегодня плоскость завершилась, и кривая мира ушла вниз по практически отвесной экспоненте: внутренне это примерно сопоставимо с ощущением лыжника («Лечу, ёпта…»), под ногами которого закончился трамплин. В этом состоянии свободного падения происходит пространственно-временная метаморфоза, смена потенциалов мира на обратный, – минуса на плюс, плюса на минус, – что приводит к постепенному выворачиванию мира наизнанку, подобно старому шерстяному носку (упомянутый лыжник испытывает ощущение, что его желудок, явно находящийся внутри тела, становится больше него самого: ощущение, известное каждому из нас как «сосёт под ложечкой»).

Таким образом, многие или почти все феномены такого мира следует трактовать в логике, обратной той, к которой люди привыкли.

Обыденная логика, она же логика контртрадиции, к которой с рождения приучен среднестатистический бандерлог, состоит в том, что мир создан до него и кем-то другим, а ему, так сказать, предлагается занять в этом мире место, соответствующее в лучшем случае его талантам и способностям (включая, в ряде случаев, способность с энтузиазмом делать непрерывный минет), а в худшем случае являющееся результатом идиотского стечения обстоятельств. Как видим, в этой логике человеку отведено сомнительное место творения, а не Творца, причём термин «творение» весьма легко заменить на семантически и содержательно аналогичное ему слово «тварь» («твари Божьи»): что, сплошь и рядом, и происходит.

Если же, вопреки логике контртрадиции, перевернуть эту схему обратно с головы на ноги, то мир, наблюдаемый человеком в ежедневном режиме, мир в котором он пребывает, и с которым он сражается по мере своих сил, внезапно оказывается сотворённым им самим.

Обычный человек крайне редко (или практически никогда) не задаёт себе вопроса «А зачем я сотворил именно такой мир? и зачем продолжаю поддерживать такое творение?», а если и задаёт, то исключительно в его психоаналитическом аспекте, который звучит примерно как «А что лично я сделал для того, чтобы оказаться в такой ситуации и в этом качестве? И что я продолжаю для этого делать?»

В то же время такой вопрос, будучи правильно поставлен и понят, принципиально меняет не только восприятие человеком мира, но и является ключом для изменения мира как такового: и уже не в психоаналитическом, а вполне себе в метафизическом аспекте.

Эффект, который достигается таким вопросом (хотя только в его сугубо бытовой плоскости), отражён Михаилом Зощенко в рассказе о человеке, после многолетних проволочек проведшего в свою комнату электричество. Первым ударом для него стало созерцание дивана, на котором при недостатке света он умудрялся всё это время спать. Затем шок испытала уже его квартирная хозяйка, вопреки собственной воле затеявшая уборку. Результатом мощнейшего коллективного стресса явилось то, что электричество в квартире опять ликвидировали. К сожалению, на уровне бытовом сплошь и рядом так и происходит: на этом уровне матрица «Никогда хорошо не жили – нечего и начинать» выглядит особенно устойчивой.

Однако если человек, в отличие от известного некошерного животного, способен-таки оторвать голову от корыта и посмотреть на небо, то для него слово «жизнь» (и производный от него глагол «жить») начинает обозначать нечто совершенно другое, количественно и качественно, чем содержимое его корыта. А при этом новом подходе осознание того, что «никогда хорошо не жили» (строго говоря, и не жили вообще) влечёт за собой неизбежное острое желание немедленно начать.

В такой плоскости вопрос «Чего я наТворил?» неожиданно приобретает глубокий метафизический смысл, который подчёркивается заглавной «Т» в глаголе. Тот, кто осознал себя не только творцом конкретной жизненной ситуации в частности, но и Творцом мира вообще, не может не понимать прямой и самой непосредственной причинной-следственной связи между всем тем, что он думает и делает в каждый момент времени, и теми результатами, которые он наблюдает вокруг себя.

Но, допустим, он это понял.

Ладно, говорит он себе, прямо сейчас начинаю думать и делать по-другому, тем самым совершенствуя своё Творение.

Насколько его усилия будут в этом случае эффективны?

Ответ на этот вопрос прямо зависит от ответа на вопрос, вынесенный нами в первые строки этой книги. Неумолимая необходимость вынуждает нас вернуться к этому вопросу, а звучал он, напомним, так: насколько Бог зависим от законов созданного им же самим мира и насколько Творец свободен от своего Творения вообще?

Если мы отвечаем себе, что творец подобен велосипедисту, который после начала движения обречён безостановочно крутить педали, под угрозой в противном случае грохнуться оземь вместе с велосипедом, то возможность и шансы изменения творения существенно сужаются. В таком процессе творения законы сотворённого мира оборачиваются, в известном смысле, против творца, и он сам становится их заложником. Фраза «Не мы такие – жизнь такая», получившая на одной шестой части суши второе дыхание из уст киношных бандитов образца 90-х годов, означает как раз бессилие недоученных чародеев перед лицом ими же воплощённой реальности.

Однако, если мы сравним творца с пианистом, который опустил руки на клавиши с целью сыграть первый концерт Чайковского, но вместо этого заиграл почему-то собачий вальс, то никто и ничто не мешает ему вернуться к исходному замыслу: причём сделать это можно так виртуозно, что слушатели воспримут звучавшее до этого просто как авторскую трактовку пролога к основному произведению.

Дальше – больше. Приведя оппозицию «Творцы и твари» в исходное положение, человек неизбежно оказывается в пространственно-временном континууме, который принципиально отличается от ранее ему предложенного и некритично им усвоенного. На место шустрилы, которого ненадолго запустили помародёрствовать в чужом амбаре, и главной целью которого было вынести побольше, пытаясь при этом совмещать на своём лице чувство собственного достоинства с благодарным смирением, приходит инженер или художник, созерцающий собственный мир на предмет того, что в нём ещё можно (или нужно) попробовать, подкрутить, подмалевать: при том, что сроки не поджимают, поскольку дату дедлайна устанавливает приёмная комиссия в лице его же самого.

Для осознания получившегося эффекта в полной мере, читателю предлагается представить, что в каждом создаваемом каждым творцом мире начинает действовать огромное количество созданных волею этого творца демиургов рангом пониже, но оказывающих на происходящее в этом мире пусть и не столь значительное, но вполне определённое влияние. Творец, таким образом, имеет дело с чем-то вроде самообучающейся программы, которую он написал: созданная им Вселенная сразу и неизбежно, независимо от его воли, структурируется по фрактальному принципу, распадаясь на несколько крупных, вложенных в неё саму, матрёшек, и огромное количество вложенных друг в друга матрёшек поменьше. В каждой из этих матрёшек, следуя тому же принципу фрактала, воспроизводится вся совокупность законов изначально созданного мира, и многочисленные копии личности самого творца, наделённые теми же самыми творческими возможностями, пусть и иногда в несколько карикатурной форме.

«Во что смотришься – в то и обращаешься» или, что тоже самое, «Чем сам являешься – то и порождаешь».

Практической иллюстрацией вышесказанного может послужить следующее. Некий офисный клерк, проснувшись с утра, и быстро и привычно сконструировав вокруг себя собственную Вселенную из «двушки» на окраине Москвы, претенциозного евроремонта, смеси снобизма с ресентиментом, и лёгкого похмелья, идёт на кухню, где возле плиты уже ворочается среднебюджетная девушка в футболке на голое тело, неумело пытаясь соорудить омлет. По отношению нему, к творцу этой Вселенной, девушка является демиургом первого уровня, а создаваемая ею самой в данный момент под-Вселенная, то есть матрёшка первого фрактала, примерно может быть определена как «Жрать охота, да и этому дураку надо чего-нибудь приготовить».

Нетрудно заметить, что этот фрактал не создан творцом напрямую, над его творением трудится демиург: но вот те параметры, по которым оно производится, равно как и методы творения, используемые демиургом, и сам демиург как таковой, – всё это находится в прямой зависимости от творца, и не может быть больше, чем он сам.

В ходе явления творца народу, то есть своего вхождения на кухню, творец может вступить в контакт с собственным творением, произнеся в адрес демиурга нечто вроде «Чо, опять омлет? Другого ничего не можешь сделать?», на что творение – оно же демиург первого уровня – отреагирует, например: «Блин, да я вообще щас делать ничего не буду!», завершая, таким образом, конструирование фрактала общей Вселенной по заданному чертежу.

За завтраком демиург первого уровня оживлённо расскажет творцу о некоей Машке, которая, прикинь, вчера напилась, вызвала такси и уехала, а этот её алень потом ходил и всех спрашивал «Машу не видели?», – вводя, таким образом, в общую Вселенную (конкретно в пределах обслуживаемого данным демиургом фрактала), ещё две параллельных фрактальных под-вселенных, матрёшки второго уровня, с обслуживающими их демиургами.

В одной из них, называемой «Отъезд пьяной на такси», верховодит демиург второго уровня Машка: повторно отмечаем, что этот демиург, и эта под-вселенная, сотворены уже не непосредственно творцом Вселенной, офисным клерком, а уполномоченным на его создание предыдущим демиургом в футболке на голое тело.

Одновременно, и параллельно ей, создаётся под-вселенная под названием «В поисках Машки» с демиургом второго уровня Аленем (в которой, по-видимому, в дальнейшем тоже будет сотворено много интересного).

И так далее, и так до бесконечности. Желающие могут взять эту матрицу и наложить её на тот процесс творения, которым они сами заняты в ежедневном режиме: всё будет воспроизведено до деталей, эта схема сбоев не даёт. Она отвечает нам на вопрос, почему же творцу так сложно бывает не просто сотворить нечто принципиально новое, но хотя бы даже скорректировать процесс творения: дело как раз в том, что он участвует в творении не один, одновременно с ним над процессом трудится огромное количество порождённых его волей демиургов различных уровней. И, хотя логика и принципы их творения в целом, как правило, совпадают с логикой творца, но сама эта логика может быть извращена до такой степени, что будет порождать внутри собственной Вселенной демиургов зла и разрушения.

Тем не менее, как мы увидели, приписывать им самостоятельную волю и обвинять их в том, что сотворённый ими фрактал внутри общей Вселенной оказался гнездом разврата, источником высокого напряжения или зловонной помойкой, будет ошибкой. Подлинная причина выше. Куда выше.

Как говорил герой известного анекдота Вовочка, подсматривая за родителями в замочную скважину, «…И эти люди запрещают мне ковыряться в носу?» Демиурги, занятые обустройством конкретного фрактала, часто заставляют творца пересмотреть своё отношение к творению в целом: иногда пересмотреть принципиально.

В вышеприведённой схеме, разумеется, нет ничего нового: она описывалась множество раз. Достаточно вспомнить, скажем, ветхозаветную книгу «Бытие», где в первую неделю Бог творит множество изначальных чудес, включая одновременное создание мужчины и женщины по образу своему (подобие Божие, очевидно, в базовый пакет людей не входило, и его обретение было включено в жизненную задачу созданных). Однако стоило Богу на седьмой день взять отгул, как в созданном им мире моментально объявился некий Господь (то есть демиург второго уровня), который приступил к формированию собственного фрактала, включая создание копии человека из глины, а копии его жены – из выломанного у него ребра (можно предположить, что и все последующие чудеса этого господина носили столь же утилитарный и сугубо прикладной характер). Сколько подобных господ с тех пор шарахается по планете, создавая собственные миры и населяя их пародиями на изначальное творение, можно только предположить: метапсихологию в данном случае интересует сам Принцип и механика его воплощения, а не его вторичные результаты, опосредованные или посредственные, удовлетворительные или не очень.

Поскольку творение носит не разовый характер (за исключением немногих созданных Г-дами креационистами матрёшек), то для его поддержания и развития требуется постоянное продолжение усилия (подробнее об усилии см. главу «Священная война»). Именно это и предоставляет творцу возможность начать творить нечто, отличающееся от сделанного ранее в лучшую сторону: причём сразу, как только он сам до этого дозреет. Сам по себе волевой акт творца, направленный на изменение в лучшую сторону создаваемой им Вселенной, по изложенной выше логике неизбежно оказывает влияние и на созданных им демиургов, – даже если самому творцу ошибочно кажется, что они уже давно распустились, действуют по своему усмотрению, и что созданные ими фракталы стали равно велики Вселенной, или даже её превзошли.

По мере пробуждения творца пробуждаются и демиурги. Поскольку каждый из них, разумеется, мнит себя творцом и создателем собственной Вселенной (не подозревая, что и он сам, и его продукт являются лишь порождением чужого воображения), то принятое творцом решение об изменении творения демиург приписывает себе: после чего с удвоенной силой начинает транслировать это решение во все созданные им фракталы, тем самым пробуждая всех слепленных из глины Аленей и высосанных из ребра Машек, и заставляя их наводить порядок в том, что они, в свою очередь, считают собственной Вселенной.

Таким образом, подлинный Творец, то есть уважаемый читатель, запускает своего рода цепную реакцию, единственным условием продолжения которой является поддержание своего ума и своего поведения в состоянии соответствия вновь выбранному курсу. Если соскочит творец, соскочат, как вы уже поняли, и все нижестоящие инстанции.

***

Главный фокус мистера Барнума, о котором повествует не только эта глава, но, по большому счёту, и книга в целом, состоит в том, что его цирк не является миром, а всего лишь уродливой копией на мир: но мимо его цирка крайне сложно пройти. Поскольку афишу «Не проходите мимо!» перед глазами среднестатистического современника разворачивают сразу, как только он встаёт на слабые детские ножки и начинает ходить по комнате, его шансы пройти мимо сразу начинают стремительно таять.

Как только в его неокрепшие ручки помещают умный гаджет, который разговаривает с ним человеческим голосом и показывает весёлые картинки, его шансы начинают уменьшаться уже в геометрической прогрессии.

К моменту, когда он идёт в школу, он уже насмотрелся телевизора до такой степени, что способен разговаривать на одном языке с встречающими его там учителями: что, с одной стороны, обеспечивает им непрерывную коммуникацию на протяжении последующего десятка лет, но с другой, окончательно лишает его шансов оказаться за пределами цирка Барнума, не говоря уж о нахождении за пределами ярмарочной площади, на которой развёрнут цирк. По выходу из стен школы, в окрепшем мозгу адепта уже прочно прописаны истины о сути и содержании его жизненного пути: электронный навигатор в его голове содержит все узловые моменты дальнейшего маршрута.

Следующей ключевой точкой станет его поступление в ВУЗ, которое для его родителей окажется одной из самых масштабных финансовых инвестиций за всю жизнь: призрачная, но всё же теоретически существующая возможность поступить своим умом и без денег была им, напомним, утрачена как раз в тот момент, когда на горшок его усаживали с гаджетом в руках вместо книжки. Далее траектория маршрута может несколько измениться (из пункта А в пункт В можно ведь попасть как через пункт С, так и через пункт Д). Некоторая часть адептов всё же доведёт свою коммерческую сделку с высшим учебным заведением до логического финала: в течение пяти лет будет исправно являться на лекции, сдавать экзамены, и по окончании получит-таки справку о профнепригодности, которую сможет с гордостью предъявить любому потенциальному рабовладельцу. Другая часть, менее одарённая интеллектуально и более неустойчивая психологически, примерно в районе второго курса забуксует, как на разлитых помоях, на настойчивой мысли «Это не моё!..», которую, разумеется, будет крайне сложно озвучить инвесторам в лице родителей (или родителям в лице инвесторов), – или просто завалит очередную сессию. Для этой части аудитории ближайшие два-три года пройдут в мучительной борьбе за своё внутреннее право признаться папе и маме, что сын или дочь уже давно не студенты, а работают в «МакДональдсе» или просто шарахаются по улицам в ожидании сложного выбора между приживальщиной и проституцией. Однако итогом станет то же, что и для первой части: спустя пять лет после окончания школы они окажутся в статусе молодого безработного специалиста широкого профиля; разница между ними будет только в вышеупомянутой справке, выданной ВУЗом в обмен на N-ую сумму живых родительских денег.

На этом этапе пути адептов серьёзно расходятся в зависимости от гендерной принадлежности. Мужская часть аудитории в обнимку со своим дипломом идёт устраиваться на стройку, торговать запчастями или в уже упомянутый «МакДональдс», а женская либо выходит замуж, рожает и садится в декрет, писать в «Инстаграм» про духовную энергию, либо таки склоняется к уже упомянутой проституции (особам продвинутым удаётся совместить первое и второе). В некоторых случаях, правда, субъектам одного и другого пола удаётся пролезть в игольное ушко волшебной мечты под названием «работа по специальности»: что на практике выливается в просиживание штанов и юбок в разноразмерных офисах, в ежедневных попытках собрать воедино своё время и пространство, разваливающееся под нажимом служебных интриг, начальственного идиотизма и явственного ощущения бессмысленности собственного существования. Денег, конечно, дадут: но немного, не всем, и не навсегда. Как мы уже выяснили выше, другая рука мистера Барнума уже рисует в небе перед замечтавшимся адептом ослепительного журавля, чья тень падает на землю в виде бюджетной иномарки, двушки в ипотеку, и двухнедельного угарного оллинклюзива на пространстве от Анатолии до Александрии, поэтому денег ему будет всё время не хватать, что и является важнейшим инструментом удержания его в стенах цирка.

Понятно, что детство, отрочество и юность, проведённые в таких условиях, вогнали бы в депрессию и кредиты даже самого графа Толстого: что уж говорить о современнике начала XXI века, широта взглядов и нравственные амбиции которого, всё же, несколько уступают качествам знаменитого анатома русской души (тем более, что ничего из написанного яснополянским старцем он за всю жизнь так и не прочёл до конца). Впрочем, даже беглый взгляд на внеписательскую жизнь Толстого демонстрирует, что и он таки погрузился – в депрессию полностью, а в долги существенно, – в течение собственной жизни: что как бы подтверждает нам, что цирковая работа мистера Барнума продолжается уже многие столетия, а вовсе не является феноменом новейшего времени. Завершая это лирическое отступление, наш эксперт-литературовед замечает: если кому-либо из классиков и удалось действительно выпасть из матрицы, так только господину Пушкину, который с лёгкостью выворачивал наизнанку любую депрессию чистым родником самых светлых слов, а всех своих кредиторов в тридцать семь лет просто кинул, переложив на государя императора обязанность разруливать нудные финансовые вопросы.

Что же до нынешнего современника, то, повторяем, у него сплошь и рядом даже не остаётся выбора, который имелся ещё век-полтора назад, то есть выбора между пулей из пистолета в середине жизни и пешей дорогой с посохом в её конце. Всё внимание зрителя в цирке мистера Барнума сосредоточено на арене, где, сменяя друг друга, толкутся клоуны и иллюзионисты всех мастей: что единственно и может происходить с человеком, с ранних лет не видевшим ничего, кроме афиши этого цирка.

Но, следите за руками: коль скоро за билет тобою заплачено, зрелище должно тебе нравиться; так и работает уже упомянутый эффект Барнума, всю ответственность за действенность которого господин директор возлагает на самого зрителя. Позволим себе процитировать два небольших отрывка:

«Потом герцог опустил занавес, раскланялся перед публикой и объявил… что если почтеннейшая публика нашла представление занятным и поучительным, то ее покорнейше просят рекомендовать своим знакомым, чтобы и они пошли посмотреть.

Человек двадцать закричали разом:

– Как, да разве уже кончилось? Разве это все?

Герцог сказал, что все. Тут—то и начался скандал. Подняли крик: «Надули!» – обозлившись, повскакали с мест и полезли было ломать сцену и бить актеров. Но тут какой—то высокий осанистый господин вскочил на скамейку и закричал:

– Погодите! Только одно слово, джентльмены!

Они остановились послушать.

– Нас с вами надули – здорово надули! Но мы, я думаю, не желаем быть посмешищем всего города, чтоб над нами всю жизнь издевались. Вот что: давайте уйдем отсюда спокойно, будем хвалить представление и обманем весь город! Тогда все мы окажемся на равных правах… Ступайте домой и всем советуйте пойти посмотреть представление.

На другой день по всему городу только и было разговоров что про наш замечательный спектакль. Зал был опять битком набит зрителями, и мы опять так же надули и этих»

(Марк Твен, 1884 год)

***

«…Публику мы пускаем по одному, через короткие промежутки. Я перед балаганом зазываю народ и продаю билеты. Вы – внутри, в полной темноте. Как только кто-нибудь входит в балаган, вы, не говоря ни слова, хватаете его за штаны и за шиворот и выкидываете через задний выход на улицу. Небольшая доступная плата за вход, и вы увидите, что никому не будет жалко отдать за это пару монет. Ручаюсь, что люди желают один другому всяческих пакостей и еще сами нам будут делать рекламу и подбивать своих ближних, чтобы те тоже увидели „сюрприз, который не забывается“, что это потрясающая штука!»

…Мы начали в шесть. Первым был какой-то толстый господин, который ждал уже с пяти часов, чтобы с быстротой молнии пролететь через наш балаган и вновь очутиться на свежем воздухе с другой стороны. Я слышал, как он говорил публике:

– Это просто потрясающе! Пойдите посмотрите.

Я не обманулся в психологии толпы. Те, которых уже вышвырнули, нам делали грандиозную рекламу. Через мускулистые руки Местека за полтора часа прошло несколько сот взрослых мужчин. Некоторые давали себя выбросить даже по два, по три раза, а потом снова возвращались в балаган и опять попадали в мускулистые руки Местека. На всех лицах была радость, довольство. Я заметил, как многие приводили своих знакомых, от всего сердца им желая, чтобы они тоже испытали на собственной шкуре «грандиозный сюрприз» (Ярослав Гашек, 1920 год)

Удивительно: но люди, пролетев через балаган мистера Барнума за свои шестьдесят-семьдесят лет (то есть с быстрой молнии), вместо того, чтобы выйти на ярмарочную площадь перед цирком, и во всю глотку гаркнуть «Народ! Не ходите туда: меня обманули, и вас надуют!», или хотя бы строго-настрого заказать собственным детям не только входить в цирк, но даже приближаться к ярмарочной площади, всё охотнее принимают на себя роль зазывал мистера Барнума. Пройдя земную жизнь уже не только до половины, как сеньоре Данте, а значительно дальше, человек эпохи Рагнарёка со странным упорством продолжает убеждать и себя, и окружающих в том, что только в цирке уродов и можно получить самые запоминающиеся впечатления и самые необходимые знания. Те, кто вместе с ним уже вылетели с обратной стороны балагана, или ещё продолжают пялиться на арену, оказываются перед непростым выбором: либо подпевать, либо честно надеть ослиные уши и помолиться прямо в них лицом на восток, в надежде на вразумление если не для себя, то хотя бы хотя бы для всех стоящих в очереди в кассу. Сомнение, однако, длится недолго: в кармане жужжит смартфон, на ум приходит невыплаченный кредит и два полуприкрытых уголовных дела, на всякий случай подготовленных для адепта на входе в цирк, за рукав тянет молодящаяся жена, чьи ботоксные скулы и следы солярия наводят на мысль о порохе в пороховницах, в спину дышат раздолбаи-дети, по дороге из клуба расколотившие иномарку об дурака-пенсионера, у колен гурьбою толпятся внуки, не вынимая глаз из одиннадцатого айфона, – всё, решение принято, адепт принимает входящий звонок и торопливо говорит в трубу «Да, братан, давай, подтягивайся: тут всё путём, я тебе и очередь занял…» У тех же, кто ещё стоит в кассу, или только вошёл в зал и уставился на сверкающую павлиньими перьями задницу укротительницы тигров, выбора практически не остаётся: они проведут в этом балагане ближайшие сорок-пятьдесят лет, а потом их либо выбросят с заднего хода по окончании представления, либо – что гораздо чаще случается – просто вынесут с этого же хода ногами вперёд, потихоньку, и в паузе, пока выступают клоуны, чтобы не слишком отвлекать остальную публику.

Ученик метапсихолога вспоминает, что однажды ему пришлось стать очевидцем разговора видного писателя-духоборца с директором одной из многочисленных российских гидроэлектростанций. Писатель мягко интересовался, не стыдно ли собеседнику по утрам смотреться в зеркало, и как он себя чувствует при мысли, что вся его жизнь связана с уродованием природного ландшафта, затоплением окрестных деревень и кладбищ, лесов и плодородных земель, и выжиманием последних соков из многострадальной русской реки и земли, в обмен на зарплатную подачку от прислужников мирового империализма. В ответ директор ГЭС, мужественно борясь с периодически возникающим заиканием (sic!, отмечает метапсихолог), горячо убеждал писателя-провокатора, что и спит он прекрасно, и днём чувствует себя настоящим героем, потому, что вся его жизнь, напротив, посвящена светлой борьбе за обеспечение населения электрической энергией, а плата за цивилизацию – она и есть плата за цивилизацию, и нечего тут сопли разводить: РАО «ЕЭС» всё равно больше и ценнее любого кладбища. Правда, прижатый глубоким взглядом родновера к самому краю сибирской реки, допрашиваемый периодически сбивался на эзопов язык, говоря о корпоративной культуре, и о своей невозможности как должностного лица сказать более того, что он может сказать: однако тут же приходил в себя (или выходил из себя, наш ученик не смог до конца оформить его психологический портрет) и горячее прежнего бросался в контрнаступление, старательно пытаясь при этом встать спиною к солнцу.

Приведённый пример, собственно, как раз и подтверждает, на какие душевные подвиги приходится идти людям, не просто купившим билет в цирк, но и претендующим на место даже не в зрительном зале, а на самой арене: хотя бы в качестве конферансье, суфлёров или подносчиков реквизита. Настойчивые попытки возгонки собственного кундалини не выше третьей чакры, и только для того, чтобы направить его из собственного солнечного сплетения на затопление окрестных лесов и деревень в целях корпоративного обогащения – это само по себе действие крайне спорное, ограничивающее представление человека о собственном предназначении на земле. Но фокус мистера Барнума, как мы уже выяснили, ещё и в том, что практикующий такое безобразие йог помимо своей воли оказывается перед необходимостью продажи хрена за огурец: то есть перед необходимостью систематически, и вопреки очевидному, убеждать и себя, и окружающих в том, что его путь наполнен добром и светом (пусть даже и электрическим). Комфортно жить в ощущении безобразия, творимого собственными руками, способно только крайне небольшое число окончательно бессовестных потомственных колдунов: однако даже их совместных усилий, при всём их желании, не хватило бы на преграждение всех рек, вырубание всех лесов и сокращение населения до проектной отметки в один золотой миллиард.

На их счастье, вокруг цирка мистера Барнума уже толпится огромное количество желающих хлеба и зрелищ зевак: ибо им, как мы уже выяснили, ещё на в детстве на горшке продемонстрировали яркую афишу. Любому из них теперь можно запросто продать билет: особенно, если убедить его, что сидеть он будет на два ряда ближе к арене, чем большинство его земляков из деревни Кукуево, откуда он двадцать лет добирался по бездорожью до райцентра. Если же намекнуть адепту, что билет он получает по спецтарифу, недоступному для четырёх пятых оболваненной публики, а его личной перспективой является переход из зала на арену (а то и, чего доброго, даже за кулисы цирка мистера Барнума) – можно быть уверенным, что посетитель вцепится в свою жизненную возможность всеми четырьмя зубами, которые ему удалось сохранить на предыдущем этапе борьбы за жизненный успех. То обстоятельство, что теперь он всю жизнь будет заикаться, прятать лицо от солнца, и произносить слова об ограничениях, накладываемых корпоративной культурой (вроде тех, которые произнёс видный российский банкир в ответ на вопрос об отсутствии филиалов его банка в Крыму), уже никак не может затмить захватившее его чувство сосания под ложечкой: которое, впрочем, как мы уже выяснили чуть ранее, в действительности является не чувством от взмывания ввысь, а ощущением лыжника, под ногами которого закончился трамплин, и которому совсем скоро придётся исполнять сложный телемарк, чтобы не убиться оземь.

Метапсихология замечает, что такие бегущие сами от себя персонажи, в действительности, преобладают даже на арене цирка мистера Барнума: чего уж говорить о зрительном зале, сплошь состоящем из подобной почтеннейшей публики. Самогипноз является самой лучшей формой гипноза из всех существующих: по меткому замечанию маэстро Франца Антона Месмера, «Настоящий гипнотизёр хорошо понимает, кто кого на самом деле гипнотизирует». Тем, кто не проник сходу в глубину мысли родоначальника современных техник внушения, и не понял, кто из пары «гипнотизируемый – гипнотизёр» в действительности усерднее работает над погружением в транс, приведём ещё пушкинскую строчку: «Ах, обмануть меня не трудно – я сам обманываться рад!»

Именно настойчивое желание обманываться и обеспечивало в течение всей ночи Сварога такой приток желающих посетить цирк Барнума, протолкнуться поближе к арене, выступить на ней с номером, и даже подглядеть за кулисы (или, подобно де Артаньяну, получить из этих кулис алмазный перстень из неизвестно чьей руки: хотя шансы получить таким же образом кукиш, разумеется, на несколько порядков выше).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Все врут» (англ.)

Вернуться

2

Этапы развития человеческой цивилизации в славянской мифологии

Вернуться

3

Рагнарёк (др.-сканд. Ragnarök), в германо-скандинавской мифологии – гибель богов и всего мира

Вернуться

4

Деятельность организации «Свидетели Иеговы» запрещена в РФ.

Вернуться

5

«No religion» (без религии) – слова из песни Дж. Леннона «Imagine»; лат. religare – «связывать, соединять».

Вернуться

6

«The Final problem» (сериал «Sherlock», часть 4), телеканал ВВС one, 2017 (прим. авт.)

Вернуться

7

Совы не то, чем кажутся (прим авт.)

Вернуться

8

Слушаться с удовольствием (лат.)

Вернуться

9

Перевод автора

Вернуться

10

Перевод автора

Вернуться

11

«Я ненавижу негров» (англ.)

Вернуться

12

«Жизни чёрных важны» (англ.)

Вернуться

13

«Жизни всех важны» (англ.)

Вернуться