Светлана Ерещенко
Волшебство только начинается. Терапевтическая сказка

Глаза слепы. Искать надо сердцем.

Антуан де Сент-Экзюпери

Если свет снаружи гаснет, зажги его внутри.

"Нет! Нет! Не уходи!" – изо всех сил кричала Зоя вслед удаляющейся по коридору матери.

Точнее, ее прямой, как столб, спине.

Жесткой и несгибаемой. Как и мамин характер.

Зоя изо всех сил вырывалась из рук Нины Михайловны, она брыкалась, била о пол ногами, пыталась разжать руки воспитателя и рвалась, рвалась побежать к маме.

Обнять, прижаться, умолять.

Не уходить.

Не расставаться.

Не бросать ее.

Не оставлять надолго одну.

Не предавать.

В очередной раз.

Зоя надрывно кричала, билась в руках доброй Нины Михайловны, которая сама едва сдерживала подступающие слезы.

Каждый Зоин рывок на считанные миллиметры приближал ее к матери, давая на мгновение надежду на возможность кинуться в родные объятия. Чтобы задержать. Остановить. Оставить себе.

«Мама, не уходи, пожалуйста, не оставляй меня здесь, мамаааа!..» – крик Зои ударялся о стремительно удаляющуюся мать, будто подталкивая ту к выходу, и никак не мог ее приостановить. А только ускорял приближение разлуки.

Ах, если бы Зоя знала, что удержать уходящего человека мольбами и криком невозможно, быть может, она придумала бы какой-то другой, гениальный способ, и мама непременно бы задержалась.

Но…

Зое было лишь десять лет. И ее опыт по удерживанию любимых людей около себя был ничтожно мал.

Все, что она умела, – всем своим существом выражать протест и боль, когда тот, в ком для тебя вся вселенная, стремится уйти.

И сейчас она протестовала и умоляла, кричала и билась в руках Нины Михайловны, как раненая птица. С каждым шагом матери силы Зои иссякали, голос становился тише, пока не превратился в хрип, и девочка замолчала.

Наконец мать подошла к входной двери, рывком открыла ее и вышла. Зое показалось, что после ухода мамы в коридоре стало темно и холодно. А сам коридор сузился и стал похож на длинный туннель, упиравшийся в закрытую дверь. Только это был туннель без выхода, с одним лишь входом.

Зоя прерывисто всхлипнула, несколько раз по инерции дернулась в руках воспитателя и постепенно затихла. Ее взгляд стал отрешенным. Глаза привычно отыскали окно, и девочка уставилась в него.

«Ну, милая, все… Успокойся… Все будет хорошо…» – приглушенно услышала Зоя слова Нины Михайловны. Воспитатель обнимала девочку и заглядывала в глаза.

Но Зоя ее почти не слышала. Она все так же безучастно смотрела в окно.

В окно стандартного размера. Со стандартной рамой из белого пластика.

За три года пребывания в интернате для слабовидящих детей Зоя наперечет выучила, сколько окон в каждом помещении, где теперь проходили часы и дни ее жизни. Девочка не любила окна интерната. Зое казалось, что они похожи на пустые глазницы. В силу сниженного зрения, она не могла видеть, что находится за стеклом. И окна напоминали Зое ее полуслепые глаза.

Самыми нелюбимыми для девочки были окна коридора. Именно эти «глазницы» были равнодушными свидетелями большой драмы маленького ребенка: отданная матерью в интернат, Зоя постепенно угасала.

Физически девочка, за исключением зрения, была здорова. Но ее душа, так стремившаяся домой к матери, болела, вновь и вновь натыкаясь на острые шипы «правды».

Что Зоя «не такая, как все». Полуслепая инвалидка. И что мама ее не любит. Раз поместила в казенное учреждение. Отдала в «семью» с такими же слабовидящими детьми. Доверила заботу о Зое чужим людям. Сняла ее с себя, как снимают в конце дня тяжелую сумку. Избавилась от надоевшей обузы. Почти забыла.

Это была Зоина правда.

Которую она молча выстрадала бессонными ночами, лежа на мокрой от слез подушке. В этой маленькой собственной правде девочка находила какое-то горькое утешение.

Будто такое понимание происходящего с Зоей давало ей некую опору. Примиряло с горем разлуки. Дарило немного сил для проживания тусклых дней. Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Год за годом.

В этих серых днях, как искры костра, ярко вспыхивали часы, когда девочку навещала мама. В такие минуты мир распахивался для Зои. Отодвигались потолки и стены, звуки становились отчетливее, а запахи острее, все кругом преображалось.

И сама Зоя ощущала небывалую легкость, веселье и спокойствие. В душе наступало блаженство. Как будто она, наконец-то, воссоединялась с тем, без чего не получалось быть по-настоящему живой.

Но особенное счастье девочка испытывала, когда мама привозила ее домой.

И Зоя счастливо погружалась в пьянящие привычные запахи и ощущения. Такие родные. Незабываемые. Целительные.

Нечастые – раз в несколько месяцев – посещения Зоей дома, с одной стороны, напитывали ее радостью и счастьем, словно маленькое растеньице живительной влагой. С другой стороны, эти восхитительные часы и дни разом меркли, когда приходило время прощаться.

После домашнего уюта с мамиными пирогами, совместными играми и сказкой на ночь девочка переживала возвращение в интернат с ощущением внезапной, почти физической, боли.

Подобно той, что бывает при ожоге или вырывании с мясом кусочка кожи.

И с чувством недоумения: «За что?»

Сейчас Зоя, по-прежнему, смотрела в сторону окна. Какая-то часть ее сознания отмечала, что становится темнее, а по стеклу негромко стучит ветка дерева. Но большая часть существа погрузилась в оцепенение и бесчувствие. Зою истощила пережитая эмоциональная буря. А «спячка наяву» привычно защищала ее от острой тоски, накрывавшей Зою после ухода матери. Она оберегала девочку от погружения в огромное, как океан, отчаяние.

Зоя почти постоянно подспудно чувствовала этот сокрытый в глубинах ее существа темный водоем бесконечной печали и инстинктивно отгораживалась тонким льдом безучастности.

Интуиция девочки беззвучно подсказывала: не заглядывай туда, не соприкасайся, не ныряй. Утонешь.

…Своего папу Зоя видела всего один раз в жизни.

Он приходил к ним домой, когда врачи поставили девочке неутешительный диагноз «атрофия зрительных нервов». Отца пригласила мама.

Папа показался Зое великаном. От него пахло машинным маслом. Голос мужчины был непривычно громким и низким. Через каждые несколько слов папа говорил слово «блин», постоянно что-то прибавляя: «эх, блин горелый», «вот, блинище».

Зоя пряталась за маму, когда, войдя, отец протянул девочке большого мягкого зайца белого цвета. Она играла с зайцем, пока родители долго о чем-то говорили. Зоя слышала через стену то размеренный голос матери, то голос отца с нотами раздражения и даже злости. Когда папа ушел, Зоя уже спала, обнимая своего нового плюшевого товарища.

На следующее утро мама сказала Зое, что теперь они будут жить врозь. Нужно побыть в специальной школе, где девочку научат читать пальцами. И эта школа находится в другом городе, поэтому придется остаться там на время. На все Зоины «не хочу, не поеду» мама отвечала одно: «Так надо».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.