Ольга Баскова
Сокровища баронессы фон Шейн

Серия «Артефакт & Детектив»

Редактор серии А. Антонова

Оформление С. Курбатова

© Баскова О., 2020 © Оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Глава 1

Петербург, 1889

Ювелир Зельд Сегалович, высокий пятидесятилетний мужчина с брылами на смуглых щеках, называемыми в народе «собачьими радостями» и действительно делавшими его похожим на бульдога, впрочем, очень добродушного, пробежал пальцами по длинному хрящеватому носу и тяжело вздохнул. Филиал парижской компании, который он открыл в Петербурге несколько лет назад и который позволял ему снабжать драгоценностями «сливки общества», трещал по швам. Черная полоса – так, кажется, говорят в таких случаях, мол, потом обязательно наступала белая, ибо жизнь полосатая, как зебра. Однако бедняга ювелир не верил в белую полосу. Только-только о нем заговорили в столице, высокопоставленные клиенты рекомендовали его не менее высокопоставленным друзьям, и одно время он даже подумывал о расширении бизнеса. Все рухнуло в один день, нищета издалека уже протягивала к нему свои костлявые когтистые пальцы.

Еще немного, и придется проститься с сытой беззаботной жизнью. Зельд с горечью подумал, что они с женой к этому готовы, они знавали горькие дни, когда едва хватало на хлеб. Но вот дети… Два его отпрыска никогда ни в чем не знали отказа, учились в лучших пансионах столицы. Что же будет с ними? Что будет с любимой дочерью, красавицей Оленькой, привыкшей к роскоши?

Ювелир застонал, сжал холодными ладонями горевшую голову и быстро прошел в кабинет, попросив прислугу пригласить его жену Марту.

Его супруга, угловатая, сухопарая, с резкими чертами лица, носом-клювом и черными как вороново крыло волосами, собранными в высокую прическу, появилась на пороге и взглянула в воспаленные глаза мужа. Она сразу все поняла.

– Это… Это произошло? – тихо спросила женщина и тяжело опустилась на стул с высокой кожаной спинкой. – Мы разорены?

Он замялся:

– Марта, надо подождать… Год, два, три. Черт его знает сколько. Но мы выкарабкаемся. Я уверен.

Женщина опустила голову, и обвисшая (она похудела от переживаний за считаные дни) кожа собралась в гармошку на впалых щеках с красными пятнами.

– Я тебя понимаю, Зельд, но что будет с детьми? Меня беспокоит Оленька. Ты в курсе, что за ней всерьез ухаживает сын князя Раховского? Если родители узнают, что она бесприданница, то сделают все, чтобы разлучить их.

Ювелир поднялся, подошел к жене и прижал ее голову к своему круглому животу.

– Успокойся, Марта. Если этот молодой человек любит ее, возьмет и без приданого. И тогда никто ни за что на свете не разлучит их. Если же князья нацелились на богатство – что ж, тогда моей дочери лучше как можно скорее расстаться с этим хлыщом.

Марта подняла голову и посмотрела на мужа:

– К сожалению, деньги в обществе играют не последнюю роль. Кому, как не тебе, это знать. Бедная моя девочка! Кто из нас возьмет на себя смелость сказать ей, что она бесприданница?

По морщинистой щеке покатилась слеза. Зельд аккуратно вытер лицо жены шелковым платком и попытался ее утешить:

– Ну, пока я не считаю нужным говорить дочери, что она бесприданница и что это как-то повлияет на ее брак. Может быть, все образуется. Как ты думаешь?

– Я буду молчать, – согласилась супруга, поднимаясь и прислушиваясь к звуку колокольчика. – Вот, кажется, и она. – Марта мельком взглянула на огромные настенные часы с хриплоголосой кукушкой – подарок ее покойной матери на свадьбу. – Занятия в пансионе уже давно закончились. Наверное, опять пропадала в парке со своим ухажером. – Она постаралась улыбнуться, но у нее получилась лишь скорбная гримаса. – Пойдем, Зельд. Пора обедать. И держись, прошу тебя.

Он покорно наклонил голову, и женщина, одернув длинное темно-коричневое платье, направилась к двери и открыла ее, не заметив, что двенадцатилетний сын Марк, как испуганный олененок, метнулся быстрее молнии в конец коридора.

Красавица Оленька, с румяными от мороза щеками, улыбаясь, подошла к матери. Несколько секунд Марта любовалась высокими скулами, пухлыми губами и чуть раскосыми черными, в обрамлении густых загнутых кверху ресниц, глазами дочери. Да, Оленька настоящая красавица, достойная носить титул графини или княгини. Марта боялась признаться, что она любила старшую дочь больше, чем сына, когда та была маленькой, всюду таскала ее за собой, рассказывала ей сказки, одевала, как куклу, разучивала романсы, произносила нескончаемые монологи, полные теплоты и нежности. Будущая жизнь девочки представлялась ей в самом радужном свете. Марта мечтала о том, что Оленька выйдет замуж за титулованную особу и добьется того, чего не удалось добиться ей – блестящего положения в обществе. И вот, когда мечта была так близка к осуществлению…

– Мамочка, – ничего не подозревавшая Оля прижалась к теплому плечу матери холодной розовой щечкой, – если бы ты знала, как хорошо на улице! Снежок такой мягкий, пушистый! Деревья в парке как невесты – все в белом. А воздух! О, это что-то невероятное!

– Опять гуляла после занятий, проказница? – усмехнулась Марта и погладила такие же иссиня-черные, как у нее, волнистые волосы дочери. – С Мишелем Раховским?

– Ну да. – Оленька расхохоталась. – Мамочка, мне кажется, что скоро Мишель сделает мне предложение.

Марта сжала ее пальчики.

– Ты очень любишь его?

– Очень, – призналась дочь. – И очень хочу стать его женой. Мамочка, можно я сразу скажу «да», если он сделает мне предложение? Это не будет моветоном, верно?

Мать сжала губы, нервно сглотнула:

– Да, конечно, только… Ты уверена, что он собирается его делать?

Оленька хлопнула в ладоши и капризно надула пухлые губы, как бы удивляясь вопросу родного человека:

– Мамочка, ну разумеется.

Марта отвернулась и смахнула слезу:

– Тогда все в порядке, доченька. Иди переодевайся к обеду.

Легкая, как птичка, Оленька впорхнула к себе в комнату и, стащив нарядное платье, натянула другое, домашнее, серое и скромненькое, покрутилась перед овальным зеркалом и осталась довольна собой.

– Хороша, ах как хороша! – сообщила она своему отражению. Когда кто-то тихо постучал в дверь, девушка звонко и радостно крикнула: – Входите!

Черноглазый, смуглый, как галчонок, с длинным острым, как у матери, носом, Марк протиснулся в комнату сестры.

– Оля, к тебе можно?

– Конечно, – откликнулась сестра, не в силах оторвать взгляд от своего отражения. – Проходи.

Мальчик подошел к стулу с высокой спинкой и влез на него, посматривая на сестру. И Оля, и родители замечали, что у Марка был недетский, очень серьезный взгляд, он словно буравил людей и предметы глазенками-черносливами.

– Ты что хотел? – бросила Оля, расчесывая шикарные волосы – нехитрое, но богатое украшение к скромному платью.

– Оля, а что такое бесприданница? – выпалил мальчик, серьезно, не по-детски посмотрев на сестру.

Оленька покусывала губы, чтобы сделать их ярко-красными – мама не разрешала пользоваться помадой.

– Где ты это услышал, Марк?

– Папа и мама говорили о тебе и произносили это слово. – Марк принялся болтать ногами и сопеть. – Что это означает?

Девушка застыла на месте, ее розовые свежие щеки побледнели.

– Говорили обо мне? Ты уверен? Откуда ты знаешь?

– Я подслушивал. – Мальчик смутился и опустил головку.

– Подслушивал? – Оля нахмурила брови. – Зачем? Тебе известно, что это некрасиво. – Ее голосок оборвался, как прерванная мелодия. – Впрочем, ладно, подслушал и подслушал. Один раз можно. – Она присела возле ребенка и погладила его по жидким волосам. – Марик, милый, скажи, о чем говорили папа с мамой.

– Мама боялась, что Мишель не возьмет тебя в жены, а папа уверял, что возьмет, если любит, – выпалил Марк.

Оля прерывисто задышала, ноздри тонкого маленького носа раздулись. Теперь она поняла, почему мама так печально смотрела на нее, когда она, радостная, предвкушавшая объяснение в любви и предложение руки и сердца, поверяла ей свои тайны. Но как получилось, что их семья осталась без денег? Неужели папа разорился? Да нет, не может быть, он такой успешный ювелир… Только в его салоне самые дорогие украшения… И весь Санкт-Петербург… Она сжала кулаки и побледнела. В жизни бывает всякое. Богатые и успешные тоже разоряются. Она знала, чувствовала, что в их семье что-то происходило. Напряжение будто витало в воздухе, но Оля гнала от себя грустные мысли. Упоенная любовью, она многое не хотела замечать. Девушка задрожала и без сил опустилась в кресло, закрыв лицо руками. Марк вскочил со стула и подбежал к сестре:

– Оля, тебе плохо?

– Марк, милый, – Оля отняла руки от хорошенького скуластого личика, залитого слезами, – пожалуйста, иди в гостиную. Я скоро выйду к обеду.

Мальчик на мгновение обнял ее тонкими ручонками и убежал. Оля встала, подошла к зеркалу, разглядывая тонкое бледное лицо, чтобы еще раз убедиться в своей привлекательности. На белоснежной коже лихорадочно блестевшие черные глаза казались огромными бездонными ямами.

«Я красива, – подумала девушка, – Мишель не бросит меня, я в этом уверена. Да, да, во-первых, он порядочный человек, офицер, во-вторых, папа прав: он любит меня. Даже если мы остались без денег, это не повод, не повод, чтобы бросить меня».

Эта мысль ее успокоила, девушка задышала ровнее, на щеках показался румянец. Завязав в конский хвост роскошные волосы, она побежала в гостиную. Горничная уже накрыла стол, и глава семьи в ожидании дочери нервно постукивал пальцами по белоснежной скатерти.

– Папочка, мамочка, извините, я задержалась. – Стараясь не показать волнения, Оля звонко чмокнула Марту и, подбежав к отцу, обняла его и села рядом. – Что у нас сегодня на обед? Как вкусно пахнет! О, моя любимая фаршированная рыба!

Девушка положила на тарелку кусок рыбы и немного картофеля и принялась есть, медленно, чинно и аккуратно, отставив мизинец, как учила ее мать. Она заметила, что отец искоса посматривал на нее, ждала, что он что-нибудь спросит, но ювелир молчал. Иногда его худое лицо искажала болезненная гримаса, но он тут же наклонял голову, чтобы родные не заметили его страдания. Мысль о разорении не давала ему покоя, жгла раскаленным железом, и Сегалович не знал, не представлял, как обеспечить родным достойную жизнь. Конечно, если бы Оленька вышла замуж за Раховского, многое бы разрешилось. Сын князя вряд ли позволит голодать семье своей жены.

Марте, сидевшей напротив него, тоже кусок не шел в горло, но она старалась этого не показывать. Оленька же была на удивление спокойна. Вспоминая свое отражение в зеркале, без лести говорившее, словно волшебное зеркало из сказки, что прекрасней ее нет никого на свете, она все больше и больше укреплялась в мысли, что Мишель ее не оставит. Он такой честный, благородный и невероятно красивый! Едва покончив с обедом, девушка вскочила и улыбнулась:

– Папочка, мамочка, извините. Мишель пригласил меня в городской сад.

– На каток? – поинтересовался Марк с набитым ртом. – Сестрица, будь другом, возьми меня с собой.

– Не могу, Марик. – Оля дружески подмигнула брату. – Ты же понимаешь…

– Тили-тили-тесто! – крикнул мальчик и чуть не свалился со стула от смеха.

– Иди, иди, дорогая, – поторопил ее отец. – Катание – это прелесть. Сами когда-то баловались, помнишь? – Он нежно улыбнулся жене, и Марта покраснела.

– Какие вы у меня хорошие! – Счастливая Оленька прижала руки к груди и выпорхнула в коридор. Заскочив в свою комнату, она быстро переоделась, схватила коньки в прихожей и бросилась на свидание с любимым.

Глава 2

Наши дни

Слесарь РЭПа Южноморска, шестидесятилетний Павел Зимин, получивший у местных алкашей прозвище Зяма, в теплый июньский воскресный день приговорив утреннюю порцию горячительного, почувствовал желание излить кому-то душу. Им часто овладевала потребность пообщаться с кем-нибудь, порой даже неважно с кем. Кто попадется под руку – тот и друг, тому он и расскажет, как мерзкая женушка, с которой они не развелись официально, но вместе не жили уже добрый десяток лет, не пускает на порог, чтобы увидеться с внуками, не дает денег, когда он страдает похмельем, и вообще стерва, каких свет не видывал. Потом, щедро полив жену грязью, он переходил к начальству, никогда его не ценившему и постоянно грозившему увольнением. В такие минуты Зяма начинал ораторствовать, клеймить позором всех и вся, обещал уволиться с работы, не дававшей нормальные средства к существованию, но обычно дальше разглагольствований дело не шло. Наутро он отправлялся в РЭП, выслушивал отповедь начальника и, с вожделением думая о запотевшей бутылке, ждавшей его в холодильнике, с неохотой шел по вызовам. По воскресеньям Павел начинал пить с девяти утра, в десять уже был, как говорят, «готовенький» и жаждущий общения.

Отодвинув стакан, Зяма подошел к окну, поглядел на свой заброшенный огород, на соседский забор сотрудника краеведческого музея Игоря Илларионова, такого же, как и он, одинокого, полгода назад похоронившего жену, и решил навестить его. Илларионов, пожалуй, был из тех немногих людей, кто жалел беспутного Зяму, всегда ссужал его деньгами и не отказывался поговорить. После смерти жены никогда не выпивавший Игорь стал составлять Павлу компанию, иногда не только слушая соседа, но и рассказывая о своих проблемах. И ему становилось легче, во всяком случае, он сам так говорил. Поистине водка творит чудеса!

Зяма хлопнул по подоконнику с облупившейся белой краской и пошел к двери. В голове рисовалась радужная картинка. Сейчас он навестит соседа, и они выпьют и поболтают по душам. Мужчина сунул ноги в старые-престарые шлепки и, забыв закрыть дверь, бодро пошел на участок Илларионова, думая, что не видел соседа уже дня три.

Обычно летом Игорь часто возился в своем огороде (после смерти жены он продолжал ухаживать за деревьями, а весной посадил помидоры и огурцы, наверное, только для того, чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, от одиночества – детей у супругов не было). Ухоженный одноэтажный домик краеведа выглядел каким-то грустным и заброшенным, и Зяма подумал, что, возможно, Игорь уехал куда-нибудь, в какой-нибудь санаторий, не сказав ему ни слова.

Павел толкнул калитку, и она, на его удивление, отворилась. Удивленный Зяма прошел на участок, осторожно ступая по выложенной битым кирпичом тропинке, и, оказавшись на крыльце, постучал в дверь.

Обычно Игорь открывал почти сразу, словно радуясь любому гостю, а теперь медлил. Скорее всего, его действительно не было дома. Однако Зяма не хотел сдаваться и подергал дверь. Она оказалась запертой.

«Черт, наверное, действительно куда-то укатил, – подумал Зимин с неудовольствием. – Ладно, придется идти на соседнюю улицу, к старому другану Ваньке». У Ваньки, правда, была сварливая жена, и когда она грозилась выдрать Зяме последние волосы, он вызывал друга во двор побазарить. Ванька составлял ему компанию до тех пор, пока его мегера не появлялась на горизонте со сковородой, тогда Зимин поспешно ретировался. Иногда мегера уходила по магазинам, на шопинг, как выражался друг, и тогда друзья напивались до поросячьего визга. Может быть, сегодня повезет и она опять потащится на свой шопинг? Зяма улыбнулся, спустился с чисто выметенного крыльца, ступил было на дорожку, но в последнюю минуту какая-то сила подтолкнула его к окну, и, придвинув ящик, одиноко стоявший возле старой сливы, слесарь забрался на него и припал к стеклу.

– Матушка моя! – Он чуть не свалился с ящика, замахал руками, чудом удержавшись, как заправский канатоходец, спрыгнул, побежал по дорожке, размахивая руками. Увидев соседку, тетю Клаву, полную степенную женщину с двумя кошелками, он закричал что было мочи:

– Полицию вызывай, быстрее, старая. Полицию!

Тетя Клава дернулась от испуга, охнула, уронила сумки и чуть не села в серую пыль.

– Что орешь, алкаш? – напустилась она на Зяму, белого как мел. – Что людей пугаешь, придурок?

– Там… – Длинный желтый ноготь с траурной каймой вытянулся в сторону дома Илларионова. – Там Игорь. Он… того… Мертвый.

– Да что ты городишь? – Клава вдруг осеклась и прошептала: – То есть как мертвый?

– Мертвее не бывает, – буркнул Зяма, шмыгая вислым красным носом. – Будешь вызывать полицию или нет? У меня городской за неуплату отключили.

– Иду, Паша, иду. – Женщина засеменила, как утка, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Кинув сумки на крыльцо, она побежала к телефону и, набрав две всем известные цифры, заорала в трубку:

– Полиция? Немедленно приезжайте.

Глава 3

Санкт-Петербург, 1889

Каток Таврического сада был самым популярным у золотой молодежи Санкт-Петербурга. Старожилы рассказывали, что когда-то Александр Второй решил устроить своим подрастающим сыновьям небольшое развлечение – залить каток в Таврическом саду. Но не только молодые князья проводили здесь время. К ним, как магнитом, притягивало знатную молодежь. Все хотели познакомиться и пообщаться с августейшими особами, и в результате это место стало чуть ли не самым оживленным в Петербурге.

Конечно, не все желающие могли позволить себе такое развлечение. Таврический сад находился на территории дворца и, разумеется, охранялся, поэтому публику пускали на каток только по специальным билетам, которые выдавала Канцелярия Министерства Императорского двора.

Конечно, детям ювелира Сегаловича вход сюда был бы закрыт, даже если бы они владели копями царя Соломона. Но молодой князь Раховский припасал для своей возлюбленной билетик, и они наслаждались катанием, бросая заинтересованные взгляды на членов царской семьи, с которыми можно было запросто пообщаться – да, именно запросто, не как с небожителями. Оля понимала, что здесь не только веселятся и наслаждаются обществом друг друга, как они с Мишелем. Более солидные люди что-то обсуждали, о чем-то спорили – словом, на катке будто существовал какой-то свой мир, загадочный и очень притягательный.

Когда девушка, раскрасневшись от мороза, подбежала к входу, князь, высокий, стройный брюнет с короткими усиками, украшавшими верхнюю губу и придававшими его мальчишескому лицу более солидное выражение, схватил ее за руку.

– Нехорошо заставлять себя ждать, мадемуазель. – Он достал из кармана шинели часы на золотой цепочке и открыл крышку. – Глядите: уже половина третьего.

– Извините, Мишель. – Оля ни капельки не смутилась. Одна знатная дама когда-то сказала ей, что девушка должна опаздывать. – Я не могла не пообедать вместе со всеми. Впрочем, папа все равно не отпустил бы меня без обеда.

Кавалер надул щеки, готовый расхохотаться, и издал звук, похожий на тот, который издает лопнувший воздушный шар.

– Тогда вперед.

Он протянул девушке руку, она оперлась на нее, и молодые, счастливые, они вбежали на территорию катка.

Сев на скамеечку, девушка стала обувать коньки. Она давно поняла, что обувь должна быть кожаная (бархатные теплые башмаки не подходили для этой забавы, потому что быстро становились сырыми и холодили ноги). Оленька выпросила у матери коричневые сапожки с толстой подошвой и каблучками средней высоты. Пока девушка возилась с противным винтом на коньке, который никак не хотел входить в отверстие каблука, Мишель уже вогнал в подошву три небольших гвоздика, уверенно встал и ударил коньками о лед, проверяя, хорошо ли они вошли в подошву, а потом, поклонившись каким-то господам, позвал Олю.

– Ну поехали, прошу вас, Ольга Зельдовна.

Девушка с удовольствием протянула ему ладошку:

– Я уже готова.

Рука об руку они покатились по сверкающему льду. Оленька, не забывая кланяться для приличия, с восхищением рассматривала дам, в большинстве своем высоких и стройных, дорого и модно одетых. На их прекрасных румяных лицах читалась радость, и она с грустью подумала, что они даже не подозревают, что такое разорение. Интересно, говорят ли в городе о том, что ее папочка обанкротился? Знает ли об этом семья Мишеля? Что, если… Она вздрогнула, и ее кавалер ласково погладил задрожавшую ладошку любимой:

– Что случилось, Ольга Зельдовна?

Она ничего не ответила, лишь покачала головой. Он стиснул ее руку и прижал к своей груди.

– Ольга Зельдовна, я понимаю, что здесь неподходящее место для объяснения, но не хочу ждать. Вы не можете не видеть, что я чувствую к вам. Умоляю вас, станьте моей женой, – словно боясь отказа, выпалил он, не дожидаясь ее ответа. – Завтра, если позволите, я приду к вам домой просить вашей руки.

Оля прерывисто задышала, от волнения ее щеки побледнели, на тонкой шейке пульсировала жилка.

– Мне надо подумать, Мишель. Вы понимаете, что никто не дал бы вам быстрый ответ.

– Да, да, я понимаю. – Он продолжал сжимать ее маленькую ладошку. – Значит, завтра я у ваших родителей?

– Да. – Оле хотелось закричать от радости, но она сдержалась, как настоящая дама. – Да, конечно. Я буду вас ждать.

Мишель заметно повеселел, прибавил скорость, и девушка закрыла глаза от удовольствия. Она никого не видела, да и не желала видеть. Ее больше не интересовали ни члены царской семьи, ни деревья в заснеженном уборе. Она хотела лишь одного: чтобы скорее наступило завтра. Завтра, завтра Мишель сделает официальное предложение. А значит, не только она будет счастлива. Князь спасет ее семью от нищеты.

Мишель что-то нашептывал в маленькое ухо, прикрытое крупным черным завитком, но она не слышала. Волны блаженства окатывали ее с ног до головы, она словно плыла по ласковому теплому морю, уносившему ее в неведомую страну. Девушка опомнилась только тогда, когда князь, внезапно остановившись, сказал:

– Дорогая, уже четыре. Сейчас начнут расходиться.

Оленька открыла глаза и увидела, как пары одна за другой направляются к скамейкам, чтобы снять коньки. Они тоже подъехали к одной, где еще оставались свободные места. От волнения, по-прежнему охватывавшего ее, пульсировавшего в кончиках пальцев, Оленька долго не могла снять коньки, и Мишель пришел ей на помощь.

– Экая вы неловкая сегодня, – посетовал он и поправился: – Рассеянная какая-то. Вы совсем не слушали, что я говорил вам на катке.

Оленька встала, поправила немного съехавшую набок шляпку и, взяв его за руку, произнесла:

– Мишель, клянусь вам, вашего предложения мне достаточно. Я ждала от вас доказательств вашей любви, и вот… Пожалуйста, не говорите больше ничего, проводите меня до дома.

Князь понял, кивнул, и они молча пошли по дороге, прислушиваясь к скрипу свежего искрящегося снега. Снежинки мягко падали на лицо, на длинные ресницы девушки, таяли на щеках, напоминая слезинки, и Оленька продолжала купаться в блаженстве, чувствуя себя в гармонии с природой. На душе было так же хорошо, спокойно и прекрасно, как в заснеженном саду. Ее маленькая ладошка затрепетала в большой сильной руке Мишеля, и юноше передалось ее настроение. Он снова поцеловал маленькое ухо и с сожалением сказал:

– Как мне не хочется расставаться с вами! Но мы пришли.

– Да, мне пора. – Девушка на миг прижалась к широкой груди любимого, а затем бросилась к лестнице, откуда послала ему воздушный поцелуй. Она предвкушала разговор с родителями, их радостные и, может, удивленные лица. Что ни говори, а мамочка не верила, что Мишель сделает ей предложение. А он самый хороший, самый благородный на свете, сделал, не побоялся. И это должно спасти их семью от окончательного разорения.

Глава 4

Южноморск, наши дни

Полиция приехала довольно быстро. Не задавая лишних вопросов, они прошли на участок Илларионова. Следователь, стройный мужчина лет сорока, довольно симпатичный, с мужественным лицом, строгими голубыми глазами, густыми волосами пшеничного цвета, спортивной тренированной фигурой (такие обычно очень нравятся женщинам независимо от возраста), подергал дверь и бросил через плечо двум оперативникам:

– Вскрывать будем, ребята. Понятых нашли?

Один из оперативников, высокий, двухметровый, видимо, бывший баскетболист, бритый наголо, напоминавший скорее рэкетира из девяностых, чем работника правоохранительных органов, оглядевшись по сторонам, указал на застывшего у забора Зяму и прилепившуюся к нему толстую тетку Клаву:

– Да вот тебе и понятые. Чем плохи?

– Соседи? – осведомился следователь и, увидев синхронные кивки, попросил: – За документами сбегайте. Понадобится ваша помощь. Я следователь, майор Андрей Иванович Потапов. – Он вытащил удостоверение и помахал им перед соседями покойного.

На лице Зямы появилось выражение гордости, а тетя Клава запричитала:

– Обед надо разогревать, скоро муж придет. Может, кого другого найдете?

Следователь был непреклонен:

– Муж и сам обед разогреет. А вы, гражданочка, помните, что государству помогаете. Кстати, мы здесь насчет вашего соседа. Поторопитесь, пожалуйста.

Тетя Клава вздохнула, принимая неизбежное, и поплелась домой. Зяма пошел следом, довольно улыбаясь и поправляя засаленную старую тельняшку. Он очень любил, когда в нем нуждались, – такое случалось крайне редко.

– Старуха небось долго копаться будет, – предположил баскетболист-оперативник Сергей Морозов, почесав бритый затылок. Но он ошибся. Тетя Клава появилась раньше Зямы, забывшего, куда он задевал паспорт.

Когда они наконец оба предстали пред светлые очи Потапова – это было его любимое выражение, он с деловым видом повернулся к Морозову:

– Давай разберемся с дверью простым проверенным способом.

Баскетболист понял его, кивнул и, немного отойдя от двери, рванулся к ней и сильно ударил ногой. Под мощным напором хлипкая старая дверь поддалась сразу, лишь жалобно скрипнув, и полицейские вошли в дом. Второй оперативник, Николай Ротов, в противовес товарищу маленький, щуплый, с густыми кудрявыми волосами, черными как смоль (он утверждал, что в его роду были цыгане, и он действительно чем-то смахивал на Будулая), сморщил курносый нос и закашлялся:

– Ну и вонища! Наверное, не первый день… – Он подошел к окну и попытался его открыть. – Ребята, заперто на шпингалеты. – Коля вернулся к двери. – Смотрите, в замке ключ. Спрашивается, как преступник – если только товарищ не сам свел счеты с жизнью – проник сюда?

Потапов бросил на него быстрый взгляд:

– Экспертиза сейчас подъедет. Когда мы сюда отправлялись, Борисыч начальству рапортовал. А вот, кстати, и он, – улыбнулся следователь, кивая толстенькому пожилому мужчине с длинным, с отчетливой горбинкой носом. Лицо его, изборожденное глубокими продольными морщинами, было желтоватым. – Еще раз здравствуйте, Самуил Борисович.

Эксперт Будкин потянул носом и сделал брезгливую гримасу.

– Да, несвежий у нас покойничек, – пробурчал он и подошел к хозяину, сидевшему на полу с петлей на шее. – Что тут у нас, самоубийство, что ли?

Тетя Клава заохала, зафыркала, но удержалась на ногах, Зяма стянул с головы кепку, такую же старую и засаленную, как тельняшка.

Андрей Иванович пожал широкими плечами:

– Вот ты и разберешься, где собака порылась.

– Воняет, не могу. – Борисыч достал из чемоданчика маску и натянул на лицо. – Так быстрее дело пойдет. – Он наклонился над трупом. – Веревка, как ты, Андрюша, видишь, обыкновенная, такие продаются в любом магазине, завязана простым узлом – не знаю, насколько это любопытно. Судя по трупным пятнам, смерть наступила дня три назад. Такое впечатление, что он надел веревку на шею, а потом грохнулся на пол. Таки да, больше сказать ничего не имею. – Эксперт любил пошутить, переходя иногда на одесский говор. – Мои санитары здесь, так что товарищ сейчас поедет в морг, и я проведу с ним кропотливую работу. – Он хлопнул в ладоши. – Надеюсь, там он будет более разговорчив. Иногда мне удается найти общий язык с покойничками. – Будкин хихикнул. – И ключик с собой прихвачу. Иногда вещи тоже вносят свою лепту.

– Очень надеюсь, – поддакнул и Андрей, потирая руки.

Санитары, два дюжих парня, собиравшиеся, как он знал, поступать в медицинский, легко, без брезгливых гримас, подняли распухшее тело и уложили на носилки. Когда Илларионова унесли, все вздохнули свободно. Борисыч снял маску и улыбнулся, показав редкие желтые зубы:

– Ну, я тоже погнал. Ежели понадобится помощь – знаете, где меня найти.

Переваливаясь на своих коротких ножках с полными ляжками, он, как шарик, выкатился из комнаты. Оперативники и следователь переглянулись.

– Товарищи… граждане… – послышался громкий голос тети Клавы, – если я вам больше не нужна…

– Да, подмахните вот здесь. – Морозов, писавший протокол, ткнул пальцем, показывая, где поставить подпись. Тетя Клава нарисовала круглую закорючку (наверное, так она расписывалась с детства) и поспешила за экспертом.

– А вас мы попросим немного задержаться. – Андрей посмотрел на Зяму, опиравшегося на спинку стула. – Да вы присаживайтесь, если устали стоять. У меня к вам будет несколько вопросов. Вы, как я понял, часто общались с покойным?

Павел замялся, обдумывая ответ. Он боялся, что его, чего доброго, запишут в подозреваемые, и майор это почувствовал.

– Мы пока никого не обвиняем, – сказал он, глядя в мутные глаза алкоголика, – возможно, наш эксперт придет к заключению, что это самоубийство. Поэтому отвечайте на вопросы правдиво и ничего не бойтесь.

Зяма шмыгнул красным носом в синих прожилках.

– Да с чего ему вешаться? – буркнул он в сердцах. – Ну, жена умерла от сердечного приступа полгода назад – он переживал, но вешаться не собирался. Как-то Игорь насчет этого красиво говорил, что-то вроде: «Человек жив, пока о нем помнят». Вон помидорчики и огурчики посадил, потому что так покойница делала. Вот и спрашивается, с чего ему вешаться?

– Насколько нам известно, Игорь Илларионов – простой сотрудник краеведческого музея вашего города. – Потапов стукнул по столу шариковой ручкой. – Не олигарх, не предприниматель, а обычный служащий с, прямо скажем, непривлекательной зарплатой. Неужели у него были враги? Или, может быть, кому-то из родственников не терпелось получить его домишко?

Слесарь хмыкнул и заморгал выцветшими глазами.

– Ну вы и скажете, товарищ следователь. Какие такие у него враги? Да Игорь, кроме меня, ни с кем и не общался. Пока его супружница жива была, они гостей к себе приглашали, с работы Игоря приходили две супружеские пары. Как только она отдала Богу душу, все о нем забыли, да он и сам не хотел, чтобы его тревожили. – Зяма немного помялся и продолжил: – Да, наведывался я к нему поболтать, тоже один живу, скука смертная. Вроде он мне радовался: чаю предлагал, иногда что и покрепче – и мы говорили и говорили. Надо же человеку душу излить.

– И что же он изливал? – В этой фразе майора слышалась ирония, но Зяма ее не заметил:

– Да всяко-разно изливал. О музее печалился, гутарил, дескать, средства не выделяются, посетителей мало, закроют скоро, а там столько интересного материала. Было время, когда там писали диссертации, а теперь история города никому не интересна.

Следователь взглянул на оперативников. Морозов улыбнулся:

– Беспокойство за судьбу музея не могло послужить причиной убийства, если оно имело место, – проговорил он. – Кстати, наш новый мэр клялся-божился, что даст деньги на его развитие. Кто знает, может быть, он и выполнит свое обещание.

– Мне тоже так кажется. – Андрей снова повернулся к Зяме. – О чем же еще вы… гутарили?

– Клад какой-то он искал, – выпалил Павел, и полицейские насторожились.

– Какой клад?

– А я почем знаю? – процедил Зяма. – Об этом он не слишком разглагольствовал, боялся, поди. Я понял только, что какой-то документ Игорь откопал, вероятно, в своем музее. Ну, в том документе черным по белому и написано, где клад спрятан.

Полицейские снова переглянулись, уже встревоженно. Версия с кладом, если Самуил Борисович подтвердит убийство, имела право на существование, да еще как имела!

– И что же это за клад? – поинтересовался Андрей. – Золото, бриллианты или старинные монеты?

– Да не знаю я! – Павел начинал заводиться, нервничать, больше всего из-за того, что приближалось время обеда, а он еще не приобрел заветную бутылочку. – Не спрашивайте меня об этом. – Он стукнул кулаком по впалой груди.

– Ладно. – Потапов махнул рукой. – Вы говорили, что он был человеком одиноким. Неужели совсем без родственников?

– Совсем, – подтвердил слесарь, – детишек им Бог не дал. – Он вдруг оборвал себя и щелкнул желтыми от постоянного курения пальцами. – А ведь был у него родственник… Братец двоюродный. Только они почти не общались. Я, например, его только раз и видел, на похоронах Лидии, супружницы Игоря. Неприятный такой тип, вроде предприниматель. – Зяма вдруг оживился. – Вы его, товарищ следователь, проверьте. Только адрес его не подскажу. Зовут его… – Он снял кепку и почесал плешивую макушку, – Платон. Точно Платон.

– А фамилия? – уточнил Андрей, черкнув что-то в черном блокноте.

– Да откуда ж мне знать? – Зяма лихо сдвинул кепку на затылок, но его спитое личико приняло серьезное выражение. – Я так полагаю, ежели двоюродный брательник, фамилия другая.

– А если отцы – родные братья? – усмехнулся Морозов. Мышиные брови Павла задергались, он изобразил работу мысли.

– Ежели родные – тогда понятное дело. Тогда и искать будет легче.

– Хорошо, проехали. – Андрей немного покрутил головой: последнее время его беспокоила боль в шее, иногда перетекающая в голову. В местной поликлинике сделали снимок, установили диагноз «остеохондроз» и отпустили на все четыре стороны, выписав обезболивающие. Жена Ирина, узнав об этом, обругала врача и категорически запретила пить анальгетики.

– Они изменяют состав крови, – безапелляционно заявила она. – Обойдешься без них. А что касается остеохондроза – у кого его нет?

Следователь подумал, что жена, в общем-то, права, но не учла одного: с головной болью гораздо труднее соображать, чем без нее. Помучившись некоторое время, Потапов купил в аптеке лекарство, ничего не сказав жене, и тайком глотал таблетки, когда становилось невмоготу. Интернет предлагал массу упражнений, и следователь запомнил три, потому что их он мог делать и на рабочем месте.

– Посмотрите, пожалуйста, – снова обратился он к Зяме, – в комнатах ничего не пропало?

Тот насмешливо фыркнул:

– Да тут и пропадать нечему. Аккурат после смерти Лидии, ну, не сразу, а месяца через четыре, Игорь стал продавать вещи. Мягкий уголок, который они с покойницей выбирали, диван, шкаф для белья. Да вы сами посмотрите, товарищ следователь, – он окинул взглядом гостиную, – тут же пусто. А в спальню зайдите… Игорек двуспальную кровать продал, а сам из сарая панцирную принес. И кухонные безделушки тоже продал.

– Зачем? – удивился Потапов. – Деньги были нужны?

– А вот этого он мне не говорил, – признался слесарь, переминаясь с ноги на ногу. – Так что, извиняйте, не ведаю. Может, брательник его как раз и знает.

Андрей встал и вышел в спальню, где оперативники деловито осматривали каждую вещь. Впрочем, это было громко сказано. Зяма оказался прав. Спальня была почти пустой: панцирная кровать и тумбочка.

– Давно такой обстановки не видал, – подал голос баскетболист. – Слышь, Андрюха, мысль у меня тут одна проскочила. Может, задолжал наш покойничек? Попытался расплатиться всем, что было в доме, но этого оказалось мало. Ну, и свел счеты с жизнью.

– Проверим, – следователь наморщил лоб, собираясь с мыслями. – Ребята, если больше ничего не нашли, я поехал в отдел. Может быть, у Борисыча появились новости. А вы поговорите с соседями.

Оперативники не возражали. Все опечатав, они побрели к соседнему дому. Зяма услужливо бежал впереди, как верный пес, заочно знакомя полицейских со своими соседями. Потапов зашел за угол и открыл дверь новенькой черной «Ауди», его гордости. В отделе полиции знали, что это подарок тестя-предпринимателя зятю на сорокалетие. Правда, все равно находились такие, которые шептались о каких-то взятках, которые Андрей якобы берет за закрытие дела. Сначала это его обижало, потом он перестал обращать внимание: завистников хватало всегда и везде. Следователь сел за руль, завел автомобиль и тронулся с места, стараясь притормаживать на выбоинах и буграх.

Глава 5

Петербург, 1889

Княгиня Мария Раховская, высокая, смуглая и сухая, с острыми чертами лица и высокой прической – причудливым сооружением из черных волос, – все еще красивая и сознававшая это, встретила сына с плотно сжатыми губами. По ее недовольной гримасе, знакомой с детства, Мишель понял: мать не в духе. Сейчас она начнет жаловаться на жизнь, обвиняя отца, его самого, слуг, да кого угодно. Когда княгиня хандрила, объектом ее гнева мог стать любой. Юноша знал: часто хандра была вызвана тем, что у одной из ее подруг, княгини Рябовской или графини Шталь, появилось новое красивое платье или бриллиантовый гарнитур, который был не по карману князю Раховскому. Впрочем, такие вспышки проходили так же быстро, как и возникали. Бедный папа каким-то образом находил нужную сумму, и на следующий день мать выезжала в обновке, затмевая подруг. Молодой офицер намеревался проскочить мимо родительницы и скрыться в своей комнате, но это ему не удалось.

– Мишель! – Голосу княгини мог позавидовать ротмистр. – Подойди сюда. Мне нужно с тобой поговорить.

Юноша повиновался с кислым видом.

– Сядь, – скомандовала Мария Раховская. – Сядь и слушай. Речь пойдет о твоей так называемой невесте Ольге Сегалович.

Мишель удивленно заморгал – боже, ей до всего есть дело!

– Мама, я не считаю нужным обсуждать это. Сегодня я сделал Ольге предложение, на днях официально попрошу ее руки у родителей и приглашу к нам в дом. Только не говорите, что я совершил что-то плохое. – Он попытался улыбнуться, но брезгливая гримаса матери пресекла эту попытку.

– Мишель, тебе известно, что Зельд Сегалович полностью разорен? – бросила она и сморкнулась в кружевной платок. – Сегодня это стало известно в обществе.

– Разорен? – удивился юноша. – Но она мне ничего… Впрочем, почему она должна была говорить мне об этом? Я женюсь не на ювелире, а на его дочери, которую люблю, и деньги здесь совершенно ни при чем.

– Мишель, – произнесла княгиня с французским прононсом, – ты ошибаешься. Жениться на бесприданнице – это моветон. Двери высшего общества для тебя закроются навсегда, твои друзья, дети влиятельных людей, от тебя отвернутся. Вы станете изгоями. Ты этого хочешь?

– Я хочу жениться на Ольге, – парировал Мишель. Княгиня фыркнула, и ее дряблые щеки затряслись.

– А захочет ли она за тебя замуж, если придется принести такие жертвы? – ехидно спросила она. – Твоя Оленька наверняка после свадьбы мечтает блистать в обществе, сознавая, что у нее все для этого есть. Все, кроме денег. Но каким горьким будет разочарование! Бесприданнице можно разве что посочувствовать – но не водить с ней дружбу.

Мишель покраснел, встал и топнул каблуком, да так, что зазвенела посуда на столе.

– Разговор закончен, мама. – С этими словами он направился на второй этаж, в свою комнату. Княгиня принялась нервно ходить из угла в угол, хрустя суставами пальцев. Когда горничная доложила о приходе князя, она быстро глянула в зеркало в золоченой оправе, и ее лицо приняло более скорбное выражение.

Князь Раховский, широкоплечий мужчина среднего роста, с длинными кавалерийскими усами, быстро войдя в гостиную, чмокнул жену холодными с мороза губами и озабоченно спросил, с опаской ожидая ответа:

– Маша, почему ты такая бледная? Болит голова?

Княгиня театрально заломила руки:

– Если бы ты знал, Серж, какое несчастье может постичь нашу семью!

Каштановые усы дрогнули, полковник запустил пятерню в густую, чуть серебрившуюся шевелюру:

– Какое несчастье? Ты о чем?

Мария Раховская упала на стул, так убедительно застонав, что ей поверили бы корифеи сцены.

– Он хочет жениться, Серж!

Генерал сначала раздраженно фыркнул, потом небрежно бросил:

– И это ты называешь несчастьем? Мишелю давно пора жениться и остепениться наконец. Может быть, жена приберет его к рукам, и он в двадцать два года наконец перестанет быть инфантильным подростком.

– Я не против женитьбы нашего сына, – прошипела женщина. – Все дело в том, на ком жениться.

Князь присел на стул напротив жены.

– И на ком же он женится?

– Не женится, а собирается, – поправила его Мария. – Не дай бог, если это произойдет! Просто не представляю, как скажется эта женитьба на его положении в обществе! Он погубит нашу репутацию!

– Да объясни наконец, кто его избранница, – недовольно проговорил генерал, фыркая в усы.

– Эта нищая Сегалович. – Мария Раховская снова театрально закатила глаза. – Ты слышал, что недавно ее папаша остался без гроша?

– Зельд разорен? – Генерал озабоченно потер толстую шею. – Это весьма странно. Его салон считался одним из лучших в городе. Как же так?

– Мне совершенно не интересно, почему это произошло, – парировала княгиня. – Уверяю тебя: эта девка переступит порог моего дома только через мой труп.

– Ты говорила с Мишелем? – поинтересовался князь, нервно пощипывая усы.

– Да в том-то и дело, что говорила, – театрально вздохнула Мария и так же театрально смахнула слезинку, вовремя показавшуюся в уголке глаза. – Но эта наглая Сегалович околдовала его, он и слышать не хочет о расставании.

– Тогда я сам с ним побеседую… – Сергей Раховский встал было со стула, но потом снова опустился на него, словно передумав. – Значит, ты говоришь, что наш сын проявил стойкость?

– Да, о да, – прошептала женщина и смахнула капли пота со лба кружевным платком.

– Тогда мне он ответит то же самое. – Раховский развел руками. – Знаешь, дорогая, тут не надо рубить сплеча. Я считаю, что мы просто обязаны пригласить в наш дом эту девушку!

Княгиня вскочила так резко, что рукав ее платья зацепил стакан, и он, упав, разлетелся на мелкие, переливающиеся всеми цветами радуги осколки.

– Никогда! – вскрикнула она в сильном волнении.

Генерал подошел к ней и прижал к своей широкой груди:

– Да послушай меня, Маша. Я вовсе не желаю, чтобы эта девица породнилась с нами. Она не пара нашему Мишелю, это как пить дать. Но ты утверждаешь: он уперся. А если он уперся, сама знаешь, его трудно переубедить. Он даже способен предложить ей бегство. Разве девица в ее положении откажется от такого? Прояви мы упорство – они упорхнут и явятся уже венчанными, следовательно, нам придется принять ее в семью. Чтобы этого не случилось, нужно схитрить. Есть у меня кое-какие соображения.

– Что за шум? – В гостиную вбежал Мишель. – Мама, я ужасно хочу есть. Прикажи Даше подать что-нибудь. Кстати, и о чем вы тут так эмоционально беседовали? Не о моей ли женитьбе, часом? Смею вас заверить, мое решение непреклонно. Я люблю Ольгу, и она станет моей женой. И если вы не хотите потерять сына, то обязаны принять мою избранницу.

– Об этом мы и говорили, мой мальчик. – Отец подошел к нему и положил на плечо свою широкую ладонь. – Мы не возражаем и считаем, что ты должен пригласить эту девушку к нам в дом как можно скорее.

Голубые глаза Мишеля широко раскрылись от удивления:

– Вы серьезно? Но она же бесприданница! Какой удар по нашей чопорной семье!

– Подожди, не кипятись, – отец хрустнул пальцами. – Я поговорил с твоей матерью. Признаюсь честно, мы не в восторге от твоего выбора, но если ты действительно ее так любишь, мы тоже постараемся ее полюбить. Кстати, – генерал остановился на середине гостиной, – вы уверены в своих чувствах? Такими вещами не шутят. Ты уже взрослый мальчик и сам должен все понимать.

– Папа! – Глаза Мишеля сузились, и он топнул ногой.

– И все же я предлагаю проверить ваши чувства, – произнес князь безапелляционно. – Свадьба обязательно состоится, но через полгода. Все расходы наша семья возьмет на себя. Но, повторяю, не раньше чем через полгода. А пока вы можете встречаться как жених и невеста и… – он замялся, стараясь казаться убедительным, – мы с удовольствием примем ее у нас дома. Скажи ей об этом, мой мальчик. С сегодняшнего дня Оля Сегалович для нас желанная гостья. – Он бросил взгляд на жену, как бы спрашивая, достаточно ли убедителен он был? Мария едва заметно кивнула и добавила:

– Да, Мишель, что, если пригласить ее завтра? Ты знаешь, какие кушанья она предпочитает? Я прикажу Даше накрыть шикарный стол.

– Вам нужно будет познакомиться с ее родителями, – произнес молодой человек. – Они тоже должны быть в курсе, что через полгода мы поженимся.

– Разумеется, позже мы пригласим и их, – отмахнулся генерал. – Но сначала приведи свою избранницу. Как получилось, что мы ее ни разу не видали? Это твоя непростительная оплошность. А сейчас, – мужчина повернулся к супруге, – я бы хотел поужинать. Скажи Даше, чтобы накрывала на стол.

Мария поднялась и прошествовала в кухню. От нее не ускользнуло, что Мишель проводил мать удивленным взглядом. Женщина улыбнулась. Что ж, расчет мужа оказался верен. Правда, она не знала, какие у него соображения насчет того, как отвадить бесприданницу от княжеского дома, но была убеждена, что у них все получится. Не может не получиться. Мишель никогда не женится на этой девице. Не женится – или она не урожденная графиня Белоусова.

Глава 6

Южноморск, наши дни

Приехав в отдел, Андрей первым делом отправился к Борисычу. Эксперт, толстый, потный, щелкая пальцами-сардельками, покрытыми черными волосками, возбужденно принялся рассказывать:

– Андрей, это не самоубийство, с чем тебя и поздравляю. Кому, как не тебе, известно, что, если человек решил повеситься, он дотрагивался до веревки и на его руках должны остаться волокна. На руках Илларионова никаких волокон нет, я проверил.

– Бывает, что волокна появляются оттого, что покойник перед смертью пытался сопротивляться и хватался за веревку, – проговорил Андрей, зная, что Борисыч учел и это.

– В таком случае, как тебе известно, на руках покойного должны остаться следы борьбы, – парировал эксперт, улыбнувшись. – Признайся, Андрюша, ты сказал это для красного словца.

– Чтобы разговор поддержать, – усмехнулся Потапов и помрачнел. – Значит, все-таки убийство. Я-то думал: «Как спокойно началось лето». А оно вон как…

Борисыч сочувственно развел руками:

– Се ля ви, как говорят французы. Кстати, у вас есть подозреваемые, господин следователь?

– Шутишь? – буркнул Потапов. Будкин, видя расстроенное лицо коллеги, поспешил выпалить вторую новость.

– А ведь я тебе не все сказал, – сообщил он радостно и взял со стола ключ, вытащенный из двери убитого. – Мне удалось разглядеть на этом, с позволения сказать, инструменте круглые бороздки. Знаешь, от чего они?

– Дубликат? – предположил Андрей.

– В том-то и дело, что нет. – Эксперт потирал руки. – Это уистити. Помнишь такой инструментик?

– Отчего ж не помнить? Помню. – Андрей не лукавил. Правда, он давно не встречался со случаями использования уистити, инструмента, изготовленного преступниками для отпирания замков. Этот инструмент выглядел как щипцы с полукруглыми и удлиненными концами, иногда с насечками на внутренних поверхностях. Раньше, в двадцатом веке, уистити был незаменим. Преступники захватывали им конец ключа, оставленного хозяином в запертом изнутри замке (бедняга думал, что так безопаснее) и поворачивали его. Разумеется, дверь открывалась, гостеприимно впуская их в квартиру.

Когда-то Потапов с удивлением узнал, что своему названию щипцы обязаны маленькой обезьянке из Южной Америки, пальцы которой были вооружены когтями. Может быть, они напоминали воровской инструмент? Впрочем, у бандитов всегда была хорошая фантазия.

– Это подкрепляет версию об убийстве, – добавил Будкин, несмотря на то что в том, что это именно оно, ни он, ни Андрей не сомневались. – Чайку хочешь? У меня хороший, цейлонский.

– Где ты хороший чай-то отыскал? – съехидничал майор. – Такой днем с огнем ни в одном магазине, даже фирменном, не найдешь. То ли дело в советское время. – Он улыбнулся. – Теща моя постоянно вспоминает, какой в Советском Союзе был чай. Даже грузинский, на который все косо смотрели, не сравнить с тем, что продают сейчас. Мы с Ириной самый дорогой берем, все равно пить невозможно.

– Вот поэтому я и предпочитаю в пакетиках, – сказал Борисыч, выключая булькающий электрочайник. – Ну как, составишь компанию? У меня и печенье хорошее есть.

Андрей покачал головой:

– Спасибо, дорогой, только у меня дел по горло. Я еще не докладывал начальству про наш труп. Представляешь лицо Петровича? Он не обрадуется, это точно.

– Наверняка, – согласился эксперт, представив суровое лицо полковника Котельникова, мечтавшего о генеральских погонах и требовавшего раскрытия дел в кратчайшие сроки. Он вызывал в кабинет всю братию и начинал пугать их страшными проверками, приездами высокого начальства, лишением премий и отпусков. Вот и это дело стопроцентно не станет исключением. Подумав о Котельникове и о его выпученных рачьих глазах болотного цвета, Андрей дернулся. Самым неприятным было то, что и докладывать пока, собственно, нечего. Полковник любил, чтобы у его подчиненных намечались подозреваемые, а таких у Потапова на данный момент не предвиделось. Следовательно, ничего хорошего в кабинете начальства его не ожидало.

Глава 7

Санкт-Петербург, 1889

– Мишель, вы не шутите? Ваши родители действительно не станут препятствовать нашей свадьбе? – Они сидели в саду на скамейке, с серого неба вместо пушистого снега сыпалась какая-то мокрая крупа, но влюбленные ничего не замечали. Взгляд черных глаз Оленьки жег Мишеля, наполнял его каким-то сладостным чувством, и он страстно желал заключить ее в объятия. До чего же красива его избранница! До чего умна и образованна! Став его женой, она будет блистать в светских салонах. Он осыплет ее драгоценностями, мать наверняка подарит фамильные бриллианты, которые передавались по наследству в их семье.

– Не шучу, дорогая, – молодой человек нежно провел по розовой щечке, – чтобы вы не сомневались, они приглашают вас в гости. Да, да, сегодня на ужин. Мама спросила, что вы любите, но я заверил ее, что вы будете рады всему. Правда здорово, что они не стали чинить нам препятствия? Впрочем, – он гордо выпрямился, – никакая сила не заставила бы меня отказаться от вас. Не поверите, но я уже планировал бегство. Мне известны случаи, когда влюбленные бежали и венчались в какой-нибудь сельской церкви: нужно было только заплатить батюшке. А потом они бросались к ногам родителей – и те уже не думали об их разлучении.

Гладкий лоб Оленьки прорезала тоненькая, как ниточка, морщинка.

– Но это неправильно, – тихо сказала она, – это нехорошо. Так в приличном обществе не делают. И потом, не представляю, как бы я жила без благословения ваших родителей. Я постоянно чувствовала бы, что им не мила. Это мешало бы нашему счастью.

– А мне бы ничего не помешало, – усмехнулся Мишель и сжал ее руку. – Жаль, что придется ждать полгода. Я бы хотел назвать вас своей женой уже завтра.

– Полгода! – Оленька улыбнулась одними уголками губ, чтобы подбодрить возлюбленного. Такой срок ей казался очень долгим. – Впрочем, что стоит подождать полгода? Я не мыслю без вас своей жизни. А что такое полгода по сравнению со всей жизнью?

Мишель сжал ее ладошку:

– Вы правы. Тогда, умоляю, пойдемте к нам. Родители ждут. И помните: вы не можете им не понравиться.

– Я все сделаю ради вас. – Она сверкнула черными глазами и оперлась на его руку.

Дом князей Раховских находился недалеко от Юсуповского парка. Отгороженный каменным забором с железными воротами, двухэтажный каменный дом в стиле барокко поражал благородством линий. Несмотря на то что особняк стоял здесь уже много лет, он не выглядел ветхим: княжеская чета об этом заботилась. От ворот к дому вела широкая въездная аллея. Парадный двор, своими сложными криволинейными очертаниями скрадывающий асимметрию основной планировки, опоясывала декоративная ограда со львами, державшими в зубах цепи. Великолепие особняка произвело на Оленьку, никогда прежде не бывавшую в подобных домах, огромное впечатление, и она затрепетала, как пойманная в силки лань, по ее тонкому лицу разлилась восковая бледность. Она смертельно боялась встречи с родителями Мишеля, представляя их высокомерными, чопорными и – хуже всего – с презрением относящимися к таким, как она. Однако когда на крыльцо вышла улыбающаяся княгиня в соболиной накидке на узких плечах и широко улыбнулась, показывая великолепные белые ровные зубы (улыбка молодила ее, и Мария это знала), девушка немного успокоилась. Она не заметила, как по худому, высохшему лицу аристократки скользнула тень. Сделав над собой усилие, женщина приветливо заговорила:

– Извини, дорогой Мишель, я не удержалась, вышла вам навстречу. – Дама бесцеремонно разглядывала ту, которую ее сын прочил ей в невестки, и осталась недовольна: по всему видно, девица не их круга, неотесанная мещанка. Что с того, что она получила прекрасное образование? Происхождение все равно написано на ее лице. Подумав об этом, Мария на секунду отвернулась, чтобы ее не выдала недовольная гримаса. – А вы действительно хороши. У моего сына есть вкус, в этом он настоящий Раховский. Все женщины нашей семьи были писаными красавицами.

Оленька не почувствовала фальши в словах жены генерала и зарделась, как мак.

– Спасибо, княгиня, что оказали мне высокую честь, пригласив меня на ужин. – Голосок бедной девушки дрожал, как струна. – Да, для меня это большая честь, поверьте. Как только я увидела ваш великолепный дом и вас, такую утонченную… – Она запнулась, волнение помешало говорить. Княгиня поспешила исправить ситуацию:

– Да что же мы стоим? Скорее проходите. Мой дом так же прекрасен внутри, как и снаружи. Впрочем, вы сейчас сами убедитесь, моя милая.

Поддерживаемая Мишелем, Оленька робко ступила в прихожую, залитую светом, который излучали огромные хрустальные люстры. Лестницы с мраморными ступенями покрывали персидские ковры. Лакей, угодливо изогнув спину, принял из рук Мишеля пальто, и молодой человек, снова протянув руку своей невесте, повел ее в гостиную. Княгиня шла позади, продолжая бесцеремонно разглядывать девушку. Мещанка, что и говорить! Ноги и руки такие большие и грубые (упоенная ненавистью, она была необъективна). Нет, происхождение не спрячешь за блестящим образованием. Конечно, будь эта Сегалович богата, на подобные недостатки можно было бы закрыть глаза. Деньги еще никому не помешали. Разумеется, особенно они не помешали бы ее сыну, в свои молодые годы наделавшему много долгов, которые грозили разорением их семье. Что будет дальше? Мария рассчитывала, что все покроет его женитьба на состоятельной девушке. Бесприданнице Сегалович в их семье места не было.

– А вот и мой отец! – Отпустив руку любимой, Мишель бросился к коренастому мужчине в мундире с генеральскими погонами. – Вы не смотрите, Ольга, что он суров с виду. В душе он добряк, какого поискать.

– Спасибо за теплые слова, мой мальчик. – Раховский похлопал сына по плечу и перевел взгляд на девушку. В его зеленых, с золотыми искорками глазах читалось любопытство.

– Так вот, значит, какую красавицу присмотрел мой сын. – Князь галантно поклонился и поцеловал руку девушки. – Вы действительно очень хороши. Если послушать моего сына, еще умны и образованны.

Оленька почувствовала, как по телу разливается приятное тепло. Подумать только, она так боялась родителей Мишеля, а они оказались милыми людьми! И она им понравилась! Несчастная не заметила насмешливого подмигивания князя и презрительной ухмылки его жены в ответ. Мишель взял невесту под руку и провел ее в залу, где несколько служанок заканчивали накрывать стол. Господи, чего только на нем не было! Молодой человек не стал справляться о вкусах своей девушки, справедливо предположив, что повар-француз, которого отец переманил из парижского ресторана, любое блюдо может приготовить так, что пальчики оближешь.

Оленька посмотрела на кушанья и глотнула слюну. В их доме никогда не было такого изобилия.

В середине стола белела фарфоровая супница, и девушка по запаху поняла, что в ней томятся щи. Возле супницы на тарелках лежали кулебяки и расстегаи, будто подмигивая запеченными боками. Мишель усадил девушку возле себя. Одна из служанок, помоложе, с толстой черной косой, закрученной на затылке, поставила приборы и, взяв поварешку, открыла супницу и принялась разливать щи по тарелкам.

– Не стесняйтесь, пробуйте. – Генерал улыбнулся девушке. – Мой сын не говорил вам, что наш повар – парижанин? Не говорил? Ну что ж, тогда об этом скажу я. Когда мне удалось переманить Пьера в Санкт-Петербург, он не умел готовить ни одно русское блюдо. Это и неудивительно. Мне пришлось многому научить его. Видите ли, бабушка моей жены, графиня Лаевская, была помешана на русских рецептах и аккуратно записывала их в специальную книгу, которую потом завещала своим детям. От матери жены книга перекочевала к Марии Павловне. И Пьер изучил эту книгу. Теперь он готовит прекрасные русские блюда. Надеюсь, вы не против русской кухни?

Девушка покачала головой:

– Ну, разумеется, не против.

Она надкусила нежный расстегай с рыбой и пригубила щи. Они были вкусными и ароматными. Оля не заметила, как ее тарелка опустела, и сконфузилась. Мама всегда предупреждала ее, что есть жадно и быстро – моветон. Но что поделать, если все такое вкусное? Она украдкой взглянула на чету Раховских. Супруги ели чинно и неторопливо, наслаждаясь едой и будто забыв о гостье. Расправившись с супом, генерал приказал служанке подавать другие блюда. Девушки засуетились, забегали. Появилась вяленая и соленая осетрина, буженина под луком, говяжий студень с хреном, красная и черная икра. Стараясь не забыть наставления матери, девушка положила на тарелку маленький кусочек соленой осетрины, истекавшей желтым соком, и немного черной икры.

– Нет, дорогая, так дело не пойдет, – расхохотался генерал и, нацепив на вилку приличный кусок буженины, бросил его в тарелку Ольге. – Эдак ваши родители скажут, что мы хотели заморить вас голодом. Будьте добры, откушайте как следует. Будущим родственникам всегда очень важно, как кушает невестка. Если хорошо – будет доброй женой и матерью детей.

Оленька принялась за осетрину. Рыба действительно была хороша: нежная, янтарная, таявшая во рту. Однако после первого куска девушка почувствовала, что наелась и больше не сможет проглотить ни ломтика. Она усиленно делала вид, что ест, а проворные служанки уже тащили третью смену блюд: утку с рыжиками, бараний бок с кашей, жареную белугу.

– У нас любят гостей. – Раховский довольно крякал, расправляясь с утиной ногой. – Интересно, что Пьер сообразил на десерт? Да вы кушайте, кушайте, не стесняйтесь.

Оленька сделала над собой усилие и проглотила несколько икринок, но, поняв, что желудок наполнился и больше не желает принимать пищу, пусть даже приготовленную лучшим поваром всех времен и народов, извинилась:

– Простите, кажется, я уже сыта. Не обижайтесь, все действительно очень вкусно. Дело в том, что я не привыкла есть так много.

– Фигуру бережете? – поинтересовался Мишель и хихикнул. – Это правильно.

Девушка опустила глаза, и за столом воцарилось тягостное молчание. Княгиня лениво перебирала в тарелке остатки осетрины, не зная, о чем говорить. Наконец генерал нарушил тишину.

– Я прикажу, чтобы Даша подавала десерт, – решил он. – Вы, барышня, не откажетесь от мороженого? Какое предпочитаете? Сливочное, клубничное, земляничное? Или всего понемногу? Уверяю, такое мороженое трудно отыскать во всем нашем городе.

Оленька покраснела. По правде говоря, ей уже не хотелось ничего, в том числе и мороженого, которое она так любила, однако отказываться от угощения девушка сочла неуважением к хозяевам.

– Земляничного, пожалуйста, только совсем немного.

Генерал крикнул Дашу и приказал принести десерт. Вскоре перед Оленькой уже стояла хрустальная вазочка с тремя аппетитными розовыми кружочками. Она колупнула маленькой ложечкой один кусочек, поднесла ко рту и подождала, пока он растает. Мороженое действительно было выше всяких похвал, однако все существо девушки протестовало против нового угощения, переполненный желудок возмущенно заурчал. С усилием глотнув, Оленька посмотрела на княгиню и князя. Они пристально следили за каждым ее движением, и ей стало неловко. Впервые за весь вечер девушка пожалела, что приняла их приглашение. Чопорная Мария Павловна состроила недовольную гримасу, отчего морщины над верхней губой стали видны отчетливей, несмотря на обильно наложенную пудру.

– Вам не понравилось мороженое? – спросила она доброжелательно, но девушке показалось, что в ее голосе пряталось недовольство. – Это, по меньшей мере, странно. Еще ни один гость не отзывался плохо о нашем десерте.

Оля поднесла руку ко рту:

– Но я ничего такого не говорила. – Девушка попыталась оправдаться. – Если вы позволите мне доесть его позже…

Княгиня сверкнула черными глазами и пожала сухими плечами. Мишель, как всегда, пришел на помощь невесте.

– Мама, ну конечно, мы позволим. – Он расхохотался. – Ну и званый ужин вы сегодня устроили! Наверное, так едят старопоместные дворяне в своих усадьбах. Наши современные девушки клюют еду, как птички. Если вы об этом не знали, следовало спросить у меня.

Чета Раховских промолчала, а Мишель, демонстративно отодвинув вазочку со сливочным мороженым, которое он взял в знак солидарности, протянул Оле руку:

– Пойдемте, я покажу вам наш дом.

– Ну уж нет, – Мария Павловна встала, прямая, как палка, – это обязанность хозяйки. К тому же я хотела бы показать нашей гостье кое-что особенное. Надеюсь, это ей понравится.

Она подошла к Оленьке и взяла ее за руку.

– Пойдемте, дорогая, на второй этаж, в мою комнату. Согласитесь, у женщин, несмотря на разницу в возрасте, всегда найдутся секреты.

Оля доверчиво оперлась на сухую руку, и княгиня провела ее в свои покои. Девушку поразила огромная двуспальная кровать в стиле Людовика XIV, атласное белье, старинная мебель, огромные хрустальные люстры и мягкие ковры. Она никогда не видела такой роскоши. Княгиня подвела ее к туалетному столику из слоновой кости, инкрустированному серебром, в середине которого красовалась шкатулка из какого-то (наверное, дорогого) дерева.

– Видите ли, женщины есть женщины. – Мария Павловна улыбнулась, показав ровные белые зубы. – И всех их интересуют наряды и драгоценности. Я хочу показать вам второе. Скажите, дорогая, не говорил ли вам Мишель о наших фамильных бриллиантах?

Оленька нахмурилась, и тоненькая морщинка прорезала гладкую кожу.

– Да, он что-то такое говорил, – призналась она. – Это драгоценности, которые в вашей семье передаются по женской линии?

Мария Павловна кивнула:

– Они самые, – и открыла шкатулку. – Глядите, это бриллиантовая диадема. Моя бабушка говорила, что когда-то она досталась нашей семье от Великой княгини, подруги моей прабабушки. Правда, красивая?

Она вложила диадему в руки девушки, и Ольга невольно залюбовалась причудливой игрой света в камнях. Они сверкали так сильно, что казалось, в комнате стало светлее.

– Их игра лишний раз доказывает, что разговор о подделках тут неуместен, – констатировала Раховская и достала ожерелье. – Еще один шедевр нашей коллекции.

Оленька охнула и чуть не уронила диадему. Тонкая цепочка колье была украшена бесцветными бриллиантами, в середине же красовался бриллиант в форме овала, окруженный мелкими камнями.

– Бабушка говорила, что оно напоминает колье Анны Австрийской, матери Людовика XIV, – равнодушно произнесла княгиня. – Впрочем, мне до этого нет никакого дела. Оно просто шикарно – и все.

– Да, вы правы, – ответила девушка с придыханием. – Оно шикарно.

Следом за колье из шкатулки показались перстни, браслет и серьги. Раховская не уставала нахваливать каждый предмет, как бы невзначай бросив:

– Наверное, даже в магазине вашего отца не бывало ничего подобного?

– Нет, мадам, – просто ответила девушка. – Мой отец никогда не торговал такой роскошью.

– Подумать только, – вкрадчиво произнесла княгиня, – через какие-то полгода, если вы с Мишелем окажетесь верны своим словам, ожерелье может украсить вашу лилейную шейку. Примерьте, не стесняйтесь.

– О, княгиня… – Оленька затрепетала, зарделась от смущения, но властная рука хозяйки уже застегивала замок бриллиантового чуда на шее будущей невестки. Девушке казалось, что замок долго не поддавался, не хотел менять хозяйку, но в конце концов умелые пальцы сделали свое дело, и княгиня предложила дочери ювелира:

– Полюбуйтесь на себя в зеркало. В нем вы писаная красавица, моя дорогая. Впрочем, вы и так хороши, но в колье…

Повернувшись к зеркалу, Оленька на секунду закрыла глаза, будто предвкушая чудо. И оно не замедлило явиться. Зеркало отразило девушку, внешне похожую на нее, но эта девушка была гораздо шикарнее дочери ювелира Ольги Сегалович. Ожерелье превратило ее в женщину, перед которой открывались двери лучших домов Петербурга.

– О… о, – только и могла произнести несчастная гостья. – Мне, право, очень неловко.

– Пустяки. – Раховская расстегнула замок и уложила все драгоценности обратно в шкатулку. – А теперь, дорогая, пойдемте к столу. Вы сказали, что немного повремените с десертом. Думаю, ваше земляничное давно растаяло, но вы можете выбрать любое другое. Нет, нет, не отказывайтесь. Не обижайте хозяев.

Оля опустила ресницы и вместе с княгиней прошествовала в гостиную. Мишель о чем-то оживленно говорил с отцом. Увидев женщин, оба встали. Князь послал Оленьке самую любезную улыбку.

– Готов держать пари, моя жена показала вам свои побрякушки. Видите ли, они очень дороги моей супруге, и Мария Павловна хочет, чтобы каждый гость непрестанно восхищался ими так же, как и она.

– О, как я ее понимаю! – Оленька закатила глаза. – Признаюсь, я никогда в жизни не видела такой роскоши.

Она не заметила, как супруги переглянулись. Мария Павловна позвонила в колокольчик.

Даша, впрочем, уже бежала с подносом в руках. На этот раз Оленька съела свою порцию с аппетитом. Когда с десертом было покончено, князь непритворно зевнул.

– Мы, пожилые люди, больше всего хотим после шести часов снять фрак и отдохнуть на диване или в мягком кресле, – признался он. – Но вы можете пойти к Мишелю и немного посидеть.

Девушка покачала головой:

– Нет, мне бы хотелось подышать воздухом. Мишель, – она умоляюще посмотрела на жениха, – ну пожалуйста.

Молодой человек и не думал сопротивляться:

– Ну конечно, дорогая.

Оленька, сложив руки на груди, подошла к чете Раховских.

– Я благодарю вас за великолепный вечер, – просто сказала она. – Это было… У меня нет слов описать, как это было. А ваши драгоценности, мадам… Им нет равных и в салонах Парижа.

Мария Павловна слегка побледнела, улыбнувшись одними уголками губ:

– Спасибо. Надеюсь, вы станете посещать нас запросто. Помните, вы теперь желанная гостья.

Она едва прикоснулась к розовой щеке девушки. Князь, выслушав свою порцию благодарностей, чопорно поцеловал у Ольги руку, и Мишель, проведя невесту в прихожую, помог ей одеться. Как только он стал надевать шинель, сверху, из кабинета, послышался капризный голос матери:

– Мишель, подойди сюда на минутку.

Юноша виновато развел руками, всем видом показывая, что ему не хочется покидать девушку, но ничего не попишешь – родители есть родители. Не снимая шинели, он поплелся наверх, а Оленька осталась в прихожей одна. Она украдкой наблюдала, как целый рой служанок уносил со стола опустевшие и еще полные блюда, потом, когда гостиная опустела, а она устала стоять на одном месте, девушка прислонилась к стене. Она не ожидала, что Мария Павловна задержит Мишеля на столь долгое время. Что же произошло? Она уже начала волноваться, когда юноша сбежал по лестнице. Вид у него был немного озабоченный.

– Извините, дорогая, матери вздумалось дать мне парочку наставлений. Впрочем, они ни в коей мере не касаются наших отношений. Вы им очень понравились. Видите, все вышло так, как я и говорил.

Ротик девушки приоткрылся, обнажив ровные белые зубки.

– Вы не представляете, как я рада! – прошептала она.

– Иначе и быть не могло! – Он надел фуражку и взял невесту под руку. – Пойдемте, дорогая. Кажется, снова пошел снег. Вы любите, когда падает снег?

– Люблю больше всего на свете, – с волнением произнесла девушка. – Зима – мое любимое время года.

Они вышли на улицу. Снег действительно кружил в воздухе, падал на землю, сверкал разноцветными искорками, и Оленька вспомнила бриллианты княгини. Неужели когда-нибудь она сможет надеть их? Неужели Мария Павловна не лукавила, когда говорила об этом? Тогда придется признаться, что бывают чудеса. Она, бесприданница, появится в обществе в роскошной диадеме, обовьет свою тонкую шею ожерельем, а ее изящное запястье украсит браслет. Все станут смотреть на нее, из простой дочери ювелира она превратится в княгиню Раховскую! Девушке вдруг захотелось поскорее прийти домой и обрадовать маму и папу. Бедные, они наверняка волнуются, переживают, как прошел вечер. Родители – люди старого поколения, они понимают, что князьям может не понравиться выбор их сына. Но надо их успокоить. Возможно, князья от нее не в восторге, но у них хватило благоразумия не препятствовать браку сына. Думая об этом, она почти не слушала, что говорил ей Мишель, торопливо шла, забывая наставления матери о чинной походке важной дамы, и до ее дома они почти добежали.

– Что с вами, Ольга? – Мишель с волнением заглядывал ей в глаза. – Вы отвечаете невпопад и торопитесь домой.

Оленька приложила руки к груди и с жаром выпалила:

– Прошу вас, Мишель, не обижайтесь. Мне кажется, сегодня произошло главное событие в моей жизни. Я так боялась, а получилось все хорошо. Мне не терпится рассказать об этом родителям, которые очень переживают.

Молодой человек все понял и кивнул:

– Да, да, конечно. Надеюсь, в следующий раз папа и мама захотят, чтобы вы пришли вместе. Нужно же им знакомиться с будущими родственниками.

Они уже подошли к ее дому. В окнах второго этажа, где проживала семья Сегалович, горел свет. Мишель сделал движение, чтобы обнять девушку, но спохватился. Пока они не объявили себя женихом и невестой, не нужно допускать фривольностей.

– До завтра, – прошептал он. – Завтра на катке, любимая. Как всегда.

– До завтра, – как эхо, отозвалась Оленька, и вскоре ее каблучки застучали по лестнице.

Глава 8

Южноморск, наши дни

Полковник Алексей Петрович Котельников своими отвисшими щеками и большими выпуклыми печальными глазами напоминал бульдога, как ни странно, очень доброго. Во всяком случае, такое впечатление складывалось у всех, кто видел его впервые, и разумеется, оно было обманчивым. Как только Алексей Петрович слышал то, что ему очень не хотелось слышать, щеки начинали трястись, глаза наливались кровью, и он орал так громко, что на улице морщились прохожие. Андрей уже слышал его возмущенный крик, видел красное свекольное лицо, но не доложить начальнику он не мог, поэтому, сделав глубокий вдох, постучал в дверь кабинета.

– Войдите, – услышал он в ответ и, махнув рукой, толкнул дверь и оказался в просторных полковничьих хоромах.

– Долго же вы собирались с докладом, – начал полковник без приветствия. – Значит, у нас труп, а начальнику следственного отдела на это глубоко наплевать.

– Почему наплевать? – Потапов сделал удивленное лицо. – В настоящее время мы делаем все, что требуется.

– Но подозреваемого у вас нет, – констатировал начальник и повертел в руках очки с толстыми стеклами.

– Прошло всего несколько часов с того момента, когда был обнаружен труп, – попытался оправдаться Андрей. – Будкин только сейчас закончил вскрытие. Изначально все выглядело как самоубийство, но экспертиза показала…

– Экспертиза показала… – Полковник перешел на угрожающий шепот. – Скажите на милость, почему нельзя было сразу разрабатывать две версии?

– Извините, моя оплошность. – Потапов опустил голову, всем видом демонстрируя покорность. – Обещаю, что к завтрашнему утру…

– К сегодняшнему вечеру, – буркнул Алексей Петрович, – и без возражений. Иди, майор, вечером доложишь насчет подозреваемого. Кровь из носа, он должен у тебя быть.

Потапов кивнул, понимая, что спорить с начальством бесполезно, и вышел в коридор, выдохнув с облегчением. Вернувшись в свой кабинет, он сел на стул и обхватил руками голову. Найти Петровичу подозреваемого к вечеру – эта задача казалась ему невыполнимой. Оставалась надежда на оперативников: вдруг что-то накопают? Соседи в кварталах с частными домами обычно очень наблюдательны, знают абсолютно все или почти все друг о друге. Коля и Сергей работали в полиции не первый день и даже не первый год, наверняка что-нибудь выудили. Во всяком случае, он очень на них рассчитывал.

Как бы в подтверждение его мыслей, Морозов и Ротов ввалились к нему, красные, разгоряченные летним солнцем, однако, судя по виду, не сильно удовлетворенные результатами.

– Ну что? – Андрей даже привстал в ожидании полезной информации. Николай скривил большой рот с толстыми губами:

– Да особо ничего, Андрюшка. Зяма прав оказался: нелюдимым был наш Илларионов. С соседями почти не общался, так, здрасьте и до свидания.

– В последнее время его кто-нибудь навещал? – поинтересовался Потапов. – Хотя бы это кто-то видел?

Баскетболист Морозов радостно кивнул:

– Это видели. Был у него дней пять назад эдак в полдень какой-то человек на черном внедорожнике.

– Мужчина? – спросил Андрей с надеждой. Оперативники переглянулись.

– Они не видели, кто выходил из машины, – признался Сергей и опустил глаза. – Но марку и цвет автомобиля запомнили – тоже хорошо.

– В смысле запомнили марку машины? – изумился следователь. – И какой же был внедорожник?

Морозов фыркнул. Как бывший спортсмен, он иногда зависал, начиная туго соображать.

– Слушай, а точно! – Он хлопнул кулаком по столу, чуть не свалив вазу с засохшим цветком, выбросить который у следователя не находилось времени. – Какой марки внедорожник, в этом жители данной местности не разбирались. Внедорожник и внедорожник.

Потапов горестно вздохнул:

– За пять дней наверняка все кругом затоптали, – сокрушался он. – Снимок протекторов уже не сделаешь. Черт, несколько новостей – и ни одной хорошей. Что я Петровичу докладывать стану?

– Мы адрес нашли брательника его, – процедил Ротов. – На наше счастье, он тоже оказался Илларионовым. Вот, держи. – Он достал из кармана серой рубашки с короткими рукавами скомканный листок и протянул Потапову. – Зяма ничего не напутал: Платон Савельевич Илларионов, предприниматель. У него фирма по продаже компьютерной техники.

Андрей взглянул на адрес, написанный торопливым мелким почерком.

– Живет недалеко от отдела, – проговорил он, будто размышляя. – Смотаюсь-ка я к нему. А вы пока отдыхайте, чайку попейте.

Ребята не возражали.

– Мы и думали поесть маленько, – признался Коля, блестя белыми зубами, контрастировавшими со смоляными цыганскими кудрями, и достал из пакета другой, поменьше, туго набитый пирожками. – Кстати, Андрюха, не хочешь? Мы у тетки Настасьи твои любимые взяли, с капустой и картошкой.

Потапов глотнул слюну, почувствовав, как засосало под ложечкой. Слово, данное жене, – обязательно обедать – он держал далеко не всегда.

– Ладно, оставьте парочку, – согласился он и, поморщившись от мысли, что придется выходить в знойный день и усиленно потеть, медленно вышел из отдела.

Глава 9

Санкт-Петербург, 1889

Мишель несколько минут постоял у подъезда знакомого дома, дождался, пока хлопнула входная дверь, улыбнулся своим мыслям и зашагал по заснеженной дорожке к особняку. Он живо представил, как Оленька, запинаясь от волнения, описывает их большой дом, знатный обед и, наконец, фамильные драгоценности. «Я счастлив, любимая», – прошептал он и зашагал прочь.

Улицы, несмотря на позднее время, были многолюдны. Не одна влюбленная парочка решила прогуляться в этот тихий снежный вечер. Слышался приглушенный смех, тусклый свет фонарей выхватывал из темноты счастливые молодые лица, и молодой офицер подумал, что полгода до свадьбы – это все же очень много. Может быть, поговорить с матерью? Они с отцом, назначая такой срок, еще не знали Оленьку. Но теперь… Мама призналась, что не ожидала встретить такую красивую и образованную девушку, пусть и из мещанской семьи. Он дал себе слово обязательно поговорить с родителями. Если будущая невестка пришлась по вкусу, зачем же ждать так долго? Мишель не сомневался, что родители не станут препятствовать. Пусть у Сегаловичей сейчас нет денег на свадьбу – не беда. Деньги есть у них, князей Раховских. Свадьба будет самой пышной в Петербурге, невеста – самой очаровательной.

Улыбаясь своим мыслям, молодой человек открыл ворота и, поднявшись по ступеням, позвонил в колокольчик. Дверь ему открыла заплаканная красная горничная Катя, и офицер понял, что в его отсутствие что-то произошло.

– Мама? Папа? – спросил он отрывисто, но девушка замотала головой и кивнула в сторону гостиной. Не снимая обувь, он вбежал в комнату. На диване, бледная, с уксусной повязкой на голове, с растрепанными черными волосами, в простом домашнем капоте, лежала мама. Отец метался возле нее, как потерявшая след собачонка. Служанки стояли по стойке «смирно» возле стола, ожидая приказаний.

– Мама, что случилось? – юноша бросился к матери, и она застонала:

– Мишель, пропали мои драгоценности. Все наши фамильные драгоценности, представляешь? Эта дрянь украла их. Господи, я ведь не хотела принимать ее в нашем доме!

Молодой человек сначала побледнел от гнева, потом побагровел:

– Мама, вы в своем уме? Что вы такое говорите? Ольга не брала драгоценности. Вы же сами показали ей свои бриллианты. Когда она успела бы их украсть?

– Пока мы с тобой разговаривали наверху, она оставалась в гостиной, – рыдала княгиня, тряся головой. – У нее было время, чтобы подняться в мои покои и украсть.

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет, – фыркнул Мишель. – Я провожал ее до дома, и у нее не было никакой шкатулки.

Мария Петровна зарыдала так сильно, что, казалось, она сейчас задохнется.

– Шкатулка на месте, – пояснил сконфуженный генерал. – А вот ее содержимое исчезло. Мы обыскали все и всех. В доме бриллиантов нет.

– Но зачем Ольге брать бриллианты, если они и так могли достаться ей? – удивлялся офицер.

– О, мой мальчик, какой ты еще наивный! – Мария Павловна продолжала вздыхать и стонать, словно прощалась с белым светом. – Она бесприданница, понимаешь? Готова держать пари, что ее родители не верят в ваши отношения. Продав бриллианты, их семья сумеет поправить материальное положение.

Мишель покраснел от гнева:

– Мама, я хочу, чтобы вы никогда не оскорбляли мою невесту. Я женюсь на ней, несмотря на ваши домыслы. Слышите? Если это не произойдет в Петербурге, что ж, не только свету, что в окошке.

Генерал, такой же багровый, как и сын, топнул ногой.

– Никогда! – загремел он так грозно, что задрожала мебель. – Никогда ты не женишься на этой воровке, мерзкий непослушный мальчишка! В противном случае я поговорю с твоим начальником, и ты отправишься служить куда-нибудь в Сибирь.

Молодой человек тоже топнул ногой и побежал к себе. Мария Павловна некоторое время прислушивалась к стуку его каблуков, потом как ни в чем не бывало сдернула с головы повязку и поморщилась от кислого запаха.

– Он нам не поверил, – процедила женщина. – Я же говорила. Он такой же упрямый, как и ты. Если что-то вобьет себе в голову…

Генерал опустился в кресло и потер затылок, что делал в минуты крайнего волнения.

– Да, он упрям, – проговорил он после минутного молчания, – но я упрямее и умнее. И у меня связи. Если нам не удалось надавить на нашего сына, надавим на его невесту.

– Ох, это бесполезно, – томно отозвалась жена. – Какая девушка согласится прервать помолвку с такой выгодной партией? Я уверена, если мы предложим ей деньги, она их не возьмет. Ей нужно все наше добро – все до копеечки.

– Да выслушай же меня, – перебил ее генерал, – я не собираюсь предлагать ей ни гроша. Ты помнишь, что начальник полиции города – мой приятель. Кстати, он должен мне пару тысяч, проигранных в вист. Допустим, я прощу ему долг, и за это он докажет, что именно Ольга взяла драгоценности.

– Интересно, как? – Мария Павловна поднялась с дивана, потерла затекшую руку и сверкнула черными глазами.

– Существует много способов заставить человека признаться в том, чего он не делал, – пояснил Раховский. – Разумов, начальник полиции, на этом собаку съел. Сначала он действительно предложит Ольге деньги, солидную сумму, а когда та откажется, предъявит ей неоспоримые доказательства ее виновности, и наша несостоявшаяся невестка не отвертится.

Заметив, что жена продолжает смотреть на него с недоумением, он подошел к ней и дотронулся до холодной белой руки:

– Поверь, я знаю, что говорю. Только так наша семья сможет от нее избавиться. Сейчас я пошлю к нему слугу с запиской, чтобы завтра, часиков эдак в восемь, он был в моем кабинете. Необходимо перехватить Ольгу до того, как наш сын побежит к ней сообщить неприятную новость.

Мария Павловна по-прежнему не выказывала энтузиазма, и генерал подумал, что жена не имеет понятия о некоторых тайных методах работы полицейских. Что ж, тем лучше для нее.

– Иди спать, – распорядился он, – и не вздумай зайти к своему сыночку, чтобы поцеловать его на ночь. Мы должны играть в обиженных и дойти в этой роли до конца. Какой позор – привести в дом воровку! – Он чмокнул губами и усмехнулся.

Жена пожала плечами и покорно отправилась наверх. Она не слишком верила, что у супруга все получится.

Глава 10

Южноморск, наши дни

У двоюродного брата Илларионова не было собственного особняка, однако пятиэтажный дом сталинской постройки, в котором он жил, располагался в элитном районе города. Когда-то здесь проживало начальство, но в начале перестройки нерадивые дети секретарей райкомов и горкомов продали шикарные хоромы, дабы заняться бизнесом. Кому-то удалось подняться, кто-то прогорел. Обратно не вернулся ни один, и дом заполнился людьми, не имевшими никакого отношения к прежней партийной элите.

Заходя в подъезд, следователь обратил внимание на большой черный внедорожник «Ленд Крузер», припаркованный возле клумбы с чахлыми сиреневыми маргаритками, и подумал, что, если это машина брата убитого, данный факт еще ни о чем не говорит. Свидетели не помнили марку внедорожника, а без этой информации записывать ее хозяина в подозреваемые просто смешно. Вздохнув, он зашагал по чисто вымытым, пахнувшим хлоркой ступенькам.

Платон Савельевич, высокий представительный мужчина с длинными темными волосами, собранными в конский хвост на затылке (Потапов терпеть не мог мужиков с такой прической – то ли баба, то ли мужик), с круглым лицом, украшенным черной щетиной, и карими умными глазами, обитал в четырехкомнатной квартире на пятом этаже. Он, казалось, не удивился приходу следователя, пригласил его в комнату и предложил чаю. Андрею хотелось и есть, и пить, и он не стал отказываться.

Поставив на стол блюдо с печеньем, Платон горестно улыбнулся и сказал:

– Жалко Игореху, до слез жалко. Сначала Лидочка умерла, потом… И потомства после себя не оставили. Я жену удержать не сумел, так хоть сына успели родить. А он? Когда я смогу забрать тело? – Он стиснул зубы. – Тело… И звучит как-то нелепо. Пять дней назад он ко мне приходил.

– Зачем? – встрепенулся Потапов. Платон смутился:

– Да как всегда, денег просил.

– А зачем ему деньги были нужны? – поинтересовался следователь, надкусывая печенье. – Задолжал, что ли, кому-то?

– Да какой задолжал, – усмехнулся Илларионов. – Мечтателем он был, каких поискать. Вбил себе в голову, что отыщет клад, который должен принадлежать нашей семье.

– Какой клад? – Потапов подался вперед. – Сосед вашего брата тоже говорил о каком-то кладе. Неужели это серьезно?

Предприниматель потрогал кончик узкого длинного носа:

– Видите ли, у нас с Игорем был очень интересный дед, – начал он. – Почему интересный? Любил всякие байки рассказывать. Ну, и однажды поведал нам историю: дескать, наш двоюродный прапрадед – некий Марк Зельдович Сегалович. Он-то ничем не примечателен, а вот сестрица его, наша пра какая-то там бабушка… Таких еще надо поискать. В общем, если вы слышали об Ольге фон Шейн, обокравшей царскую семью, второй Соньке Золотой Ручке, то это она.

Андрей покачал головой. Да, о Соньке он слышал, в университете преподаватели рассказывали о ней, даже приводили примеры совершенных ею преступлений и действий сыщиков того времени. Одно время он всерьез увлекся ее биографией и только ради этого прочитал чеховский «Остров Сахалин». А вот об Ольге слышать не доводилось. Что же это за птица такая?

– Была такая дамочка в царской России, – хмыкнул Платон. – Вернее, она начала свою деятельность в царской России, а продолжила уже в Советской. Покуролесить успела изрядно. Если захотите, прочитайте о ней в Интернете – там все написано. Где правда, где ложь – этого мы не ведаем. Да и не в том дело. Дед сказал, что наша так называемая родственница в молодости малость рехнулась на бриллиантах и до смерти, обирая людей, наполняла украшениями с этими камешками огромную шкатулку. Каких драгоценностей там только не было! И кольца, и браслеты, и ожерелья… Вы представляете, насколько все это потянет, если дед не соврал? – Он чмокнул губами, издав звук, похожий на тот, который издает проколотое колесо. – Да, я же не сказал самого главного. Эта дама умерла в блокадном Ленинграде, оставив дневник своей племяннице. Дед считал, что в этом дневнике родственница описала, где спрятала шкатулку, хотя никто никогда об этом не говорил.

– Но почему ваш дед думал, что шкатулка существовала? – изумился следователь. – Разве ваша прапрабабушка не оставила бы ее племяннице вместе с дневником? Допустим, какие-то драгоценности она продала и эти деньги потратила, но если что-то оставалось…

Платон кивнул, всем видом выражая согласие со следователем.

– Если бы я думал иначе, то помог бы брату в его поисках. Но мне кажется, что она рассталась с драгоценностями гораздо раньше, чем началась Великая Отечественная. В ее биографии вы найдете любопытные факты. Вернувшись из тюрьмы в преклонном возрасте, женщина нищенствовала, питалась чем придется, жила в подвалах, пока не встретила своего бывшего дворника, который торговал квашеной капустой на Сенном рынке. Она была в таком положении… Как бы вам лучше объяснить? Помните, Мармеладов у Достоевского в романе «Преступление и наказание» говорит: «Надобно, чтобы человеку было куда пойти». Ольге пойти было решительно некуда. Вот поэтому она и приняла предложение дворника жить с ним, короче, стала его гражданской женой. Отсюда напрашивается вывод: неужели она, имея такое богатство, ничего не тратила, предпочитая питаться на помойках? Если это так, то наша родственница – больная женщина. Ей ставили диагноз, связанный с нарушением психики, но не помещали в психиатрическую лечебницу, следовательно, считали, что с головой у нее более-менее в порядке. Значит, бриллианты либо конфисковали чекисты, либо она заложила их, нуждаясь в деньгах. Любой, кто познакомился бы с ее биографией, сделал бы вывод: такая гордая и самолюбивая дама не стала бы рыться в мусорных баках, а потом, сойдясь с дворником, торговать квашеной капустой. Нет, она привыкла к другой жизни. Вот почему я уверен, что никакой шкатулки нет и в помине. Думаю, так считал и наш дед, иначе, несомненно, разыскал бы родственников – он был еще тот авантюрист.

– Вы делились своими мыслями с братом? – поинтересовался Андрей, уничтожая уже третье печенье и все равно чувствуя голод.

– Ну разумеется. – Илларионов дернул плечами. – Делился и убеждал его не делать глупостей. Но наш мечтатель не смог остановиться. История с кладом крепко засела в его голове. Он поехал в Питер, потратившись на билеты, разыскал потомков той родственницы, которой Ольга оставила тетрадь, – какую-то старушку, бабушку – божий одуванчик, и попросил ее если не отдать, то продать дневник госпожи фон Шейн. Дама, тоже бывший музейный работник, судя по всему, не ожидала такого подарка: ее внучка сильно болела, и деньги были ой как нужны. Кстати, ни она, ни ее родичи не пытались отыскать шкатулку, и это тоже о многом говорило, но только не Игорю. Старушка заломила такую цену, что Игорь продал мебель, украшения Лиды (слава богу, что она не дожила до его помешательства) и получил старую тетрадь с пожелтевшими листами, которую изучал дни и ночи напролет. Три дня назад он пришел ко мне за деньгами на билет до Ломоносова, сказал, что едет за шкатулкой.

Андрей почесал затылок:

– Интересно, почему никто из родственников этой бабули не искал клад? А может быть, кто-то и нашел, но не стал об этом распространяться?

– Точно так же я сказал и брату, – кивнул Илларионов, – но старая бестия заверила его, что в существование шкатулки никто из ее родственников не верил. Так что если она действительно существует, то покоится там, где ее оставила Ольга.

– И вы дали деньги? – Андрей удивленно вскинул брови. Платон кивнул:

– Разумеется, дал. Я же его брат, пусть и двоюродный. Кто, кроме меня, поможет бедолаге? Между прочим, он назанимал у всех своих знакомых и сказал мне, что теперь хода назад нет.

– Можно еще чаю? – попросил следователь и продолжил: – Знаете, в вашем рассказе меня заинтересовала одна вещь. Как я понял, ваш дед давно познакомил вас с историей вашей родственницы-авантюристки. Почему же мысль найти клад одолела вашего брата только сейчас?

Илларионов улыбнулся очень грустно. Так улыбается Пьеро.

– Видите ли, Игорь много лет проработал в краеведческом музее и считал его своим детищем, – пояснил он. – Когда же пришел новый мэр, то чуть ли не с порога он заявил: дескать, у нас в городе есть заведения, не приносящие никакого дохода. Краеведческий музей он назвал в первых рядах. – Он вздохнул. – Сами понимаете, если заведение не приносит дохода, его надо закрыть. Только не нужно говорить, что по телевизору он вещал другое: дескать, даст денег на его восстановление. Это был обычный пиар, не имевший ничего общего с реальностью. О совершенно противоположном решении он сообщил предпринимателям и своим подчиненным. Все понимали, почему начальство ополчилось на музей, где собраны уникальные документы по истории нашего города. Он расположен в прекрасном месте с видом на море, занимает весь небольшой особнячок сталинской постройки. Не удивлюсь, если после закрытия музея там поселится семья нашего мэра. Мой братец и вбил себе в голову, что должен во что бы то ни стало спасти свое детище. Он обивал пороги, искал спонсоров – но все оказалось бесполезным. Ему только и оставалось, что купить новое здание, сделаться его владельцем и перевезти музей туда.

– Понятно. – Андрей сделал большой глоток уже остывшего черного чая. – Что ж, спасибо вам. Благодаря нашей беседе я получил очень ценные сведения. – Он вытер губы салфеткой, заботливо положенной перед ним хозяином. – Одно только странно: в доме вашего брата мы не нашли никакой старой тетради.

– Не нашли? – Платон скривил губы, и от их уголков вниз поползли морщины, что сделало его еще больше похожим на Пьеро. – Ну, я, извините, понятия не имею, где она. Может быть, забрал убийца? Я думаю, если у вас раньше не было мотива преступления, то после разговора со мной он появился. – Он наклонился к Потапову и доверительно зашептал: – Открою вам один секрет, товарищ следователь. Игорь не был пьяницей, мог месяцами не брать в рот спиртное, но если его угощали, он не знал меры. После двух рюмок братец становился болтливым и мог поделиться историей о кладе с кем угодно. Это очень печально, потому что не сужает, а расширяет круг подозреваемых. – Платон горестно развел руками. – Но, как говорится, чем могу…

– Я не надеюсь, что вы знаете, как зовут бабушку – божий одуванчик, у которой ваш брат купил дневник, – равнодушно бросил следователь, выходя в прихожую, однако, на его удивление, Илларионов ответил:

– Как раз знаю и объясню почему. Такие имя, отчество и фамилию запомнить вовсе не трудно. Мария Ивановна Иванова. Когда братец сказал мне об этом, я расхохотался и спросил, уж не одурачили ли его. Женщина с такими данными – героиня многих анекдотов. Как выяснилось, она реально существует и является нашей родственницей. – Он прыснул. – Да, так бывает. Кстати, Игорь разыскал ее не в самом Питере, а за его пределами, если не ошибаюсь, в Ломоносове. – Он виновато посмотрел на следователя, стоявшего у входной двери. – Извините, если он мне и назвал ее точный адрес, то я не запомнил.

– Я и не рассчитывал, – успокоил его Андрей, думая, что разыскать даму в Ломоносове им не составит труда. Другое дело, что лететь в этот городишко придется именно ему – кому же еще? – Скажите, это не ваш внедорожник я видел припаркованным возле дома?

– «Ленд Крузер»? – На приятном лице Илларионова не отразилось и тени испуга. – Мой. А в чем дело?

– Соседи видели какой-то черный внедорожник возле дома Игоря за пять дней до его смерти. – Андрей решил, что раз сказал «а», нужно говорить и «б». Платон покачал головой:

– Ну, это был не я. Пять дней назад братец сам наведывался ко мне, я уже говорил. Да и мало ли в нашем городе черных внедорожников.

Следователь, соглашаясь, наклонил голову и вышел из квартиры, попрощавшись с хозяином и еще раз поблагодарив его. Настроение немного улучшилось. Несмотря на то что в списки подозреваемых пока не попал никто, в голове сложилась ясная и четкая картина.

Итак, честный краевед Илларионов задумал спасти музей от неминуемой гибели. Побегав по инстанциям, Игорь понял, что ему не справиться с мэром, положившим глаз на особняк, и задумал довольно сложную, но беспроигрышную, на его взгляд, комбинацию. Действительно, если он приобретет какой-нибудь другой особняк, станет его хозяином и перевезет туда музей, никто ничего не сможет сделать. Разумеется, эта авантюра стоила огромных денег. Бедный краевед не мог их найти нигде, разве что продать бриллианты своей родственницы-мошенницы. Несчастный решил добраться до них любым путем, и ему удалось заполучить дневник, в котором Ольга намекала, в каком месте оставила шкатулку. Тут бы мечтателю и романтику Илларионову помолчать, но излишняя болтливость после двух рюмок сыграла с бедолагой злую шутку. Кто-то залез в его дом, пользуясь старым воровским инструментом, убил хозяина и забрал дневник. Да, так все и было, как иначе? Утирая влажный от пота лоб, Андрей с надеждой посмотрел на свинцовые тучи, которые грозили разразиться дождиком, но все медлили и медлили. А дождика так не хватало измученной сухой земле! Но вот неожиданно на его нос с небес слетела первая капля, потом вторая, третья и четвертая, наконец долгожданный дождь, медленно, будто заставляя себя работать, забарабанил по крышам, скамейкам. Капли, попадая в серую пыль, рыхлили ее, серые брызги разлетались во все стороны, и Потапов, обрадовавшись дождику, как ребенок, чуть ли не вприпрыжку побежал в отдел.

Глава 11

Санкт-Петербург, 1889

Оленька проснулась рано, когда за окном едва забрезжил рассвет, спрыгнула с кровати, сунула ноги в мягкие тапочки и подбежала к окну. Снег уже не шел, переменчивая петербургская погода опять капризничала. Моросил мелкий серый дождик, превращая белоснежное покрывало в серую склизкую массу. Ранние прохожие шлепали калошами по лужам, кутались в пальто.

Плохая погода не испортила настроения Оленьки. Разумеется, на каток они сегодня не пойдут, но это не беда. Можно чинно, подобающе княжеской паре, пройтись по Невскому, погулять по набережной.

Девушка, прислушавшись к тишине, царившей в доме, решила еще немного поваляться, но не смогла оставаться в бездействии. Ей хотелось кричать, прыгать, радоваться всему… И пусть другие радуются вместе с ней. Она вспомнила, с каким удивлением ее родители встретили вчера новость о том, что семья Раховских приняла ее. Мама недоверчиво смотрела на дочку своими большими печальными черными глазами, а бедный отец, страшно переживавший свое разорение, мерил шагами комнату.

– Мария Павловна была очень добра. – Оленька говорила с придыханием. – Она показала мне фамильные драгоценности, намекнув, что когда-нибудь они станут моими. Вы можете себе представить? Да нет, не можете. – Она хихикнула. – Не обижайся, папочка, но в твоем магазине никогда не было ничего подобного.

Зельд не возразил:

– Наверное, это старинные бриллианты, – предположил он. – Раньше умели делать уникальные вещи. Что же ты видела?

– Диадему, браслет, кольца, серьги… – Оленька прижала руки к пылавшим щекам. – Ой, всего не расскажешь. Княгиня была настолько добра, что разрешила мне примерить ожерелье. Папочка, видел бы ты, как оно мне идет!

Марта взглянула на мужа печальными глазами и ничего не сказала. Девушка видела, что мать что-то беспокоит, но не понимала причины. Ее приняли в богатом доме, скоро о помолвке молодые люди объявят официально. Что же еще нужно для счастья?

Она снова вскочила с кровати, закуталась в шелковый халатик и собиралась сбежать вниз, когда в прихожей раздался звонок. Это был какой-то чужой звонок, громкий, требовательный, и Оленька, приоткрыв дверь, услышала голос горничной и другой, грубый мужской, требовавший, чтобы хозяева немедленно открыли. Потом Рина впустила кого-то в прихожую, побежала за господами, и бледный растрепанный отец в домашних брюках и незастегнутой рубахе торопливо сбежал вниз.

Оленька перегнулась через перила и увидела толстого краснолицего полицейского, бесцеремонно стряхивавшего капли с серой невзрачной шинели.

– Вы Зельд Сегалович? – осведомился он не очень любезно.

Отец кивнул, приглаживая волосы:

– Да. А что случилось?

– Скажите, некая девица Ольга Зельдовна Сегалович – это ваша дочь? – гремел офицер. Оленька увидела, как побледнел бедный папа.

– Да, но…

– Она проживает вместе с вами? – перебил его полицейский.

– Да, она проживает со мной. – Глаза отца засверкали за стеклами очков. – Вы скажете нам наконец, в чем дело?

– У меня предписание немедленно арестовать ее, – ответил полицейский. – Прикажите своей дочери собираться и следовать за мной в участок.

Оленька похолодела. Полицейский явился сюда, чтобы ее арестовать? Но за что? Это какая-то ошибка.

– Это какая-то ошибка, – словно прочитав ее мысли, вставил ювелир. – Моя дочь не совершила ничего такого. В чем ее обвиняют?

– Я еще раз повторяю: прикажите своей дочери собираться. – Полицейский побагровел от гнева. – Она обвиняется в краже драгоценностей. Вчера в доме Раховских пропали фамильные бриллианты.

Девушка увидела, что отец пошатнулся и сел на ступеньку, потом, задыхаясь, провел рукой по горлу:

– Я повторяю вам, это ошибка.

– А я прошу, чтобы вы пригласили ее сюда, – настаивал жандарм. Запахнув халатик, Оленька сбежала по лестнице и кинулась к отцу:

– Папочка, я умоляю тебя, никому не верь. Я не брала драгоценности. Княгиня не оставляла меня одну в своей комнате. – Она повернулась к толстому полицейскому. – Господин жандарм, это какое-то недоразумение. Давайте все вместе отправимся в дом Раховских, и я все объясню. А может, они уже все нашли?

Офицер покачал головой:

– Мне приказано доставить вас в полицейское управление к господину Разумову, судебному следователю. Милости прошу одеваться.

Оля прислонилась к стене и закрыла глаза. До нее начало доходить, что все это очень серьезно и связано с тем, что Раховские только сделали вид, что смирились с выбором своего сына. На самом деле княжеская чета решила раз и навсегда разлучить их, опорочив ее доброе имя. Что ж, это им не удастся. Девушка гордо вскинула голову, взглянула на мать, притаившуюся в уголке и раздавленную неожиданным известием, и произнесла:

– Я никогда в жизни не брала чужую вещь. Меня оклеветали. И я докажу господину следователю, что говорю правду. Одну минуту, я оденусь.

Она, не торопясь, пошла наверх, всем своим видом показывая, что не боится ни полиции, ни тех страшных обвинений, которые ей предъявляли. Марта двинулась было за ней, но дочь остановила ее:

– Не надо, мама.

Она спустилась минут через пять, одетая в строгий черный костюм, с маленьким ридикюлем под мышкой. В прихожей жандарм любезно предложил подержать сумочку, пока отец помогал дочери надеть пальто.

– Поверьте, я не задержусь, – твердо сказала Оленька. – Мишель не позволит наказать меня за то, чего я не совершала.

Она вышла из дома в сопровождении краснолицего жандарма, и родители, прильнув к окнам, проводили их глазами.

В коридоре полицейского управления сидело много народу. Тут были и крестьяне, от которых пахло потом и квашеной капустой, и женщины легкого поведения, выделявшиеся из толпы ярко накрашенными щеками и губами, что являлось первейшим признаком представительниц древнейшей профессии. На удивление Ольги, ее никто не заставил ждать. Краснолицый проводник постучал в какую-то дверь, небрежно сообщил, что подозреваемая Ольга Сегалович доставлена, и толкнул девушку в кабинет. Следователь, маленький тщедушный человек с остатками мышиных волос на лысом желтом черепе, курил сигарету, выпуская в приоткрытое окно едкий дым. Увидев девушку, он обнажил редкие, потемневшие от табака зубы, что, наверное, должно было означать улыбку. Девушку затошнило и от запаха, и от вида его гнилых зубов.

– Присаживайтесь, барышня. – Он придвинул к ней стул с засаленным сиденьем, но Ольга оставалась неподвижной, как статуя. – Что ж, не хотите садиться – дело ваше. Может, разговор и не будет долгим. Вы признаете себя виновной в хищении драгоценностей из особняка Раховских?

Оля покачала головой:

– Господин следователь, это обвинение просто смехотворно. В доме Раховских, кроме хозяев, находились также и горничные, и служанки, которые могут подтвердить, что я не поднималась в покои княгини тогда, когда ее там не было.

Фиолетовая верхняя губа снова приподнялась, обнажив лошадиные зубы.

– Вы так считаете, мадемуазель? А вот слуги считают иначе. – Он достал несколько исписанных листков бумаги и потряс ими перед лицом девушки. – Все, как одна, они дали против вас показания, утверждая, что, предоставленная сама себе в ожидании своего кавалера, вы поднялись из передней на второй этаж и пробыли там минут пять. Чем занимались – этого никто не видел.

Оля побелела и закрыла лицо руками.

– Ложь, – прошептала она. – Наглая ложь. Никогда не думала, что благородные люди могут опуститься до такого… И у вас, конечно, есть показания этих горничных, подписанные ими?

– Я не зря показал вам эти листки. – Следователь постучал по бумаге узловатым пальцем. – Впрочем, мое чутье подсказывает мне, что это не все. Дайте, пожалуйста, мне свою сумочку.

Девушка без колебаний протянула ридикюль. Разумов позвонил в колокольчик, и через секунду вместе с жандармом перед ним предстала пожилая, плохо одетая пара – мужчина и женщина. Следователь сунул подчиненному листок чистой бумаги и бросил:

– Составляем протокол. Итак, сумочка подозреваемой. – Оля зажмурилась, видя, как содержимое ее ридикюля падает на грязный стол. – Пиши: «Обнаружена пудра, духи и…» – Он торжественно извлек не что иное, как бриллиантовое ожерелье княгини Раховской, – и вот эта занятная штучка. Понятые, вы видели?

Пожилая чета закивала слишком быстро и усердно, и у Оли закрались сомнения в их честности.

– Подпишите здесь. – Разумов подождал, пока супруги черканут на бумаге, и, отпустив их, повернулся к Ольге:

– Ну, мадемуазель, что вы скажете теперь?

– И теперь скажу то же самое, – девушка упрямо сжала пухлые губы. – Я ничего не брала. А Раховским, пожалуйста, передайте, что это подло, низко. Если бы они поговорили со мной, я никогда бы не переступила порог их дома. Но… Разрешите увидеться с Мишелем, – она умоляюще сложила руки. – Он не должен поверить… Я ничего не брала, клянусь.

Лицо следователя не выражало никаких эмоций, тусклые глаза гипнотизировали желтое пятно на бумажной скатерти.

– Что они хотят? – вырвалось у девушки. – Что им от меня нужно?

– Садитесь, – властно приказал мужчина, и она подчинилась, раздавленная обстоятельствами. – Вы умная и образованная и не можете не понимать, чем это вам грозит. В свете представленных доказательств вас осудят и могут отправить на каторгу. У князей большие связи. Вы, несомненно, когда-нибудь вернетесь назад, но подумайте, какая вы вернетесь. Все лучшие годы останутся там, а в родной Санкт-Петербург возвратится никому не нужная старуха, притом нищая. Даже не представляю, что станет с вашими родителями и братом, – он развел руками, демонстрируя сожаление. – Мало того, что после вашего осуждения на них повесят клеймо и вашему отцу никогда уже не подняться… Но он-то хотя бы пожил на этом свете. Подумайте о брате.

Оля всхлипнула:

– Это несправедливо. Это низко. Я ничего не делала.

– Если вы будете настаивать, я приглашу конвоира и отведу вас в камеру, – пригрозил Разумов. – Но хочется надеяться на ваше благоразумие, – он изобразил подобие улыбки. – Я дам вам совет, который дал бы своей дочери. От Мишеля так или иначе придется отказаться. А так или иначе – зависит только от вас. Вы признаете себя виновной в краже, мы находим смягчающие обстоятельства… Как-нибудь приукрашиваем эту историю, чтобы общество не отвернулось от вас окончательно и бесповоротно. От вас отвернется Мишель – и другого князьям не нужно. Вас никто не станет судить, мало того, вы получите деньги. Отец сможет открыть дело, брат – доучиться в гимназии. Вам даже не придется покидать родной город. Подумайте, Ольга Зельдовна, Раховские предлагают хорошую, даже очень хорошую сумму.

– За которую я должна буду продать любовь и честь, – прошептала девушка, размазывая слезы.

– Что касается чести, это спорный вопрос, – вставил Разумов. – Что станет с вашей честью, если… Ну, вы и сами понимаете, о чем я, – он мягко придвинул к ней лист бумаги. – Подпишите это, даже не читая. Поверьте, здесь – ваше спасение.

Оля взяла в руки листки, буквы расплывались перед глазами. На нижнюю строчку капнула слеза.

– Подпишите, не раздумывайте, – вкрадчиво шептал следователь. – Поверьте, Мишель не станет с вами разговаривать. Только я могу вам помочь.

Оленька всхлипнула и взяла ручку, помедлила несколько секунд, прежде чем поставить размашистую подпись.

– Когда меня выпустят? – прошептала девушка. Следователь погладил протокол, как карту, на которой был обозначен путь к сокровищам, и улыбнулся:

– Можете быть свободны. Я пообещал, что мы замнем дело. Как – вас это уже не касается. Драгоценности возвращены, суда не будет.

Оленька, размазывая слезы, на негнущихся ногах вышла из кабинета. Бледные, пережившие за одно утро столько, сколько не переживали в жизни, у ворот здания ее ожидали отец с матерью. Марта, сильно исхудавшая, с еще больше заострившимися чертами лица, кинулась к дочери.

– Я знала, что тебя выпустят. – Она рыдала на худенькой груди девушки. – Мы ни минуты не сомневались, что это проделки князей Раховских.

Отец внимательно посмотрел в черные глаза дочери:

– Надеюсь, ты ничего не подписала?

– Подписала, папа, – твердо ответила девушка. – Поверь, у меня не осталось выбора. Подписала – и поэтому я здесь. Раховские обещали дать деньги. Ты снова сможешь открыть ювелирный магазин.

– А тебя признают виновной в том, чего ты не совершала, – грустно и взволнованно ответил он. Оленька ничего не сказала. С помощью родителей она села в экипаж, который понес ее по заснеженным улицам Петербурга. Красавица уже не любовалась городом. Она понимала, что с сегодняшнего дня стала изгоем и мечтам о чудесной жизни никогда не суждено сбыться.

Глава 12

Санкт-Петербург, 1889

Раховские оказались верны своему слову. Они дали Сегаловичам довольно крупную сумму, и Зельд, не хотевший сначала брать ни копейки, все же поддался уговорам жены и дочери. Нужно было подумать о судьбе семьи, и деньги сыграли в этом не последнюю роль. Сегалович стал совладельцем маленького ювелирного магазина, далеко не такого роскошного, какой имел когда-то. Марк продолжал учиться в гимназии. Самым страшным оказалось то, что Оленьке не удалось выйти из здания полиции совершенно очищенной от обвинений. Наверное, и тут постарались Раховские. Слухи о том, что она украла фамильные драгоценности матери своего жениха, распространялись по городу, как грибы после дождя. Все знакомые отвернулись от семьи, не кланялись девушке, хотя еще недавно восхищались ее умом и красотой. Разумеется, Мишель тоже не появлялся. По слухам, он уехал служить в другой город, кажется, в Москву, и, опять же по слухам, отыскал себе богатую невесту. Оленька, старавшаяся забыть все как страшный сон и начать жить заново, неожиданно для себя поняла, что есть вещи, которые вот так, просто, забыть невозможно. Да и как забыть, если она оказалась опозоренной на весь город? Вероятно, такая оценка своего положения и была несколько преувеличена, но несчастная сначала слегла с горячкой, а потом, немного оправившись, худая и бледная, с зловещим блеском в огромных черных глазах, заявила матери, что никогда не выйдет из своей комнаты. Ходить по улицам Петербурга, где каждый ребенок считает ее воровкой, – выше ее сил!

Родителям показалось странным такое состояние дочери, они решили, что девушка потеряла рассудок, и вызвали лучших психиатров. Те наперебой предлагали прогрессивные методы лечения, и лишь один, самый старый и заслуженный, посоветовал оставить Оленьку в покое. Девочка получила колоссальную психологическую травму, ей нужно время, чтобы все пережить. Пусть пока посидит в одиночестве у себя в комнате, а там, глядишь, и все пройдет, – и, нагнувшись к уху ювелира, добавил:

– У вашей дочери андрофобия. Если вы не знаете, как это переводится с греческого, подскажу: андрос – мужчина, фобос – страх. Мне удалось выяснить, что неприятное происшествие, к которому – я уверен – ваша дочь имеет лишь косвенное отношение, – этот страх и породило. Повторяю, нужно терпение и время, чтобы все встало на свои места.

Отец и мать покорились такому вердикту. Впрочем, что же им оставалось делать? Никто и подумать не мог, что хорошенькая, образованная, веселая Оленька заточит себя в комнате, как в монастыре, на восемь лет. Она мало ела, почти не спала, разговаривала нехотя, но перестала плакать и часто, садясь у окна, брала толстую тетрадку в клеточку и поверяла ей свои тайны.

«Глупое, милое счастье, – писала девушка круглым ученическим почерком, – много солнечного света, розы… Где оно сейчас? Ненавижу мужчин, ненавижу этих грязных похотливых животных. Когда-нибудь я выйду из этой комнаты и спрошу с них за каждую свою слезу. Они ответят за все, за все…»

Родители, украдкой наблюдая за дочерью, уже смирились с тем, что она никогда не выйдет из своей комнаты (и что светила психиатрии ошибаются), навсегда останется старой девой. Но ошибались они.

Глава 13

Южноморск, наши дни

– В общем, такие дела, дети мои. – Андрей посмотрел на Сергея и Колю, с неподдельным интересом слушавших запутанную историю. – Я заказываю билет до Питера и постараюсь завтра вылететь. Оттуда до Ломоносова рукой подать. Ваша задача скромнее. Вы никуда не летите, а орудуете здесь. Перво-наперво наведайтесь в дом Илларионова еще раз и постарайтесь отыскать проклятый дневник.

– Но в прошлый раз мы все прошерстили и ничего не нашли, – вставил Сергей.

– Значит, прошерстите еще, – приказал Андрей более суровым тоном. – В прошлый раз, дорогой Сережа, мы не искали тайник. Что, если предположить, что для ценной вещи Илларионов его соорудил?

– Может, так соорудил, что и не найдешь, – процедил Николай недовольно. – Он ведь в музее долгое время работал. Знал, наверное, где богатеи добро прятали.

– У богатеев в распоряжении были имения и огромные особняки, – парировал следователь. – А у нашего краеведа – старый домишко да участок в три сотки. Я бы на вашем месте пошуршал в сарае. Что, если наш потерпевший без фантазии? Многие свои ценности там прячут, ну и он не оказался исключением.

Морозов выдавил из себя улыбку, думая, что очередное свидание с девушкой придется отложить. Кто знает, сколько они там провозятся?

– Ладно, будут еще какие-нибудь указания?

– Ну разумеется, – спокойно отозвался Андрей. – Потом кто-нибудь из вас слетает к Федору Ивановичу Макарову, бывшему следователю. Вы его, может, и не помните, а я неоднократно к нему наведывался. Старику около девяноста лет, в добром здравии, и рассудок не помутился. Дело в том, что сейчас таким инструментом – уистити – мало кто пользуется. – Потапов взглянул на оперативников. – Сдается мне, что его изготовил кто-то из старых умельцев. Мы с ним не встречались, но Макаров должен помочь его вычислить. Все понятно? Адрес Макарова возьмете в дежурке.

– Слушаемся, – лениво ответил Николай и поковырял в правом ухе. Он давно жаловался на шум в ушах и повышенное давление, ругая работу, на которой приходилось не только бегать, но и оформлять пачки документов.

– Опять шумит, свистит, хрустит, – заканючил он.

– Остеохондроз, – сразу поставил диагноз Андрей. – Он меня тоже задолбал. В отпуске первым делом отправлюсь к неврологу.

Морозов посмотрел на печальное лицо друга и произнес:

– Вот и хорошо, дорогой, ты сбегаешь к Макарову, а я покопаюсь в нашей документации. Свежий воздух лечит все болезни.

Ротов не стал спорить, только с безнадежностью махнул рукой:

– Черт с тобой.

– Ладно, ребята, вы тут разбирайтесь, а я к начальству за командировочными. – Андрей взглянул в старое зеркало, висевшее на стене, наверное, со всемирного потопа, пригладил волосы, придавая себе серьезный вид, и, улыбнувшись коллегам, побрел в кабинет начальства.

– Как он? – поинтересовался следователь у пожилой секретарши Раисы Михайловны, служившей начальнику верой и правдой уже несколько лет. Та пожала плечами:

– Как всегда, Андрюшенька. – Она посмотрела на Потапова, подмигнула ему подведенным глазом и добавила: – Во всяком случае, сегодня без крика. Мне кажется, можешь идти смело.

– А мне отступать некуда, как говорится, позади Москва, – усмехнулся Андрей и постучал для приличия.

– Войдите, – послышался знакомый хриплый голос, и Потапов, быстро перекрестившись, вошел в «кабинет психологической разгрузки» – так, смеясь, они иногда называли апартаменты начальства. Котельников уставился на него, и Андрею показалось, что полковник ждет команды «фас», чтобы наброситься на беззащитного подчиненного.

– Ну, – начал Алексей Петрович, не здороваясь, – что поведаешь? Только не говори, что у тебя две новости – и обе плохие.

– Не скажу, – ответил майор довольно уверенно. – Когда я пришел к вам в первый раз докладывать об этом деле, у нас не было ни единой зацепки. Теперь зацепки есть, а вот подозреваемого до сих пор нет.

– Что ж, плохо. – Начальник с шумом выдохнул, и его отвисшие бульдожьи щеки заколыхались. – Ладно, что вы там нарыли?

Потапов толково изложил все, что им удалось накопать по делу, и обрадовался, заметив интерес в болотных глазах полковника.

– Это уже кое-что. – Он наклонил голову и задумался. – Значит, собираешься в Ломоносов? О чем будешь говорить со старушкой?

– Я хочу спросить, кто еще знал о дневнике и кладе, – отозвался Андрей. – Может быть, кроме Илларионова, были и другие желающие его купить? Может быть, ниточка тянется из Ломоносова? Кроме того, хотелось бы узнать, сколько на данный момент потомков у этой Ольги фон Шейн. Согласитесь, товарищ полковник, из них любой вправе считать себя наследником этой шкатулки.

– Не спорю. – Алексей Петрович выпрямился. – Что ж, есть в твоих словах логика, хотя и не очень сильная. Почему все думают, что никто не пытался найти этот проклятый клад?

– Во всяком случае, если кто-то это и сделал и даже что-то нашел, он явно этим не хвастался, – заключил Потапов, – и лишь подогрел интерес остальных к документу.

Полковник дернул себя за бульдожью щеку:

– Поскольку другого пути у нас нет, иди и оформляй командировку. Только одно условие – деньги получишь по приезде.

Потапов был к этому готов.

– Не проблема, – ответил подчиненный.

– Тогда вперед, – напутствовал его Котельников, изобразив подобие улыбки.

Поблагодарив шефа, Потапов помчался оформлять документы, поручив дежурному заказать билеты в Санкт-Петербург.

– Желательно на утро, – попросил он, – мне еще до Ломоносова добираться. Очень хочется все успеть за один день.

– Ну, это как получится, – развел руками капитан с большой лысиной в обрамлении венчика рыжеватых волос и принялся копаться в Интернете. – Слушай, повезло тебе. Есть на завтра, на восемь утра. Заказываем?

– Давай, – обрадовался майор. Восемь утра – самое подходящее время. К двум он будет в Питере, постарается сесть на автобус до Ломоносова, зайдет к старушке, а потом поищет гостиницу для ночлега.

– Заказал, – выдохнул дежурный с облегчением. – Иди выкупай.

– Спасибо, друг, – поблагодарил Потапов и помчался к билетным кассам.

Глава 14

Санкт-Петербург, 1896 год

Несмотря на внушительную сумму, данную Сегаловичу князем Раховским, ювелир так и не смог окончательно оправиться. Он открыл маленький магазинчик, не чета шикарному салону, но дела шли все хуже и хуже, и вот уже на горизонте замаячили кредиторы. Разорение и нищета подступали медленно, но неумолимо, и Зельд совсем отчаялся. После случая с Ольгой он не решался просить в долг даже у самых верных друзей и готовился к худшему. Марта, видя состояние мужа, день и ночь думала, как бы помочь, но тоже не могла ничего предложить. Если они пойдут по миру, что станет с их детьми? Марк еще учится, ему, молодому человеку, столько нужно. А Оленька? Сердце матери обливалось кровью, когда она думала о дочери. Как бы ни хотелось это признавать, девушка сошла с ума. Вот уже почти восемь лет она не спускалась даже в гостиную, не желала общаться, хотя, по мнению матери, доверительные разговоры смогли бы ее вылечить. Что же станет с ней? Неужели ее ждет больница для умалишенных? В страхе и отчаянии Марта бросалась на смятую постель и, закрывая лицо руками, давала волю рыданиям. Зельд слышал всхлипывания, подолгу стоял у двери комнаты жены, не решаясь войти – ибо что он мог сказать несчастной?

Однажды в пасмурный осенний день, когда глава семьи хмуро сидел у камина, в очередной раз думая, как уберечься от нищеты, в дверь кто-то постучал. Зельд, тяжело переваливаясь с ноги на ногу (в последнее время у него болели суставы), сам подошел к двери (все служанки были давно уволены). Он не хотел открывать, боясь, что это судебные приставы, но, на свое удивление, услышал скрипучий голос старого друга Альберта Цабеля, профессора консерватории, остряка и балагура:

– Открывай, старый черт. Жив ты или мертв – открывай, и все.

Сегалович распахнул дверь и оказался в объятиях давнего приятеля. Тот, одетый в дорогой костюм, пахнувший дорогим одеколоном, отошел на несколько шагов от Зельда, чтобы лучше его разглядеть.

– Ты переменился, старый греховодник, – буркнул он, неизвестно отчего давая Сегаловичу такое прозвище (о верности Зельда жене ходили легенды), – постарел… Да, да, да, и я не помолодел за время, пока мы не виделись, но ты… Сколько прошло с того дня, как я у вас обедал? Кстати, до сих пор вспоминаю превосходную фаршированную рыбу. Ты сказал, что Марта готовила ее сама. Между прочим, где хозяйка дома?

Он отодвинул ювелира твердой рукой и вошел в гостиную, поразившись царившему в ней беспорядку:

– Ну, гостей вы явно сегодня не ждали. Чего ты вдруг так запустил свой дом, Зельд?

– Этот дом скоро перестанет быть моим. – Сегалович опустил голову на грудь и дернул себя за отросшую седую бороду. В уголках тусклых глаз показались слезинки.

Цабель снял цилиндр и бросил его на пыльный стол.

– Что я слышу, друг? Ты хочешь его продать?

– Это придется сделать, чтобы расплатиться с кредиторами, – еле выдавил Сегалович и покраснел. – Альберт, я разорен окончательно и бесповоротно. После того, что случилось с Ольгой, ни один человек не даст мне взаймы. Мы с Мартой продали все, что можно было продать, и…

– Это печально. – Цабель кивнул огурцеобразной головой с прилизанными волосами. – Печально потому, что ко мне как раз ты и не обращался. Почему, позволь спросить? Я не вхожу в число твоих близких друзей?

– Входишь, ну конечно, входишь, – поспешил его разуверить Сегалович. – Дело не в этом. Я не обращался ни к кому, ну, ты понимаешь… из-за Оленьки.

Цабель развалился в кресле с потертой спинкой.

– Скажи мне правду, мой друг, – процедил он, – Ольга действительно виновна?

– Как ты мог такое подумать? – Зельд даже покраснел от возмущения. – Ее оговорили. Благородные люди, тьфу! – Его негодованию не было предела. – Если моя девочка так уж не пришлась ко двору, могли явиться сюда, поговорить со мной, но нет. Им зачем-то нужен был скандал на весь город. Впрочем, думаю, затем, чтобы быть уверенными: в дальнейшем молодые люди не будут вместе.

– И что же, пресловутый жених ни разу не появился после той некрасивой истории? – удивился Цабель.

Друг усмехнулся:

– Как же он мог появиться? Его заверили, что Ольга действительно воровка, которая под давлением все вернула, и именно поэтому князья Раховские были так добры, что не настаивали на суде. Мишель бежал от Оленьки как черт от ладана, только его и видели. А сейчас он женат. – На впалых щеках ювелира задвигались желваки. – На какой-то богатой и знатной. А моя девочка восьмой год сидит в своей комнате.

Альберт нахмурил густые седые брови:

– Восьмой год не выходит из комнаты? Черт побери, это уже болезнь, Зельд. Ты приглашал к ней врачей?

– Сначала приглашал, потом перестал, – признался несчастный отец. – Видишь ли, бесплатно никто не станет консультировать. Нам остается только надеяться, что она не окончательно тронулась умом и когда-нибудь прервет затворничество.

Профессор поднялся, хрустнув суставами.

– Я помню твою Оленьку прелестной девушкой и сейчас хотел бы ее увидеть. – Он улыбнулся. – Ты проводишь меня к ней в комнату?

– Вряд ли она захочет с нами разговаривать, – вздохнул Сегалович и дотронулся до хрящеватого носа. – Она беседует только со своим дневником. Одному Богу известно, что пишет моя дочь.

– Пойдем, друг. – Альберт взял его под руку и решительно повел наверх.

Оленька сидела за столом и при свете тусклой лампы, покрытой серебристой паутиной, размашисто писала в дневнике: «Восьмой год! Восьмой год я сижу в комнате, расплачиваясь за то, чего не совершала. О, как мне хочется возмездия! Как хочется, чтобы эти благовоспитанные господа, которые считают, что им позволено все, ползали передо мной на коленях! И этот день наступит. Наступит, наступит, наступит!» – повторила она трижды и, почувствовав облегчение, бросила ручку. Когда в дверь постучали, девушка ничего не ответила, лишь равнодушно отвернулась.

– Оля, к тебе можно? – услышала она робкий голос отца. – К нам пришел гость, он хочет тебя видеть.

Она не проронила ни звука. Зельд растерянно взглянул на Альберта, но тот решительно толкнул дверь и вошел в темную пыльную комнату. Увидев худую, изможденную, бледную девушку – нет, не девушку, а скорее тень (казалось, жили только черные воспаленные глаза), он был тронут и ласково проговорил:

– Ольга Зельдовна, здравствуйте. Вы должны меня помнить. Я приятель вашего отца, профессор консерватории Альберт Цабель.

Девушка пожала плечами и покачала головой.

– Впрочем, я на этом не настаиваю, – продолжал Альберт. – Мне захотелось увидеть вашу семью и по возможности помочь.

Оля продолжала молчать, разглядывая жирное пятно на бумажной скатерти.

– Вы любите музыку? – Цабель не собирался сдаваться. – Хотите, я что-нибудь сыграю?

Девушка вздрогнула и медленно встала на ноги. Ее впалые щеки покрылись смертельной бледностью.

– Прошу вас, уйдите, – прошептала она зловеще. – Я прошу вас… Немедленно покиньте мою комнату.

Ее губы затряслись, кулаки сжались, костяшки пальцев побелели. Казалось, она сейчас или упадет в обморок, или набросится на мужчин. Зельд потянул приятеля за рукав:

– Пойдем отсюда.

Альберт не двигался и как завороженный смотрел на девушку. Сегаловичу пришлось силой вытащить его на лестницу.

– Она выгнала нас. – Он смахнул с губы бисеринки пота. – Ей не нужно перечить. Доктор запретил.

– Зельд, что случилось? – Испуганная Марта вышла из комнаты и, бросив мимолетный взгляд на гостя, схватила мужа за руки: – Что случилось, я спрашиваю? Неужели я не могу позволить себе отдохнуть хотя бы час?

– Мы напугали ее, – виновато прошептал ювелир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.