Александр и Таис. История одной любви
Книга первая. Том 2
Ольга Эрлер

© Ольга Эрлер, 2020

ISBN 978-5-0051-8046-9 (т. 2)

ISBN 978-5-0051-8043-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ольга Эрлер
Александр и Таис
История одной любви
книга первая
Том 2

Глава 11. Филота. Дрангиана, осень 330

– Наслаждайся морем, – сказал Александр свое обычное.

Ах, как Таис не любила, когда он так говорил. Ведь это означало, что пришло время снова трогаться в путь. Еще пару дней и все, прощайте, чайки. Ладно-ладно, только не ныть!

– А ты? – в свою очередь спросила его Таис бодрым голосом.

– И я с тобой, я же твой дельфин.

– Отлично. Знаешь, во сколько раз твое присутствие увеличивает мое наслаждение?

– В миллион! – не задумываясь ответил Александр.

В следующий раз она увидела море через пять лет.

Недолгие веселые денечки на берегу Гирканского моря прошли, пролетели, как все хорошее, быстрее стрел Артемиды-охотницы. Снова утомительная дорога по пескам, редким оазисам, руслам полувысохших рек, вдоль выветренных землистых гор. В неизвестность.

Александр с войском ушел далеко вперед, а Таис, как она не просилась с ним, оставил в обозе. А он разросся и представлял собой целый кочевой мир со своими порядками, устоявшимися традициями и образом жизни. Один рынок был не меньше, чем афинская или коринфская агора: там можно было купить все, что хотелось твоей душе. Не только местные и греческие товары, но даже доставленные из далекой Индии или загадочной страны, населенной желтолицыми, узкоглазыми людьми. Бесконечная вереница из тысяч повозок, запряженных волами, груженных мулов, верблюдов, ослов, пеших и конных людей, стад овец, быков, клеток с птицей на многие километры тянулись на восток, по горным дорогам парфянского Копет-Дага, поднимая густую пыль до неба.

Зная, что сила государства определяется мощью его армии, Александр в первую очередь неустанно заботился о ней: от своих орлов он требовал многого, но и давал им много. Снабжение ее провиантом, лошадьми, оружием было налажено четко и бесперебойно. Им занимался сейчас опытный Парменион – прекрасный администратор, строгий блюститель порядка. В его ведении Александр оставил большую армию и денежные средства, хранящиеся в Экбатанах.

Но нельзя было обходить вниманием и обоз. С ним двигались ремесленники, снабженцы, ученые, рабы, конюшенные, оружейники, которых Александр ценил особо и содержал на свои средства. Целый инженерный корпус отвечал за строительство и сборку машин, разборных судов, за наведение мостов, укрепление лагеря. К вспомогательным службам относилась медицинская часть, касса, почта, отдел разведки, переводчики, землемеры. С обозом двигались торговцы, купцы и мастеровые, на свой страх и риск примкнувшие к походу. Они не без оснований рассчитывали на крупные барыши от торговли с хорошо оплачиваемыми солдатами Александра.¹

Таис научилась мужественно сносить тяготы и неудобства кочевой жизни, считая, что не вредно иметь ложку бытового дегтя в бочке любовного меда. Нехорошо своим безоблачным счастьем дразнить завистливых богов. Боги не любят и жестоко наказывают смертных, в чем-то превосходящих их самих. Тому примеров – бесконечное множество. Артемида убила Ориона за то, что он обошел ее в искусстве охоты. Мать Аполлона и Артемиды – титанида Лето покарала возгордившуюся Ниобу за то, что у той было больше детей, чем у богини, уничтожив их на глазах матери. Афродита наказала Психею за ее красоту.

Психея пришла на ум Таис по чистой случайности: Таис разбила свой любимый кратер, расписанный сценами из ее жизни. Красота, из-за которой люди стали оказывать смертной Психее божественные почести, поначалу принесла ей мало счастья. Афродита не могла смириться с тем, что какая-то девушка красивее ее. Но Эрос, сын Афродиты, которого богиня любви и красоты выбрала оружием своей мести, спутал ей карты, влюбившись в Психею и став ее тайным супругом.

Божественный супруг являлся Психее только ночью, ибо не хотел, чтобы Психея увидела и узнала его – в этом состояло его условие. «Знаем мы эти условия. Видимо, все мужчины не без странностей», – Таис подумала об Александре и его играх в прятки. Завистливые сестры наивной Психеи подучили ее нарушить клятву, чтобы увидеть таинственного мужа. Дождавшись, когда ее возлюбленный уснет, Психея зажгла лампаду и узрела в своей постели крылатого бога любви. От потрясения она вздрогнула и пролила на него горячее масло. Ни слова не говоря – разве это не типично для мужчины – Эрос в гневе улетел, бросив свою беременную к тому моменту жену на произвол судьбы. Бедная Психея даже пыталась утопиться от горя. (Тут Таис подумала о своем опушенном рыльце). Видимо, только отчаянием Психеи можно объяснить ее жестокую месть сестрам-завистницам.

Боги мстят и карают, значит ли это, что и люди имеют на это право? Хотя, право иметь – это еще полбеды. Тяжело решить им воспользоваться.

Только выполнение трудных заданий-испытаний, наложенных на Психею разгневанной Афродитой, спасли ее от смерти. Выказав смирение (опять смирение, что же еще?), она почти умилостивила судьбу, но в последнюю минуту чуть не испортила дела. Несмотря на запрет, Психея раскрыла баночку с волшебной мазью, которую несла из подземного царства Афродите, и была-таки наказана смертью за свое женское любопытство. Спасибо, Эрос наконец перестал обижаться и волшебством вернул ее к жизни. Все кончилось благополучно: свадьбой, рождением дочки, вознесением на Олимп. В жизни не все кончается так хорошо, хотя в остальном история казалось вполне жизненной и поучительной.

Люди часто делают одни и те же ошибки, не извлекая из них никаких уроков. (Зато как любят учить других.) Или, как говорил конюх Таис, бараном родился, бараном умрешь. Таис усмехнулась. Она знала по себе, как трудно воевать с собственной глупостью или слабостью. Каждый раз, когда ей и Александру предстояла разлука, она начинала сходить с ума, хотя клялась себе не мучить Александра истериками и снести неизбежное мужественно. Но, несмотря на благие намерения, повторялось одно и то же: она просилась в «царский обоз», а он отправлял ее в основной. Так, полтора месяца назад опять не помогли никакие мольбы.

– Я не могу, – Таис вздохнула, – вот так переступить порог, удалиться и знать, что впереди разлука, и я тебя не увижу. Я прекрасно понимаю, что у тебя в жизни море дел и забот. Море. Что тебе некогда передохнуть, что тебе – не-до-ме-ня! Но что мне делать!? Я слышала, дети боятся усыпать, думая, что уснув, они умрут и никогда больше не увидят маму. И я не лучше глупого ребенка. Мне кажется, если я тебя не вижу, то тебя… нет.

– Вот это новости! А я считал, что мой незримый образ всегда в твоем сердце, – пошутил Александр вопреки ее патетике, но потом прибавил другим тоном: – Ну, иди ко мне. Давай мы вместе возьмем тебя в руки.

– Я отвратительна, я мучаю тебя, ты ненавидишь меня…

– Нет, нет и нет, – лукаво ответил Александр.

– Хоть бы ты плохим со мной был, что ли! Чтобы я на тебя за что-то злилась! – воскликнула Таис.

– Давай я тебя зло укушу за нос.

Таис рассмеялась, тяжко вздохнула и крепко обняла его.

– Я мучаю тебя…

– Да, мучай! – позволил Александр, и Таис опять рассмеялась. – Ну, видишь, какая ты умница, ты сама успокоилась.

– Как я ненавижу себя за эти вечные слезы!

– А я – нет! – беспечно отозвался Александр. – Я люблю тебя всю и каждую слезинку в том числе, – он улыбнулся. – А что касается «не могу», я тоже часто «не могу», но приходится через «не могу» и получается «еще как могу!» Потому что мы действительно можем гораздо больше, чем предполагаем. И потом, надо уметь себя настроить – например, заменить неприятное «я должен» на приятное «я хочу». А где есть воля, там всегда найдется путь. Посмотри на жизнь моими глазами и скажи, что ты видишь?

– Армия, война, снабжение, сражения, неизвестность, – упавшим голосом сказала Таис.

– Все так, кроме неизвестности. Мне известно, что все будет по-моему. Но факт остается фактом – впереди наиболее дикие народы и земли, а значит, новые задачи и новые решения.

– Новая игра, как ты говоришь…

– Новая игра звучит лучше, чем новые трудности, – быстро вставил он, – и мне надо иметь ясную голову и хладную кровь, а для этого я не должен о тебе беспокоиться. И ты, пожалуйста, помоги мне в этом – слушайся меня и не сопротивляйся.

– … будь умницей.

– Да. Ты помнишь наш разговор в Эфесе? – неожиданно спросил царь.

– Про твои любимые запахи?

Тут Александр расхохотался от души и надолго.

– Про цели моей жизни! – он сокрушенно покачал головой. – Ай-яй-яй, девочка моя сладкая. Девочка, она и есть девочка! Что мне с тобой делать?

Так она осталась в обозе, а он – ее любимый, неистовый, неукротимый как буря герой, ушел, ушел, ушел. Где он? Как он? Знать бы, что все хорошо. Поберегите его, Боги!

Геро, ходившая к начальнику сопровождения узнать, есть ли почта и новости, вернулась к ужину ни с чем и на вопрос Таис, как она думает, почему Афродита мучила Психею, прагматично заметила: «Бабкой не хотела становиться».

Сегодня почты и новостей опять не было. А последние новости десятидневной давности были плохи. Сатрап Арии Сатирбазан, после того, как бросился в ноги Александра, был оставлен на своем посту. Но едва македонцы отошли, он устроил резню среди приданых ему фессалийцев и провозгласил всеобщее восстание. Такие черные овцы очень вредили усилиям Александра примирить эллинов с персами. Поступок подлого арийца стал для македонцев лишним подтверждением того, что варварам нельзя доверять.

Таис понимала Александра. Огромную империю не удержать в повиновении лишь с помощью силы и страха. Число греков и македонцев было ничтожным по сравнению с миллионами персов, мидийцев, парфян, арийцев и других народов империи! Но она также понимала, что людей, привыкших относиться к варварам, как к врагам, невозможно переубедить в этом так просто и скоро. Она сама спокойно относилась к тому, что персов можно было встретить повсюду. Они бросались в глаза своими роскошными яркими одеяниями; их священные огни повсюду горели на алтарях, их имена уже не резали слух. Но для многих македонцев, особенно пожилых, служивших еще Филиппу, неприятно было видеть, что вход в шатер Александра охранялся персами, что сам царь все чаще одевался на персидский манер, благо хоть не в эти ужасные штаны, что персы сидят с Александром за одним столом, по-рабски падают перед ним ниц – невыносимое зрелище! Недовольство не выказывалось пока открыто, но оно имело место, Таис была в этом уверена. Македонцы осуждали царя за «забвение» своего происхождения и незаслуженные милости к покоренным народам. А покоренные народы, несмотря на милости, все равно видели в нем захватчика, чужака. Как угодить всем? Как найти приемлемое для обеих сторон равновесие?

Геро на правах «хозяина» дома ходила за покупками: купила свежую кровяную колбасу и белый хлеб. У них еще были запасы нового, но пришедшегося по вкусу кушанья с Гирканского моря – черной рыбьей икры, которую они ели с маслом и белым хлебом, запивая кикеоном – вином, приправленным медом. Вернее, запивала Таис, а Геро, как истинная спартанка, не пила вина совсем.

– Завтра поем черной похлебки, – сказала Геро, – надоела мне эта сухомятка… Все рис, да хлеб.

– Неплохой хлеб. Конечно, это тебе не финикийский (считался лучшим) и даже не беотийский, но вполне… – миролюбиво отметила сытая Таис.

– Это из пекарни Главка. Рыночные инспекторы проверяли качество помола и выпечки и признали его пекарню лучшей. Он теперь всем хвастается и показывает грамоту.

– Ах, мне надо завтра выбраться в люди: разбила свой кратер, хочу понести осколки в мастерскую Стратона, чтобы сделал такую же.

– Нехорошо держать разбитое в хозяйстве, – недовольно заметила Геро и поплевала себе за пазуху.

– Я уж сделала все отвращающие действия, – Таис обернулась к статуэтке Афины-«палладии», которая хранила ее «дом». Это была копия знаменитой фидиевской «Афины-Ламнии» с Парфенона, которую Таис особенно любила. – Так хочется помолиться не у домашнего алтаря, а в настоящем храме.

– Александр же приказал строить Александрию Арийскую. Пока мы туда доползем, наверняка ее уже и построят со всеми храмами, гимнасием, театром, агорой и акрополем.

– Да уж с акрополя (крепость) начнут, что ты его в последнюю очередь назвала, – заметила Таис.

– Да, конечно, прежде всего защита. На дружелюбие местных жителей уповать не приходится, – Геро опять подумала о предательстве перса. – Сатирбазан, сатир-базар, сортир-базан, как там его звали?

Несмотря на грустный повод, подруги долго смеялись над таким именем.

– Да, ты права, пока мы доползем, там будет все готово, – новый эллинский город, кусочек прекрасной цветущей родины, – вернулась Таис к теме.

– Насчет цветущей, я сомневаюсь… Песок да камень кругом.

– Да, тут хоть степи, а там, Птолемей писал, вообще одни солончаки, голо, ветрено, в Дрангиане, где они сейчас.

– Хотя, милая подруга, ты не станешь спорить с тем, как бы охотно мы очутились там сейчас, в этих солончаках.

– О, да! – улыбнулась Таис мечтательно.

Они вздохнули и подумали каждая о своем… и об одном и том же:

«Мечта о нем меня в ночи сжигает

А утром снова к жизни возвращает…»

Почта задерживалась, и это было странно. Таис начала беспокоиться не на шутку. Уж не случилось ли чего? Она ходила к прорицателям, но те давали уклончивые ответы, а сердце предчувствовало недоброе. Наконец, прибежала взволнованная Геро с целым ворохом писем: от Неарха, Птолемея, Александра. Свое она уже прочла по дороге и выпалила с порога:

– Все в порядке, сядь, не беспокойся. Александр жив, здоров, заговор раскрыт.

– Заговор!?…

– Не дошло до заговора, все обошлось. Александр не пострадал.

– Они покушались на Александра?!

– Все казнены.

– Кто… кто посмел!?

– Димн, Никанор, Аминта, Деметр, Филота.

– Филота?! Правая рука Александра?! О, Афина! – Таис схватилась за голову, потом трясущимися пальцами стала разламывать печать на письме Александра, Геро помогла ей. Таис пробежала глазами письмо, но зрение ее не ухватило ни слова «заговор», ни имени Филоты. Тогда она принялась за письмо Птолемея, ожидая там полного отчета, и не ошиблась:

«…некоторые подлые, малодушные злоумышленники строили планы покушения, идея которого принадлежала Димну. Дружок его Никомах, узнав об этом, хотел предупредить царя и обратился с этим к Филоте, тот же не дал делу хода и умолчал об опасности. Через два дна Никомах рассказал обо всем пажу Метрону, который все и доложил Александру. Димна арестовать не удалось: он или покончил с собой, или был убран кем-то из заговорщиков. Филота же оправдывал свое молчание тем, что «не принял всерьез болтовни мальчишек». Посоветовавшись с Пердиккой, Леоннатом, Гефестионом и Кратером, Александр решил, что это преступление должно расследовать и судить войсковое собрание, что и было сделано. Были выслушаны все свидетели. Александр сам выступал перед войском, зачитал письмо Пармениона к Филоте, которое подтвердило подозрение, что если даже Филота и не был организатором заговора, то идея его совпадала с его собственными умыслами. Александр сказал следующее: «Какие должны быть мысли у человека, который молчит, зная, что на его царя готовится покушение? Мысли, которые бывают у убийцы. Отпрыску рода, представляющего цвет аристократии, я доверил защищать свою жизнь. Не раз вы, солдаты, просили меня о том, чтобы я берег себя. И вот я вынужден просить спасения у вас, у ваших мечей».

Эти слова вызвали у солдат гнев, и некоторые хотели казнить Филоту тут же, но Александр настоял, чтобы Филота воспользовался правом сказать слово в свою защиту. Филота божился, что не имел преступных намерений, но под пытками признался, что желал гибели своему царю, и его руку направлял Парменион. Все предатели, в том числе и Парменион, казнены, судьба снова хранила нашего божественного царя, вокруг которого все сплотились еще тесней».

Филота никогда не был симпатичен Таис. Таис определяла свое отношение к людям, опираясь на интуицию, на шестое чувство, хотя никогда не показывала человеку что он ей неприятен, что само по себе было большой редкостью. Многие недолюбливали Филоту за высокомерие и спесь. Но Александр ценил его как полководца, доверял ему и его отцу самые высокие и ответственные посты. В глазах Таис они имели все, на что только могли претендовать: власть, богатство, почести. Все, кроме ума. Как мог Филота подумать, что убив Александра, он сможет стать на его место, стать из второго первым!? Ведь Александр уже давно не первый среди равных, а лучший среди всех и единственный в своем роде, и его место принадлежит только ему. Кто, кроме Александра способен осиливать то, что осиливает он! Как никто, кроме Атланта не в состоянии удерживать землю на своих плечах, так и Александр – единственный, кто может нести свое бремя. Бред Филоты, что Александр своими успехами обязан армии Филиппа и полководческому таланту его и Пармениона, казался бредом всем, и не только Таис, далекой от военных дел. Ведь армия Филиппа уже давно стала армией Александра и переросла себя прежнюю не на одну и не на две головы. Разве Филипп провел ее через пол-ойкумены, разве он выиграл бесчисленные малые битвы и 3 грандиознейшие, равных которым не было в истории? Битвы, которые были обречены на заведомый провал, битвы, которые невозможно было выиграть ни по человеческой логике, ни по всем законам стратегии и тактики!

Таис в своих размышлениях не хотела умалять значение армии, действительно отлично вышколенной и вооруженной. Но и в этих качествах она не стояла на месте благодаря неустанным заботам Александра. Так же, как и сам Александр не стоял на месте, а шел в своем развитии семимильными шагами, сплавляя жизненные уроки со своими способностями, умом и стремлением к аретэ-добродетели. Пусть спорят философы, является ли благородство-аретэ врожденным качеством или ей можно научиться. Александр в этом вопросе удовлетворял как критериям Гомера, будучи по рождению «агатой» – благородным, так и требованиям Сократа и Платона, которые считали, что аретэ можно и нужно учиться, вырабатывая привычку к благим деяниям, мудрым, справедливым мыслям, мужественным поступкам.

Дед Александра Аминта 3, его дядя Александр 2, отец Филипп – все три предшественника Александра на македонском троне, пали от рук своего ближайшего окружения – родственников, пажей или телохранителей. Такая семейная история вынуждала Александра ненавидеть предательство. Почему за твое добро тебе платят лихом? У Таис сжалось сердце: как должен был чувствовать себя Александр, чудом избежавший удара в спину от своего друга. Не от врага-перса, а от человека, которого знаешь всю жизнь, к которому безо всяких опасений поворачиваешься спиной. Каково было ему осознать, что ты пригрел змею на своей груди. А взять на себя ответственность вершить человеческую судьбу? Каково отправить ближайших соратников – своего друга и друга отца – на смерть, вырвать из своей жизни? Ах, как нелегко далось Александру это решение…

Но злодеи знали, на что шли, знали, чем рисковали в случае неудачи, их никто не неволил. Вина Филоты была доказана, Парменион же был казнен без суда и следствия. Но у необходимости свои жестокие законы. Александр не мог оставить его в живых по многим причинам. Старый генерал пользовался слишком большим влиянием в армии, особенно среди солдат-ветеранов. Он имел под своим началом большое войско и деньги, на которые смог бы нанять еще большую армию для открытой борьбы с Александром. А на борьбу он поднялся бы непременно. Во-первых, по закону кровной мести – отомстить за сына и, во-вторых, потому, что строил в душе планы свергнуть Александра, если верить показаниям под пытками Филоты. Ох, уж эти пытки. Гефестион рассказал потом Таис, как рыдал Александр на его груди, когда в соседней комнате пытали Филоту, как будто мучили самого Александра.

«Почему?» – был последний вопрос Александра. «Я тебя ненавижу!» – ответил Филота. Не мог он снести, что на его глазах в течение нескольких лет Александр из мальчишки превратился в мужа, героя, оставившего далеко позади таких полководцев, как Филипп или Парменион. Филота отказывался признать это, он завидовал и ненавидел. А ведь Александр давно подозревал его в нелояльности, но ничего не предпринимал, надеясь, что Филота образумится. Страшно подумать, что было бы, если бы покушение состоялось! Прав, ах, как прав великий Гесиод:

«Зло на себя замышляет, кто зло на другого замыслил…»

Таис, наконец, оправилась от первого шока и снова взяла в руки письмо Александра.

Прочтя его, она упала на кровать и зарыдала в голос.

– Что пишет Александр о покушении? – спросила Геро тревожно.

– Ни слова… – прошептала Таис и обессиленной рукой протянула письмо подруге.

«Моя пленительная, желанная, нежная возлюбленная, душа моя…» – «Моя пленительная, желанная, нежная возлюбленная, душа моя…» – Геро несколько раз перечитала это обращение, пытаясь представить, как бы произнес его Александр. – «…Спасибо за письмо, за добрые слова. Будь здорова и благополучна, любовь моя. Сегодня смотрел танцы дрангианских женщин – на них длинные красные платья, поверх массивные, как броня, серебряные украшения – и представлял тебя, мое сокровище, в этих нарядах. Я уже видел на тебе платья, которые нравились мне больше. Но и это дрангианское пойдет тебе, я уверен, ибо ты украсишь собой любой наряд, даже такой мешок до пят. Украшения красивые, но они на местных женщинах провисают, на тебе же будут лежать. Вот так я вижу в каждой чужой женщине тебя.

Я вижу тебя и сейчас, когда пишу это письмо. Ты сидишь напротив, подперев голову руками. От твоего лица исходит такое очарование, которого не может быть ни у кого другого. В твоих глазах столько нежности, что я не могу удержаться, чтобы не поцеловать их. Ты садишься ко мне, невесомая, как душа-Психея, но ты не только прелестнее ее, но и несказанно умнее. Я чувствую твою ладонь в моих волосах (кольца ты сняла, чтоб не вырвать клок волос, как случилось когда-то). Я чувствую твое дурманящее дыхание у моего лица, я кусаю твои мягкие губы, и пью твою слюну, что слаще меда и хмельней вина. Я целую три родинки на шее за ухом – пояс Ориона – которые я обожаю, целую твои теплые ладони, твои подмышки, и ты смеешься и выворачиваешься, твой сладкий живот (надеюсь, ты не похудела так, что он ввалился, как у гончей собаки), твою переносицу так долго, пока на ней не разгладятся морщинки беспокойства обо мне.

Я в полном порядке, более того, думая о тебе, я так счастлив, как желаю быть тебе. Как мне не хватает тебя, твоих разговоров, в том числе и о «пустяках», как ты это называешь – о золотом закате, звонком ветре, твоих снах. Если бы ты знала, любимая, как мне важно, чтобы и эти темы присутствовали в моей жизни! Не беспокойся и не скучай обо мне. За каждой разлукой следует встреча. Моя любовь не знает ни границ, ни расстояний. Да и как же мне не любить такую девочку, которая погладит меня по голове, посетует, что выпал мне плохой денек, пообещает, что все пройдет – и все действительно проходит! Как по волшебству. Жаль, что сам я не волшебник и не могу превратить тебя в маленькую Таис, которая бы сидела у меня на плече всегда, как сова у Афины. Целую твои мокрые ресницы, любимая моя, и желаю спокойных ночей и радостных дней. Всегда твой, всегда с тобой, Александр».

Геро дочитала, вздохнула, смахнула непрошеные слезы, потом сравнила дату. Оба письма – от Александра и от Птолемея – были написаны в один день.

– Ну, не плачь, – обратилась она к Таис, – он любит тебя по-прежнему и не потерял своего чувства юмора. Значит, все в порядке.

– Как странно, что он упомянул Психею, ведь я тоже думала о ней. Мы, видимо, чувствуем друг друга. Но я должна быть с ним. Я должна пред-чувствовать опасность и пред-отвращать все беды. Я должна быть рядом! Иначе, в чем смысл моего пребывания на земле?

День, который она измучилась ждать, наконец наступил – они соединились после 74 дней иссушающей разлуки.

– Никогда, никогда не оставляй меня одну так надолго! Лучше убей меня сразу… – шептала Таис, мертвой хваткой вцепившись в Александра, как будто желая слиться с ним. Она ощупывала его руками, телом, внюхивалась в его запахи, определяла, все ли родное на месте, что появилось нового. Это бурное приветствие отняло у нее последние силы и сознание…

– Ну, пришла в себя? – спросил Александр строго; так он говорил, когда очень волновался.

– Ах, Александр, мой милый, я совсем не изменилась – не стала ни сильнее, ни взрослее. И нервы мои не стали крепче. Так же подкашиваются ноги, когда вижу тебя.

– Еще не хватало, чтобы ты оставалась невозмутимой, как мраморная статуя! Не люблю каменных людей. Мне нравится, что в тебе так много жизни, и она так бурно и разнообразно проявляется. Жизнь надо про-жи-вать, на то она и жизнь!

– Не оставляй меня больше одну так надолго, – жалобно повторила Таис свою просьбу.

– Ты пришла в себя, можно продолжать? – ушел от ответа Александр.

– Я не могу поверить, что я снова с тобой, – прошептала Таис.

– Сейчас убедишься…

Окончательно она убедилась в этом, когда они свалились с кровати. Нет худа без добра: от падения путаница в ее голове как будто утряслась, и все стало на свои места.

– Вернулись на землю, двое ненормальных. Хорошо, что нас никто не видит – не поймут! – смеялся Александр.

Александр остановился в Александрии Арахозской (Кандагар) до конца зимы, чтобы ранней весной продолжить преследование Бесса. Царь собирался перейти «Кавказ», как греки ошибочно называли Гиндукуш, и войти в Бактрию с юго-восточного направления, откуда Бесс их не ожидал. Восстание в Арии было подавлено. В ожесточенном решающем сражении Сатирбазан был убит, но пал и Эригий, друг молодости. Друг сохранил свою преданность в отличии от Филоты. Каждый делает свой выбор в жизни.

Таис нашла много изменений: Александр устраивал официальные приемы в огромном шатре, окруженном тремя рядами македонской и персидской охраны. Он восседал на золотом троне в курбасии – головном уборе персидских царей, в бело-пурпурных одеяниях. Персы, видя привычную для них картину великолепного царя царей, каким он должен быть, охотно падали перед ним ниц, на колени или кланялись, – в зависимости от своего положения, – и посылали царю воздушный поцелуй. Македонцы усмехались и неодобрительно посматривали на это все, но не спешили следовать «варварскому» примеру, считая его для себя унизительным. Александр тоже молчал, но гнул свою линию, выжидая, кто кого переупрямит. Армия, к огромному удовлетворению Александра, получила пополнение из Македонии, Греции и с мест и увеличилась до 45 тысяч человек. Появилось у него и новое оружие – боевые слоны, диковинные, одетые в броню гиганты, несшие на себе в будке дротикометателей.

Для Таис же самым важным было убедиться, что отношение Александра к ней не изменилось, все остальное оставалось второстепенным. Она понимала, что ее абсолютная зацикленность на Александре может иметь негативную сторону, и следила за тем, чтобы оставаться всегда желанной, по-новому интересной и не пресыщать его собой. А для этого важно сохранять независимость и самобытность личности. Пока что их любовь была так сильна, что смешной казалась даже мысль о возможных опасностях, особенно сейчас, после долгой разлуки и пережитых треволнений.

Многие женщины, чтобы продлить или оживить любовь притворяются холодными, заставляют ревновать, устраивают разлуку. Таис не нуждалась в эти уловках, а что касается последнего – панически боялась и ненавидела те разлуки, которые навязывала им неумолимая жизнь. Вечная тревога и страх за своего ненаглядного – отчаянного и рискованного – сильнее любой ревности подстегивали ее любовь.

Слабый огонь долго тлеет, сильное пламя прогорает вмиг. Так и любовь, чем она мощней, тем больше вероятность, что она может оказаться недолгой. Таис знала, что любую любовь, если хочешь, чтобы она продлилась вечно, надо холить и лелеять, ухаживать за ней, как за прекрасным цветком. Чем сложнее люди и многограннее их потребности и чувства, тем сложнее им удовлетворять их и быть счастливыми. А счастье, как ветер: его не удержать никакими дверями.

Существует такое романтическое представление, что «настоящей» любви ничего не страшно. Но в жизни все по-другому. Великий душевный опыт несчастья научил Таис понимать необходимость помогать своим чувствам и защищать их, дал чутье обходить подводные камни и мели любви. Работа садовника в саду любви лежала прежде всего на ее плечах не потому, что Александру это было неясно, неважно или неинтересно. Нет. Просто его жизнь была до предела заполнена очень многими заботами и делами, которые отнимали все его время и силы. Таис для него была в какой-то мере «отдыхом после трудов» – вожделенным удовольствием, которое надо было сначала заработать. Или другими словами – она была радостью в его жизни. Александр же был для Таис смыслом всего.

Сейчас смысл ее жизни был занят подготовкой к тяжелому переходу через горы, такие высокие и труднопроходимые, какие еще не встречались на пути его армии, как, впрочем, и всех других армий.² Вынужденный из-за восстания в Арии свернуть с прямого пути из Гиркании в Бактрию на юг и сделать огромный крюк, Александру не оставалось ничего другого, как идти через горы.

Кроме того, где-то в этих неприступных горах находилась скала, к которой боги приковали Прометея на мучения, от которых его освободил Геракл. Таис, зная романтическую сторону души Александра, предположила, что царь не преминет снова подтвердить свое родство с божественным Гераклом и повторит его подвиг, побывав в этих недоступных местах. Сейчас она уже не считала, что Александр умышленно стремится к трудностям. Просто, раз они ему предстоят, он настроит себя и других преодолеть их с честью.

Последние спокойные денечки в лагере у подножья Гиндукуша, проходили в дружеских вечеринках. Таис, желая позабавить Александра, нарядилась в платье до пят, в массивные серебряные ожерелья, которые он описывал в своем письме, и станцевала нехитрый арахозский танец. Ей аккомпанировали на тамбуринах местные музыканты в огромных белых шапках из бараньего меха, похожих на стога. Александр увидел свою ожившую фантазию, о которой знали только они (плюс по чистой случайности Геро), и был очень тронут. Таис грациозно извивала руками, создавая иллюзию, что они без костей, падала на колени и описывала круг вокруг своей оси, почти касаясь головой пола, для чего требовалась значительная гибкость. Без проблем получалось у нее движение головой из стороны в сторону, при котором оставались неподвижными плечи, кокетливо поводила глазами под насурьмленными и соединенными по местной моде бровями.

– Ты как всегда на высоте! – Леоннат выразил всеобщее мнение. – Какие оригинальные идеи! Откуда ты их берешь? В Египте ты была египтянкой, в Вавилонии – вавилонянкой, в Персеполе – персиянкой.

– И все же я – афинянка, – закончила мысль Таис.

– Странно подумать, что мы были в Вавилоне всего-то год назад, тоже зимой! – удивился Птолемей.

– А я все больше вспоминаю смешные моменты в городе любви, например, эти ужасные кровати… – Леоннат имел в виду кровати вавилонцев с тюфяками из козьих шкур, наполненных водой, спасавших их от летней жары.

– О, и я намучился, пока приспособился, – присоединился к разговору Гефестион. – Все мне казалось, что проткну этот тюфяк коленом, и вся вода хлынет на меня. Очень отвлекало от любви.

– И я все норовил завалиться куда-то не туда – нет же никакой устойчивости! Одним словом, не понял я, в чем там удовольствие, – закончил Леоннат со смехом.

Таис изо всех сил старалась не рассмеяться и не выдать себя, так как и ее воспоминания были того же рода. Но тут их мирное хихиканье перекрыл громкий хохот Геро – она перегнулась пополам, схватившись за живот, а довольный Леонид сидел рядом. Все понятно – рассказал шутку…

– Ладно, – кивнул Леонид, – «Сосед спрашивает соседа: «Главк, почему ты всегда выходишь на крыльцо, когда твоя жена начинает петь?» – «Чтобы соседи не подумали, что это я ее бью».

Насмеявшись, Таис потянула Леонида танцевать. Он был ее самым любимым партнером. Сдержанная страсть сочеталась в нем с удивительной пластикой, фантазия подсказывала новые движения, и, в свою очередь, он быстро схватывал те, которые исходили от Таис. Вот и сейчас они самозабвенно танцевали под родные звуки греческой музыки, переходя от танца к танцу. По счастливому лицу Таис было видно, что она полностью погружена в мир танца и не замечает ничего вокруг. Движение, музыка и ритм доставляли ей как душевное, так и физическое, чувственное наслаждение. Именно оно управляло ее телом и, проходя через него, исходило каким-то волнам или лучам во внешний мир, передавалось зрителям, волновало, будоражило их. Были это волны или что-то другое, но что-то явно будоражило. В том числе и Птолемея, который чувствовал, как по его телу разливается жар и какое-то напряжение. Хотя, почему какое-то? Вполне определенное, определенней некуда.

Птолемей незаметно обвел взглядом остальных мужчин и увидел по их лицам, что они чувствуют то же самое. (За исключением мрачного Пердикки, к которому вернулась жена. Раньше он бывал таким хмурым, когда она его бросала.) В разной степени на лицах отражалась одна мысль и одно желание, совершенно понятное и естественное для мужчины. Прелестная темпераментная женщина грациозно покачивает бедрами и плечами, ловко перебирает стройными ногами. Эта картина, да еще музыка, да еще немного вина… Да, что ж мы не живые, что ли? Дружба дружбой, но ближе к ночи дружба к женщине как-то ослабевает и принимает совсем другие формы. Не удивительно, что все мужчины не только завидуют Леониду, который сам начинает забываться и все крепче прижимает ее к себе, негодяй, – но идут в своих фантазиях дальше. Птолемей еще раз обвел людей взглядом: у всех голодное выражение, у всех, кроме Александр – этот во всем не такой как все. Смотрит благожелательно-спокойно. Как сытый кот.

И вдруг страшная догадка осенила Птолемея: сытый кот, сы-тый! Все смотрят голодными глазами, а он сытыми – уж не потому ли, что насытился? Ах!!! Неужели??? Нет! – Да… Так и есть… Птолемей, задыхаясь, напряг память, отыскивая фактические подтверждения своей невероятной догадки. Их не было; для непосвященного ничего в их поведении не выдавало в них тайных любовников, действительно, ничего. Комар носа не подточит. Но Птолемей был удивительным образом уверен, что он прав.

Земля и боги! Так вот ради кого Таис оставила его три года назад. Разбила ему сердце на мелкие, острые осколки… Ужасное это было время… Он чувствовал себя тогда как сброшенный с Олимпа бог. Как он страдал, подозревал, следил, ненавидел, жаждал мести, как сожалел, как казнил и ел себя поедом! Как… Как все в его положении. Кто испытал это хоть раз – не забудет так скоро. Тяжело ему далось смириться с судьбой, стать только другом. И вот, значит, кто его счастливый соперник. А как же Гефестион? Да и Барсина? Почему она с ним? Почему он прячет Таис? Что за тайны? Хотя, от Александра всего надо ожидать, непонятно, что у него на уме, это только дураки думают, что он ясный и открытый, как молодая жизнь, а он совсем не прост. Птолемей знает это. Хитроумный Птолемей, хитрый, как Одиссей, каким он сам себя считал и каким хотел казаться перед другими. Идиот ты, Птолемей, ничего ты не понимаешь – глух, слеп и туп. Все узнаешь последним, как обманутый муж. Неужели?

Он с отчаянием в глазах смотрел на Таис, на эту упорхнувшую от него сказочную птицу счастья. Он держал ее в руках, да не удержал, лишь алые перья остались в руках, как напоминание о чуде. Потом взглянул на Александра. И в этот момент Александр медленно перевел свои сверкающие, льющие свет глаза на Птолемея, и его взгляд ясно и недвусмысленно сказал: «Да, Птолемей, ты совершенно прав». Мистика какая-то…

Таис, наконец, натанцевалась и под дружные рукоплескания проследовала к своему столу, села, обмахиваясь руками, откинула волосы со вспотевшей спины, отдышалась, приговаривая «воды, воды», выпила, улыбнулась Птолемею, блестя глазами и зубами:

– Ну, что ты такой насупленный? – наклонилась к нему, обвила его шею рукой, прикоснулась своим лбом к его, полыхнула своим жаром, окутала своим дурманом.

– Голова болит, – глухо отозвался Птолемей.

– Пить надо меньше. Пьешь, как фракиец, – она все еще пребывала в радостном танцевальном настроении.

Подошел Клит, после казни Филоты ставший вместе в Гефестионом гиппархом, начальником конницы, поцеловал Таис в разрумянившуюся щечку:

– Судя по тому, как ты танцуешь, могу себе представить, что ты в постели вытворяешь!

Таис быстро переглянулась с Геро, состроила гримаску с подкатыванием глаз, но ответила шутливо-примирительно:

– Да, Клит, но… вас так много, а я одна, – и развела руками с милой улыбочкой. С мужчинами надо разговаривать на понятном им языке.

Птолемей подумал, что прямолинейный Клит по-пьяни высказал то, что думают многие, но скрывают под маской приличий и хороших манер. Птолемей до сих пор не мог забыть ее в своей постели. Ничего не помогало, никакие самые дорогие женщины. Птолемей получал от них разве что временное облегчение; о счастье, которое давала одна Таис, не могло быть и речи. Что с ним случилось, что она сделала с ним? Он грезил о ее скупых ласках, как о чуде! Вот она – власть женщины, не дающейся в руки.

Подошел Гефестион: «Ну, что, напрыгалась, козочка? Правильно, в горах не до танцев будет». Улыбка сошла с его лица.

– За каждыми горами следуют равнины, все будет хорошо, – ответила Таис.

Подошел и Александр, сел рядом с Леонидом, обнял его. Птолемей навострил уши и напряг зрение.

– Отвела душу? Какая же вы красивая пара с Леонидом!

«Да-да, с Леонидом!» – съязвил Птолемей про себя, а Гефестион вслух процитировал Гомера: «… с наслажденьем легкость сверкающих ног замечал Одиссей и дивился» и погладил Таис по коленке, за что схлопотал шлепок по руке.

– Ионийские танцы легче смотреть, чем исполнять. Я даже утомилась.

– Вот-вот, и я о том, – подхватил Александр.

– Скажи еще, ты пришел отправить меня спать…

Александр улыбнулся в ответ.

– Ой, ну еще немножко, – Таис капризно надула губы, как маленькие дети, которые ни за что не хотят в кроватку.

– Ступай отдыхать, Птолемей тебя проводит, – ответил Александр с очаровательной, но не терпящей возражений улыбкой.

Всю дорогу до палатки Таис ругалась с Птолемеем, насколько со сдержанным, осторожным Птолемеем вообще можно было ругаться. Таис с удивлением вспоминала те времена, когда прямота Птолемея умиляла ее. Сейчас же ничего не осталось от открытого некогда, простодушного парня. Разве может человек так измениться? Да и был ли он действительно когда-то простодушным?

– Ты провоцируешь мужчин и когда-то дождешься неприятностей. Зачем ты кокетничаешь, завлекаешь?

– Я завлекаю?! – Таис вытаращила глаза и прижала руки к груди. – Ты меня знаешь не первый день, и все остальные тоже. У меня и мыслей никогда не было кого-то завлекать.

– Я верю, что ты это делаешь не нарочно. Но это… так выглядит, мужчины это так воспринимают.

– Птолемей, я танцую, потому, что мне так хочется. Я – так – живу! Если мне хорошо – я танцую, если мне плохо – я пою. А то, что у мужчин одно на уме – то это их забота, а не моя.

– Таис, я только беспокоюсь за тебя… о тебе, – он от волнения оговорился, – потому, что я знаю мужчин…

– Да, я их действительно не знаю, несмотря на то, что всю жизнь имею с ними дело, – согласилась, перебив его, Таис.

– Я хочу тебя защитить, а не в чем -то ограничивать.

– Ах, я сама в состоянии постоять за себя.

– Я хочу на тебе жениться! – неожиданно выпалил Птолемей.

Таис от удивления открыла рот, а потом все же рассмеялась.

– Ты с ума сошел! – в перерывах между смехом она с сожалением смотрела на него. – Ты ведь уже женат!

– Я разведусь…

– Ну зачем же разводиться с дочерью Антипатра, это неумно. Да и я не собираюсь замуж. Тебе что же, хочется лишить меня всякой жизни, запереть в гинекее (женская половина дома) и засадить за прялку?

Птолемей уже пожалел о своем порыве. Сегодня ему хватило поводов, чтобы возненавидеть себя. И все же он задал свой последний и самый глупый вопрос:

– Да ты любила ли меня когда-нибудь? («Идиот! Что ты делаешь? Она же не умеет лгать!»)

Таис поняла его состояние. Она вспомнила его двадцатидвухлетнего, сидящего в ожидании на траве возле ее калитки, в Афинах, восемь лет назад. Разглядела в полных отчаяния глазах его тогдашние, полные надежды, и ответила: «Да». Она не лгала, в тот момент, – пусть только в один этот момент, – она любила его.

Почему мы любим? И почему именно эту? Может быть, мы сами наделяем объект обожания всеми прелестями именно потому, что любим? И любимая не более, чем образ, форма, в которую мы вдыхаем нужное нам содержание. А любовь – ни что иное, как наполнение формы всем тем, что мы желаем для себя. А стоит любви уйти, и уходит все то, что мы вдохнули; человек теряет всякую прелесть, все достоинства, оставляя нас недоумевать, что же мы так любили в нем?

Или предмет нашей любви действительно изначально наделен всеми тем очарованием и достоинством, которые мы видим в нем, и которые заставляют нас любить? «Я выдумал эту Таис или она действительно такая? Почему я превратил ее в божество, настолько святое, что его не просто не судят, но даже не упоминают всуе? Она ведь не единственная женщина на свете. Не первая и не последняя в моей жизни. Не самая красивая. Не самая молодая. И совсем, совсем не любящая. Тогда почему?

Она лучше всех. Я люблю ее. Вот почему…»

Много-много позже, успокоившись, пообвыкшись, смирившись, Птолемей даже с каким-то странным удовлетворением стал думать, что не ради кого-то, но самого Александра, оставила его Таис, и эта мысль прибавила к его горечи нечто, похожее на гордость. Птолемей признавал превосходство Александра во всем.

Глава 12. Потери… Бактрия, Согдиана, зима 329 – осень 328

Поход по горам, особенно переход через перевал Паропамис (Гиндукуш) оказался таким тяжелым и ужасным, что Таис была близка к отчаянию, убеждая себя, что за каждыми горами когда-то появятся цветущие равнины… Смысл жизни, поиски которого так занимают нас, вдруг прояснился сам собой: мы живем, чтобы жить! Вся палитра жизненных целей сузилась до одной простой – выжить! Когда же после 17 дней ужаса войска спустились в равнину, Таис постаралась по-скорее забыть этот холод, голод, бури, обмороженных, обессиленных, полуобезумевших людей, слепнущих и теряющих разум на высоте 4000 метров, падающих в снег с одной мыслью – отдохнуть – то есть замерзнуть навсегда.

Таис тщательно готовилась в этому маршу. Однако и ей не удалось предусмотреть все возможные неожиданности и опасности. Сухари, вяленое мясо, сухофрукты и орехи были упакованы в разных местах и в достаточном количестве. И хотя два из трех груженых мулов Таис сорвались в пропасть, еды хватило, не пришлось, как другим, есть тошнотворную сырую конину. Взятый в путь хворост частично украли, а остатки пришлось отдать на приготовление общественной пищи. Последние пять дней костров вообще не жгли, не было топлива. Караван растянулся на много десятков километров, связи между его отдельными частями не было, никто не знал, что происходит в авангарде, что в хвосте длинного людского потока. Таис шла с отрядом Птолемея, пока с темноте и пурге не потеряла македонца из виду. Через пару часов он чудом разыскал ее, окоченевшую, ослабшую, искавшую защиту от вьюги в забитой людьми пещерке. Она чуть не отморозила себе пальцы на ноге.

Потом, когда все было действительно позади, и они снова могли шутить, Птолемей подначивал ее: «Ты мне жизнью обязана». На что она отвечала: «Ну, не жизнью, а этим пальцем».

Выйдя, наконец, в Бактрию³, армия Александра не застала там Бесса. Он бежал через Окс (Амударья) в Наутаку, оставив за собой вместо цветущих равнин, которыми грезила Таис, выжженные, опустошенные земли. Главные города Бактрии – Аорн и Бактра, удалось взять сходу. Преследуя Бесса, армии пришлось двигаться через пустыню, снова испытывая лишения и нехватку воды. Получилось по пословице – спасаясь от дыма, попадешь в огонь: из холода и голода снегов Гиндукуша они попали в жару и жажду песков. Зато пятидневная переправа через широкий в 6 стадий (1100м) Окс на надутых шкурах и набитые соломой палатках удалась без потерь.

Судьбе было угодно сыграть с Бессом такую же злую шутку, какую он сыграл с Дарием. Его афера закончилась для него предательством сподвижников – Спитамена и Датаферна, которые выдали македонцам место, где скрывался преданный предатель. Чести пленить Бесса удостоился Птолемей. Бесса отправили в Экбатаны, где родственники Дария исполнили долг кровной мести и казнили цареубийцу, разорвав его тело на куски и раскидав их пращами по пустыне.

Больше желающих соперничать с Александром за звание царя царей не было. Зато появился новый враг – недавний союзник и друг, ставший для солдат Александра истинным кошмаром, – уже известный Спитамен. Он не только перетянул на свою сторону согдийскую и бактрийскую знать, но и сумел разжечь народную войну. Он быстро уяснил, что ни одна армия не в состоянии одолеть Александра на поле битвы. Этого можно добиться только действуя тайно, наскоками, партизанскими методами: неожиданно нападая на обозы и гарнизоны, на малочисленные отряды.

С таким упрямым и коварным сопротивлением Александру еще не приходилось сталкиваться. Замирение территорий вылилось в кровопролитную и жестокую двухлетнюю войну, принесшую много крови, горя, потерь и трагедий личного плана.

Сразу после взятия Мараканды (Самарканд) – утопающей в садах столицы Согдианы (Узбекистан), Александр столкнулся с новым сопротивлением: около 30 тысяч повстанцев закрепились на неприступной скале, которую македонцам удалось взять с большим трудом. Сам Александр был серьезно ранен в бедро.

Подавив основные очаги борьбы и заняв крупные города, Александр надеялся, что война закончена. В подтверждение его надежд в его лагерь на стремительном Яксарте (Сырдарья) прибыли послы от саков и скифов-доителей кобылиц, воспетых еще Гомером. На этом месте, на заросшем золотистыми тополями и ветлами берегу, Александр планировал создать Александрию Эсхату-Крайнюю (Ходжент). Его предок Геракл дошел до этих мест, считавшихся восточным концом мира, и оставил в память о себе каменные колонны. Александр оставил город. Царь приказал местным князьям собраться в бактрийских Зариаспах, чтобы заключить с ними мир. Но те поняли его приглашение в соответствии со своими представлениям о чести, а именно, как коварную западню. Они перебили послов Александра, его гарнизоны и подняли мятеж, засев в семи городах. В их главе стали Спитамен и Катен.

Тревогу Александру внушал постоянно бунтовавший Кирополь, город, основанный Киром Великим. Именно в этих краях основатель персидской империи нашел свою смерть. Царица скифов-массагетов отрезала ему голову и положила в мешок с кровью, «чтобы он ею напился». Для осады Кирополя был отправлен Кратер, сам Александр пошел к Газе, которую взял приступом. Захватив окрестные территории и поставив их под свой контроль, Александр поспешил на помощь к Кратеру. Как всегда не щадя себя, сражаясь в первых рядах, он одним из первых проник в город, но был ранен в голову и шею так, что на время потерял голос и частично зрение.

Наконец, восстание семи городов было подавлено. Пока царь был занят им, а также строительством Александрии-Эсхаты, Спитамен овладел Маракандой и осадил в его крепости македонский гарнизон. На помощь македонцам были посланы отряды Андромаха, Менедема и Карана. Сам царь не мог отлучиться, потому что к берегам Яксарта подошли дружественные до недавнего времени, а сейчас враждебные саки. Несмотря на плохие предсказания, Александр решил дать им сражение. Пока катапульты обстреливали вражеский берег, Александр на плотах переправил через реку пехоту, лучников и конницу, сразился со скифами и отогнал их от реки. При преследовании врага царь отравился плохой водой и тяжело заболел. Скифский царь, признав свое поражение, пришел просить милости и получил ее: Александр отдал пленных без выкупа.

В маракандских краях македонцев ждала невероятная неудача: люди Карана попали в засаду на берегу Политимена (Зеравшан) и были полностью вырезаны саками. Погибло более двух с половиной тысяч солдат, во главе с такими опытными полководцами-ветеранами как Менедем и Андромах! Страшное поражение не укладывалось в голове, Александр не мог себе представить, чтобы эта катастрофа случилась без невольной вины самих македонцев. Струсили солдаты, сплоховали командиры? С кого спрашивать? Конечно, только с себя…

Таис в то время находилась в Александрии-Эсхате, которую построили в рекордный срок – за 20 дней. Александр населил ее отслужившими свое ветеранами, местными жителями и выкупленными на волю рабами. Вокруг города, лежащего на берегу реки, простиралась плодородная равнина, поросшая платанами, тополями и дикой шелковицей. В дымчатой дали поднимались безмятежные, покрытые снегом горы – Александр умел выбирать не только подходящие, но и красивые места для своих городов.

Но ему самому было не до любования окрестными красотами. Едва оправившись от болезни, он повел армию на Мараканду, которую Спитамен осадил во второй раз. Всего за три дня македонцам удалось одолеть расстояние в 250 километров, но Спитамен успел бежать из города. Пройдя огнем и мечем долину злополучного Политимена, царь прогнал Спитамена в пустыню, а сам в конце года направился в бактрийские Зариаспы. Наступила недолгая передышка, однако до полной победы было еще далеко.

Так трудно и напряженно прошел их первый злополучный год в Средней Азии.

Таис прожила его, как и все, нервно и тяжело. Страшные вести о потерях, стычках, восстаниях сменяли друг друга. Настали такие времена, когда благом казалось отсутствие всяких новостей и изменений. Афинянка день и ночь молилась об Александре – жив ли ее любимый, цел, невредим? Хотя виделись они урывками, от Таис не укрылось его усталость и раздражение.

Крайняя усталость и настоящее раздражение.

Жизнь заставляла его менять тот стиль, который он считал правильным и достойным мужчины. Ему претили вероломные нападения из-за угла, тошнило от того, что приходится быть более жестоким и коварным, чем враг. Не получалось придерживаться по отношению к противнику той же системы добра и зла, которую он относил к себе: ненависть затмевала разум. На какие зверства способны люди! Как самому не превратиться в чудовище?

Но клин вышибается клином, так было и будет, и Александру не поменять небо и землю местами. А неплохо было бы… Сейчас же надо быть первым, ибо если не ты, то – тебя… Но как же изматывали эти подлые азиаты, этот неуловимый Спитамен. А большие потери, ведь они на его, Александра, совести. Особенно мучила политименская трагедия. Как это могло случиться! Две с половиной тысячи опытных солдат вырезали за раз. Как стадо беспомощных овец! Как это возможно? Даже если он запретил говорить о них, себя не заставишь забыть, это же его люди… Кровь, кровь, своя, чужая. Чтобы заглушить в голове крики сражающихся, стоны умирающих, отключиться, не думать, просто-напросто заснуть, он стал чаще пить. Таис видела, что Александр измотан до предела, очень жалела его, но не могла смириться со способом, которым он пытался выйти из этого состояния – пьянством.

Иногда он бывал таким, как раньше – любящим, нежным, – и это внушало Таис надежду, что ее тревоги преувеличены. Вот сейчас он – долгожданный! – ввалился в ее домик. Грязный, усталый, обросший щетиной, но улыбающийся, и ее сердце взорвалось от радости. Жив, жив!

– Даже целовать тебя не стану, такой грязный, – сказал он вместо приветствия, скинул запыленный, когда-то пурпурный, а сейчас серо-коричневый плащ, отвязал меч и расстегнул кожаный, покрытый металлическими бляхами, панцирь.

Таис тотчас приготовила ему ванну.

– Три дня в седле, без чувств совсем, – продолжил он хриплым от утомления и пыли голосом.

Он лежал в ванне и крепко спал, пока она мыла и брила его, а потом просто рассматривала.

– О, Зевс, до чего довела меня жизнь! Я сплю в твоем присутствии.

– Ты уже в Эфесе спал, – напомнила Таис.

– Тогда я спал от избытка покоя, а сейчас – от усталости. Что-то я совсем обессилел, дай мне вина, надо бы взбодриться.

– Да ты уж выпивший… – Таис уловила запах.

– Это вместо воды. Эту гнилую воду невозможно пить, я травлюсь ею.

– Я дам тебе молока.

– Кобыльего? Бэ-э… – Александр скривился. – Да, детка, где то время, когда меня оживлял и приводил в полную готовность один взгляд на тебя или даже мысль о тебе, – так рассуждал он тоном столетнего старика, рассматривая свою чистую пятку, от которой шел пар, потом медленно погрузился в воду и смыл волосы.

– Александр, ты знаешь, что ты красивый мужчина? – вдруг сказала Таис.

– Неужели! Это ты заметила, смыв с меня слой грязи? Значит, ты меня любишь за неземную красоту? – посмеивался он.

– Нет. Даже если бы ты был с внешностью Гефеста или одноглазого Полифема, я любила бы тебя. У тебя такое лицо – не хорошенькое… (Александр поднял брови), а красивое настоящей природной красотой. Она не бросается с первого взгляда, но и не приедается со второго.

В своих восторгах Таис была не единственной. Лучшие художники и скульпторы Эллады пытались понять тайну его лица, ставшего иконой эпохи, эталоном всего эллинистического искусства. Не только Гелиос Родосский и фигуры Пергамского алтаря, но даже будды Индии и витязи иранских миниатюр сохраняли некоторые характерные черты его лица спустя много столетия после его смерти.

– Хорошо ты меня описываешь.

– А твой овал бесподобен, как оливка, – Таис погладила его лицо, а Александр рассмеялся.

– Я рад, что своим видом доставляю тебе удовольствие. Я знаю, что я прекрасен во всех отношениях. – Он все шутил. Хорошо, пусть будет так… – Я думаю, – продолжил он невозмутимым тоном, – что нам надо перебраться на кровать.

Они перебрались…

– От такой жизни я начинаю забывать, как нам хорошо вместе. Я даже это начинаю забывать. Зверею от такой жизни, превращаюсь в какое-то животное…

– Все будет хорошо, имей терпение, – Таис хотелось добавить: «И не пей», но она знала, что это ему не понравится, и воздержалась.

– Да, в мои планы не входило торчать в голой степи и сражаться с этими бандитами. Я в Индию хочу!

– Где живут обезьяны и большие серые слоны… – продолжила Таис его коронную фразу.

– Ах, детка, какое счастье, что ты у меня есть! – А потом добавил совсем другим тоном: – Со мною что-то происходит.

– Что, Александр, что, скажи мне, – она склонилась над ним.

– Я устал…

Таис поняла, что разъяснений не последует.

– Спи, любимый мой, отдыхай, не думай ни о чем, все пройдет, и все будет хорошо…

Леонид

Усталость, истощение сил порождает либо упадок духа, либо его возмущение. Страшная война из засады продолжалась, неся потери, и настрой людей колебался от подавленности до раздражения, чреватого взрывами агрессии. Признание «Я устал», которое так резануло слух Таис, когда его произнес Александр, срывалось с уст всех: Птолемея, Неарха, даже такого прирожденного оптимиста, как Леонид.

Азиаты на выносливых безгривых конях-аргамаках были отличными наездниками; фаланга мало что могла противопоставить им. Поэтому конниках, в том числе фессалийским, доставалось больше всего – Александр затыкал ими, как говорится, все дыры. Как-то перед заданием Леонид зашел к Таис попрощаться и поразил ее своим состоянием. Он с трудом шутил, пытался уйти от серьезного разговора, но Таис, чувствующая всякую неправду, в конце концов вызвала его на откровенность. Леонид говорил, а она испуганно слушала и рассматривала его лицо, которое не узнавала совершенно. Ведь она привыкла видеть его веселым, задорным, ироничным – каким угодно, только не с потухшим взглядом, лишенными всякой надежды глазами. И еще… Было что-то чужое, пугающее в его лице, какая-то печать обреченности, что ли.

– Как мы привыкли, – говорил Леонид, нервно пощипывая конский волос на гребне своего шлема, – есть преступники, они ужасные нелюди, ошибки природы, они встречаются один на тысячу нормальных людей, а здесь – все такие. Такой дикий, фанатичный, жестокий народ! И их нравы, поступки? У нас описания подобных действий встречается в страшных сказках, трагедиях, в которых страсти специально сгущены, чтобы вызвать у людей ужас и отвращение – очищающий катарсис. Здесь же это норма жизни, порядок вещей. И ты сам перестаешь быть собой. Я с удивлением вспоминаю, что у меня когда-то были мысли, чувства, я читал книги, разговаривал с умными людьми о возвышенных и прекрасных вещах! А сейчас моя жизнь сузилась и опустилась до примитивного существования – есть, спать, причем одним глазом всегда следить, чтобы тебе не перерезали горло. Ах, да что я тебе голову забиваю, не надо тебе это все знать!

– Конечно же надо, я одна из вас! – воскликнула Таис с чувством, придвинулась к нему, обняла, желая принять на себя часть тяжести, лежащей на его плечах. – Ты устал, мой бедный. Но ведь это когда-то кончится, как страшный сон?.. – спросила она со слабой надеждой.

– Может быть, а, может, кончится раз и навсегда.

– Все будет снова так, как раньше! – убежденным от страха голосом сказала Таис и с мольбой заглянула в его глаза.

– Ты думаешь, все будет так, как было?.. Будет, как было? – медленно проговорил он. – Так бывает? – Леонид посмотрел на нее так, как ему нельзя было смотреть. – Мне пора, пора уже давно… – он решительно встал и закинул за плечи края своего военного плаща.

– Нет, – вскрикнула Таис, – я не хочу, чтобы ты вот так ушел! – из ее глаз брызнули слезы и она упала ему на грудь.

– Ну-ну, еще не хватало, чтобы ты плакала обо мне, – он гладил ее по волосам, потом поднял ее лицо и, рассматривая ее нежные черты, улыбнулся через силу: – Поцелуй меня на прощанье.

Таис поцеловала его с такой готовностью и страстью, как будто пыталась вдохнуть в него надежду, жизнь и будущее. Что-то глубоко внутри нее, так, где душа еще слита с телом, подсказывало ей, что это их последнее прощанье.

В последующие дни она много думала и молилась о Леониде, пытаясь мольбами задобрить судьбу и отвести подозрение, да только все оказалось напрасно и поздно. Ах, эти страшные слова – «слишком поздно»… Его судьба было решена где-то в другом месте и кем-то другим.

Спустя несколько дней Таис со своей единственной служанкой стирала на заросшем ивами плоском песчаном берегу, когда увидела на бархане растерянную, испуганную Геро. Она крикнула издалека срывающимся на рыдания, не своим голосом: «Таис… письмо… Леонид…»

– Что?.. – Таис выпрямилась, выпустила из рук платье, которое тут же подхватило течение и унесло прочь.

– Леонид погиб, убит, мертв!…

У Таис остановилось дыхание и потемнело в глазах. Вот оно, проклятое предчувствие, вот она, та печать на его лице, печать смерти. Она рухнула на берег, билась головой о землю, рвала руками жалкую растительность и кричала, выла страшным голосом: «Нет, нет, нет. Мой милый Леонид, мой бесценный друг, по-че-му!!! О, Афина, почему он, ведь он такой хороший, ведь без него не может ничего быть, он же мой лучший дру-у-у-г!…» Группа местных женщин, стиравших в стороне, смотрела на двух убивающихся в своем непонятном горе ненавистных «яванок», и на их скрытных лицах с непроницаемыми черными глазами отразилось что-то, похожее на невольное сочувствие.

Особенно мучило Таис то, что она не смогла ничего упредить, хотя чувствовала недоброе! (Почему недобрые предчувствия всегда сбываются?) Что надо было сделать – лечь костьми, не пустить? Сказать о своих предчувствиях? Кажется, они были у него самого, он сам все знал, потому и был таким… Каким? Потерянным, без-надежным. Ах, как же так, почему? Ведь он же был сама доброта. Ведь таких людей на земле, – порядочных, мудрых, жизнелюбивых, – раз-два и все. Как дико все это, какая нелепость, какая гадость, какая жестокая несправедливость! Почему безжалостная судьба предала его «навек усыпляющей смерти»? Почему его, а не какого-то подлого, злого, гадкого человека?

Никогда больше не увидит он солнечного света, не переживет весеннего цветения, не пошутит, не осветит мир своими смеющимися глазами. Она оказалась плохой подругой – не смогла его спасти, как он когда-то спас ее… Скольким, если разобраться, была она ему обязана! – Всем. Своей жизнью, счастьем, Александром. Как жалела она сейчас, когда ничего нельзя было вернуть, что так мало дарила ему радости, внимания, дружеского участия, любви. Вот так все может оборваться в один миг… Слепая старуха Атропос-«неотвратимая» перережет нить твоей жизни – безвозвратно и безжалостно. И это все. Такой была моя прекрасная жизнь. Все.

– Как он умер? – пытала Таис Марсия, который был с ним.

– Героем, с улыбкой на лице, как подобает эллину.

– Как…

– Ударом копья… в грудь, – продолжил тот и отвел глаза.

– Они его мучили, эти головорезы!

– Он умер быстро, я клянусь тебе, – и вздрогнул всем телом, как конь, вспомнив изуродованное до неузнаваемости тело Леонида.

Таис обняла Марсия, как родного, как Леонида, вместо Леонида, которого она уже никогда не сможет обнять. Сердце ныло, как-будто в нем еще торчало копье, предназначенное Леониду. Таис вспомнила слова Александра: «Я люблю моих орлов, и каждая смерть – мне нож в сердце» и только сейчас поняла, что это значит и как это невыносимо больно. Каждый раз, теряя близких, ты умираешь сам.

Таис передали письмо Леонида. «Таис в случае моей смерти». Она подавила рыдание, и начала читать: «Помнишь, ты сказала когда-то, что раньше ты могла любить всех, а теперь нет?» Конечно, она помнила тот разговор, как если бы он произошел вчера. «Мне стыдно и жалко, – делилась она с ним, – мне бы хотелось своей любовью уметь делать счастливыми всех. Как раньше, когда я любила все – жизнь – не что-то конкретное, а все подряд». А он ответил: «Это то, что ты обычно называешь – вас много, а я одна?» Так он все переводил в шутку. Вечно ее смешил, мог развеселить в миг, одним своим присутствием. Таис продолжила чтение. Буквы расплывались, зато из небытия возникал его голос: «Я думаю, ты по-прежнему продолжаешь любить всех, весь белый свет, жизнь, всех приятных тебе людей. Просто в твоей жизни есть еще один мир, который затмевает все остальное. Но это очень хорошо. Очень. Будь счастлива бесконечно и вечно. Я всегда чувствовал твою любовь и считаю огромным счастье и незаслуженным везением знать тебя. Поверь, тебе не в чем себя упрекать. Я есть счастливейший из смертных (сейчас, когда ты это читаешь, правильнее сказать „был“). И после смерти попаду на Елисейские поля, „где пробегают светло беспечальные дни человека“, потому что жил праведником. Вот, моя милая, как хорошо уметь устраиваться в жизни. А любовь? Ты научила меня ей! Когда любить означает не желать любимую, а желать ей счастья. Спасибо. И еще одно: не вспоминай обо мне с печалью, тогда уж лучше забудь совсем».

Таис слабо улыбнулась сквозь слезы. Какой добрый, светлый человек. Ах, Леонид, как же осиротела без тебя всематерь-земля.

Таис в своей печали невольно искала встреч с природой, которая раньше всегда поддерживала ее. Здесь же Таис не могла отлучиться от лагеря дальше сторожевых постов, не могла ускакать в пески, да и не хотела. Насколько она любила пустыню в Египте, настолько ненавидела здешнюю. Хотя, чем виновата природа?

Солончаки издалека казались островками нерастаявшего снега. От широкого, с едва видимыми берегами Политимена отходили многочисленные каналы-арыки, густо поросшие камышом. Вся земля была «выписана» в одной цветовой гамме – унылость серо-желтого камыша дополняла серость воды и желтизна песка. Довольно скучная палитра. За линией камыша до самого горизонта простиралась мертвая пустыня. Не зря существовала у местных жителей поговорка: «Где кончается вода – кончается земля». Было холодно. Небо, все в серых бороздах, походило на вспаханное поле. Таис обернулась и присмотрелась: к воротам лагеря, оставляя за собой пыльный след, приближался небольшой отряд всадников. По розоватым плащам и фригийским шлемам Таис узнала «бегунов» -разведчиков и невольно пересчитала их. Все вернулись, слава богам. Устали, бедные, сейчас повалятся спать, не раздеваясь.

Таис оглянулась на поселение, нашла взглядом свое жилище – глинобитный серо-желтый, как все в этом мире, домик, окруженный полузавалившейся камышовой оградой. Такой же, как все остальные дома в пригороде Мараканда, рядом с которым был разбит македонский лагерь. Большой город с кривыми, узкими улочками, с громоздившимися ступенями крышами, глухими стенами, скрывавшими всякую жизнь, неприветливо и враждебно глядел издалека. Смеркалось, кое-где начали подвывать спутники ночи шакалы. Поднялся ветер. Таис знала, как быстро он может перейти в неприятную песчаную бурю, и повернула обратно.

Дома ее ждал паж с запиской от Александра:

«А. желает здоровья… Ты не поверишь, но я получил яблоки и виноград с ионийского побережья. Каким-то чудом они остались свежими. Или же торговец врет, что он так издалека, но как-то хочется верить… В любом случае как нельзя кстати, чтобы принести жертву Дионису. Ты не забыла, что сегодня праздник осхофобии, и надо почтить Диониса кистью винограда? Приходи на вечеринку. Это не настоящий симпосион, – не то настроение, чтобы вести умные разговоры о философии и поэзии. Может быть, тебя это развлечет. Решай сама. Хотелось бы видеть тебя нарядной, танцующей».

Таис повернула голову в сторону алтаря, на котором из-за отсутствия винограда стояла пелика с густым местным вином. Ее серьги – подарок Леонида – привычно зазвенели. «Это все, что у меня осталось от него,» – подумала Таис, и на глаза снова навернулись слезы.

Она села к столу и написала ответ Александру: «Спасибо, но 1. у меня траур, мне не до праздников 2. вы так быстро упьетесь, что ты отошлешь меня через десять минут после начала 3. своим унылым видом я никого не порадую 4. извини за тон».

Таким образом, Таис не присутствовала на этой злополучной вечеринке, обернувшейся страшной трагедией. Кто знает, будь она там, быть может, все бы сложилось иначе?

Клит. Мараканд, осень 328

«…Отец, поднявший на меня меч, по воле Диониса упал, и это сохранило мне жизнь. Я же, будучи не менее пьяным, чем отец, не упал и не промахнулся. Я не промахнулся! – Тоже по воле Диониса? Случайность или судьба-необходимость? Или все же одна моя вина, и мне одному нести ответственность. Я склоняюсь к последнему…»

Клит, по прозвищу Черный, назначенный сатрапом Согдианы, был убит Александром ударом копья в приступе гнева на пиру. Так звучало это страшное известие в двух словах. Подробности же были следующие: как и предполагала Таис, все сильно выпили, а пили густое персидское с добавками коры коричневого лавра, бензоя, миры и имбиря, так что мозги отшибло скоро и у всех. Клиту не понравились песни, в которых, как ему показалось, высмеивалась трусость македонцев. На это он заметил, что не пристало в кругу варваров (которые тоже сидели за столом) высмеивать македонцев, которые и при неудаче ведут себя мужественней, чем те, кто их высмеивает.

– Уж не говоришь ты о себе, называя трусость несчастьем, – спросил Александр.

– Этой трусости ты обязан жизнью, – напомнил ему Клит.

Это было справедливо. Если бы он замолчал, все бы кончилось мирно. Но Клита понесла какая-то злая сила. Он стал обвинять Александра в добывании собственной славы кровью простых македонцев, в попытке возвыситься над ними, в отказе от собственного отца. Это было несправедливо, походило на удары ниже пояса, неуместные в разговоре с собственным царем и болезненные для него. Александр по праву возмутился:

– Сколько ты еще собираешься испытывать мое терпение и поносить меня безнаказанно!?

– Все македонцы уже наказаны тем, что персы приобрели большее влияние при дворе, чем они сами.

Все стали утихомиривать Клита, призывали его к благоразумию, желая погасить взрывоопасную ситуацию. Александр же обратился к грекам-гостям за своим столом:

– Вы должны чувствовать себя среди диких македонцев, как полубоги среди зверей.

Но тут Клита опять разобрало:

– Если ты не хочешь, чтоб за твоим столом сидели настоящие мужчины, которые не боятся говорить то, что думают, то довольствуйся обществом рабов, которые падают ниц при виде твоего персидского кушака!

Это заявление взбесило Александра, и он запустил в Клита яблоком, которое держал в руках, и уже хотел схватиться за меч, но телохранители его предусмотрительно убрали. Разъяренный Александр, расталкивая гетайров, которые его держали, по-македонски приказал трубить тревогу. Птолемей и другие поспешили вывести Клита на воздух, надеясь, что он образумится, протрезвеет и успокоится. Но судьба оказалась неумолима к Клиту; он еще больше разошелся и вернулся в шатер, декламируя Еврипида:

«Как ложен суд толпы! Когда трофей

У эллинов победный ставит войско

Между врагов лежащих, то не те

Прославлены, которые трудились,

А вождь один себе хвалу берет».

Еще быстрее, чем он успел подумать, взбешенный царь выхватил копье у пажа и пронзил Клита наповал. Пока другие осознавали случившееся, Александр направил то же копье на себя. Но его успели удержать, скрутить и увести в его покои, где он провел следующие три дня в стенаниях и раскаянии о содеянном, никого не допуская к себе.

Шок в лагере сменился бурным обсуждением трагических событий и ожиданием, что же будет теперь. Первой реакцией Таис тоже был шок. Потом ее посетило чувство, которого она не знала ни до, ни после, никогда по отношению к Александру – осуждение. Она чувствовала его, может быть, одну минуту, но испугалась тому отчуждению, которое оно вызвало. И устыдилась.

А где же любовь!?

Любовь не осуждает, она старается понять, пожалеть, простить. Ведь достаточно того, что Александр сам себя наказал тем, что лишился друга и соратника, взял на себя грех убийства, растоптал собственную аретэ – стремление к доблестной, справедливой и благородной жизни. Как терзают сейчас его совесть старухи-эринии! Как же она посмела осудить? Где же любовь?…

Птолемей, Геро и Неарх собрались у Таис, в беде ища общества и поддержки друг друга.

– У Клита всегда был длинный язык и короткий ум, и он безбожно злоупотреблял любовью Александра, считая, что ему все простится. Чуть что – я тебе спас жизнь. Как будто это дает ему право садиться царю на голову, – говорил Птолемей.

– Как можно было обвинять Александра в трусости и присвоении чужой славы? – возмущенно добавил Неарх, который вообще удивлялся вольностям македонских нравов. Там, откуда он происходил, можно было поплатиться за сотую долю того, что высказывал Клит. – Еще упрекают Александра в жестокости, в несдержанности. А я считаю, что он был к Клиту невероятно терпеливый, и размах его гнева свидетельствует о том, как долго он сдерживался, и как много в нем накопилось раздражения. Ты прав, Птолемей, Клит зарвался и позволял себе недопустимые вещи.

– Но Птолемей прав и в том, что Александр его любил… – заметила Геро.

– Конечно любил, никто не спорит. И, конечно же, жалко Клита… – вздохнул Неарх.

Таис слушала все это, бессмысленно вперив взгляд в глиняное изображение птички, клюющую зерно, – типичное зороастрийское украшение над очагом. Что так разъярило царя? – Мог Клит говорить правду? И почему государь приказал трубить тревогу? Его держали и отняли у него оружие! – Ему почудился мятеж? Привиделся отец, убитый собственным телохранителем?

Уже три дня Александр один, обрек себя на одиночество, наказал себя им. Он раскаивается, но еще не готов к публичному покаянию, к тому, чтобы посмотреть людям в глаза полными вины и сожаления глазами и отдать себя на их суд. А свой суд он вершит сам. Кто знает, что значит жить с обагренными кровью руками и тяжестью греха убийства на душе. Преступившему грань достаточное наказание – его злодеяние, потому что нет судьи страшней, чем угрызения совести.

Клит после казни Филоты принял вместе с Гефестионом командование конницей гетайров, а после того, как Артабаз по нездоровью отказался от сатрапства в Согдиане, Александр передал ее Клиту, и единоправным хилиархом стал Гефестион. Может, удаление из армии, от центра всех событий так негативно настроили сначала Пармениона, потом Клита – старых вояк? А не хотел ли царь убрать Клита от греха по-дальше? Кто знает…

На четвертый день ожидания к Александру вошел Каллисфен и в долгой речи развил мысль своего гениального родственника Аристотеля, что всесильнейший из владык не должен ограничиваться никакими законами. Говорил он красиво и убедительно и в тот момент сам верил в свои слова. Анаксарх-философ вторил ему, что Александр один является мерилом добра и зла. А Аристандр-прорицатель объяснил случившееся местью оскорбленного бога Диониса, наславшего злое опьянение и помутнение разума на всех участников этой драмы. Но самым драгоценным успокоением стали речи делегатов от солдат о том, что в этом несчастном случае виноват сам Клит, хоть и жалко его, но Клит – один из многих военачальников, Александр же – их единственный и незаменимый вождь.

Наконец, настал момент, когда Таис вошла в покои Александра. В красивом нарядном платье, с тщательно уложенными волосами, украшенная драгоценностями – ослепительная и великолепная, такая, какой он хотел ее видеть. Подошла к нему, посмотрела в страдающие, потухшие глаза с любовью и сопереживанием.

– Ах, Таис, что бы я отдал за то, чтобы случившееся оказалось неслучившимся! Как страшно, что ничего нельзя исправить… Мне нет прощения! Не получается у меня жить праведно и безгрешно.

Она молчала, не хватало мудрости найти слова. Приходили только слезы. Таис прижала его голову к груди и заплакала вместе с ним. Мы становимся людьми страдая, ошибаясь, греша. «Патейн матейн» – страдание учит. Самые важные уроки в жизни – самые болезненные.

«Со мною что-то происходит» – сказал когда-то Александр. «И со мною, со всеми нами… " – подумала Таис, вспомнив то чувство осуждения, наполнившее ее сердце ядом, который убивает любовь.

Под влиянием ли злого рока, Диониса или по другим причинам, да только их испытания-злосчастия на этом не закончились.

Зимой Александр находился в Наутаке, когда Спитамен во главе массагетских всадников, тех самых, что пили кровь своих врагов, чтоб перенять их силу, снова появился в Согдиане. Новая тактика, разработанная Александром в ответ на «летучие атаки», стала приносить плоды. Скифские отряды имели обыкновение окружать противника, расстреливать все стрелы и тут же рассеиваться, пресекая всякую попытку контратаки. Александр придумал посылать вперед конный отряд, который позволял себя окружить, затем легкую пехоту для стягивания кольца, потом тяжелую конницу, которая брала в окружение окружающих. Несмотря на участившиеся поражения, потрепанному Спитамену и на этот раз удалось ускользнуть. Разозленный Александр даже всерьез подумывал о вторжении в пустыню, чтобы там попытаться захватить упорного врага. Радовало то, что македонцы начали одерживать победы. Лиха беда начало, а в любом начале самое главное – продолжение.

Отношения Александра и Таис оставались неустойчивыми. Таис казалось, что Александр не извлек урока из трагедии с Клитом, так как не перестал пить. Таис не могла выносить его мрачным, циничным, хвастливым, в зависимости от того, сколько он выпил. Если он не пил, то без меры, – как он делал все в своей жизни, – одурманивал себя другими способами, стремясь хотя бы на время уйти из того мира, который вышел из-под его контроля.

Таис знала, что рано или поздно Александр найдет способ победить врага, она верила в его военную гениальность, поэтому даже не упорное сопротивление азиатов так пугали Таис, а собственное бессилие, в котором она боялась признаться себе в полной мере. Таис катастрофически не знала, что ей делать; она потеряла самое важное в своей жизни – связь с Александром, который перестал быть собой, превратившись в чужого, опасного человека, управляемого посторонней силой – дурманом.

Таис терялась в его присутствии и боялась его.

Но если он приходил к ней в нормальном состоянии, у нее не хватало хладнокровия, да и мудрости, жестко разговаривать с ним. Она жалела его, измученного, боялась за его жизнь и здоровье, ведь опасность подстерегала его на каждом шагу. Смерть Леонида многому научила Таис. Хотелось верить, что Александр поймет все сам и возьмет себя в руки. В ее глазах – уж верно это было или нет – именно пьянство, злоупотребление зельями являлось причиной всех зол, причиной, а не следствием. Один Гефестион знал, что Александр не простил себе Клита, и жуткие Эринии⁴ стали постоянными участницами его кошмарных снов.

Глава 13. «С нами что-то происходит…» Бактрия, зима-весна 327

Гром грянул, и буря разразилась, когда Александр появился однажды у Таис в особенно отвратительном настроении, которое не смог или не счел нужным скрывать. Разве позволял он себе подобное раньше?! Он раздраженно отвечал на ее вопросы, считая их, видимо, идиотскими, сидел, будто на иголках, нервно притоптывая ногой. Таис как привороженная смотрела на эту ногу и не знала, в каком злом сне она пребывает. Она не узнавала его всего. Кто этот человек со стеклянными глазами? А где Александр?

– Дай мне выпить… дай мне вина! – сказал он нетерпеливым тоном.

– Ты же знаешь, как я не хочу, чтобы ты пил, тем более в моем доме.

– Почему бы мне не пить, если хочется? В чем здесь преступление? Что ты вообще хочешь сказать? – он повышал тон.

– Что ты пьешь и уже не можешь остановиться. И тебе это совсем ни к чему!

– И ты считаешь, что я ничего не могу? Ты, значит, лучше знаешь, что мне надо? Я, значит, совсем выжил из ума и ничего не соображаю? Мне три года, да? А ты мне нянька?

– Не нянька, но и не собака, чтобы ты на меня кричал.

– Ах, вот как, ты меня учить вздумала, как мне жить и что мне делать! – он действительно кричал, и глаза его налились бешенством.

«Это сон! Мне снится кошмарный сон!» – пронеслось в голове Таис.

– Ты еще не пил, а уже не владеешь собой, – Таис сама еле сдерживалась.

Как отвратительна и унизительная была эта сцена! Но стало еще ужасней, когда он схватил ее за платье, притянул к себе и зашипел с угрозой: «Ты замолчишь у меня?!» Таис захлебнулась гневом и ударила его по лицу. И в тот же момент отлетела в сторону и упала на пол.

Александр смотрел на нее дикими глазами, но уже с проблесками осознания того, что он делает. Зато ошеломленная Таис больше ничего не понимала.

– Нет под рукой копья?… – горько, с презрением бросила она ему в лицо.

– Вот ты все-таки и сказала… – выдохнул он и стремительно вышел из комнаты.

Он вскочил на коня и с места галопом, кипя от гнева и раздражения, поскакал прочь. Но, проскакав сто метров, резко поднял коня на дыбы и повернул к ее дому.

Таис сидела там же, куда он ее отшвырнул, и остановившимся взглядом смотрела в пустоту. Александр с силой сжал виски, стукнул себя ладонью по лбу, выдохнул со стоном, опустился на колени и стал просить прощения: целовал ее руки и каялся в содеянном. Придя в себя после шока, Таис с ужасом взглянула на Александра и попыталась его отстранить.

– Не отталкивай меня…

После этих его слов, она, наконец, решилась посмотреть ему в глаза. Он жалел о содеянном и страдал из-за того, что оказался способным на такую дикость. Это было какое-то наваждение. Как иначе можно все это объяснить и понять? Это были не они, и это было не с ними.

Таис посмотрела в глаза Александра, которого любила, Александра с раненой, страдающей душой. «Со мною что-то происходит…» И со с мною что-то происходит. Что с нами? Они смотрели друг на друга любящими глазами. «Девочка, прости меня, я так виноват, я не хотел, я был не в себе…» – услышало ее сердце. Он обнял ее руками, которые она всегда желала. Таис закрыла глаза, чтобы оттуда не текли слезы и… забыла то, что произошло несколько минут назад. Волна любви, как цунами, накрыла и поглотила ее, в миг смыла грязь неприязни, растворила ее в океане любви. В этом море – теплом, радостном и безмятежном – она была дома, была его хозяйкой и повелительницей. Хотелось бесконечно долго скользить и качаться на его волнах – в его объятиях, в его тепле, свете и блаженстве. Александр…

Она пришла в себя, открыла глаза. Александр – ее жизнь – склонялся над ней: «Да, я с тобой…» и взгляд его был глубок и нежен, полон любви и страдания.

– Ты уже давно не теряла сознания от любви… А помнишь, когда в первый раз… Я испугался ужасно и подумал, что если это будет продолжаться, то я потеряю потенцию.

Он шутил, как раньше, он гладил пальцем ее подбородок, сверху вниз, до шеи и обратно до губ. Она закрыла глаза и следила за этими движениями и своими ощущениями, за тем, как менялись они в зависимости от движения его пальца. Она зависела от этого пальца – могла быть счастливой или несчастной по его воле. Ей было блаженно и жутко.

– Ты простила меня? – он вернул ее своим вопросом к «жизни» и к тому, что произошло. К тому Александру, которого она не хотела знать.

– Нам надо поговорить, – Таис тяжко, очень тяжко вздохнула. – Я должна, я должна, я должна… – она зажмурила глаза, нахмурила лоб, закусила губы и снова тяжко, со стоном, вздохнула. – Мне надо, я должна сказать тебе… неприятное. Сейчас, иначе я не смогу сказать этого никогда, – Таис села, уронив голову на грудь.

– Хорошо, если считаешь, что надо, – настороженно согласился Александр.

– Я думаю, нам надо… расстаться!

– Что?! – воскликнул он от неожиданности по-македонски. Он выпрямился и ошарашенно уставился на Таис.

– Нам надо побыть в одиночестве.

– Мне не надо…

Она собрала силы, вздохнула тяжело и продолжала:

– Пожалуйста, выслушай меня. Ты изменился, я думаю, ты не будешь с этим спорить. – Александр сделал движение, видимо, желая поспорить, но Таис остановила его рукой, бросила на него умоляющий взгляд и тут же отвела глаза. – Пожалуйста, дай я скажу. Если я этого не сделаю сейчас, все вообще развалится в прах. Александр, ты пьешь… И это стоит между нами. Ты изменился так, что я тебя иногда просто не узнаю. И не хочу тебя такого знать. Ты стал другим человеком. И этот человек вызывает во мне жалость. О, Афина! Я могу жалеть… кого угодно, но не тебя! Ты этого не заслуживаешь. И мне жалко себя – тебя жалеть… Я знаю, что сыплю тебе соль на рану, но что было до Клита, то же продолжается и после. И я ничего не могу поделать. Только ты… Хотя, мне кажется, что это уже и не в твоих силах. Ты ведь осуждал своего отца за пьянство, и вот сам стоишь на этом пути. Ты скажешь, у тебя есть причины, конечно, ты измучен, тебе очень тяжело, но я знаю одно – это не выход. Это не новый разговор, а толку нет, все только хуже и хуже. Мы дошли до драки! Куда дальше?! Я вообще многого не понимаю – на какой стороне добро, на какой зло, и где я, кто я? Меня ведь нет… Но я же когда-то была?! Мне нужно вернуться на свои круги… Ты затянешь меня в постель, и все как-будто становится хорошо. На время. Но ведь проблемы остаются нерешенными. Случилось то, чего я всегда так боялась: я чувствую себя каким-то приложением к тебе – безвольным и бессмысленным существом, полностью от тебя зависящим. Я сама ничего не понимаю… – она развела руками.

– Я тоже не понял, о чем ты говоришь, – с трудом, потому что от таких новостей не слушался язык, проговорил Александр, – но я понял, в чем дело. Ты не знаешь, любишь ли ты меня.

Таис ничего не сказала и опустила глаза. Это прожгло сознание Александра, как удар молнии. Вот оно – возмездие!

…Александр рыдал и тряс ее за плечи… Александр упал на спину, распахнув невидящие глаза… Александр рвал и метал, круша все, что попадалось под руку… Нет. Александр слушал свои слова, доносившиеся как будто откуда-то со стороны. Из другого мира?..

– Как легко, как сладко тебя любить, Таис, детка, ты – безупречна. А я… Полон пороков, демонов, страшных вещей. Стра-а-ашных… Меня трудно любить, – он уверенно покачал головой, как будто радуясь, что пришел к верному ответу, – если вообще возможно… Если ты считаешь, что тебе надо побыть одной, обдумать свою жизнь и разное другое… Конечно, это твое право. Надеюсь, ты знаешь, что ты делаешь. И не ошибаешься… Куда ты хочешь и когда?

– На юг, в Бактру.

– Да.

Александр был потрясен и убит таким поворотом событий. То, что казалось ему незыблемым и вечным – эта любовь – этот незаслуженный дар, это безграничное счастье, – эта черненькая головка, эти опущенные ресницы, – он теряет ее… Она не любит его больше. Невозможное и немыслимое становится возможным и мыслимым. Он усмехнулся. Великий Александр оказался просто-напросто дураком.

– Ну, что ж, ты знаешь, что я тебе буду рад в любом случае. Здесь все осталось в силе. Ты мне сообщишь, если найдешь нужным. Я буду двигаться… ну да ты знаешь мои планы. Будь счастлива, – прибавил он почти шепотом.

Таис сидела, опустив голову. Александр потянулся к ней, приподнял за подбородок ее лицо и поцеловал в лоб. Она так и не подняла больше глаз.

– Я так соскучилась по Таис! – Геро отстранилась от Неарха и, пристроив подушку повыше, села в кровати.

Они проводили свой долгожданный «отпуск» вдвоем, пользуясь мирной передышкой. Замирение Средней Азии, наконец, завершилось, но впереди ждала Индия. Александр занимался реорганизацией армии, подготовкой к индийскому походу, так что скорого и окончательного покоя ожидать не приходилось. Радовались передышке. Геро вообще не была уверена, что такое понятие, как покой существует.

– Птолемей мне сегодня жаловался, что Таис не отвечает на письма, – сказал Неарх.

– И мне не отвечает. Она предупреждала об этом. Ей хотелось полного одиночества.

– А что вообще-то произошло?

– Она не сказала. Замкнулась в себе, что случается все чаще. Я человек как будто деликатный, не лезу в душу без спроса, но мне все же обидно, что она меня перестала посвящать в свои сокровенные мысли. Значит, не доверяет… Все что я знаю, это то, что она считает, будто Александр стал «другим человеком».

– Да-а? Мне так не показалось. Таис знает его с одной стороны, с лучшей. Может, открыла в нем черты, которых раньше не замечала?

– Она считает, что все – от чрезмерного пьянства.

– Да-а?

Геро удивилась удивлению Неарха, а тот продолжил:

– Последние полтора-два года были напряженными, может быть и пили больше, но мне не показалось, что Александр как-то попал под власть зеленого змия. Он на это дело крепкий, перепьет кого угодно!

– Вот именно. Да ты и сам стал больше пить. – Геро строго глянула на него.

– Ну так есть с чего. Надо же как-то расслабиться.

– Вот видишь, как вы, мужчины, просто рассуждаете.

– Может, Таис все преувеличивает, и у нее самой расстроились нервы. Она ведь такая… нежная.

Геро скосила внимательный глаз на Неарха.

– …такая чувствительная, – продолжал он, – как прелестное загадочное дитя, которое надо всегда оберегать… Что ты и делаешь, моя красавица.

– Да, но как раз эта кажущаяся женская слабость так очаровывает в ней.

– Да, я могу себе представить, как Александр это любит. Его привлекает все сложное, необыкновенное. А Таис мне представляется чем-то таким… рассыпанным, как солнечные блики на волнах, разноцветным, многогранным, как бриллиант.

Геро опять взглянула на него:

– Да ты становишься поэтом…

– Но я люблю твою ясность, моя красавица, твою стабильность.

– Да-да, стабильность гранитной скалы, о которую бьется прибой. Уж лучше быть бриллиантом.

Они прыснули.

– Как редко мы смеялись в последнее время, тяжелое и грустное. И нет Леонида, который бы нас развеселил… – вздохнула Геро. – Да, проклятый Танатос (бог смерти) с железным сердцем уносит лучших. Какой был редкий человек, светлая душа. И поминать его надо с улыбкой, мне кажется. По крайней мере, мне хочется улыбаться, когда я думаю о нем. – Геро надолго задумалась. – Одни неожиданно уходят, другие так же неожиданно приходят. Кстати, как тебе эта новенькая девочка с шестнадцатью косичками – Роксана? Что это вообще за история со скоропалительной женитьбой Александра? – спросила Геро.

– Оксиарт, ее отец, был одним из важных организаторов сопротивления. Врагом, так сказать, номер два. Если бы Спитамену – врагу номер один – скифы не отрезали голову и не преподнесли государю, Александр, может быть, женился бы на его дочке Апаме. А так вот «повезло» Роксане.

– Ты считаешь, что ее роль быть заложницей лояльности согдийцев?

– Так прямо я бы не стал говорить… Александр наверняка окружит ее уважением, как и семью Дария.

– А какая бы тебе понравилась больше: дочь Спитамена Апама или Роксана?

– Хорошенькие обе, но не в моем вкусе. Я, как ты должна бы знать, люблю блондинок, – и Неарх поцеловал золотые волосы Геро.

– Мне показалось, что Селевк заинтересовался Апамой, – прозорливо заметила Геро. (Она оказалась права; несколько лет спустя они поженились, были счастливы и положили начало династии Селевкидов.)

– Александру понравится, если его примеру соединения с азиатами будут следовать другие. А если не будут по своей воле, так я думаю, все кончится тем, что он нас всех «ненавязчиво», как он это всегда делает, переженит.

– И получится, как в том анекдоте Леонида: «Мужчина плачет над могилой: «Ах, горе-горе, почему ты так рано умер?!» Его спрашивают: «О ком вы так убиваетесь?» – «О первом муже моей жены».

Письмо.

«Моя дорогая девочка. Хотя, может, и не моя больше. Но я обращаюсь к тебе так по старой привычке и потому, что думаю, что это так. Другие мысли мне кажутся невозможными. Может, я трушу смотреть правде в глаза. И что такое правда вообще? Да это все пустое, не то, что я хочу сказать. А что хочу? – говорить с тобой. Чего не делал, когда надо было. За что теперь наказан. Пока я говорю только с собой. Это тоже привычка – думать, что это одно и то же. Что я и ты – одно. Это ошибка и глупость во многих отношениях: например, взваливать на тебя то, что полагается нести самому. Я должен один отвечать за все свои потери. Но тебя я терять не могу, ведь тебя никто не в состоянии заменить. Ты – важнее всего. Такая мелочь, один маленький человечек. И если его нет – все теряет всякий смысл, абсолютно все. Это не новое открытие, но это то, что я чувствую сейчас. Я признаюсь тебе в своей слабости и растерянности, и мое непомерное самолюбие при этом согласно молчит. И меня уже ничего не удивляет, ибо я знаю, что я – пустой звук, ничтожество. Но и это меня не удивляет и не беспокоит. Все так странно. И это письмо, которое я не отправлю, которое ты, может быть, никогда не прочтешь.

Когда я еще не был таким дураком, я думал: она такая прекрасная, чистая, такая, какими люди должны быть, но никогда не будут. Она – из другой жизни, и ее надо защищать от этого грубого и жестокого мира, чтобы он не поломал ее. И что сделал я? Я ткнул тебя головой в это зловонное болото и утопил тебя там. И это называется: «Я люблю эту женщину!» Я использовал тебя, как игрушку, чтобы отвлечься и успокоиться. Или как кошечку, которая должна быть мягкой, теплой и чтоб мурлыкала всегда. Даже если я выливал на тебя ведро помоев, ты должна была довольно мурлыкать… Может, я теперь так злюсь, потому что мне не на кого выливать? Нет других таких безропотных. Или потому, что страдает мое самолюбие «покинутого?» Ведь от меня всяких мыслей можно ждать, в том числе и очень недостойных. Ты права. Сначала грустно и стыдно делать недостойные вещи. Но ты оправдываешь себя, находя тысячи причин, которые превращают недостойное в достойное, чуть ли не в доблестное. «Такова жизнь, детка» – знакомое тебе объяснение. А дело в том, что я позволяю жизни быть такой, так как мне это удобно. А ты себя не обманываешь.

Я люблю тебя.

Я снова обманываю себя, думая, что смогу все исправить и сделать тебя такой счастливой, каким делаешь меня ты. Но главное условие для этого – изменить себя, отказаться от себя. Хватит у меня для этого моего отчаяния? Или же я люблю себя все же больше? Хотя, сейчас я себя ненавижу. Ты права, я сам не знаю, кто я, какой я. И только с тобой у меня иллюзия, что я могу быть хорошим. С тобой это легко. Ты даешь мне это чувство. Видишь, снова: ты даешь, а я беру…

Я хочу, чтобы ты была со мной. Ты ведь скоро вернешься? Вернись скорее, мне так плохо без тебя.

Если ты решила вернуться в Грецию, если ты действительно больше не любишь меня, если ты действительно хочешь, чтобы я стал другим человеком, чтобы я все бросил, чтобы я стал ручной и послушный и бегал за тобой, как пес… Я это сделаю, я готов.

О, Таис, я перестаю понимать, что происходит. Я торчу на этой «скале» и не двигаюсь вперед в надежде, что ты подашь признаки жизни. Это твоя месть? Все кончится тем, что я возненавижу тебя. Я уже шелковый, ты можешь распоряжаться мной. О, Таис, зачем это все? Пожалуйста, хватит.

У меня совсем нет опыта ссор с тобой. Ты все так устраивала, что до этого не доходило, все терпела, хотя, наверняка, бывала недовольна мною. Не замечал, не замечал… И вот сейчас такое. Значит, я очень виноват. Но ты, в отличие от меня, никогда не была жестокой. Ты ведь безупречна. Я всегда знал, что есть на свете человек, которому я доверяю, который меня любит, и так разбаловался от этого, что перестал каждый день благодарить тебя, судьбу, богов за это редкое счастье. Я никогда не думал, что смогу тебя потерять. Я знаю, что все в жизни имеет свой конец, нет ничего постоянного и вечного. Но это не касается тебя, моей любви к тебе. Я знаю, что буду любить тебя вечно, до смерти и после нее, и моя последняя мысль будет о тебе. И в царстве Аида, среди теней, не помнящих своей земной жизни, тоскующих и бесчувственных, я буду помнить тебя и все-все, связанное с тобой.

Я буду счастлив любовью к тебе, даже если ты не вернешься ко мне. Если тебе лучше без меня – я покорюсь. Но как же я хочу тебя видеть!

Я хочу рассказать что-то, чтобы ничего не стояло между нами. После свадебного пира я пошел к себе и нашел в моей постели перепуганную Роксану. Она не входила в мои планы, и я заснул, пока она не растолкала меня перед рассветом и, плача, не объяснила мне как могла, что «молодая» должна доказать свою невинность, иначе опозорит своего отца и себя. Ты знаешь, у них есть такой странный обычай. Страх позора превысил страх передо мной. Мне стало ее жаль, потому что она ничем не виновата в том, что я взял ее в «жены». Я рассмотрел ее наконец. Она была очень жалкая, и я подумал, – а если бы подобное случилось с тобой? Что это ты в 14 лет, а рядом чужой, страшный человек, и должно произойти что-то неприятное, ранящее. Я не хотел, чтобы тебе было больно и страшно, я хотел быть как можно осторожней. Она плакала, как ты, но не от радости, что она со с мной, а от страха. Но я видел и чувствовал тебя, я чувствую тебя всегда.

А потом утром мне стало стыдно, что я себя обманул и осквернил мысль о тебе тем, что прикасался к чужому телу, думая, что оно твое. Что я снова смешал тебя с этим всем. Мне стало так плохо, тошно. Но не от выпитого, я не пил. От отвращения.

Я рассказал, наконец, Гефестиону, в чем дело. Я молчал так долго, как мог, не хотел втягивать его, как тебя, хотел нести свое наказание один. Но он у меня все выпытал, сказал, как ему важно мое доверие. Он считает, что мне надо вырвать язык и отрубить руки, которые я поднял на тебя. Я с ним согласен. Он верит, что ты вернешься. Но мне важно знать это – неизвестность мучает меня. Мне трудно поддерживать активность, заставлять себя что-то делать, гнать мысли о тебе, которые меня изводят. Но я не пью. Гефестион мне за няньку, я люблю его, а он меня. Он заставляет меня рассказывать о том, что я чувствую, все, что у меня в голове. Это успокаивает меня на какое-то время.

Никогда и ничего не хотелось мне сильней, чем видеть тебя. И это начинает казаться мне несбыточным чудом. Самое ужасное, мне чудится, что тебя нет вообще! Это то, о чем ты мне раньше говорила? А я не мог представить? Я знаю, что ты есть где-то, люди тебя видят. Но для меня тебя нет, есть какая-то идея тебя. Это страшно – относиться к человеку, как к памяти, как к жизни, которая есть только во мне, как часть моего внутреннего мира. Мне страшно об этом писать, видеть твое имя написанным. Я не хочу видеть четыре безликих, бездушных буквы. У меня чувство, что я тебя потерял. Я не верю в чудеса. Я схожу с ума?

Все кончится тем, что у меня не хватит уважения к тебе, и я притащу тебя на веревке из проклятой Бактры. Я посажу тебя в клетку и буду возить за собой, чтобы ты не сбежала. Почему ты будишь во мне мою черную половину? Чтоб я возненавидел тебя, и любовь вытеснилась ненавистью?

Успехи не радуют меня. Спитамен побежден. По иронии судьбы в третий раз повторилось одно и то же: массагеты, бывшие друзья – враги-,а теперь опять друзья, принесли мне его голову. Раскрыт очередной «заговор» мальчишек-пажей, одураченных их многоумным учителем Каллисфеном. Противные азиаты, наконец, поняли, что я им желаю добра: уважаю их обычаи, строю им города и дороги, забочусь об их развитии и процветании, обращаюсь с ними не как со скотом, а как с равными, живите только в мире и довольстве. Согдийку взял в жены – уважил в подтверждение, что мои намерения серьезные. Три раза в день «радую» себя тем, что скоро-скоро я увижу, что за этими горами, что за земля такая чудесная – Индия. И все это не приносит мне никакого успокоения. По какому праву, моя хорошая, ты лишаешь меня радости жизни? Почему ты не можешь простить меня! Ну прости же ты меня!

Я уж думаю, может, за то время, что мы не вместе, я согрешил в чем-то еще, за что ты меня не можешь простить. Предал святую мысль о тебе? У меня было одно мгновение, которое можно отнести к подобному греху. Оно длилось ровно столько, сколько требуется, чтобы произнести: «А, может?…» А, может, отпустить ее, раз она не хочет? Отрезать, забыть? Искать другую возможность? Может, хоть эта девушка: другой человек – другая жизнь? Я посмотрел на Роксану без предвзятости, – на ее лицо, облик – открыл все заслоны в себе, по-хорошему посмотрел. И знаешь что? Меня ничего не ударило в грудь, никакая молния не разнесла мое тело вдребезги, никакой голос во мне не сказал: «Вот она, Александр». Мир остался прежним, не изменилось ни-че-го.

Я схожу с ума. Я не упрекаю тебя, как можно? Ты ведь безупречна. Но ты не видишь себя со стороны и не знаешь этого. Потому и сидишь в своей противной Бактре, почему я не сжег ее в свое время! Я молю богов, чтобы ты не страдала так, как я. Может, страдания научат меня думать, может в этом их назначение? Я просто не вижу смысла говорить, как мне тебя не хватает. Нам ведь это ясно без слов. Ты не забыла меня?…»

Таис все же прочла сумбурное письмо Александра, которое лучше отражало его отчаянное состояние, чем мысли, которые он хотел донести. Он постоянно носил его при себе. Как-то утром в окружении своих людей он приносил жертвы на площади, и на долю секунды увидел в просвете между домами ее силуэт… И, хотя она была закутана покрывалом с головы до ног, он моментально узнал ее сердцем, бросил все, перемахнул через ограду и побежал мимо храма с зажженными священными огнями, мимо еще пустого базара, покрытого навесами из камышовых циновок, в лабиринт узких пустых улочек. Догнал ее, задыхаясь, прижал к стене дома. Сердце стучало как будто в ушах, руки и ноги дрожали, прерывающимся голосом он выдавил из себя: «Таис, Таис, как же ты заставила себя ждать!» Обессилев, он опустился на землю, в пыль, увлекая ее за собой. Они сидели там какое-то время молча, ошеломленные, раздавленные свалившейся на них после стольких переживаний усталостью. Александр бессильно уронил голову на ее плечо, и она осторожно погладила его волосы. Это был момент, ради которого стоило жить.

– Я люблю тебя. И если я когда-то еще вздумаю тебе перечить, задуши меня собственными руками! – сказала Таис и заплакала, а он засмеялся.

Какое счастье, что это сумасшествие, это наваждение кончилось! Какое счастье!

– Пойдем, я покажу тебе мой дом, – наконец проговорила Таис.

Там она поведала Александру, что злилась и обижалась на него ровно один день, затем, остальное время – на себя за свою глупость. И чем дальше, тем больше, так, что решимость вернуться таяла от осознания вины. Она чувствовала себя предательницей, эгоисткой, бросившей его в трудное время из себялюбивых причин. Потом, когда, совсем отчаявшись, она решила броситься ему в ноги, пришла весть о его женитьбе на красавице Роксане, эти разговоры вокруг: «Царь влюбился – царь женился!» – и все пошло по второму кругу. Злоба на себя, разрушившую счастье своими руками, злоба не него, что быстро утешился с другой, ревность, угрызения совести, раскаяние, тоска. Одним словом, она уже не могла уяснить, что происходит с миром и с ней. Ей казалось, что он ее больше не любит… Потом пришло письмо от Гефестиона, в котором он раскрыл ей глаза и требовал немедленно вернуться, а не упиваться своими страданиями. И больше думать о том, что она делает с любимым человеком, которого надо любить, пока он есть. «На его долю хватит того, что я с ним вытворял,» – самокритично признался Гефестион.

Таис прочла письмо Александра, ибо у него не было сил рассказывать и переживать все еще раз. Кончив читать и утерев слезы, Таис решительно сказала:

– Я должна тебе кое в чем признаться… В Бактре я примкнула на время к огнепоклонникам, которые встречались в горах, в своих пещерах.⁵ Не знаю, зачем я это сделала, может быть, мне хотелось унизить себя до последнего предела и таким образом наказать, сделать себе душевно еще больней… Чтобы понять, что я имела и что потеряла… Прочувствовать, какое существование влачат женщины моего образа жизни, которым не выпало и доли того счастья, которое выпало мне, и которое я сама разбила. Вот я ходила на эти сборища… Сейчас мне противно об этом думать, а тогда было никак. Я как будто умерла, окаменела… Да, я умерла, я ничего не чувствовала. Вот так это было, – прибавила она после долгой задумчивости, – теперь ты можешь меня презирать…

– И не надейся. Так просто ты от меня не отделаешься.

Таис подняла глаза, удивленная, что он может шутить в такую минуту.

– Я тебя убил, детка, я виноват. Я причина всех твоих несчастий. Но теперь все будет по-другому. Старого больше нет, мы оба умерли, – и это хорошо, – и возродились. Видимо, так должно было быть. И потом, – прибавил он совсем другим тоном, – неужели ты думаешь, что что-то в состоянии поколебать мои чувства к тебе?! – он закусил губу и напряженно посмотрел в пространство. – Как тебе объяснить, чтобы ты не испугалась? Я тебя люблю, как любит смертельно больной человек, который смирился со своим концом, и единственное его желание – насладиться своею любовью за то время, что ему осталось. Моя любовь к тебе, это чистая любовь. Ее не замутит ни ревность, ни сомнения. Так что, моя милая, мы все поняли, мы все искупили, мы можем со спокойной совестью забыть все плохое, как страшный сон. Ничего не было, – настойчиво повторил он, гладя ей с глаза. – Мы не виделись два месяца. Так бывало и раньше. Но раньше ты получала письма каждые пять дней, а сейчас получила одно большое. И ничего не бойся, я с тобой, и я тебя люблю…

Он обнимал ее, плачущую, целовал ее ладони, укачивал, как ребенка. Уж в который раз она убедилась в его удивительной способности успокоить ее в одночасье. Как волшебник-лекарь накладыванием рук устраняет мучительную боль, так и он успокаивал ее, снимает телесные и душевные страдания, передает свои силы. Она утерла слезы, слушала, как стучит его сердце, как бежит по сосудам кровь, вдохнула его фиалковый запах, означавший для нее запах жизни, и поняла, что она покорна и подвластна ему, и слава богам. В прошлый раз, эти проклятые два месяца назад, она возмутилась своей покорности. Сейчас, наученная горьким опытом разлуки и страхом оказаться ему ненужной, она поняла, что ничего не изменилось, и возрадовалась этому.

– Александр, ты простишь мне мое предательство?

– Детка! – он поднял ее лицо, – ты меня не предала, ты меня спасла!

Глава 14. В Индии. Лето 327 – лето 326

Чем больше человек достиг, тем большего ему хочется.

Потос – романтический дух, честолюбие, жажда познания, тяга к новым опасностям и приключениям — тянул Александра в Индию. Официально считалось, что ее завоевание послужит созданию надежного тыла. Александр давно стал поговаривать о сказочной Индии и вдохновлять своих македонцев и наемников (союзники были давно распущены, а те, кто остался, остались добровольно) дойти до края обитаемой земли – ойкумены – подобно великим героям и мифическим предкам Александра Гераклу и Дионису. И его солдаты опять пошли за ним. Кто-то из интереса, кто-то из послушания, привычки, кто-то из жажды новых впечатлений, а кто-то ради наживы. Большинство – потому что не представляли другой жизни, чем та, которую они вели до сих пор и которая их совершенно устраивала. Мысль о том, что вести войны – в природе человека в те времена еще не ставилась под сомнение.

Безусловно, был и ропот: «Что он опять удумал, куда его снова тянет, когда же кончится эта война и это скитание по земле?» – думал не один и не два в раздражении. Но Александр, будучи сам увлекающимся, бесстрашным, любознательным человеком, и на этот раз смог увлечь своих людей в неизведанный, неизвестный и возможно враждебный им мир.

Не его ли провидчески описывал Гомер: «О, необузданный, снова о подвигах бранных замыслил; снова о бое мечтаешь; ты рад и с богами сразиться.» Не его, но ему подобных, какие всегда существовали на земле. Не знающих меры. Жаждущих больше и больше. Идущих дальше и дальше. Любой ценой. Рискующих и выигрывающих. А что было бы с человечеством без подобных людей? Мир вперед толкают именно такие. К успеху приводит крайность, а не умеренность.

Почти третью часть реформированной армии Александра теперь составляли персы, бактрийцы, арийцы, парфяне и другие представители покоренных народов. Изменилась ее структура и вооружение: сариссы (длинные копья), непригодные в горных условиях, заменили на мечи, уменьшили подразделения, создали отряды конных лучников и драгунов. Для достижения нового качества боеготовности, взаимодействия и управляемости потребовались месяцы учений и маневров, которые по своей серьезности мало отличались от настоящих сражений. Два индийских раджи, служивших ранее персидскому царю, а потом Бессу, стали союзниками Александра и помогали ему словом и делом. При этом они преследовали свои цели – Александр должен расправиться с их врагами и пощадить их собственные земли. Александр нашел их позицию вполне разумной.

Насколько тяжело дался первый переход через Гиндукуш, который как будто предвещал, что впереди грядут тяжелые времена, настолько все сложилось удачно сейчас. Македонцы наконец повернулись спиной к злосчастной Бактрии и Согдиане, где провели два беспокойных года, и устремили свое движение к Индии. За десять дней, по более легкой дороге, используя опыт и ошибки первого перехода, армия летом 327 перешла перевал и спустилась в долину. И горы показались не такими непроходимыми, и высота с ее разряженным воздухом не была больше новостью, и запасов сухого пайка хватило, так, что не пришлось забивать вьючных животных. Слава богам!

В конце лета 327 в верховьях реки Кофена (Кабул) Александр разделил свое войско на две колонны: Гефестион и Пердикка отправились в северном направлении на Певкелаотиду (Пешевар), чтобы на месте слияния Кофена с Индом строить мост для переправы через Инд. На себя Александр, как всегда, взял самую трудную задачу – подчинить дикие и воинственные племена Сватского нагорья, Кафиристана и Баюра – аспасиев, гурайев и ассакенов.

Сопротивление было очень упорным, но Александр оказался упорнее: осаждая и штурмуя крепости, переваливая через горы, засыпая ущелья, поднимаясь по отвесным скалам, разрушая старые и создавая новые города, уничтожая врага, завоевывая новых союзников, проявляя личную храбрость, проливая собственную кровь, он добился своего. Он был щедро одарен богами, но его главный талант заключался в умении воевать. Здесь он оказался непревзойденным. Это он умел делать лучше всего и именно это он и хотел делать, потому что умел, как никто другой.

Взятие крепости на скале Аорн, не взятую самим Гераклом, само название которой «недоступная даже птицам» говорило за себя, означало последнюю победу Александра в этой горной стране. Пришлось засыпать 500 метровый обрыв, построить там 30-метровую площадку для артиллерии, и все это на высоте трех километров под непрекращающимся обстрелом.

Недоступная даже птицам покорилась Александру.

…Александр стоял на вершине поросшей елями горы, смотрел на захватывающую картину мира под своими ногами – на грозовые тучи и волнующийся океан облаков, непередаваемое разнообразие туманов, синие горы, простор, сколько хватало глаз, – и чувствовал себя… нет, не богом, а мальчиком в Миезе. Воспоминание легко унесло его на устланную хвоей площадку на горе, где он часто учил уроки. Глядя вниз на лесистые склоны, на небо в смутном жемчужном сиянии, он читал тогда «Прометея»: «… я им показал восходы и закаты звезд небесных…»

В тот далекий день пятнадцать лет назад он думал о том, что будет с ним, когда он станет взрослым, завоюет весь мир, покроет свое имя славой и будет счастлив. И вот он взрослый, стоит здесь, в 30 тысячах километров от любимой Македонии, высоко над миром и наблюдает закат…

Жизнь получилась. Мечты сбылись. Мир принадлежит ему.

После захвата Аорнской крепости Александр соединился с частями Гефестиона и Пердикки и переправился через Инд.

Таис уговорила Александра оставить ее при себе, в «царском обозе». «Да, да, я знаю, моя очередь уступать», – скрипя сердцем согласился Александр. Основное время, однако, она находилась не с ним, а на попечении Кратера, и страшно волновалась за Александра, который постоянно был на передовой. Они виделись очень редко – только в перерывах между осадами и сражениями, в которых Александр был четырежды ранен. И только когда компания благополучно закончилась, и части двинулись к Инду, они, наконец, соединились.

Степи с белыми островками пушистого ковыля, с рычащими газелями, смешными фигурами пугливых сайгаков остались далеко позади и в прошлом. В настоящем же присутствовали величественные горы в ледяных шапках, широкие долины, поросшие развесистыми тополями и фисташковыми деревьями, белые и сиреневые поля опийного мака, огороженные глинобитными заборами. Таис умилялась всему: стадам смешных длинношеих коз с белыми животами, фиолетовому буйству шафрановых полей, утреннему туману на зеленых склонах, усеянных каменными глыбами. Даже если дорога проходила по безводной местности, и ландшафт беднел – голые горы и долины, пыльная дорога все равно не портили ее хорошего настроения. И хотя мудрый Солон предупреждал, что пока жизнь не кончена, надо воздерживаться от того, чтобы называть себя счастливым, а лучше – удачливым, Таис была счастлива и не боялась кары богов.

Странно было видеть рядом с Александром Роксану вместо привычной Барсины, которая, после его скоропалительной женитьбы, была «отпущена» на все четыре стороны. Впервые Таис увидела «царицу» еще весной. Тогда они расположились на привал в зеленой долине, в тени раскидистых деревьев с узловатыми стволами, под которыми были разостланы ковры и подан обед. Роксана в ярких розово-бордовых одеждах сидела, скромно потупив красивые черные глаза. Традиционные 16 косичек спускались из-под тюбетейки до пояса. Она держалась скованно, не понимая речи вокруг. Александр в свои 29 лет был на 14 лет старше ее. И хотя в отцы он ей не годился, но обращался с ней, как с дочкой. Видя, что луч солнца бьет ей в глаза, он подвинулся и жестом подвинул ее, а когда заметил, что она откусила слишком горячий кусок мяса, быстро подал воду запить. При этом он шутил с сидящим рядом Пердиккой, что надо было отправить Роксану к Сисигамбис и дочерям Дария в Сузы, где бы она подросла в обществе сверстниц и выучила греческий.

Таис тогда подняла глаза к небу и поразилась его бесконечности и голубизне. В голове пронесся давний, еще египетский разговор о Барсине – тогда эта тема еще интересовала Таис. Александр обронил, что Барсина идеально подходит для своей роли.

– А что же со мной? – спросила тогда Таис.

– Причем здесь ты? Мы говорим о разных вещах.

– Мы говорим о женщинах в твоей жизни, – уточнила Таис.

– Кроме тебя в моей жизни нет женщин. Барсина не моя жизнь, а обслуживающий персонал.

– И какова ее роль? – не унималась Таис.

– Роль женщины при мне.

– В твоей постели.

– В моей постели она чрезвычайно редко. Или ты ревновать вздумала? – он улыбнулся.

– А ты, как всегда, все хочешь перевести в шутку, – она действительно тогда еще ревновала. – Я иногда думаю, что, если бы ты меня любил (Александр при этом «если бы» вытаращил глаза), то я была бы женщиной «при тебе».

– Ты неправильно думаешь. Именно потому, что я тебя люблю, ты никогда не будешь официальной подругой или женой.

– Ты еще и жениться собираешься?

– Может быть, а, может быть, и не раз, – он усмехнулся, но потом сменил тон, погладил ее подбородок. – Детка моя, доверься мне. Я знаю, что я делаю. Все это только ради твоего будущего и твоей безопасности. Не надо никому знать, что мы значим друг для друга. Во-первых, это никого не касается, – он несколько раз задумчиво кивнул головой. – Во-вторых, я не вечен, и надо сейчас побеспокоиться о том, чтобы тебе потом, без меня, не было плохо. Ты мне слишком дорога.

– Я не понимаю тебя! – Таис испугало это «не вечен».

– Милая! Кого моя мать вынудила уйти из жизни после смерти моего отца в первую очередь? Клеопатру – новую жену папы вместе с невинной дитятей. Кого я убрал, восходя на престол? Не скажу, что с большой радостью, но я это сделал. Потому, что такой мир и такие правила игры, – сказал Александр мрачно.⁶

Он сказал тогда – таков мир, не я его придумал. А сам нарушает его жестокие законы – наследники Дария живы, он не уничтожил возможных претендентов на трон царя царей. Александр поступает сейчас иначе, чем в начале своего пути, чувствует себя уверенней, живет своей головой, не слушает ничьих советов и плюет на традиции отцов и прадедов. Но он знает, что после него вряд ли найдется человек, у которого хватит благородства, мужества и власти жить так, как живет он.

Но это ужасное «я не вечен!» Таис отогнала страшную мысль. Он молод, силен, и безусловно, вне всяких сомнений – вечен, как эти горы с ледяными вершинами и это голубоглазое улыбающееся небо.

Александру оставалось жить под этим небом четыре года.

Интересный случай произошел в Нисе у подножья Кох-и-Нора. Ее жители отправили к Александру послов. Рослые, светлокожие и русоголовые, эти люди отличались от остальных народов Пенджаба. На удивленные расспросы нисийцы рассказали, что в незапамятные времена их привел в эту страну бог Шива, и они никогда никому не подчинялись. «Дионис», – сказал Александр и его глаза загорелись.⁷ Его догадка подтвердилась, когда он увидел холмы Нисы, поросшие оливами, лаврами, виноградом и плющом, как в далекой Элладе! Все это поразило эллинов до глубины души – они нашли страну и народ, который привел сюда Дионис, они действительно идут путем Диониса, сына Зевса. Александр не был бы собой, если бы не отметил это открытие празднеством в честь Диониса. Македонцы, украшенные венками из «темнолистного» плюща, возводили алтари в лесах, славили своего любимого бога, дарившего радость и забвенье от трудов и забот – пели, пили и веселились в его честь. В своем затуманенном вином воображении они видели себя не на этом краю земли, а в родной Элладе.

В конце 327 Александр соединился с частями Пердикки и Гефестиона, которые за эти несколько месяцев прекрасно выполнили свою задачу – усмирили Певкелаотиду, построили флот для переправы армии и грузов, навели мосты-понтоны через широкий Инд.

По пути из Аорна к Инду армию Александра сопровождала новая боевая сила – слоны, управляемые махутами-погонщиками, одетыми, в отличие от остальных индийцев, не в белые, а в индиговые одежды. Считалось, что белый цвет раздражает слонов. Насколько это было верно, трудно судить, но то, что слоны раздражали лошадей, было правдой. Кони их панически боялись, впрочем, как и люди поначалу. Остановившись на правом берегу Инда на пару месяцев, Александр устроил маневры, в которых армия должна была сражаться против слонов. Опыт, приобретенный в этих маневрах, пригодился солдатам в последующих событиях. Александр позаботился и о развлечениях, организовав свои маленькие «олимпийские игры» – соревнования по борьбе, бегу, метанию диска, прыжкам, панкратию, который Александр сам не любил. Но именно этот вид противоборства – избиение друг друга кулаками – вызвал особый интерес у местного населения. У Александра появилось новое спортивное увлечение – «игра царей» – с которой он познакомился в Гиндукуше. Две команды верхом на лошадях палками, которые Таис прозвала швабрами, пытались забить мяч в ворота противника. При этом кони опасно сталкивались, игроки получали травмы, за что Таис совершенно не одобряла это новое увлечение.

Гефестион доложил, что раджа Таксила позаботился о доставке большой партии зерна, а Александр гнал с собой 20 тысяч голов быков и коров, таким образом была решена проблема провианта. Все складывалось неплохо в джунглях на правом берегу Инда, в плодородной стране, где обитают слоны и обезьяны. Вообще, Индия, как Египет, оказалась совсем другой, чем ее описал великий сказочник Геродот. Не нашлось там ни людей-муравьев, ни женщин с глазами на плечах. Но слава о ее красоте, невиданных сокровищах и мудрости не врала. Главные ее богатства заключались не в золоте и слоновой кости, а в богатейшем природном и животном мире, в ее непохожести ни на кого, в ее экзотических обычаях и образе жизни, вызывавшем недоумение и очарование одновременно.

Таис и Александр, когда позволяло время, ходили в джунгли на охоту «глазами». Александр не боялся змей. Он шутил, что практически вырос с ними, – мама их держала, как другие – кошку или певчую птичку. И действительно, ни с ним, ни с кем-то, пока Александр был поблизости, ничего не случалось. Дремучий лес был влажным шумным домом для армии животных, птиц и насекомых. Таис не уставала дивиться фантазии природы – разнообразию ее цветов, форм, видов. В чаще пальм, манго, смоковниц, бананов, цветущего жасмина, туберозы, сотен растений неведомых пород трещали миллионы кузнечиков, гоготали совы, метались стаи испуганных попугаев, рычали тигры, визжали обезьяны. Некоторые деревья представляли собой целые рощи со множеством стволов и уходящими в небо сросшимися кронами. Они считались священными, к ним приходили на поклонение пилигримы и молодожены.

Как-то Таис, Гефестион и Александр наблюдали забавную картину: обезьяны, сидя высоко на фиговом дереве, обрывали, надкусывали плоды и бросали их вниз антилопам, ждущий внизу свою долю пропитания. Так мирно и разумно жили эти два вида вместе, помогая друг другу. Обезьян, этих самых шумных и суетливых жителей леса, было особенно много. Вот они растянулись на спине на ветках своего дома-дерева и спят, а одна зевает, полуспит-полунаблюдает, не грозит ли где опасность. А если грозит, начинает кричать, гавкать, скакать по дереву, предупреждая свою спящую семью. Особенно смешными показались Таис бородатые обезьяны, черные, с серой гривой вокруг лица. Александр не разделил ее восторгов:

– Ты битый час рассматриваешь этих уродов. Когда ты, наконец, на меня посмотришь? – обиделся он.

Обилие экзотики привело к тому, что, когда Александр увидел нормальных родных кабанов, он несказанно обрадовался. Но он не был бы собой, если бы не попробовал чего-то новенького. Так он «охотился» на слонах за маленькими слонами, которых отлавливали, чтобы потом приручить и заставить работать на себя. Ловля понравилась ему больше, чем приручение. Этот жестокий процесс удивил его, ибо не совмещался в сознании с обожествлением индийцами этого умного животного.

Такие противоречия наблюдались и в самих индийцах: роскошь, утонченная красота, изысканность уживалась с крайней нищетой, аскетичностью, безропотным принятием своей кармы. Раджа Таксала познакомил их с философами-аскетами, которых македонцы назвали «гимнософистами» за отказ от всех земных благ, в том числе и от одежды. Философ Онесикрит, ученик Диогена, нашел в их образе жизни и мыслей много общего с учением киников – неприятие распрей, наслаждений и страданий, стремление отличать страдание от труда, желание делать добро и слиться с природой и мировой душой. Гимнософист Калан, проведший в поисках просветления почти сорок лет в лесу, согласился сопровождать Александра в его походе. Их странная дружба началась с того момента, когда они посмотрели друг другу в глаза и… поняли друг друга. Они вели разговоры и споры через двух переводчиков и все же понимали друг друга, они были противоположными, как «да» и «нет» и все же понимали друг друга. Случилось то, что раньше случилось с Диогеном, Сисигамбис, а позже – с Пором.

– Чем большим величием духа обладает человек, говорил Платон, тем сильнее он хочет быть первым среди всех, это его страстное желание, – говорил Александр.

«Если бы Платон не умер за 18 лет до рождения Александра, можно было бы подумать, что он говорил о нем,» – подумалось Таис.

– Страсть – это неразумное и несогласованное с природой движение души, – возражал индус. – Они противоречат разуму, мешают ему, поэтому первое, что должен сделать стремящийся к мудрости – смирить, уничтожить свои страсти.

Таис на миг представила страсть Александра, и ей стало дурно от такой мысли. Ну уж нет, лишиться лучшего, что существует в мире!?

– Ладно, я соглашусь на «умей властвовать собой», – отвечал Александр, – но не на полное уничтожение своих страстей. Я согласен, нельзя жить приятно, не живя разумно, нравственно и справедливо. Но жаль жить разумно, нравственно и справедливо, не живя приятно, – и он очаровательно улыбнулся.

– Единственная возможность счастья для человека, – с трудом переводили речь Калана толмачи, – если он преодолеет свой страх перед несчастьем, болью, бедностью, жизнью вообще. Только так он достигнет единственного счастья – умиротворения души.

– Согласен: благороден тот, кто не печалится о том, чего он не имеет, а радуется тому, что имеет. Так говорят и наши мудрецы. Но что плохого в том, чтобы иметь много и радоваться многому? Что плохого в том, что кто-то умеет много ума, – Александр показал в сторону Калана, – много красоты, – он показал в сторону Таис, – много храбрости, – он указал на Пердикки, – много благородства, – он положил руки на плечи Гефестиона, – или?… – и он показал на себя, мол, решайте сами, чего во мне много.

Все рассмеялись.

– Процитирую нашего мудреца, – продолжил Александр, – «начало и корень всякого блага – удовольствие чрева. Даже мудрость и прочая культура имеет отношение к нему». Поэтому, прошу к столу!

Этот разговор происходил после переправы через Инд, во дворце раджи Таксилы, на большом приеме, настоящем симпосионе с умными разговорами, тонкими развлечениями, музыкой, стихами, изысканными угощениями. Александр, увешанный гирляндами из пахучих экзотических цветов, поднял чашу, плеснул из нее Зевсу и Брахме-создателю, которому подчинялся весь мир, Вишну, который являлся помимо прочего богом солнца, за что македонцы приравняли его к солнечному богу Аполлону, и его жене – богине красоты и счастья Лакшни, которую они олицетворяли с Афродитой, так как она тоже появилась из океана.

Александр так и не смог толком разобраться в джунглях индийских верований с их армией богов, отдельных для каждой касты. Несмотря на эту неразбериху, он увидел много общего с эллинской, персидской, египетской религией. Например, в рассказах о происхождении и устройстве мира, в борьбе богов с темными первобытными силами и друг с другом. Много похожего нашлось в атрибутах: у индийцев имелся напиток бессмертых богов амрита, мировое дерево ашватхи, обожествленные животные; наги-змей, хануман-обезьяна, суратхи-корова, ганеш-слон.

Простых македонцев особенно заинтересовал любимец пастушек бог Кришна. «Что это мужик такой синий? – спрашивали несведущие. – Удовлетворил 16 тысяч женщин, – отвечали знатоки. – Ну, тогда конечно посинеешь, – сочувственно соглашались рубаки.»

Как-то Таис повела Александра рассматривать скульптуры, барельефы и фрески причудливых, как песочные замки, индийских храмов. Чего они там только не увидели, в том числе и такого, что Александру пришлось долго крутить головой, чтобы разобраться в хитросплетениях тел, рук и ног.

– Ты чего меня сюда притащила? Тебе чего-то в жизни не хватает?

– Я сама не знала… – попыталась оправдаться Таис.

– Ну, ладно, посмотрели – пойдем…

А Гефестион, хохоча, с гордостью сообщил, что он таких изображений у него чуть «линга» не разорвалась. Это слово все выучили очень быстро, а храм с эротическими изображениями стал местом настоящего паломничества македонских «орлов».

Понравились Александру и местные танцы.

– А танцовщицы? – уточнила Таис.

– Куда этим «апсарам» до тебя!

Однако апсары танцевали что надо, и Таис сразу поняла, что ей за ними не угнаться. Простое подражание, как это было в Персии, здесь не поможет, ибо каждое движение, каждый жест, положение пальцев, выражение глаз означали слова. Танец показывал то, о чем пела певица. Выучить эти танцы можно было только, выучив их язык. Но Александр сделал такие «глазки», что не было никаких сил отказать ему, и Таис пообещала выучить самый короткий танец-рассказ, так и быть. Этим она и занялась, пока Александр занялся подготовкой к трудной битве с раждой Пором, расположившим свою огромную армию на восточном берегу реки Гидасп.

Сражение произошло в мае 326 и стало последней грандиозной битвой, блестяще выигранной Александром. Не помогли ни 200 боевых слонов, ни личная храбрость предводителя, не струсившего, как Дарий, ни проливной дождь, чуть не сорвавший переправу Александра. На любой талантливый и смелый ход Пора Александр делал еще лучший – гениальный ход. И Александр умел ценить мужество, достоинство и благородство противника.

– Как хочешь ты, Пор, чтобы я с тобой обошелся, – спросил бог войны поверженного противника, сверкнув глазами из-под шлема.

– По-царски, – ответил раненный Пор.

Они посмотрели друг другу в глаза и поняли друг друга. Александр оставил Пору не только его царство, но и присоединил соседние княжества. Пор оценил своего странного победителя – до последнего дня оказывал ему поддержку и даже после его смерти выказывал уважение его памяти.

Во время трехмесячного отдыха после этой битвы македонцы еще раз сразились с индийцами, но на этот раз не на поле брани, а на стадионе, состязаясь в ристалищах и скачках. В совместной охоте на тигра Александр, вопреки обычаю стрелять по взятому в кольцо тигру со слона из лука, спрыгнул на землю и пошел на тигра с копьем.

Гифасис. Лето 326

А потом началось нечто неведанное, оказавшееся роковым – наступил сезон дождей. Не тех дождиков, спутников зимы, которые знали эллины – ничего подобного они еще не видели в своей жизни. Казалось, мировой океан, к которому они так долго шли, пролился бесконечным, все сметающим на своем пути ливнем с небес. Реки, ручьи моментально выходили из берегов, затапливали лагерь, неся на людей нечисть, скорпионов и змей. Потом так же неожиданно дождь прекращался, выходило солнце, все покрывалось плесенью, и люди по колено в воде и грязи задыхались в душных испарениях. А на следующий день картина повторялось, и так – несколько месяцев. Отвратительные спутники ливней – свинцовые тучи, непролазная грязь, духота и сырость, которые можно выдержать день-другой, угнетающе подействовали на состояние людей. Казалось, их души отсырели и заплесневели от воды и грязи.

Мирное население царств дружественных раждей осталось позади, а те, которые были впереди, сопротивлялись продвижению македонцев по Пенджабу – земле пяти рек. Македонцы подошли как раз к третьей из них – Акесину, когда им пришлось сразиться с катайцами за их главный город Сангалу. Битва была выиграна, но с огромными потерями, вдвое превысившими даже потери в битве с Пором.

Джунгли казались бесконечными и непроходимыми. Стоило их одолеть, в долине армию ждали сопротивляющиеся племена. Если не враги, то укусы змей, лихорадка, малярия, заразные болезни, незаживающие раны уносили жизни солдат. Изнурительная жара, усталость и бесконечные потоки вод, размытые и заваленные оползнями пути, по которым приходилось двигаться, измотали и ожесточили людей. Они начали терять надежду на благополучный исход похода и скорое возвращение домой.

Достигнув пятой реки Пенджаба Гифасиса, за которой, как считали эллины, кончалась земля и простирался лишь мировой океан – конечная цель их похода, македонцы с ужасом узнали, что это далеко не так. На самом деле за Гифасисом лежит огромная пустыня, для пересечения которой потребуется 12 дневных переходов. А за пустыней течет река Ганга, самая большая в Индии, на которой их ждет царь Ксандром с 200тысячной пехотой, 80тысячной конницей и 4 тысячами слонов.

Нет, миру нет конца! И опостылевшей войне нет конца. Восемь лет бесконечной войны! Они уходят все дальше от дома, терпя потери, лишения, выдерживая голод, холод, снег, жару, ветер, песчаные бури, а вот теперь еще и семидесятидневный всемирный потоп. И все это – беспрерывно сражаясь! Измученные солдаты упали духом, подняли ропот, и командиры их поддержали.

Птолемей, Кен, Пердикка, Кратер, насквозь промокшие и облепленные грязью, пришли в сырую обвисшую палатку Таис с необычной просьбой: она должна поговорить с Александром о недовольстве солдат, их нежелании продолжать поход в никуда и попытаться уговорить царя повернуть назад, повлиять на него в их духе.

– Почему я? – строго спросила Таис.

– Ты умеешь с ним разговаривать, ладить. Знаешь подход. Ты на него хорошо влияешь, он сам всегда это подчеркивал. И он послушает тебя, ты это доказала в Персеполе, – объяснил по-военному косноязычно, но откровенно Пердикка. – Дело на самом деле как никогда серьезное. Люди действительно на пределе и настроены очень решительно.

– Да, я в состоянии это понять. Но если таково мнение армии, то почему я должна говорить от ее имени? Какое я имею отношение к армии, почему меня выдвигают в ее глашатаи?

– Он тебе не сделает ничего, – буркнул Птолемей.

– Он и тебе не сделает ничего, – отрезала Таис, – если вы будете просить его, объясните вашу позицию по-человечески. Умоляйте его, но открыто! Вы разве не знаете, что больше всего на свете он ненавидит интриги и закулисную игру, любые намеки на мятеж?

– А ведь Таис права, – неожиданно поддержал ее Кен. – Что мы, как трусы, подставляем ее под удар. Зачем действовать за спиной, если мы считаем, что наше дело правое.

– Более того, хотя я вашу позицию понимаю, я ее не разделяю. Меня не остановили ни стужа, ни жара. Не остановит и дождь. Я готова идти за царем на край света и куда угодно. Потому что я ему верю. Но я обещаю стоять рядом и повиснуть у него на руке в случае его нежелательной реакции, – Таис бросила взгляд на Птолемея.

И он понял, что она вмешается. Она догадывается, что в случае бунта полетят головы – не могут не полететь. Она вмешается, умница, даже если не ради них, но ради Александра.

На собрании представителей войска Александр поначалу не мог поверить, что люди готовы сдаться так близко от цели. Он напомнил солдатам об их великих победах и удивился, что решимость и мужество покинули их сейчас, когда основная работа сделана, и осталось пройти совсем немного. Ведь они вот-вот достигнут пределов ойкумены, дойдут до мирового океана, омывающего землю. Но его речь не возымела своего обычного действия, не убедила, не зажгла их сердец. Огромная усталость от тягот похода, убийств и опасностей единственный раз помогла им на время выйти из-под магического влияния его личности. Александр был поражен! Как можно отступить, как можно что-то не довести до конца? Признаться в собственной несостоятельности? Он не понимал этого. Он был сбит с толку и не узнавал своих солдат. Они отказываются подчиняться, они хотят идти назад?..

– Ну, что ж… Тогда возвращайтесь одни, если у вас нет ни чести, ни совести… Я пойду дальше. Без вас. С азиатами, недавними вашими врагами, – презрительно бросил он им после долгой недоуменной паузы.

У многих совесть «проснулась» уже сейчас, послышался гул, сдержанные рыдания. И тут Кен, гипарх гетайров, снял шлем и заговорил о солдатах: об их заржавевшем оружии, обносившейся одежде, о их тоске по родине, по семьям, об их усталости, о том, что они уже не те, какими были раньше.

– Они всего лишь люди. Они не могут. Ты – можешь, но ты – богоравный повелитель. Твой замысел велик, достоин богов, но непосилен твоим солдатам. Пойми нас, царь! Умеренность в счастье – высшая добродетель, – закончил он дельфийской мудростью свою сбивчивую, но искреннюю и мужественную речь.

Нельзя добиться ничего выдающегося, не преступив меры, не преодолев страха и бессилия. Растут, только перерастая себя. Но Александр не сказал этого. Не проронив больше ни слова, он удалился к себе. Он понял, что «поет глухим».

Офицеры же, заметно нервничая, бурно обсуждали ситуацию, не зная, правильно ли они поступили, нашли ли нужный тон и гадали, что решит Александр. У Таис горела голова от всего увиденного и услышанного. Ее мучила мысль, почему Александр уже давно приказал строить огромный флот на Гидаспе, в царстве Пора. Он наверняка знал уже раньше, что впереди, за Гифасисом лежит не мировой океан, а обширные земли…

– Кратер, Птолемей, – обратилась к ним Таис, – прикажите Аристандру спросить воли богов.

– Ах! – все, что тот смог сказать Кратер в ответ на ее находчивость.

Предсказание конечно же оказалось против продолжения похода в восточном направлении.

…Таис сделала все отвращающие знаки, три раза повторила «со мной Афина-Владычица», решительно вздохнула и проскользнула в палатку Александра, зная, какой тяжелый бой ей предстоит. Она понимала, что для Александра полученный им удар равнозначен удару ножа в спину; его люди, его народ нанесли ему такое поражение, которое не наносили враги.

Она правильно угадала мысли государя. Его не смог остановить противник, неужели остановят свои? Бывшие пастухи и землепашцы, нищие, которых он вытащил из лесов Македонии, сделал из них не только людей, но хозяев жизни, перед которыми склонились народы. Он показал им огромный мир, другую жизнь, масштабы и перспективы, покрыл их славой, обогатил в конце концов. А они этого всего не поняли и не оценили? Они хотят в свои деревни, к своим овцам и баранам. «Сами они бараны, безмозглые и ничтожные», – думал Александр. Без прикрас описал Эсхил людей прошлого, да только и теперешние ничем не лучше:

«…Смотрели и не видели, а слыша,
не слышали, в каких-то грезах сонных
влачили жизнь…»

Из-за их убогости ума, трусости, нищеты духа, скудости фантазии должна рушиться мечта всей его жизни? Какая неблагодарность, какая насмешка судьбы! Царя мучил гнев, отчаяние, досада. Он чувствовал себя так, как будто у него отняли цель жизни, перечеркнули все огромные усилия, вложенные в ее достижение. Чужая воля вмешалась в жизнь, где господствовала только его воля. И это была не воля высших судеб, богов или непреодолимых роковых обстоятельств, нет – воля его подчиненных!

Два дня провела Таис в палатке Александра в уговорах, утешениях, ласках. Всеми силами пыталась поддержать в такое сложное для него время, уменьшить горечь и разочарование, чувство одиночества. Одни боги знают, каких усилий и душевной работы ей это стоило. Но велика была любовь. Спасибо любви, слава любви.

– Ты переступаешь грань! Не руби с плеча, ты не в Гордионе. Это твои люди.

– Трусы!

– Они хотят жить! Не в памяти веков, а сейчас и на этом свете. Александр, это неповиновение – знак, который тебе шлет судьба. Отнесись к нему серьезно. Прояви благоразумие.

– Ты на их стороне? – какое презрение в сощуренных глазах.

– Нет. Я с тобой – вот тут, сейчас. Ты знаешь, я никогда не вмешивалась ни во что. Но даже я не всегда понимаю тебя: что тебя гонит на край света, что тянет за пределы разумного, зачем такое напряжение сил, зачем столько крови? Вряд ли кто-то поймет это когда-нибудь правильно. Лично мне не нужны доказательства твоей исключительности, я ее и так принимаю. Но я чувствую, что сейчас ты делаешь ошибку. Конечно, если человек так много берет на себя, так вмешивается в ход жизни, он не в состоянии избежать ошибок. Иногда судьба оказывается сильнее, жизнь настаивает на своем, и у тебя не остается выбора – ты вынужден поступать против своей совести и убеждений, как это было с Парменионом. А иногда происходят просто несчастные случаи, катастрофы, как с Клитом. Но сейчас хозяин положения – ты.

Александр сидел с упрямым и недовольным лицом, притоптывал ногой и всем своим видом выражал раздражение и несогласие.

– Я знаю, как ты не любишь разочаровываться в людях. Но, что поделать, боги создали мир и людей такими: несовершенными, низкими, трусливыми, глупыми. «Человек – не более чем тень.» Это не новость для тебя. Вот и сделай это знание своим союзником. Это твои люди.

– Они предали меня. Значит, они больше не мои.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Конный гвардеец получал 16 драхм в день, пеший – 5,5. Для сравнения: средняя афинская семья жила на 2 драхмы в день. Не удивительно, что наемники охотно шли в армию Александра.

Вернуться

2

Включая будущий переход Ганнибала через Альпы – холмы по сравнению с Гиндукушем

Вернуться

3

Бактрия – современный Афганистан.

Вернуться

4

Эринии – богини мести и проклятья

Вернуться

5

В тех местах родился Заратустра.

Вернуться

6

По неточным сведениям – возможных конкурентов на престол: кузена Аминту и сводного брата Карана. Точно – князя Аттала, который вступил в тайные сношения с персами. Александр не простил ему оскорбления и ссоры с отцом.

Вернуться

7

До сих пор этот народ стоит особняком, его язык напоминает греческий, они не приняли мусульманства и считают себя потомками солдат Александра.

Вернуться