25 листков клёна

Психоделический роман.

Аннотация:

«Опомнись Странницей в мире неизвестном – и отправься по Тропе Мечты. Автостопщица по умирающему миру – собери по крупице то, что от тебя останется, Некта»

Автор:

Полина Кирилец, студентка СПбГИКИТ, путешественница, актриса авангардного Театра Безмятежности, вокалистка группы Darknet.

Синопсис:

Некта, уличная гитаристка, отправляется автостопом, встречает новых друзей и отправляется на автобусе – сквозь мир нью-эйдж: знакомится с хиппи-комуннами и гуру, кто помогает обрести духовную инициацию и путешествовать по мирам.

Контакты:

+79213734504

blueapollinaria@gmail.com

vk.com\unbelieveableglory

S.M.

Жидкий Талмуд

Пять Лет Нерассказанного

Двадцать Пять Листков Клёна

Five Years of Unsounded

(untranslated original book torrent pirate edition)

(может оскорбить каждого притронувшегося)

[it may hurt the reader’s I-ego or cause unstoppable psydelic experience what may break the reader’s world’s idea]

*

История бесконечного поиска

Жизни -

В Воспоминании.

*

Проникновение в краеугольные края психики и вычищение.

~

…еинещичыв и икихисп яарк еыньогуеарк в еиневонкинорП

\Странник затерялся и встретил наставника, – или угодил в плен того?

Глава Первая

Глава Вторая – Мышонок

The Poem Song

Глава Третья – Шёпот Смерти

Глава Четвёртая

Глава Пятая – Дева

Глава Шестая

Глава Седьмая

Глава Восьмая – Опережая Метроном

Глава Девятая – Скажи Гедонизму Да

Глава Десятая

*** Круасовы с Грибами

***

Глава Одиннадцатая

Глава Двенадцатая – Ограбление

Глава Тринадцатая – Объявление

Глава Четырнадцатая – Размышление

Глава Пятнадцатая

Глава Шестнадцатая – Под юбкой Ночи

Глава Семнадцатая – Повелитель Теней

Глава Восемнадцатая -Revolution

Глава Девятнадцатая ~ Театр Бесконечности

Глава Двадцатая – Отражённый и Отражение

Глава Двадцать Первая

Глава Двадцать Вторая

Глава Двадцать Третья – Новый Век

Глава Двадцать Четвертая

Глава Двадцать Пятая – Когда-то

Глава Двадцать Шестая – Сорок Третий

Глава Двадцать Седьмая

Котячья Этика в Средневековье

Вселенная несёт меня к Мечте, а Мечту – мне на встречу.Глава Двадцать Восьмая

Зефир Лунный – Прощание с Ветром

Глава Двадцать Девятая

Глава XXIX.V

Fin

Конец Первого Полутона

intermezze

25 листков клёна – 31 – Тень

25 листков клёна – 32 – Underground

25 листков клёна – 33 – Ночь

Девушке с Расширенными Зрачками

Cats-Wizerz

25 листков клёна – часть вторая – Лотос в Комнате Зеркал

25 Листков Клёна – II – Шёпот Ветра

Эпос забытого сна~

Шанти – возвращение к прозе

25 листков клёна – Дым прошлого в зеркале

Незнакомцы Пяти Воплощений

Незнакомцы Пяти Воплощений

Незнакомцы Пяти Воплощений

Незнакомцы Пяти Воплощений

Незнакомцы Пяти Воплощений

Egosophy

25 листков клёна – Очищение

25 листков клёна – Exiztazion Psy

Кому-то

~Из головы

Россыпь пульсаций Свадхiстаны

Ø – I – Завещанiе

II – Однажды

III – Светом Твоим

I – Сахарное Озеро

II – Тень цветовъ

III – ***

IV – ***

V – Благо Дарю

VI – Ветеръ

VII – Oscar: Отраженiе и Отражённый

VIII – Мечта

IX – Пледъ Грёзъ

X – &?

XI – Остывшая лампадка

~~~XII – Пьяный Поцелуй

XIII – Парадная Закрыта

XIV – Восточный Этюдъ Номеръ Одiнъ

XV – Прежде

XVI – Ветерокъ на Чёрной Лестнiце

XVII –

XVIII – Нiть Ветра

XIX – Затменiе Лунное

XX – Анархiсты

XXI – Оранжевый и Фiолетовый

XXII – Вечеру Правдъ

XXIII – Жiть

Путь Осени – дневники разработчиков

Зона Абстрактного Мышленiя

Обращение

Сценарий Художественный – Вариация Первая

Акт I – Утро

Акт II – Полдень

Акт III – Вечереет

Акт IV – Ночь: Костерия

Акт V – Рассвет

Поправки-Пожелания для Второй Вариации

Транспортация в комнатный формат.

Коммерческий ход.

Нововведения с похода

Upgrade

XXIV – Три Случая бесконечной художественности

I – Сейчасъ

II – Тень слёзъ

III – Художнiкъ майонезный

XXV – Обращение

XXVI – Прощанiе – Пианiстка и Дирiжёръ Теней

XXVII – Lette’r

XXVIII – Легенда о Голубе Халiфе и Голубке Жозефiне

XXIX – …из похода

XXX – Лето, Прощай

XXXI – Распадъ на воспоминанiя

Ƶ – Манiфестъ Жiзни

Лето, прощай…

ep’e

Глава Первая

Это началось из-за мечты.

Молодость была украшением лучшим дней тех, а Ветер в голове причёсывал волосы пыльные.

Мечты, мечты, мечты, – всё детство, родители, мир, мы сами, – учат нас разговору: с миром, соседкой-лесбиянкой, с собаками, с собой; куда не взгляни – свинья пофлиртует с собакой, прежде чем указать той – к кому ведёт поводок. Детство проходит в разговоре – и о чём мы только не говорим, – но откуда отроку инерции, знать, что задетое в разговоре однажды, закрепляется, единое из конгломерата бесконечностей, – и становится единственным, в осеннем саду мечты… Мечты остаются в саду осеннем – и три, две, одна, – вынесут ненастье иль останутся хладны к самому хладу, – чтоб однажды, такса-путешественника омылась в пруду и стряхнула иголки еловые, иглы ежовые – прошлостей.

Так было со мной – и не сказать, лучше или хуже, – боль лучшая – выбранная, – иначе – радостней быть повешенным на верёвке любимого цвета, – не знаю, но посмею догадываться, все цвета пред повешеньем бесконечно любимы, и с тем – ненавистны до слёз сухих. Меня подобрали на трассе “Плато Безмятежности – Край Скитаний“, когда дремал у дерева, долистав блокнот недописанных рассказов: упущенные реплики, особо сочные эпитафии и каждое недопущенное, не исчезали, но ускользали в блокнот мой… Меня не держали – только искра жизни продолжала мерцание на подоле бесконечности и ни за что не желала гаснуть.

Он не представился – вернее, представился Сэнсеем: возрастом под тридцать (от силы – тридцать один), ясный взгляд, баритон, – вёл экипаж неопределённой значимости. Помню, у меня рука сочилась кровью, а по телу пробегали иголочки осознания – будто затекло всё тело, будто в параличе сонном, – и мир распадался: растрескивался, – и одна из трещинок стала дорогой, где Сэнсей и подобрал меня, – детали спасения помнит лишь тело: иногда – просыпаюсь от судорог, во сне, – и кажется, годы обучения – сон, поучительный и треклятый, сон, – как знать.

Отчего фатальность самоубиения? – Мне внушили, что иного пути, выбора и выхода, нет, – и каждый путь, что изберу, будет напрасным (забыв упомянуть – что каждый путь цветёт вникуда). Но этот Путь избрал меня, – так показалось в глубинах детства, так чувствовалось когда Сенсей подобрал меня и так видится сейчас.

Туман, дым сигаретный или благовоние, – запрещало рассмотреть стены, пол или потолок дома: всё что видел – силуэт носа собственного, клейкую сладкую кровь на шортах и капли той на блокноте. Сэнсей предложил сжечь одежду – «Ты уже умер – на что тяготиться изжитками…» – и дал одежду, мягче и любимее которой, даже через три десятка лет, не отыщется во всём мире – начинающимся мной, ко мне и приводящим, – раскрыл глаза Сэнсей, в чувстве, в ощущении, что захватило – когда грузики прошлой жизни распадались в Воздухе и приближали ко дню, когда направлюсь следом, – в той-же лёгкости.

Сколькие в мире – сейчас – лежат в кроватях инвалидных, лежат с искрошенными костьми. Лежат без разума и интеллекта, – вне силы мечтать создать что-то вне себя, кроме тягот? Сколькие отдали бы все дни оставшиеся – чтоб сойти с постели отчей, взмахнуть руками бархатными и развеять тягость прошлого по Воздуху? Сколькие отдадут всё – чтоб поделиться, что чувствуют?

~

Некий декан некоего университета обсуждает свою заинтересованность о поступлении одного тупицы. Речь – разумеется – обо мне: пятнадцатилетнем, не знающем и не видящем ничего кроме мечты, – и всё-же позволяющем вести себя, ослеплённый неопределённостью (у кого же не было мечты без карты к звезде-путеводу? – у меня и сейчас затруднения с точностью той). Мечтатель пойдёт, ослеплённый обещанием, по стопам самого беззначного действа, – и там встретит лучи путевода, обвязанный петлёю мирского, смотрящий на родину-Венеру напоследок.

Помню наставления получить Ультрафиолетовый Диплом о Загадочном Образовании Университета Бравых Умниц, – помню старание без осознания, помню непонимание: видят ли сами педагоги – о чём рассказывают… Верен ли предмет, изучаемый по учебникам – на примере истории – не ведаю, – но помню сочинение по истории, на тему «Изучение истории для аутентификации художественного материала» – и одобрение педагога. Многие идут в мясорубку, поскольку не знают куда идти дальше; другие – по смиренности; в моём случае – из обещания: дальше будет интереснее (после жизни, хотели сказать), – ни слова интересного в канве биомассы, мне не встретилось, – кроме «Человечество – сброд, нуждающийся в вожде» от педагога-весов.

Первый курс продержался – второй же не переносил, от студентов, тем и расписаний. Помню однажды – пришёл на семинар к педагогу, чьи пары пропускал до последней, – и поделился с ней, на английском, отчего не в силах посещать лекции: она похвалила моего преподавателя английского и рассказывала, что – если не противиться – будет только хуже и из солянки интеллектов на её парах нет и единого превосходящего меня, – и нужно противиться, – слушал её и слушал, опьянённый благозвучием голоса и милостью образа идеальной француженки, – коря себя за пропущенные лишь её лекции, готовый посещать десятилетие лишь её, чтоб жестикуляции матери, подносящей сладость к дитя, были адресованы мне, пока ветер времени не смыл молодость с лиц наших, а песок не сковал сердца… Быть жертвой – пустое; быть хищником – хуже; – мне наскучила тревога – однажды пришло днём, когда нога моя – пройдя тысячу миль – не направится в сторону прошлого, – где бы ни был и в объятиях чьих не оказался.

Студенты были грубы, зажаты, отроки разбитых надежд; помню шквал агрессии от одногрупницы, на вопрос, который задавал себе каждую ночь и рыдал ответом: «Чем займёшься – когда все мечты исполнятся». Немногие скрашивали студенчество, сбившиеся и новообретающиеся в парах гормонального шквала; педагоги – некоторые – были мне ближе, – особенно – в языках: каждый преподаватель литературы и английского, из встреченных мною и встретивших меня, – любовь до последнего вздоха, – увы, многие не произвёдшие вне себя и строчки, пленники чужих озарений.

Носила такие-же кеды и прожидала пару отменённую. Помню, к дням тем отважился вернуться за струны, – присел на скамейку к ней и – «Что в ушках?» – завёл самое тёплое и самое холодное, знакомство.

Прогуляла со мной – впервые – в Парке Лунном: ознакомилась с этюдом – где вылепливал привычное по-собственному, – и сказала: Тебе дано писать классику, – приятно, иногда, поверить Весам. Встретили знакомую-тельца, прогулялись по лесу, – телец оставила наедине, не в лесу – но близ парковых скамей. Вспоминаю с сожалением – о поступках о своих: иногда – стоило действовать, обнимать, говорить и чувствовать намного иначе, нежели подсказывала инерция мира – обещавшего интересности и грозившего карой за противление.

Хватило бы теперь мне, смелости собрать вещи, уйти из дома и переехать, подобно себе шестнадцатилетнему, к едвазнакомке, – не предупредив ту? Девочка без внутренних половых дифференций, поделилась кусочками из детства и приняла, не рассказав про призрак из зеркала. Призрак жил в зеркале – и выбирался на променад-квартирник: метал в нас тарелки, отключал горячую воду когда смывали масло послемассажное, скрипел паркетом, делал нам выйти в окно и являл прочие радости со-жития с призраком.

Вторая, о чью плоть нежился, – вторая – шептавшая про любовь, – и первая из сказавших напоследок: «вновь влюбилась не в того человека…». Расставание оставило у неё три томика манги (прощай, библиотека), чехол гитарный (утеплённый) и ещё что-то. Многим нужны десятилетия – мне же хватило месяца-двух, чтоб ощутить, какого это – когда принимают всё время и не одаряют и лепестком благодарности (и теми двумя).

Женщины, мужчины, – кто мне ни встречался, – кажутся уязвимее и ранимее, сколь дольше знаком с ними. Помню, жил у неё, – затем – она у меня, в созданном нами потоке безумия: каждый хотел отвлечься, – что же привлекало к ней, если не молодость и пары гормонов… Поздно обнимать на прощание – через пять лет, – но было бы неплохо.

Нравилась каждому – кроме меня, – образ развеивался, или не был образом. Помню её – «У меня есть деньги» – когда угостил мороженым с корицей и не смог разобрать природы некусабельной палочки принесённой… Жизнь вкусна воспоминаниями о мгновении – когда однажды пробралось в сейчас, – и не остаётся другого, умирающему, нежели быть собой.

Весы выслушала историю о тяготении – и просила, чтоб не убивал себя. Дождь стучался к нам, – не открыли – но наблюдали бурю в небесах, кричавшую: оставь её – и следуй зову сердца. Никогда не поздно – собраться и уйти бессловно, от наскучивших.

Хорошее, плохое, – окрасы одного; что-то свило нас – и поздно отрицать, – и стоит принять то, в пяти тысячах шагов от воспоминания. Нарушать обещание не постыдно, – но благодать тебе, за минуты волшебства, что мы уделили в соприкосновении.

Ушёл от неё, в конце первого курса. Покинул Академию Бравых Умниц – на втором курсе, – и отправился в странствие. Ради Мечты.

~

Тяжело не сожалеть о уюте, которому не знаешь цену, – в окружении незнакомцев, каждого – с историей, – тяжело встречать многое и многих впервой, – и каждый, незаметно дня тебя, влияет на тебя, – можно выбрать окрас, но не отсечь то. Рассказывал себя по-новому: каждой кампании – иную версию ществия своего, – запутался и вдохнул глубже чем когда-либо. Многие воевали, убивали, грабили, – некоторые ели человечину, и один показал на мне размер своего пиршества, блюда для брошенного смерти в пасть: от бедра левого – до стопы.

Встреченные помогли развеять мою агрессию от окружения, – избавиться от не-моего: выслушивали, любопытствовали и заботились. Встреченные представили мир в ином свете – не добрым-злым, – но таким, где и гитаристу-поэтисту найдётся место, – пусть в переходе – но с гитарой и мелодией в руках и сердце: ля-ми-ля-си-ля-ми-до-ля-ми-си-ля-ми. Репетировать было негде – но что за чувство, когда сонным просыпаешься по внутреннему будильнику, выбираешься из трамвая, бредёшь пару километров до заветного перехода и аккумулируешься в сейчас, – и не важно – наиграешь ли на ночлег, – когда уже наиграл на бессмертие, в вечности мгновения.

Романтизм – зеркало двух сторон: много чувствуется, читается и пишется иначе, когда встретил то и поучаствовал: спал в холод, на скамейках заброшенных, в парадных и машине заброшенной; грелся листами альбомными и заливал пламя души скорбящей, вином дешевейшим, – иногда – закусывал вкусностями от слушателей. Чтоб продержаться ещё сутки – нужно так немного, – чтоб отдаться отчуждению страниц чужих, подобно учителям литературы из пленённых чужими произведениями, – и всё-же, и всё-же, и всё-же… Человечество бессильно над столь простыми проблемами – столько веков, – и благодать вселенская, проходившей мимо обессилевшего гитариста на скамейке, – угостившей хлебом.

Что бы ни встречало – с моей стороны, разрешалось по-моему: делал то что мог – музицировал: на скамейках, в душе и переходах: превращал попрошайничество в глазах чьих-то в метал-шоу: риффы, отрывки соляков и собственные кусочки, – сплетались и свивались: многое можно испытать на зрителях, – но вспоминать, разумеется, приятнее – чем быть там. Меня выручали – но поселиться у Весов, не было возможно, – возможно, и стоило напроситься на встречу, разобнять и вселиться, – но сие было вне диапазона мыслимого.

Руки взялись за карандаш – и собрали первый рассказ, что взошёл цветком откровения над озером бессвязной лирики: история-заговор о влюбившемся в голос автоответчика и расслышавшем подмену. Невозможно определить – сколь далеко заведёт первый шаг, – но любопытно вспоминать и вопрошать себя: «и это – моя жизнь?». История расцветала за историей – в архив-блокнот недописанного.

Помню, нашёл нож – искрящимся в луже, – нашёл и каждое блюдо, сготавливал его помощью; оставлял под подушкой. Помню – от меня остались лишь истории и чувство, будто жизнь сжигает меня. Помню – провёл вдоль руки и не желал созерцать иное, кроме искр света.

Вера ушла – мечта смотрела на меня с грустью: досталась тебе – бессильному, – и умерла нерождённой, – нет тебе прощения. Вера ушла к другому – стало невыносимо: куда не неси меня Ветер, трясина осталась во мне. Двери непостижимого заскрипели.

~

Сэнсей выслушал меня полуживого – слова лучились, будто обучился неведомому языку и смог вышептать недозволимое. Сэнсей проволок меня в комнату с бамбуковыми стенами, шёлковым пледом и жёсткой-жёсткой подстилкой; выхаживал меня несколько недель и выслушивал потоки откровений, казалось, до последнего не определившись – что же со мной делать – и всё-же рискнул: «Можешь остаться – репетировать сколько хочешь и заниматься, – без беспокойства о плате, – на по моим правилам: покинешь меня – с полной головой ментальной валюты» – и рассказал про капельки желания, что размениваем на беззначное: вожделения, услужения, – на каждое, что столь далеко Искусству. Сэнсей оставлял в комнатке – где было по-прежнему столь туманно, что рассмотреть удавалось разве что душу…

“Кровать” отпустила меня через два месяца. Сэнсей пил чай фруктовый, листал мои рассказы и не заметил подкравшегося, но пригласил разделить трапезу – «Для чего Ты пишешь?» – и потянулся за печеньями в печеньице.

Отпиваю чай и смотрю на почерк – единственный из доступных мне и недоступный остальным – «Чтоб писать» – и засматриваюсь на сладости.

Сэнсей взглянул мне в глаза – по-холодному, будто присматривался ко дну озера – «Делаешь писать ради того, чтоб писать? Подайся в стенографисты – набьёшь руку на речах посредственных и изучишь тайное искусство пустословия» – и разрешил угоститься, – с тех пор, ерунда подобная голову мою не навещала.

Что-то произошло – внутри – и прозвучало – «Ради Мечты» – голосом не моим, но моим единственным, – будто глубинное пробудилось и обратилось к звёздам – в обращении моём к Сэнсею.

Сэнсей присмотрелся ко мне – улыбнулся и отвёл взгляд в окно, навстречу, собственной, Мечте…

***

Сэнсей сказал собрать рассказанное, на бумаге, в один присест, – и не выпускать ручки, пока пред мной не прояснится карта жизни. Сэнсей пил чай всё то время и разжёг свечи, когда повествование подошло к встрече нашей – «На том достаточно» – и удовлетворился упоминанием своим и оставил первым из моего, что не предал костру, – чем всё началось. Отвёл в комнату прежнюю – «Спать много не придётся – а больше пледа и досок, тебе ничего не понадобится, – но переберёшься в комнату побольше – если опишешь ту, или нарисуешь» – и обучил развеивать туман: представь бесконечность и обратись к той ладонью разомкнутой, – навстречу к Звезде-Путеводу.

Сэнсей оставил в комнате свечу и книгу. Помню книгу до каждого слова – и иногда нашёптываю блестящие в сознании строфы. Ни листка – ни карандаша; только вода и заварка чая фруктового.

Хрусь: ключ разъединил меня с миром, – чем больше лет проходит, тем иначе понимаю, кого – и от кого – запер и спас Сэнсей. Мрак поднял утомлённого – и отнёс за берега объяснимого, где открыть глаза – подвиг, а прыгнуть навстречу звёздам – больше чем греза.

Сэнсей обучил молчанию – «Каждому – и лучшему оратору – никогда не поздно заткнуться», – и мы безмолвили, месяцами, днями, – и промежутками вне рамок: ведь день – не промежуток от вспышки до угасания, – бесконечность вероятности.

Мне предстояло многое – и самая малость: преступить себя, расквитаться с прошлым и уйти незапятнанным, по лестнице собственных произведений, пересмотреть мир и узнать, отчего Сэнсей принял меня, выслушал, погрузил в безмолвие и направил в дерби – куда, не будь у меня мечта, зайти бы не решился. Рассвет и Закат играли в салочки – и заглядывали в окно: ученик подносил свитки на сожжение, наставнику бесстрастному. Сэнсей расстелил для меня занавес огня – и прошли годы прежде, чем рука мечтателя соприкоснулась со светом звезды-путевода, – годы, что вспоминаются лучшим из снов, годы у лучшего, Наставника.

***

Глава Вторая – Мышонок

Просыпались вечером – готовили чай, и занимались: шесть часов чтения и написания, восемь часов музицирования и совершенствование тела. Сэнсей обучал медитации – слову неподходящему – единению и подчёрпыванию с энергией Земли: когда сухожилия расслабляются и примыкают к нитям, окутывающим мироздание. Иногда уделяли одному себя больше чем иному, – и болезнь сбила меня с ног, вновь.

Сэнсей рассказывал, было время – когда путешествовал собирателем историй и наткнулся на девушку, продававшую свою жизнь, – и не понимает по-прежнему, сколь ловка продавшая себя – но пленившая собирателя историй. Сэнсей не был жёсток, не был груб, – взгляд рассеивал усталость и направлял, – а кости болели от тренировок и непривычности посадки. Мне нездоровилось неделю: кости окаменели и противились движению; судороги сквозили беспокойства сна; жар ссеивался всюду – а рассеиваться отказывался.

Ангина способствовала молчанию – но что красноречивее омытого потом, под пледом шёлковым. Сэнсей удалялся в сумрак – из дома, навстречу непостижимому. Что-то хозяйничало в комнате, где – помню наверняка – кувшины опустевшие от саке…

Мне хотелось попасть в мир, где боль бы отпустила – и оперила осознанием, – где мрак идёт навстречу – и не страшно: парить над кроватью и очнуться в параличе сонном – когда всё тело затекло куда-то – в полуметре от обрыва. Незримое навещало: шум в ушах, треск в комнате кувшинов и шаги по паркету, – ближе с каждой ночью… Прикосновение: страх, мысли и прочее, не успевали рождаться, – меня подхватывало – и помню момент, когда тело упиралось в воздух, – и несло в эпизоды, от которых оставались проблески – ярчайшие над моим миром.

Сэнсей покидал – но читал заметки и отвечал молчанием, – что, если пора уйти, уйти – не создав, но соприкоснувшись с Таинством Вселенной, – на миг, – когда мог бы выйти за допустимое и слиться с бесконечностью. Сэнсей поил чаем – но оставил затею: ученик угасает, сгорает… Прости, за предательство, Наставник.

Рука схватила карандаш – и повела нить слов, вслепую и всепрозренно. Слова лучились эхом – подхватывали руку и велись узором повествования, из руки угасающего… Благодарю тебя, Земля, за то – что родила и одарила Жизнью ничтожество меня, Мечтателя – родившегося Ради Мечты, – и одаряю строками, – быть может, собственной эпитафией.

Воспламеняется всё,

Чем стать не успел:

Сгорает мой человек.

Минуты утекали в реку -

Та вела, несла в мечту, -

К отзвукам заветов, -

Чтоб показать вечного темноту.

Осень заплетала обещанья в косы.

Я умру – обязательно умру.

Мёд лучится в рот, от солнца.

Весна – приди прежде, чем умру.

Солнце передаёт тепло

Идущему сквозь подол ночи, -

Тому не важно, что не выдержу.

Молчание стучится громче пульса: Тук.

Тишина закрадывается под кору деревьям,

Милейшим из милейших – под нижнее под светлое,

Мне пробирается под кожу, – дождусь, дождусь весну

Дня памятного, – кто же, меня встретил в ночь во ту…

Сновидение мечет по стенам,

Вытаскивает к подпоркам мира, -

Страх, тебя стоит выдержать, -

Чтоб распасться во ночи любимой,

По сторону иную – от занавеса,

Зрителя/м\и пантомимы.

Леди Судьба, подбери меня-автостопщика,

Выслушай, выслушай, – не обмани:

Возьми рейсом круизным – по парам невесомости, -

Напьёмся, накуримся, нашепчемся всласть.

Тебя прежде боялся – знала ли -

Подобно отражению, в зеркале, меня умершего,

Подобно растаявшему в раме двери.

Подобно ушедшему в мир – куда вдвоём не пройти.

Благодарю каждую в кого влюбился

За хворост безответности – спасительный -

В костре декабрьском, в соблазне сумерок

Поддаться вою уходящих вникуда.

Благодарю каждый

Встреченный лист клёна,

За трепет порхания,

За прощение ветрам.

Благодарю мечтателей,

Странников и незнакомцев, -

Расстанемся, укроемся, -

Останемся в ночи и мечтах.

…

Роняю голову на подлинник

Истории Историй – и подделку, -

Единственную…

~

Гитара поёт – покинутая, без надежды воссоединиться.

Меня отключало и переносило из воспоминание в воспоминание. Лихорадка не отпускала – ей было некуда уходить. Что-то осталось – в воспоминании – могущее спасти, но убивающее: бархатное будто крылья бабочки и снежное будто плед мой, благозвучащее флажолетами и обращающее в стаккато – стоит подступиться, – что же оно, – что же за воспоминание навеивает Воздух во косновении ко струнам…

***

Луна подсматривала за мною: пальцы цепляют струны – с напором, но неумело, – арпеджио песни, ради которой взялся за гриф, – такое сочиняют в муз-школах, сказал репетитор, и играл в унисон мне; – иногда – ни одно слово не отнимет удовольствия музицирования… Заворожена благозвучием ми-минора – просит спеть, – надвинул наушники на уши, включил запись, заиграл в унисон, пропустил первый куплет и пел, – и не важно, насколько ужасно, – и не важно – звучно ли, – и не важно – ведь слушала, слушала и слушала, Воздух, свившая уют круг огня. Обняла в разрешении – развеяла смущение и затронула частицу близости.

Свожу руки в объятие – «Хочу, чтоб Твой поцелуй разбудил меня» – обнимаю саму юность и усыпаю в объятии с той. Трусики-шортики, далёкие близкие, – что же под ними?.. Корица хороша со всеми блюдами – не каждое блюдо хорошо с Корицей.

Откуда было знать – что через пять лет найду целую вселенную в строках сноба, чьи книги Весы брала в ванную – человелог-экзальтист-спирит-метафизик-альтруист, отрывок чьей статьи оставался в футляре гитарном – и возможно, единственный на свете, перепишется:

Край Космоса – где вьются лепестки роз, звучит музыка глубин сердца и снег сыплется раз в тысячелетие, приходящее с морганием и в моргание уходящее. Край Космоса – где глубинное поднимается до верхнего слоя кожи. Достичь Края Космоса – добраться до бесконечного поля: подснежников – произрастающих из неоткуда; роз – растущих из боли воспоминаний; нарциссов – растущих из тщеславия; лаванды – цветущей из мечты.

Достичь Края Космоса – узнать тысячи слов, не зная, откуда. Достичь Края Космоса – стать котёнком, смотрящим в окно февраля. Достичь Края Космоса – столкнуться со стеной воздуха.

Шагнуть к Краю Космоса – отстраниться от глупости собственной. Шагнуть к Краю Космоса – собрать с розы каплю росы и рассмотреть в той Вселенную. Шагнуть к Краю Космоса – задуматься о беззначном, но отвлечься на единственное.

~

Любила подобное, – и рассердилась – стоило мне оторвать страницу, – но приняла символически. Сноб писал: «Идеальная война – когда танки воюют с танками, на просторах полигональных, с человеком за монитором, – остальное – дилетантство» – и ничто не мешало согласиться с ним тысячу раз, – но чувство – будто у меня воруют мысли. Одна из книг была, метафоро-аллюзие-аллегорией на всё – и подносила многое в подобной форме: «Кошка Рыся питается кровью и мясом убитых солдат – в консервах, колбасе, пакетах псевдомолочных и прочем, – и обеспечена на тысячу лет, до последнего потомка. Вступай в содружество Кошки Рыси – или накорми собою».

Неприязнь началась со сноба – с её отношения к его мыслям, зачастую трухлявым и стащенным из головы моей; – помню чувство – будто каждое что напишу, создано им. Сноб поселился в голове – она обхаживала меня, – но его, бесконечно его, сноба в голове. Запиралась в душевой – на многие часы – и лгала безмолвием, лгала носящемуся в агонии изоляции.

Многое остаётся за кадром – задействуем нужное для создания настроения, из бесконечности возможного, – и всё-же. Весы уснула в объятии – но почти помню: выбралась, заперлась со снобом в душевой и скользнула в кроватку ближе к утру. Подозрительность – дитя неуверенности, – но и искренности.

Никто не спешит, никто не будит, – шёлковая бабочка поцелуя скользит на губы, остаётся на мгновение и упархивает по контуру рассвета. Весы – распаковала вкусности и сготовила мисо (случай единый – когда по отдельности несъедобно) с чаем египетским. Что наставило её отправиться на факультет человелогии и слушать лекции профессоров-глупцов-человелогов, не знаю и не любопытствовал, – но едва ли зов сердца, – если так – славно, что разошлись не попрощавшись.

Собираемся тратить её сбережения – на орудие искусства многострунное. Собрались, наласкались, разобрались и собрались, – полдень миновал. Чай остался послевкусием путешествий: идём же.

Выскользнули об руку, из дома, прошли пару – лет девятнадцати – с ребёнком в коляске, – мне расхотелось её: обнимать, держать за руку, касаться, желать. Озлобленность остывала во мне – ночами теми – и ранила её. Трамвай принял нас – подобно миллиону пар, взявшихся за руки наспех.

Трамвай распрощался с нами. Прошли до музыкального – подобрали ей классику со звучанием обесточенной электры, – консультант сыграл нам – будто паровоз набирал обороты и собирал крупицы упущенного. Расплатилась – «Будешь кормить меня два месяца» – и попросила сыграть.

Отправились к скамейке дубовой, разместились, – и минуты, секунды и часы уползли в словарь, бессильные передать слияние рук и струн. Прохожие ускорялись одни, оставались иные, – дети затормаживали родителей, животные – хозяев. Слушала – опьянённая и готовая учиться, стачивать ноготки и стирать пальчики в кровку.

Вернулись к вечеру – проголодались: наготовили лакомств и сомкнули глаза в объятии. Помню ту скамейку – одну из миллиона, но знакомую боле остальных. Воспоминание возвращает минувшее – но не преносит нас в себя минувших, – звучи, Музыка, из пальчиков твоих, детских и бархатных, игривых и тёплых, когда воспоминания сгорают в разуме умирающего и проносятся напоследок, – чтоб вернуть оставшееся за кадром, непрестанное всюду, – что же…

Ветер закрался в окно нас прежних – и разметал листы нотные, – быть может – крупица меня прежнего, готового поселиться в любом из мгновений, где молодость была лучшим украшением, а Ветер в голове приглаживал волосы пыльные. Что, если присутствие в сейчас – шаги нас будущих, обернувшихся и отмотавших Время? Можно сомневаться до бесконечности – но представлю на миг, что это так.

Сэнсей прошёл в комнатку – об руку с тенью: без границ и тела.

Конец Первой Части

The

Poem

Song

I whisper through my nights and days,

‘Cause there’se no one who knows thee ways

To stop cryin’ and forgive

Myself – I’ve lost my lover – can’t believe.

Your laughting’s cutting me through times -

Why cannot I swallow this knife?!

I sing my whispers – all the days -

And nights, – and callin’ to the way.

The dead-one”s looking from the mirror –

He means all things I cannot see;

His look means something quiet – it longs deeper

Then all the feelings filling me.

I’ve lost the master of my soul -

Cannot be anything it all:

I blow my veins with all this hates -

But something doesn’t lets me…

I leave my fate

And fly away – and see

Someone who surrounds me.

It’s coming closer and It says:

«Live is last chance,

Stop live in past, -

Let’s create our own dream.

I love You anything You mean»

I feel to askin’:

Who are You?

It’s answering

Throuhg being:

«I’m Ghost of Truth.

Stop telling lies,

Cause life – I see it

In Your eyes.

Never make close ‘em.

A-a-Ha-Ha

Live wants to stream

Through all Your dream.

Now let me be

Still someone who’s surroundin’»

I got myself

Again in bed

And felt my eyes still coming wet,

And Ghost was lookinin’ in my head – and telling:

«You follow me -

I’ll let You see

True side of reality» -

And took my fire…

I needed Truth, before my eyes,

And any dark time helped to rise.

Treasure or forgotten lifes

Still belongs to Dreamer’s corner.

We’re sliding throught

The forest – to my star.

I met my Dear – through ideas,

And raven can’t stop screaming.

We flew away -

And times could take my blood away…

I touched her stars in stream

Of this endless dreaming…

I’ve lived the History of Stories -

A thousands thousands lifes I’ve passed before ours.

The Ghost of Truth,

opened me eyes, -

All, All my Knowledge -

It was lies.

Come, Come Breath,

All I was before

Doesn’t matter

Anymore…

Fuck Yeah!

You’re gone -

Your Ghost has come,

I’m not alone -

With Darkness surrounding.

And now I know -

I wouldn’t fall -

It is my story – and my world.

I had to fall -

And flew alone

With fire – what is

Still my own.

Arrgh!

Can’t touch my face,

I’ve lost my voice

And heads – and thoughts -

I touched Her when – no anymore…

Now I’m the Ghost Keeping his cries

Who cannot forgive himself being in lies.

I slide through times and can’t forget

The hate of mine – and don’t regret.

I see the Ghost – who helped to rise -

My Dear – how could I forget shire of your eyes!

Come fly away – and we would stay

Gods we were preparing for.

…

Life is last chance,

Stop live in past,

Let’s create your own dream.

The Cosmos loves you – anything You mean…

…

~Wind whispers:

Times pass away -

Say: say – what would you stay -

What won’t be your graveyard?..

~

Time pass away-

And anything what says

Truth – will last forever…

~

Глава Третья – Шёпот Смерти

Сэнсей прошёл об руку с человеком без лица, без тела и без тела. Тень не плелась по полу, следом Сэнсея, – но шла об руку. Сноб писал – когда человек видит подобное, смерть близка, – и шепот смерти поселяется в голове, – и уходить тому некуда – и неоткуда.

Тень стала на колени пред мною – заглянула в рукопись и внесла несколько меток, – впоследствии не отличу почерк свой от почерка Тени. Сэнсей ушёл. Тень улеглась на меня и в голове зазвучало – «Посмотрим» – пока кувшины от саке разбивались один за одним.

Дрожь носилась по телу – до грани, где тело начинает нестись на волнах дрожи. Открывать ли глаза – в шаге от невозвращения – или потупиться в темноте собственного разума, в жесте от бесконечности. Отражение дотрагивается отражённого – пробирается из дальнего угла комнаты, легче тени, и скользит июльским клёном, бабочкой поцелуя, флажолетом из Воздуха, на губы иссушенные в жару прощания с памятными, ночами, днями, объятиями и поцелуями, – столь лживыми, сколь искренними.

Флажолеты собирались в горсть алмазную. Тень заполняла мне поры – но всюду, прояснялось: стены растворяются – и грань, что отделяет меня от не-меня, поддаётся гнёту ластика и уводит в поле бесконечного кружева, снежного и тающего с тобою. Мир рассыпается на облака – и идёт дождь.

Холод исчез об руку с теплом. Осязать себя – осязать Вселенную, всеначальную и бесконечную. Дотрагиваешься щеки – а клён, вьётся во Ветру и приникает к Озеру Небесных Лотосов на окраине Плато Безмятежности.

Ощущение исчезает с ощущающим – рука проходит сквозь щеку, не чувствующую холодка рук обагрённых. Если сие – Смерть, – на-что было жить. Здравствуй, трепет на кончиках пальцев.

Взгляд уводил – от себя к себе – по стене каменной, выше, выше и выше, – к Сэнсею, пившему саке из пиалы, на обрыве мира моего и окраине своего, – «Жду тебя тысячу лет» – звенит в голове – «Появись же» – и разносится по комнате чернилами, Картой Вселенной. Сэнсей предложил отпить из его пиалы – и рассказал, цикл вершится: что человек уже умирал в комнатке моей, на месте моём, – похожий на меня, бесконечно и всеначально. Мы созерцали – задворки сущего расставали с недосказанностью и вверяли очевидства столького, сколькое может смолчать душа человеческая.

Сон пришёл – тяжёлый – о ночи рождения, – и что-то, произошло по-иному. Ветер закрался в кармашки памятного. Сердце забилось.

Глава Четвёртая

Сэнсей плеснул мне спящему саке в лицо и, пообещал – придётся возвращать проведённое во сне. Сэнсей всматривался мне в глаза – но не отыскал и искры что мечется меж податливостью и агрессией, – и разделил умиротворение смеха в унисон Вселенной, – ведь вибрация чистейшая – смех всепринятия.

Сэнсей – «Ищи» – снабдил бумагой и машинкой печатной – «Продолжай искать – или смерть продолжит тем, что следует за косновением» – с участием большим вообразимого, – чтоб мне отыскать упущенное – оброненное в словах, сочащихся Любовью, – но возможно ли, человеку века этого, определить – кого действительно любил. Поиск обхватил за талию и впился в ключицы – но исследование и расследование любимые, бессильны в том: стоит докоснуться каждой – чтоб раскрыть цветок гранитный, абзаца Истории Историй, – отыскать заветное и, в парах того – рассмеяться: «Моя Жизнь»…

~

Это было раньше времени, о котором говорят “давно”: некто вышел из тени мысли и рассказывал то, о чём боялись думать: собрал наблюдения и впечатления в книгу и занялся информационным террором: страницы сыпались с неба, оставались на крышах, в подворотнях, отпечатывались на оборотах календарей, лежали в почтовых ящиках и разрастались по миру – до бесконечности, волей, быть может, божеств информационных – спасших голову тому, – волей божеств, пресытившихся пренебрежением людским. Некто путешествовал с чтениями – и был желанен: подписывал экземпляры фотокопий и всё чаще засматривался на лазурь неба вечернего – напоминавшую тому акварель подпорок мира, павших. Подпорки рухнули – и божества остались безучастны, – ведь каждое, чего коснулось божество, не преминет возможностью очертить светом себя, и отбросить тень на мир – прекрасный без того.

Некто собрал тайную библиотеку – и не известно (ибо IP не покрывал поля те) направленье к той. Некто мог быть мной в годах прежних – ведь нет точного ответа, что провернули божества в крахе подпорок, – Время сворачивается круассаном – если уметь. Некто презрел мироустои обывателей, – и был тем, кем мне хочется стать: проповедником нового века.

Исследователю не надобно гневиться на плоды исследования, – оттого, продолжим.

***

Глава Пятая – Дева

Встретит, на перекрёстке времени, поколений и пространства, с гитарой в футляре – и футляром на лямке чрез плечо. Иногда – встречается человек-откровение: виделись дважды – но расскажешь всё после объятий встречи третьей, – и разговор – круассан в ассорти общения. Дева угостит какао – так заведётся по первому слову прозоэскиза из блокнота французского – и расскажет мир из глаз своих, – однажды и напоследок, вне вуалей и туфелек.

Проведём вечер в угасающих искрах озорства – арки из полутомов тысячетомника Персидских Сказаний направят к чертогу недосказанности, где не рассмотреть и ясность. Дева поделится настроением, – на что – «Такая сладкая грусть в Воздухе» – разведу руки – «Ведь чувствуете – Чувствуете» – и дотронусь осознания – «Моя – или Ваша?» – холодного, – и останусь в ночи заснеженного поля – в сопровождении Ветра, звучащего мотивом – которым Великий Композитор живописал бы душу Девы. Ночь нашёптывает – «Расслабьтесь» – и пианист-путешественник разбавляет патетику Патетической, многозвучием джазовым виски со льдом – в резонансе пламени остывшего, рассыпается о стену хрустальную – свитую бесконечностью.

Молодость – центр Вселенной: вначале мы – сама молодость, – но относимся на окраину, волнами убеждения, сомнения и, времени, – радуемся или отталкиваем – но встречаем эхо себя прежних и, раз, смыкаем руки на спинах тех: встречаем радость с грустью, стужу с оттепелью, воду с огнём, виски со льдом, – и наслаждаемся многозвучием точки вечности в бокале мгновения.

Дева проведёт к лунному парку – чтоб послушать многозвучия секстета струнного, от рук белоснежных. Дым выбирается из сигареты – меж струн – обволакивает и согревает пальцы и дрожит с Музыкой. Дева заслушается – опьянённая сигаретственностью, ночью и спонтанностью что вьётся дымом на кончиках пальцев.

Время проходит – мимо привыкших засекать его. Дева предложит провести – и сожаление, грусть вселенская, – сожаление всесущее на полутоне со страхом, что всё вышло именно так и нисколь не иначе, что шахматная доска случайности расставила нас на удалении в бесконечность и, держись мы за руки или кричи в агонии, – нам не миновать движения по воле Космического Ветра. Дева выскользнет из объятий – и завьётся в Воздухе, птицей осенней – крупицей воспоминания.

Глава Шестая

Сэнсей – «Одного ли пола кастрированный кот и стерилизованная кошка?» – загонял в тупик по тоннелю баловства и, по мере моего исцеления, потешался и просил разделять пир отдушины, более и более. Истории собирались в стопку, с которой кот-априкот Акира взирал в окно – в бесконечность. Молчание и созидательность научили меня одному: стать умнее, глубже или многозначнее, невозможно, – но познать глубже и многозначнее глупость свою, поверхностность и беззначность.

Воздух смеялся с нами: будил, приносил листья клёна и забрасывал теми аквариум, утаскивал фрагменты рукописей в комнату Сэнсея, будил и сообщал о часе трапез – безустанно – чтоб разбросать кудри по лицу моему (Сэнсей распускал волосы – те спадали ниже подбородка, – и просил уподабливаться) и погасить свечи: Сэнсей ориентировался в темноте, во тьме и во мраке, и казалось – они с Ветром за одно, но не за меня. Присутствие свилось с привычным – прежде отличалось от сейчас бесконечность незамеченного: звоном в ушах, пульсацией в теле, расплывчатостью судьбы некоторых предметов, натяжением сухожилий и преходящестью напряжений, – так река остаётся на эскизе, без блика солнца во закате, без отражения арки небесной, без камешков-путешественников на дне или шумом уходящего воспоминания. Правды свились в танце порочном – бессильные над нами.

Сэнсей ушёл на “охоту” – вернулся с пятью свёртками плюща и грибов: подмешал те в чай и пообещал расслабление первого глотка, воодушевление третьего и уход пятого, – если меня хватит на больше чем сейчас. Вечер покрывал нас. Обратился к окну ночи той – и не смог рассмотреть леса, горы и облака, единственные и призрачные, – после глотка первого, – так и мы являемся кому-то реальному, мазками акварели по полотну воздушному, полотну миража.

~

Познавший более дозволенного – изгой: система щепетильна со вкусившими сок лимонный, себя истинной. Помню налёт презрения к себе-ребёнку – и многое, исходило от звавших себя взрослыми, что ребёнку знать и слышать незачем, – помню веяние простолюдинства – отсознательного – к себе: агрессии из недоумения – от антипримера, худшего – чем может стать человек, – вовсе не бездомным, вовсе не сколовшимся, вовсе не спившимся, – но пустым – опустошающим невежеством, пафосом и мелочностью, детей – одного за одним, – и рассмотревшим во мне, недостижимое.

~

Глава Седьмая

Город-Призрак принял меня обезличенным, честным и слепым, – чтоб перевернуть карты Пасьянса Судьбы, под арпеджио аккомпаниатора ночи. Осень сыпала слёзы Реки Небесной. Неопределённость расцвела – за которой странствуем.

Сидела на граните – во витиении пледа – собралась нерожденной, окунула лицо в ладонь, а другую обратила к прохожим, – подобно каждому из нас – в надежде на милость одобрения, от встреченных, встречающих и незнакомых… Прохожие оставляли монетки – но не медь в панировке микробов звучала в молении: слеза высекалась искрой и очищала медь в руках шершавых, иссушенных Ветром, хладом и одиночеством, – без намёка на уединённость: одиночество – окружение толпами толп; одиночество – звучание имени мертвеца; одиночество – окружение безличным; одиночество – идти сквозь пустыню жизни ни разу не обернувшись на тень и не сознав – чем являешься.

Выпечка отдаёт тепло и плоть – принявшей: круассан не умещается в ладони – но слеза понимания (когда Ветер понимает – взамен тысячам отвергших) [прости, Чтец, – уже, наделил Незнакомку чертами баллонки заблудшей, – не услышав и голоса той] проскальзывает по носику прямому, к леннонкам с отломленным дужком, – «Благодарю» – беззвучное проносится в головах телепатирующих. Уйдём? – уйдём: на окраину Космического Леса – выкопаем себе могилы и уснём на дне фантазии. Сошла с гранита, высыпала монеты аккомпаниатору ночи и осталась со мной в росчерках минувших ночи и вечера, – во единении объятия.

Незнакомка вывела на крышу тысячеэтажки: можно дотронуться неба – лишь рискни, и отщипни от облака кусочек. Отыскали местечко на двоих – расстелили плед и распрощались с прошлым, что обязывало говорить. Провела язычком по газетке – сорвала ту, наполнила травой из кармана и попросила огня, у рождённого декабрьской ночью.

Воспоминания расщепляют меня – достаточно ли их, чтоб разобраться во всём, себе и каждом, – и запутаться. Что-то мелькнуло в слезе Незнакомки – отразило искомое, заветное близкое, – и распалось о лепеста цветка гранитного. Дымок выбрался из самокрутки и обвился галстуком-шарфом.

Курили – и смотрели в даль, бессильные разъяснить себе, различие тьмы со светом, вершины и низины, леса и пустыни. Выдыхали дымок – и присутствие очерчивало контуры небеззнакомца. Смотрели в глаза – а рассматривали бесконечность.

~~~

Глава Восьмая – Опережая Метроном

Он курил на кухне, отпивал из хрусталя бокала и прислушивался к тремоло ученика, – хотел бы прислушаться, хотел бы, – на пороге путешествия в тысячи миль, встреч и прощаний. «Жаль покидать учеников» – звучало прежде: семеро лишались техничнейшего знатока музопостроений, – и вечер сей – прощальный: формальный и тёплый – когда не столь опережаешь метроном, сколь эмпатируешь к незнакомому, – откуда знать, про странствия, где переданное вечером прощальным – спасало от гибели духовной и бездомия. Ученик проводит мелодию к разрешению; разрешение – завершение.

Учитель оставил окурок в пепельнице, чай недопитым в полутоне от донышка – оставил нить пакетика обёрнутой о полусердие той. Ученик почувствовал – так чувствуют проводники пред замкновением цепи: оставил гитару на столе и направился к шкафчику воспоминаний. Учитель взял инструмент, подстроил, прислушался к себе и озарил вечер прощания заглавным произведением Барокко, начинающегося затактом с основного трезвучия: ре-фа-ля…

Ученик шёл по коридору – с шарфом в руке – шарфом цвета морской волны и ночи. Ноты передавали произведение – но не необъяснимое, дышавшее за барбекю нотоносца. Ученик смолк – и пассажи вели маэстро исполнителя, разделившего отчуждение скорби с маэстро композитором.

Ученик не понял бесценность подарка – и пройдут годы, прежде чем согласится отдать руки, чтоб вернуться к вечеру прощания и внимать языку нюансировки баховских форте-пиано-пианиссимо и ларго-престиссимо. Шарф передался Учителю – с историей о Ловившей Тени Грядущего, на побенежьи реки времени, и вовлекшей в лассо памятного. Человек наделён психомагнетическим действием созвездий лунного, солнечного, меркуристого, юпитерного, сатурнического, венерианского и остальных.

Ученик рассказал и попросил – «Вы держите путь по лучам Звезд-Путевода, – подарите той шарф, когда лучи той будут теплее солнечных» – исполнить мечту. Шарф обвил покидающего – и расставаться стало не так холодно, – так чувствовала и Ловившая Тени Грядущего, понял Ученик и усомнился в чистоте слов той. Учитель поднёс урок – что будет раскрываться и цвести в сознании Ученика, – до поры – когда можно поговорить с воспоминанием.

Каждый по-своему Учитель – по-своему Ученик, – нисколь иначе. Печаль сквозила в жестах – бесконечная и прекрасная… Ученик проводил Учителя, – чтоб приникнуть – чрез годы – к произведениям фармацевтического искусства.

~~~

Глава Девятая – Скажи Гедонизму Да

Тела грудились в порывах экзальтации и прочего из словаря снобов – бессильные пресытиться вожделением, пленники ненасытности, застыли в масле, выставленные на мольберте в уголке комнаты теней. Тень сидел на подоконнике, – разливал растворитель из бутылька – по одеяниям своим, платку носовому и нашейному, – дивился таинству соития собратьев картинных и проскользил во вне – сквозь стёкла, пером во ветру. Иные резали торт грибной – шпателем – и раскладывали на палитры, по кусочку.

Живописец токует с живописцем – «Будь средств достаточно, – не брался бы за Музыку – но содержал лесбийский оркестр лучших из лучших, – когда действо главное – за занавесом» – и домогается палитры того. Коллега присмотрелся вслед упорхнувшему товарищу – «Видится – рынок живописи отчистился от конкуренции» – и смекнул, что можно бы оставлять номер карты (без пароля и трёх цифр обратных) на обороте холста. Натурщик храпел – голый, пьяный, под картиной, в обнимку с ситаром – полным самокруток, – и телескопом в шишкин лес.

Живописец поддел шпателем паркетину и обнажил святую святых –владельцы тысячи названий, – проводи соседи снизу ремонт и попади в нужное отверстие – сорвали бы джек-пот, – но нет: вещества нужны для смещения осей восприятия – наука ради Искусства – и обнажения нервов и вскрытия вен в выражении невыразимого, – и подкупа натурщика. Коллега подполз к Натурщику и вызволил телескоп; бросили монетку – сегодня вкушаем дары природы, – процедура прежняя: раскуриваем подругу никотиновую, крепим подругу наверху, помещаем в простреленный бок бутылки, наполняем ту парами озарения, вручаем сотоварищу, – и пусть высосет её подобно бывшей. Натурщик дождался очереди – что ни говори, к дарам Леса не привыкаешь – но отказываться не стоит, – «Приятель рассказывал – приучили котёнка: собирались барабанным кругом и пригласили котёнка, – котёнок пыхнул – а затем приходил и мяукал к своей очереди, а затем постоянно, – стащил весь товар и продавал им-же втридорога, – впрочем, не верю что не сошлись на двойной цене…», – пыхнул и, забыл про котёнка, – «А давайте – Мокрого разведём?», – недогрек.

Мокрый – романтика вентиляции лёгких: переходит из легенды в легенду и обесчещивает школьниц одну за одной, – пользуйтесь, ребятки, – моих нововведений нет – оттого будто свечу фонариком на нашедшихся в шкафу, – но всё-же: лишаем бутылку объемистую дна, наполняем ведро водою, проводим манипуляции с плюхой и, под финал, – подаём в рот. Делов-то. Пробуйте, детки, – пробуйте, пока взрослые заняты тем-же.

~~~

Глава Десятая

Плед пеленал его – подобно любимой, неспособной на большее. Жар подступает к голове – «Смерть?» – и глаза размокнулись: звёзды сыплются серебром, сыплются из глаз и усыпают мир. Холод-приятель не позволяет забыться, пламя-согревайка-дрожь (капля тепла собственная – генератор тепла) могла бы сойти втридорога юным африканцам; холод-приятель не позволяет забыть, что привело сюда и что отступать некуда.

Он умирал – спал под звёздами, на крыше тысячеэтажки, в лоскуте шёлковом – изящном и беспомощном, – умирал – и искры просветления мерцали в приближении. Она приходила однажды, – стоит рассказать про других – станет злодейкой, – а упомянуть жертвенность той – святейшей, – нисколько: ни злодейка – ни святая, – приносила угольки в костёр гаснущий, – и не знать наверняка – добра тем, иль злодейственна. Что сказать про оставившую в ночи и на просьбу остаться в объятии на несколько минут, ответившую – «Ничем не могу помочь» – и унёсшуюся по вожделенцам, – кто приходит раз в сутки-двое, чтоб убедиться – но уйти в огорчении: ещё не умер.

Лицо иссохло папирусом с историей печали – не печальнее свиньи подопытной, чья кожа отходит корочкой в испытании очередного убивателя, – лучшее на что годится человек – просто умереть. Некто готов к смерти – та запаздывает: навещает вожделенцев покинувшей. Волдырь вырос меж бровей и лопнул несмываемой кровоточащей точкой, – цена прозрения измеряется в страдании: кого-то дрессируют в детстве, кого-то сжигают с собратьями, а кто-то умирает – дольше, чем многие живут.

Кашель заполнял лёгкие – громче и громче, – а времени всё меньше и меньше. Удушение. Казалось – одна деталь исправит картину мира: стоит лишь улечься по-иному или кашлять тише или попросить солнце о капельке медовой, добра.

Прощайте – встреченные, любимые и невстреченные, – был бы нежнее – знав что встречи последние, напрощание. Здорово – встречать кого-то раз в год-два, а других – однажды: устраиваете привал на берегу Реки Времени и оглядываетесь на бесконечность, вне баловства озарений и прочего, – подносите другому всё, чем были, – и зуд в душе, рассыпается листьями клёна. Его ли – тело испещрённое, будто взятое у прошедшего тысячи тысяч миль, – мы не знаем.

Глотать больно. Дышать невозможно. Прощайте.

~

Свет. Добро сочилось в капельнице – в руку, от которой кожа отставала чешуйками. Он посчитал, что свершилось, – и наконец, смог вздремнуть.

~

***

Круасовы с Грибами

Холотроп имеет спасительное свойство – прочищать организм (горло – непосредственно). Рог поднесли ко рту Некто – угощение угощений – после месяцев лишений. Кашель разрывал лёгкие – отяжелевшие – но не вширь: поток выводил недуг из горла.

Некто задыхался освобождением – высвобождение захватывало и воздух покидал: лёгкие, кровь, мир. Некто умолк. Оставим его.

Девушка отстранила рог от гостя и выключила свет, – если умер, достоин отдыха. Перенеслась в кухонную – тесто слоёное разморозилось, духовка разогрелась, а гость проснётся изголодавшимся. Есть ли кто там, – обратилась к голове и перенеслась в готовку.

Руки хладны, душа зудит – или мечта сбывается? – Пеки круассаны: круасовы – круассаны в форме сов или совы в форме круассанов. Нектар или мука, – равны.

Усыпает тесто мукой, пропускает грибы чрез тёрку и отвлекается на незнакомку в зеркале: рассматривает витки лица миндального, касается пальчиком щёчек впалых, ведёт до губ узких – будто у матери с портрета, – овлажняет пальчик и скользит по кудрям шоколадным, до подбородка, – обхватывает шею – мечту инквизитора – и приставляет ладошку к чаечкам-ключицам – что ведут к бугоркам плоти… Роняет слезу и сводит ладони на лице новорожденной. Ночь вьётся занавесом – быть ли акту следующему, не известно даже автору.

Новорожденная удобрила круасов грибами, усовила ножом из набора для карвинга и отправила дюжину собратьев испекаться. Гирлянды осветят путь твой, и различить звезду-путевод среди толпы астеройдов станет чуточку возможнее, – в ночи, обязавшейся унести одну душу – и принёсшую миру другую. Новорожденная укрылась рукосплетением и погрузилась в плед ожидания – иссушающий одних, питающий иных и умертвляющий третьих.

***

Боль разбудила его: будто кости выламывало – его сминало в выкидыш. Кровать мягчайшая – не сойти, – но пот остывает. Звёзды иллюминируют потолок: Созвездие Мечты, Плеяды Воспоминаний и Солнце Прощания.

Присутствие. Пространство скомкивалось от него к не-нему: нити всеприсутствия обходили покинувшего загон рассудка. Он отправился – бесцельно и с надеждой, подобно многим: зацепиться за знакомое из неисчислимого и упорхнуть об руку с книгой вопросов.

Коридор искрится воспоминаниями, – он одолевает плющ сожалений, траву напасти и стену существа своего – и пробирается в комнатку у монитора, комнатку на одного зрителя. Монитор искрился помехами: неопределённость ввеялась в очертания: слова собирались из обрывков фильмов, новостных показов и хроник лет убиейний человека человеком; звукоряд сводится мыслеформулами: «Поздравляем. Мир распадается –мечты исполняются, обещания остаются, мечты оживают а умершие идут – бесцельно и отверженно – куда бы ни вела звезда-путевод. Ты особенный – каждый особенный, не каждый понимает, – согласись вернуться – чтоб украсить мир безмятежностью; – многое, не успело открыться – и грусть Вселенной, угасать: познай Таинство Вселенной – соприкоснись с Ветром Края Обетованного и разнеси по миру, пыль серебристую – что сквозит волокна занавеса, – пока бесконечность распростёрта к тебе во всеблагодати…», – щёлк: редкость ли – вечность остаётся воспоминанием.

Глаза открылись. Он парит – в стороне от кровати, на высоте той, – кто-то переносил без умысла тревожить. Тело не поддаётся – затекло в нематерию, невытекающее.

Свет. Дверь скрипнула – Новорожденная прошла с подносом какаокруассанным. Кто способен разъяснить – что творится в этом мире.

Тело обмякло – его отключило. Кровать тёплая и мягкая – будто облако в микроволновке. Новорожденная уместила угощения, зажгла гирлянды и оставила себя с Некто – томиться на огне мгновения.

Он рассказывал привёдшее к краху. Она слушала. Круасовы пили какао.

Новорожденная снабжала веществами весь город – благодаря друзьям-крыскам: Вассе и Абдулу, – кому честь – сеять О.С.В.О.Б.О.Ж.Д.Е.Н.И.Е. Некто рассказал про странствия – про вечера в переходах и дни на полутоне минувшего с грядущим.

Некто умолчал вершившееся позади глаз, – то желало места тенного. Луна заглядывала в окна – и оставила слова Новорожденной, двоим. Тени под глазами Некто разглаживались – но плоти и душе, не статься прежними.

Новорожденная – «Сколько наигрывал?» – смотрела кротко, любопытная.

Некто – «Столько-то…» – оставил суеверия в объятии девушки-тельца

Новорожденная – «Ну неплохо…» – радовалась гостю и про себя, согласилась оставить того, – без просеб, обязательств и обещаний.

***

Мы исчезаем

В исполнении мечт.

Странница, Странник,

Мир вам – и Вечность.

Глава Одиннадцатая

Хворь вернулась. Сэнсей потешался над моей смертностью и поделился – «Боль – видеть рукопись незавершённой», – на что – «Умру – но допишу прежде» – глубинное отозвалось. Общее – в каждом – ведёт к недосказанному; преходящее видно в движении, но непреходящее – обратно.

Жар поднимается по ногам, забирается в голову и иссушает. Не жесток ли, выбор жизни, скользящей по умиранию к смерти? Мне подарили место – желанно вернуться, из поля заснеженного, из уголка предсердия, – и важно ли – что дальше – когда смерть моя, меня не опечалит.

Смерть моя

меня

не опечалит.

~

Воспоминания играют арпеджио на арфе чувства. Помню, не начинал знакомства – пока ко мне не обратятся, – видел себя уродливым, и не было причин обременять кого-либо собою (скромность природная – многим недостижимая) – но музицировать на пороге виртуозности и собирать объятия очарованных – заслуженнее смелости словообращения.

Печатать становилось сложнее: пальцы легчали а клавиши тяжелели – и помог бы мне мыслестенограф, прикреплённый к мозгу меня-подмены. Многое исполнить проще – если исполнит кто другой, руководимый тобою. Пальцы стирались о клавиши – а симфония не звучала, – собирались в послание себе прошлому, ставшее мне прежнему – посланьем из грядущего.

Здравствуй, каждое сейчас меня минувшего.

Кто бы и что бы ни лгали о «написанном на роду», правилах мира и истинах, – послушать совета значит приблизиться к слиянию с советчиком – а каждый отдаёт другим то, в чём больше всего нуждается… Занимайся – собственным: музицируй, созерцай и создавай, – и отвергай бессогласных, кто откажет в уединении, – но отвергай и бесследных, – отвергни каждого/каждую, в час свой. Молодость – ценность бесконечное: молодость – венок лавра на голове каждого образа и воспоминания, – обращаться к плодам молодости трепетно об бесценности каждого сейчас.

…

Уходи – прежде, чем иссякнешь. Выработай язык собственный – и почти вниманием смогших понять его. Даже птица в полёте над заснеженным полем значит что-то.

Ты умрёшь – и каждый советчик, – советы не отгоняют смерть, чем бы та не предстала, – и незачем, идти по земле – на пути к Звезде-Путеводу.

P.s.Сколько лет ни пройди – оставайся верным истинному себе: мечтателю, гению, безумцу, художнику мыслеобраза.

P.s.s. Воспоминание – наибольшее, что кто-либо и что-либо способно оставить тебе, – так и с тобою.

Мрак сгущается – перечитываю послание от себя себе, – по-честному, никто – даже Вселенная – даже мы – не знаем сути собственной, до общения с необъяснимым и возвращения.

Что же происходит с этим миром – и что у нас общего, кроме присутствия?

Дождь приминает дом к земле и краска сходит со стен – безвозвратная.

~ ~ ~

У каждого и у каждой найдётся слабость в сладости – к кому-то иль чему-то. Помню, влюбился в преподавателя литературы, – первый удар порога формальности к межличностному, – но нужно ли доводить до крайности общение со встретившей и прочувствовавшей пары неопределённости. Мне исполнилось шестнадцать – а ощущал себя крафтовым деревом, размотанным по миру.

Волосы кроткие – высоковероятно, Скорпион, – и голос, вьётся меж ушей по-прежнему: «Ребёнок – почему это с Тобой происходит?!» – на поток откровения, звучавший к ней, в неопределённости. Скорпион лучилась решимостью и силой оспаривать истины, озвучивала то – о чём большинство боялось думать, – и мы встретились позже: помню, музицировал в переходе и прочувствовал знакомое, – Скорпион изрекла пропитанное укором, – так наставники и разбивают сердца, – и провести черту формальности и межличного, не удастся – ни глупцам-деканам, ни прочим, – ибо формальность – обёртка неправды. Встретимся – прежде чем нарцисс молодости развеется прахом над Рекою Времени…

Вспоминать – возвращаться по Реке Времени и замечать каждый проблеск, оставленный в тебе кем-либо и оставленный тобою в благодать кому-то. Вспоминать – возвращаться и собирать себя, рассыпанного в неумелости жить. Но счастье ли – возвращаться, перепроживать, порхать в воодушевлении и утопать в сожалении, – приносящее свет – вне нужно/не_нужно.

Жизнь готовит каждому сюрприз – мне, верю, ещё один, – за благодарность до последнего. Каждый, каждая, поделились невыразимым словами – проскальзывающим сквозь воспоминание: многое не чувствуется когда мы – лица действующие, – но созерцание переносит в кресло на одного зрителя, – и просветление соприкасает с негласным. Мы могли бы делиться собой из здесь в сейчас – но желание оборачивается в самонеприятие, – и стоит перестроить мир, чтоб понять и действо, и метафору того.

~

Глава Двенадцатая – Ограбление

Некто вошёл в магазин – скользкий для дверей и прозрачный для камер. Продавец оглянулся – и попрощался с тенью старушки-кошатницы. День сщуривает глаза – и прохожие, незнакомки и незнакомцы, осыпают мир презрением.

Некто зацепил тележку-корзинку и пошёл по ряду продуктовому: консервы, тесто слоёное, печенье, крупы, сыр плеснёвый, чай – бергамот с дикой египетской розой (из отсека особого), сахар в россыпи тростниковой, струны (странно), женщина (24 года – компактная, шате), платок нашейный шёлковый и зубные паста-щётка. Продавец рассматривал пространство – точку из неисчислимых, – что-то привлекало и отталкивало, – так нужно, так нужно. Ветерок просочился в дверь – свился нимфой рыжекудрой: расчёсывалась на подоконнике, рассыпчатая на созвездия воспоминаний, в потоке денном.

Некто дошёл до кассы. Продавец смотрит на нимфу, безучастный к игровым энергетическим моделям сущего. Некто открыл кассу, взял купюры и приместил к продуктам, – продавцы не противились, – в праве ли мы порицать, – никто не в праве.

Нимфа сплетала кудри – вечерело. Тени проскальзывали и выскальзывали – но Продавец оставался безучастным: Нимфа – весточка покинувшей, – стеклянная комнатка мира рассыпается – зовом Космического Ветра, – и зло ли – во встрече Мечтателя с Мечтою, через века: забывшийся вернулся в дни – где дышал глубоко и страстно, напитывал пустоту межатомную мечтою, а себя наставлял следовать Мечте, – пусть оставляем мечты, Мечта нас – нет. Некто протащил тележку по ступенькам и покатил по плитам набережной, невидимый камерам, прохожим и продавцам.

Нимфа вела Продавца на самое высокое здание – вела шлейфом лаванды, завитающимся блеском изумрудов кудрей, – вела к обители воспоминания, чтоб оставить наедине с Мечтою – и распасться линиями эскизов той. Магазин уступил Пустоте – и никто не вспомнит, про что-то у набережной, кроме дыры в пространстве, – и чудеса привыкаются. Некто шёл дальше, дальше и дальше, – так нужно, так нужно, так нужно.

День уходит – всегда прежний, – приходит Ночь – всегда одна: Таинство поднимает подол-занавес, – и можно рискнуть собой – чтоб подсмотреть мерцания нематерий, что связуют Мечтателя с Мечтою. Некто дотрагивался звёзд – и вёз ношу спасения. Звёзды перешёптывались – тем интересно, идти в след, собирать ночь из осколков и задавать таинству значение.

Сова ухнула с балкона. Звезда столкнулась со звездой. Дождь мерцал.

Ветер нашёптывает. Дома встречают и провожают. История – сейчас.

Некто просыпается – но усыпает. Истинное – глубже “нас”. Молчание.

*

Глава Тринадцатая – Объявление

Некто вёл тележку об руку с Женщиной. Что-то изменилось, внутри, – поток сменил направление. Некто встречал подобное прежде – знаки – и осмотрелся.

Малоэтажки встречали сошнурованной парой кедов на энерголинии (можно закупиться шнурками), юноша и девушка шли об руку и навещали каждую “точку” (бак мусорный; – не зазорно), туман забельмил небо – и одна звезда просачивалась сквозь смущение планеты: Утренняя. Листок крафтовый – на стене изжившей многих и саму жизнь. Некто обратился к написанному и – ох – не смог различить, под покровом смога суеты – распадающегося.

И всё-же, когда желаем страстно – получим желанное, без оглядки на будущее несуществующее. Некто сорвал листок и понёс в россыпь света лунного – и приник к посланию, что изменит жизнь того – и каждого из нас. Серебро вилось нитью повествования – и очерчивало эскиз занавеса, поднимающегося.

«Театр Бесконечности поднимает Занавес

Мы – любители, страстные, – нашлись в пустыне жизни, чтоб воплотить недосказанное.

Можете приложить руку к поднятию занавеса Театра Бесконечности, – забрать предпочтение у ночного киносеанса в угоду променаду по набережной или созерцанию вечности в мгновении, – и расслабиться на зрительском месте Театра Бесконечности и осмотреться с чувством: его бы не было без меня.

Нас двое, трое, – не важно – когда Вселенная приходит на выручку, – и позволяет чтецу, соприкоснуться с исполнением.

Мы собрали россыпь пьес – двадцать пять листьев клёна – волнующего Озеро Небесных Лотосов, – что сглаживают рябь тревог и дотрагиваются сущего. Можете познакомиться с текстами, а позже – с историями витиения душ, мечты и антуражей.

Мы – сценаристы, аккомпаниаторы, режиссёры-постановщики и актёры, – любители страстные, – собираем истории из сердца и, привносим недосказанное в очерки чернил.

Театр Бесконечности поднимает Занавес. Забронируете билет – с нас история. Занавес – поднят»

Некто посмотрел на купюры – те могли бы послужить во благо, впервые за жизнь свою, – и у предметов есть судьба. Улыбка. Рассвет.

Глава Четырнадцатая – Размышление

Она проводит ножом по руке – стороной обратной: не страшно – провести и стороной обратной к обратной, – но можно упустить что-то, что поглотит позже. Нож – ласкает запястье, притрагивается к шее и скользит к щеке, – многие и не мечтали поменяться местом с тем. Слеза сушит кожу – сталь соскальзывает, ссекает в нить кудри и въедается в бровь.

Рубины окропляют сталь. Она отпускает орудие очищения – лаванда, в каплях первого дождя. Комната не утешит – но позволит утешиться вдали от наблюдателя.

Скоротечность заполняет нечто вне души и прочих выдумок разума, – склоняет пред скоротечностью собственной, – и быть может, человек – преклонившаяся пред вечностью в мгновении, очистилась за гранью трактуемого богословами и прочими из С.Г. (сообщества глупцов), – ни цитатор-проповедник-обетник, ни всевкуситель, не сравнится с прошедшей Единение. Она отключается от привычного – от категорий слов. Шепот вьётся соком с губ кремовых – значит иное, сплетается слушающим, словами.

Разбить голову о сейчас,

Преходящее и непостижимое,

Сладостное и кроткое, -

Оставить в том кусочек сердца.

Вечность, оставь меня

Щеночком, учеником, -

Выгуливать не придётся -

Оставь – и всё на том.

Леса – дом деревьям.

Горы – дом Ветру.

Озеро – дом Венеры.

Вечность – дом мне.

Остаться в сейчас – где пары сущего

Свитают из льна, свитают облака, -

Остаться – на Плато Безмятежности, -

Вспорхнуть на парах грядущего.

Сейчас – погреби меня

Вне мира, где хороши

Те, у кого есть, – а

Злодей – неимущий.

Интересно – придёт ли время всепроцветания, – или человек останется собою, – скорбела Она, а нож являл ту в мерцании рубинов.

*

Глава Пятнадцатая

Сэнсей отпаивал меня травами, саке, матэ и прочим, – о чём не мечтал прежде – от чего невыносимо ныне. Dream – в ассорти значений – захватывает на больше и дольше, – и глаза размыкаются реже и реже. Кто-то принёс шоколад, – Сэнсей сказал, Кот.

Кот был давним знакомым – вселял на домик зеркальный (чтоб никто не рассмотрел) в Космическом Лесу, у Плато Безмятежности по обе стороны от Реки Времени, – за каплю фиолетовую, застывшую. Сэнсей не запрещал выглядывать в окно – но мне казалось, главное вершение Вселенной сосредоточилось на кончиках моих пальцев, – словами иными, Вселенная задала процессу моему – увядающему – приоритет реального времени, – и Время растворилось за критериями иллюзорного. Шоколад – вкуснейший из пробованных мною – в три коробки, и на каждой – по коду: 911 – молочный с миндалём; 221 – молочный с карамелью; 303 – горький с ликёром.

Иногда – чудесно жить в одном мироощущении: ощущении новорожденного, ощущении дотронувшегося небес, ощущении всеблагодарности или ином, – в нас живёт столько личностей, сколько ощущениечувствоощущений: каждый принимает необъяснимое по-своему и носитель не в ответе за то, – наблюдение, стоившее мне многого, дойдёт до очевидности ни менее чем за тысячелетие. Вспоминание чудесно – возможностью перепрожить с иным фильтром взгляда, – интересно, чем откроется сейчас – сквозь шелест россыпи годов… Никто не знает – но отчего не помечтать и не обратиться ладонью разомкнутой, навстречу свету Звезды-Путевода.

Сколько пробыл здесь? Месяц, год, неделю? Мысли звучат голосом в голове – собственным, но отдаляющим и отдаляющимся.

Холод сковывает руки – суставы хрустят а кости скрипят в самоизморожении. Трудно собрать осколки осязания из гранита жизни и склеить те, – зачастую, на то требуется вся жизнь, до последнего вдоха. Окаменение пробирается с кончиков пальцев, – что за оплошность допущена мной, чтоб стать рассыпаться и без Ветра?

Переобращение требует смерти, – смерть – сброс энергии на перераспределение, – однажды не будет сил на совершение подвига сейчас, когда можно собрать цветы с поля неиссякаемого, воодушевления, – и следовать волей Ветра – за грани навязанного, но навстречу Мечте-Звезде-Путеводу. Мне не достаёт мудрости – чтоб сознавать происходящее и значимость того, – но чувство достаточно, чтоб действовать – или остановиться и засмотреться на звёзды. Не знаю, про что моя история, – и про кого, – но обо всём и каждом, что встретилось, встретится и встретит, – и не важно, по которую из сторон вообразимого.

Конец Второй Части

Глава Шестнадцатая – Под юбкой Ночи

Подпольщики собирались «Под Юбкой Ночи» – так звался бар-тет-а-тет для подпольщиков, контрреволюционеров, косплееров и прочих аутентистов восьмого дня. “Проснись” пылилась стопкой, – на раз сей – не очередной сорт удовольствия, – но газетка крафтовая с пропиткой чудейственной. Иногда бездействие – продуктивнее олития поля замысла потом, – согласились Подпольщики: Вселенная благосклонна к смутьянам-поборникам_правды – даже при полном бездействии тех.

Кто-то задел локтем газетки – и те рассыпались, будто мановением Ветра-Развратника, чуждого краям сиим. Посетители подняли рассыпавшееся – но не были в силах вернуть: произведения искусства субъективности вникли в руки чтецов и гонорар зазвучал в карманах Подпольщиков. Никогда не понять Вселенную, – задумался Подпольщик, – так и Вселенной не понять нас, вполную, – но полюбить…

Подпольщик – «Умру – и отлично, – всё шло к тому – на что задерживаться…» – задумывался о прошлом, рассматривая массу потенциальных трупов кругом и всюду – «Мир полон хорошего – и на-что ему мы?» – и вникал в новый контрзаговор. Мировое Правительство объявило о роспуске института стран и категорий: крыски-шишкари признали по всем сми, власть свои и господство, – и велели рабам прервать распи – но О.Г.inc. (Общество Глупцов Инкорпорейтед) собралось контроппозицией и – о боги – задалось перегруппировкой стран: Африку переселили на нулевой координате, а Индию – полярно, – и холод решил перенаселения, – но не полит-угнетения. Подпольщики стали доверенной силой Мирового Правления – крысок Вассы и Абдула, повидавших на веку своём больше и моего и твоего, чтец. Подпольщиков перебили – и двое, задались возродить Пацифизм из пепла сожжённых пластинок Ливерпульской Четвёрки; двое – Подпольщик и Подпольщица – вызвались из пепла О.С.В.О.Б.О.Ж.Д.Е.Н.И.Я., чтоб внести в смуту людского эскиз Свободы, ценой Жизни.

Подпольщица облачалась в мантию с подолами длиннющими – ходила тенью за Подпольщиком, могшей убить. Подпольщица избегала белья нижнего – чем пользовалась каждый миг пребывания с Подпольщиком, – русая, стройная и наделённая чертами женственности, неброскими и унитарными. Подпольщик наслаждался Подпольщицей – но её не хватало на долг верности, и каждый прохожий впадал в поле наблюдения приятным мальчиком, – и Подпольщик согласился взимать плату за всежеланную.

Подпольщики – смутьяны, бунтари, скептики и инакомыслители с начала начал – и пришли в мир, ведомые Меркурием, чтоб перевернуть устои и свести мир к гармони’и внутренней, что лучше внешней, – ибо «Гармони’я сокрытая лучше явленной» – вычитал Подпольщик у Дирижёра Теней. Ещё встретимся, Подпольщики. Вселенная впишет вас в Воспоминание.

Глава Семнадцатая – Повелитель Теней

Повелитель Теней был не из страшащихся по неумению лишиться бремя плоти – но Просвещённый. Просвещённый был из семьи католиков – и отличился в детстве, бросив в донат-уголок церковный записку со стихом:

Бог котячий – Котобог.

Бог своеверных – Сатана.

Чем обычный лучше,

Звоном из кармана?

Учение ваше

Не учение вовсе,

И изучать учение -

Не постигать истины.

Человек привык быть богом

Над убиенными и согнанными,

Над душами собранными к жатве, -

Но не над собою.

Вам бы подчиняться,

Сброд, ищущий пастыря, -

Пастырь вам – бродяга с бутылью,

Каждый – у кого не отсырело сердце.

Учение – шаблон-пропитка, мозгу сырому

И сердцу буйному, – мир до смешного обратен

И зло ли в сожжении эталонов платины.

Не знаем мы – и вы не знаете.

Богослов не умел говорить что-либо кроме заученного в детстве глухом – и читал полувслух, строчку в минуту, – слова срывались с уст того – псалмы и прочее – и всепотребимость тех не заставляла задумываться. Богослов посчитал клочок крафтовый благоверством и пропел слова лукавые, – ведь от Лукавого всё, что не Да/Нет, – т.е. трансдуальное злодейственно, ведь откажущийся от ада и рая идёт дальше, чем позволяет Богослову кошель. Прихожане разделились – голос прозревшего звучал в речи владыки, – что за глупцы руководят порой путьми людскими: поступай так, повторяй пока не помрёшь, слушайся нас и получишь однокомнатку на небесах, – ?!

Повелитель раздался голосом возмущённых – и собрал двоих, троих, – готовых отдать жизнь – но превратить Храм Антропоцерквизма (the Церковь инкорпорейтед) в гроб самовосхвалявшимся, – или аутентичный приврат-салун для распахнувших створки сознания.

Глава Восемнадцатая -

Revolution

Богослова уместили на распятие – чтоб ознакомился с предметом трактуемым – и провершили перестройку: женщинам на иконах пририсовали грудь, витражи снабдили люминесценцией, а двери сделались открытыми круглосуточно-всегодично, – чтоб истины стонов не миновали слуха людского; лазеры и техно, упорная с гинекологическим креслом. Тела грудились непрестанно и благоухали слаще ладана: солоновато-сладко, будто крекер во рту блудницы, – ладан сменили кокой – но и того не доставало: неудовлетворённость людского мирским росла диаметрально удовлетворённости. Стоит хоть раз в жизни пройти посвящение свободной любви (послевкусно скорбью).

Повелитель Теней понимал: плохо – и первое – и второе, – и презрел мирское, успев переиметь каждую из городка своего и скурив ни один словарь морфем, – и наблюдал: человек иссякал – чем себя ни обманывай. Лес принял Повелителя Теней – и встретил с Прокажённой, изгнанной Богословом; они построили домик на вершине скалы и завели бельчонка Джабраила.

Джабраил познал мир познающих и не ведающих – но соприкоснулся со вселенской печалью у одних и беспутства у других, – печалью претекающей от прародителя к отроку, будто История Историй была разбившимся кувшином, звеньями чьиими стали, – и Историю Историй восстановить удастся – если подумать, отдаться спонтанности и запустить пятёрню (иль десятёрню) в облако еженощное, Непостижимого, что приходит в перешуршивании ежей. Джабраил сбросился со скалы – оставил нить предсмертную, чтоб приютившие накормились плотью прозревшего (отчего бы – если возите “мощи святых” – не торговать мясом их?). Повелитель Теней вкусил – и остался веганом с дней тех, с пятнадцатилетия, – чтоб изъять колья наставлений из головы и приникнуть к Свету Первородственного, иллюзорного – и лучшего.

Повторять путь чей-либо – ошибка ошибок, – не проще ли придумать собственное, чем жить под чернью копирки (вспомните рабов заводов и рудокопов)? Смешай Белое с Красным – и передай другому; занавес негласен, единый. Судьба и Жизнь зависят от Сейчас, – и незачем вписывать в бланк “Пожелания” подслушанное.

Повелитель Теней оттолкнулся – к самой вершине: Жить – в соприкосновении с облаками, – нежиться о звёзды и тонуть в вуали Света Новолунного. Повелитель Теней примет заблудших – выслушает, рассмеётся и пригласит разделить пир смеха с бесконечностью. Повелитель Теней одним, Сэнсей – мне, – знает Историю Историй дословно – и нашёптывает Вспоминателю полумёртвому, – в вере раздуть пламя из пепла минувшего и перевоплотиться в чувство в глубине сердца: бесконечность – со мной, – и сердце, знай – следую, Следую Зову Твоему.

Не чувствую себя живым, Сэнсей. Прости – если увяну не расцветши. Цветок мёртвый – но расцвётший – ближе к серебру звёзд полуночных…

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~xX```

Страница сия размякла в луже крови автора, – оттого оставим пробел и, с уважением, одарим минутой внутреннего безмолвия.

Глава Девятнадцатая ~ Театр Бесконечности

Театралы репетировали пьесу «Фиолетовая Кровь» – по жизненному пути Эдгара Алана По. Сценарий рассыпан по репетиционной точке, стены обклеены нотами и конвертами донаций, которых не хватало чтоб завладеть помещением и открыть театр, – но чтоб репетировать, пока есть силы, и когда нет тех: прочувствовать персонаж и дать тому завладеть собою, – прочувствовать себя прежде – раздражители – и персонаж, – чтоб дотронуться всесущего, на осколках этого драного мира, пока возможно что-либо выше систем экономических – стойл от глупых людей людям глупым. Час до закрытия – но проведение благовещет им.

Тук – Некто попросил прощения за акт прерванный и разведал: труппа Театра Бесконечности – пред ним: неопределённые в числоколичестве, отроки спонтанности. Театралы предложили любопытствующему взглянуть на, возможно, последнюю репетицию и выступление единственное. Некто разместился у пюпитра и поставил ногу – по привычке – на подставку, не беззнакомый с эхом горестей Божественного Алана.

Акт развернулся. Некто расстался с пониманием – история светилась в авантюринах молодости, очаровывала свежестью подхода и вовлекала, – и не сказать – труппа пред тобой иль ты пред труппой. Акт закончился – время собираться…

Некто остекленел – виднелась душа – и вышел последним. Точка располагалась в заброшенном заводском здании и была достаточно бюджетна для верящих в себя. Общение началось раньше разговора – казалось, дверь не разделяла Некто от Театралов.

Театралы рассказали про россыпь произведений – романов, лирики и пьес – и намерение оживить каждое, – рассказывали страстно и по-ранимому (так ребёнок рассказывает котёнку о Мечте) и, поделились, что давно бы бросились в реку – не живи каждый день и каждую ночь, Ради Мечты. Некто слушал – слушал и дивился: мир полон безумцев – отдающих себя Ради Мечты, – полон гениев, – и одним, ночью сей, дано воссоединиться с Мечтой. Труппа состояла из Странник-Аккомпаниатора, Нимфы Рыжекудрой и Дитя-Мечтателя.

Некто вопросил – «Будь у вас сумма подходящая – приступите ли к поднятию занавеса немедля?», – и услышал созвучное глазам сомкнутым: вопрос – дитя ответа. Купюры перенеслись в руки Аккомпаниатора. Напряжение перекрасилось в успокоение: так прошедший из города в город Иоганн услышал знатного органиста.

Некто попросил исполнить мечту и похлопал Аккомпаниатора по плечу. Сделаем, сказал Аккомпаниатор, – приходи на премьеру. Не удастся, ответил Некто, – но постараюсь.

Некто ушёл – так сжигают стихи: в созерцании совершенства – ввысь.

Глава Двадцатая – Отражённый и Отражение

Аккомпаниатор греет руки: кипяток струится по рукам и набирается в раковине, – руки поддаются растяжке – большей и большей – и принимают тепло воды чувственной. Зеркало запотело – но круги под глазами видны отражённому, – «Ради Мечты», – и звездочка бликует стеклянная, с куртки – выше кармана нагрудного: свечение скользит по заслонке, Отражение с Отражённым, и соприкасает Мечтателя с Мечтою. Аккомпаниатор вытерпел обжигающее – ради свободы на грифе, аппликатурной и чувственной: свободы передавать себя без слов – но чувством. Стрелка проскальзывает получасье: отправимся.

Капли остаются на руках – игравших, скользивших по декам гитар и тел – и соскальзывают в дороге. Беспальцовки наскальзывают на орудия искусства – изящные до неприличия. Ноты отправлены в папку, та – в футляр, футляр – за плечо, – родной, после стольких лет…

Аккомпаниатор выходит из жилища, проходит по лестнице, минует ступени до единой и встречает солнце уходящее линзами UV-400 леннонок серебристых, – иногда, всё может быть идеально. Ветер развеивает подолы тренча, приглаживает волосы серебряные и милуется над подопечным, негласный и всесущий, наблюдатель всего и каждого, – и если кто и исполняет функцию бога, имя тому – Ветер. Аккомпаниатор скользит по воздушным потокам – навстречу Мечте, – прочь из минувшего, навстречу бесконечности.

Метро открывает двери, турникет пропускает к эскалатору. Прохожие, вас тысячи, миллионы, – вы так хороши, так прекрасны в преходящести дня, вечера и ночи. Аккомпаниатор рассмотрел станцию по-иному – глазами другого человека, кем был всегда – но осознаёт себя впервые.

Вагон подоспел – пустой: бабочка кружила от стекла к стеклу, без намерения. Аккомпаниатор уселся в краю-уголке – в новом самоощущении – и не заметил: бабочка-клевер, четырёхлистный, порхнула на плечо тому. Ноты позволяют скоротать вояж – ведь играть, пришедшим – не прохожим.

Аккомпаниатор погрузился в пятистрочие: ощущение возникало меж нот и вело, пьянящее и соблазняющее до разрешения, – чтоб запомниться лучшим из сейчас, лучшим из бесчисленных, сейчас… Младшеклассница наблюдала дирижирования Аккомпаниатора из соседнего вагона – и не преминула возможностью перебраться к незнакомцу на следующей остановке.

Поезд останавливается. Девочка уместилась напротив незнакомца – подозрительно, в пустом вагоне – и обратилась – «Вы Дирижёр?» – голосом певческим. Аккомпаниатор научился находить символизм во всём что обращает на себя внимание и уделил себя незнакомке.

Девочка смеялась словам Аккомпаниатора, а услышала про театр – огорчилась – «Было бы здорово – попасть к вам, – но средств нет» – и смутилась. Аккомпаниатор – «Деньги – одно из средств; желание – средство, старание – средство, чувство – средство» – подсчитал: пять остановок до выхода, – «Можешь посмотреть со сцены – но, не будут ли против родители?» – и посмотрел девочке в глаза-кристаллики. Девочка – «Мне не пред кем отчитываться» – сказала, родители далеко-далеко, и не беспокоятся.

Аккомпаниатор размыслил – «Репетируем каждый день, там-то-там-то, – приходи днём – чтоб, вдруг родители вернутся, не беспокоились» – и начертил карту к репетиционной точке и сцене. Девочка приняла, уместила лист в рюкзачок и вывлекла из рюкзачка книгу – «Возьми. Благодарность моя» – блокнот, в который выписано всё, что произошло, происходит и произойдёт с Аккомпаниатором, – чтоб появиться однажды – на периферии миров; подсказала взглянуть на плечо – и упорхнула в обитель станции новооткрывшейся. Аккомпаниатор рассмотрел бабочку – и расслабление расцвело от сердца по всему существу его: Мечта исполняется, – и раскрыл блокнот на странице дня сего: Волшебство.

Двери открываются. Аккомпаниатор выскальзывает, с футляром, нотами и бабочкой. Двери закрываются.

Поезд уходит. Аккомпаниатор выскальзывает из дверей – и Ветер вечерний встречает по-тёплому, любимца созвездий: проводит к залу и раскрывает двери. Первый Звонок.

Труппа встречает Аккомпаниатора. Зал полон, сцены заучены и всеспонтанны, – так и нужно, чтоб родилось Искусство, – Ради Мечты, без внимания к безважному, – так и нужно. Второй Звонок.

Свет приглушается. Аккомпаниатор разыгран – настраивается, подсоединяется, ставит подставку и размещается, медитативный – с чувством, что делает Ветер вечерний томным и тёплым… Кто-то из труппы не пришёл – осветитель Лев, – каждый человек ненадёжен – но львам ненадёжность не к лицу боле остальных, – оттого и не приходят.

Аккомпаниатор включает гирлянды всесущие – освещение лучшее – и возвращается в медитацию, тёплую, тёмную и грузную. Упражнение, растяжка и пассажи в замедлении, – отлично; трезвучие произведения заглавного. Третий Звонок.

Господа и Госпожи – Театр Бесконечности поднимает Занавес. Аккомпаниатор на сцене – за инструментом: молчание – рука левая на пятке грифа и правая на обечайке, – минута; безмолвие; смотрит в зал – заполненный – и чувствует покалывание в сердце, приятное. Левая в третьей позиции – Правая прикасается к струнам и извлекает трезвучие.

Зрители покачиваются в такт – созвучные сердцами с покалыванием в груди Аккомпаниатора: Музыка – ощущение меж нот. Руки сплетают узоры, нитью серебристой. Существует ли мир иного – когда Таинство Вселенной, по обратную сторону взгляда.

Разрешение. Опьянение – выше аплодисментов. Зритель чувствует.

Аккомпаниатор обращается Рассказчиком и делится крупицей Истории Историй – о ночи встречи с Таинственной Незнакомкой: принесла умиротворение душе мятежной, обняла, выслушала и приняла, – чтоб провести день в единении негласности: Весна, Музыка и Объятие. Рассказчик поделился образом той: полусапожки расшнурованы, изумруды в шали, глазах и локонах, – и объятие – теплее солнца июльского. Незнакомка утерялась – так расходятся судьбы, чтоб встретиться чрез тысячу дней – или один – и высказать недосказанное.

Рассказчик поведал об одержимости – и путешествии, где город каждый – встречал надписями почерка одного, – встречал Рассказчика его именем, Странника. Божество навестила Странника – дотронулась лица и привнесла ощущение бесконечного парения над бессмыслицей мирского, – представила минувшее в иной ипостаси. Странник рассматривал Жизнь – каждый уголок той: пересматривал каждую секунду и аспект под сотней, тысячей взглядов, – чтоб отыскать Божество в калейдоскопе воспоминаний.

Божество выпорхнула из закулисья – и слушала отрывки Истории Историй, очарованная. Странник сыграл произведения – что изучал в доброте памяти Таинственной Незнакомки с именем Богини Мира. Нимфа слушала сомкнувшего глаза – сомкнула глаза и заскользила по Воздуху, навстречу воссоединению.

Ночь вернула Таинственную Незнакомку Страннику, Странника – Таинственной Незнакомке, а Зрителю – покалывание в груди, что Древние звали Жизнью. Мечта исполнена, Странник, Незнакомка, Мечтатель, Вселенная: Занавес поднят – бесконечность вносится ветерком и встречает разминувшихся в зеркальной комнате. История чередует историю, – свитает Историю Историй, новую всегда, каждому – свою.

Занавес

Мечты

Исполненной

?Равно ли вспоминание грезы – вспоминанию действа, – и равно ли вспоминание прожитого в произведении – вспоминанию прожитого в “яви”? – ответ утвердительный, решение – за Тобой (не оборачивайся – уже готово дотронуться плеча ладонью мокрой)

Глава Двадцать Первая

Сэнсей пообещал пустить меня на мисо – «Если не исцелишься за три дня – нож спасёт тебя, а ты прокормишь меня месяц-другой» – и был весьма аргументирован. Угроза сменила центр и покинула поля контроля – пора ответить себе, хочу ли жить. Жар затесался в голове и, откуда знать, кипятил кровь чувственную, на напиток не для меня.

Минуты, годы и часы, смешались и затерялись. Небо смотрит мне в глаза. Сэнсей принёс чучело белки – та рассматривала меня, пишущего, спящего и обессиленного.

Птицы пели – но хотелось ли мне слышать их, или дар слуха не стоил чувства моего? Мир зримый – истинный ли: исчезаешь – едва моргну. Прикасаюсь к волосам, к телу, к дереву, к бумаге, – но чего в действительности, – и прикасаюсь ли…

Сэнсей принёс бутыль с водою. Муа открыл бутыль, отпил восхитительного матэ и оставил бутыль, – обратился через час – бутыль заукпорен, а белка неподвижна. Невозможно ли откупорить бутыль одну – дважды?

Умопомешательство – когда мир внешний стремится к истинному и смывает барьеры рассудков, осознаний и тлена прочего. Приобщиться к клети ума – скрыть Таинство Вселенной от себя, – что же заставило предков оступиться? Умопомешательство – прыжок в бездну всевысоты, навстречу содержаниям всемерным и окрасам передаваемым из губ в губы – из воспоминания в воспоминание.

Мир рушится – отклеивается от меня, – зачастую – с комками плоти, – на то не моя воля, но моё согласие. Сэнсей понимает больше озвученного, – или звучащее негласно – вьётся вне потока слов, столь близких и далёких к истине, сколь полёт бабочки – потоку мирского. Проснусь ли, – отчего меня волнует беззначное, с пальцами изящными до неприличия, – просящий аудиенции у Таинства Вселенной.

Белка сторожит от духов злых и добрых – даже Сенсей не в силах подступиться ко спящему ко мне, – волей рыжехвостой, – будь та человеком – живым и дышащим – мы бы сладили… Звезда проносится над домом – не Звезда ли Путевод? – и сносит в труху город нижестоящий; криков не было. Мир кажется жестоким – но жесток ли, – никто не знает.

Рукописи разрознились – но остались дружественны, благостью всенумерации: глава-часть-страница. Удивительно – сплетение слов, передаёт движение вселенной, пульс планеты и прикосновение света лунного, к коже альбиноске – снежной, шёлковой и свежей… Многое даётся в наслаждение, – незачем копать могилу ученику распятием, а слова загонять в счётчик.

Сэнсей волнуется – прочитал мои рукописи – «Скоро» – и кивнул в сторону комнаты пустых кувшинов саке. Белка – показалось – мотнула головой. Важно ли, что ждёт, – когда сейчас – лучшее из вообразимого.

~~~

Глава Двадцать Вторая

Белка разбудила меня – Сэнсей затачивал нож, ночью. Окно позволяло собрать пожитки, плед и понаблюдать действо издалека. Сэнсей зашёл в комнату – и ткнул ножом в место ночлега моего, а затем – «Возвращайся!» – выбрался чрез окно и, движение-в-движение, прошёл ко мне.

Сэнсей убил мой недуг – но мог и меня, не окажись сил во мне – перебраться. Белка подтвердила – а бабочка-четырёхлистник села на плечо мне, красочная в акварели предрассветной глазури. Безмятежность сквозила мгновением – но теми ли являются окружающие, кем мы знаем их?

Шёпот звёзд ведёт навстречу Мечте – оттого день отводится под сон: свидание с истинным – что приходит по сомкновении глаз обманутых. Сэнсей подвёл меня к вершине мира – мы делили самокрутку и меня понесло вверх: Сэнсей был со мной – летел в облака – и предложил обернуться: мы смотрели на нас. Ветер захватывал, подхватывал, овеивал и вёл – так не зачаровывают женщины, мечты и обещания: место сие – вне координат – ручей хрустальный, откуда сыплются откровения.

Сэнсей предложил мне глоток. Свожу ладони “лодочкой” и зачёрпываю, скажем, воду, холодней предсмертной ночи бездомного, – но с проблеском веры. Вера наполняет меня – заполняет голову, питает мозг и разбегается нитями вен.

Кто же подобрал меня полуживого, на трассе “Плато Безмятежности – Край Скитаний”? История Историй разливается по свету – цветами вариатизмов, – и отчего знать – отчего с одним попутчиком разговорился обо всё-навсё-привсё-всевсём и каждом, а иной – разделит безмолвие с подтекстом тем-же. Мир светится рубинами, авантюринами и изумрудами, – но замечает, видит те не каждый.

Пора – сообщает Сэнсей – если не хочу остаться и слиться с родником, – но захотел… Сэнсей решил за меня – и не знаю, быть тому благодарным или вырастить цветок ненависти, – но могу поделиться с тобой, я из другого мира, воспоминанием – о произошедшем со мной в обличии твоем, до разделения. Сэнсей зачеркнул эту строчку – но оставлю: нет различия меж произошедшим и произойдущим, – нет преимущества ни у одного меж позабытого и захваченного взглядом, – и время – не властно над событиями.

Мы вернулись – смотрели вслед себе упорхающим. Сэнсей ухмыльнулся – «Что ты знаешь теперь – о природе времени?» – и не ждал ответа. Белка пришла к нам – принесла орехи.

Истории, – сказал Сэнсей, – содержат то, что передавал тебе: подобны россыпи листьев клёна – безмятежных, ветхих и самоуверенных пред веянием зимы. Некоторые передают нам себя – незаметно… Утро.

Пора отправиться к Воспоминанию – замкнуть цепь и дорассказать себе, тебе, произошедшее с нами в этом о дивном новом мире.

Глава Двадцать Третья – Новый Век

Человечество замучило Землю – и Божество Мира обратилась к Верховному (по сравнению с Кем всевышний богословский – песчинка под ногтем на ноге) и молила исправить человечество и, ибо Землю не спасти, провести “сброс”: задать реалиям случайные значения и – будь что будет – промотать до мига сего. Земля рассыпалась каждую минуту мира, альтернативного тебе, я, – рассыпалась и скорбела на всю Вселенную, – а звёзды оплакивали ту. Высшие силы посчитали тебя, я, достойным настоящих чудес, – и перебросили по ту сторону краха, – и скоро, ты убедишься в том.

Допусти на мгновение – тебя выбросило на остров необжитый, выбросило из горящего моря, – и задумываешься о кварплате и пище – без вниманию к утопающим по ту сторону, – так и нужно – так и действовало человечество ведя Землю к распаду: проблемы других нам не к лицу, – но других красит разрешение трудностей наших. Планета раскололась надвое – и дома, люд и скот, полетели вниз, – чтоб вспорхнуть к Луне, сгорающими заживо. Некто заслужил внимания Силы – и был выброшен за отношения жизни-смерти, – чтоб встретить ужасающее: истинное – безликое, всесущее и непричастное, во отдалении от интерпретаций и отношений, – чёрной розе в груди обедневшей любовью.

Некто жил в роскошном викторианском доме – с двумя детьми, камердинером Виктором (мастером какао) и женой-азиаткой (гейшей стажа многолетнего и тяготением к какао Виктора) и писал классику века своего, – но что-то произошло тем утром: какао был безвкусен – а молнии-нити оплетали пространство. Некто встретил видение, озарение, одержимость, – что-то вспыхнуло и отключило того; дети встретили этажом ниже, супруга соблазняла на третьего, – предчувствие вывело из дому: Земля раскололась – и горящие живьём, выпархивали из расселины. Тяготение повело вверх – выше, громче, сильнее, – и Бум: Ничто – лимфы пульсируют по нитям электрическим, – Некто притронулся к одной – и выпорхнул в мир выбранный: вовне.

Голос в голове поприветствовал Некто – пора приключений, раз голос звучит в голове, – так началась одиссея к иллюзии, горькая одиссея, концу которой не встретить и сквозь покровы смерти, – но бесценная во каждом во мгновении, – так миг смертного равен жизни бессмертного – если лишить слова подпорок однозначности и привнести во губку-пласт восприятия чувственного. Некто подружился с голосом в голове – и выудил имя того. Двое – мы – шагнули в пасть тоннеля пустоты, единые в незнании.

Мир перерождался. Высшее избрало нас. Не всему нужны причины.

Листья, Дождь и Снег, – сметаются в одно. Дыши Бесконечностью. Глубже – будто впервой – и напоследок…

Глава Двадцать Четвертая

Откровения обрушились на голову Некто – мир привычный, отказывался возвращаться, – и представал проделкой иллюзорного, песчинки в пустыне и определённого в неисчислимом. Некто осознавал черту пагубную: пробираться в неизвестное и зацепляться за ближайшее к иллюзорному, – и не важно, где встретил ту и к чему приведёт. Некто сходил с ума – перешагивал на путь истинный, мановением мысли.

Что-то открывается – когда замечаем безвкусицу мирского – когда отрекаемся от обыденного и, котом, забираемся на окно – и домогаемся местности в раме оконной, – полагаемся на науку отсутствия перспектив и прочего – ведущего об руку но уводящего в бесконечность. Некто шёл безучастно – наблюдал инициацию знаков: круг зодиакальный влит в колесо сансары – и пучки света пробиваются сквозь то и уносят по одному, золотистому или серебряному, бронзовому или древесному, знаку – от Козерога до Стрельца, – и Тринадцатого. Голос повёл далее – и безумием становится ум – в мире отрекшихся от узд ума: брака, соцстраховки, льготных проституток, безлимитного какао и любви втридорога.

Мир переворачивался и выворачивался – поддавался мановениям Некто и подчинял, – Отражение и Отражённый, – будто полотно с самозапланированной инвертацией цветов, свойств и материй. Некто не встретил ни души – но напоминания и интерпретации, – на пути к кому-то/чему-то идущему навстречу, сквозь пласты и линии пространств, времён и иллюзий, – так иду к тебе. Никогда не задумывался – кто или что толкает двери в обратную твоей сторону, к кому бы или от кого бы ты ни шёл?

Божества встречали – единогласные в безмолвии, – приняли подмогу от освобождённого от пут многообещания. Некто разминулся с собою прошлым – разминулся незамеченным, – подобно каждому из нас, кто столкнётся с любовью любовей, незапятнанной тяжестью воспоминания, – и разминётся – и Магия рассеется – и роса развеется по виноградной по лозе, и впитается в листья клёна – кому участь: пространствовать тысячелетие, заскользить в объятия мира иного и поднести обрывки Истории Историй, Тебе, я. Принимать на веру многое – напрасно, – но рискни.

Кто знает – что происходит, когда отворачиваемся от зеркала, – не строит ли Отражение Отражённому гримасы. Сомкни глаза – позволь миру зримого исчезнуть – и окунись в пространное путешествие на дно существа своего, за пределы сознания, – навстречу непостижимому – чтоб слиться с тем в экстазе первозданного, Танца Вселенной. Миры соприкасаются: решайся – сейчас.

Воспоминание подхватывает – и подцепляет ноготком, обоину ветхую на окраине мира. Цветите – грибы озарения. Плетитесь и следуйте – каноэ мечтаний – ведите Странника навстречу к Нимфе из грёз.

Глава Двадцать Пятая – Когда-то

Когда-то Человек путешествовал без цели, поведал Сэсней, путешествовал чтоб здесь и сейчас своё застать в калейдоскопе антуражей и оставлять – действительно оставлять – себя минувшего на камнях пройденных и становиться ближе, комочком освоенной земли ближе, к себе скоротечному – но внемлющёму шёпоту бесконечности. То было хорошее время – когда-то-когда-то, давно-давно и нескоро-нескоро. Когда-то Человек замечал другого не ради себя – и не считал полного жизни умирающим, а полуживого – всерадостным, – когда-то.

Когда-то расстаться не было возможно – не про неразрывное замужество – но информация не настолько оглупила, чтоб покидать озванного любимым и упархивать на свет золотистый, на крыльях изгнивших, слов – «У меня никого нет» – и представяться товаром – «Свободна» – без налогов и пошлины за дешевизну натуры, изменчивую и переменчивую во всей красе лживости своей. Не злюсь – но позволю злобе высказать себя, бесцельную, – покидай меня, изжиток мирского. Когда-то согласие одному значило несогласие остальному, – без дешевизн всепригодности и резонации всежеланности.

Когда-то в груди не саднило, – что за глупое время. Когда-то чувство чести было всесущим – в степени менее примитивной, – честь и великодушие сплетались в глубине дыхания обнятых и пьющих Жизнь из паров обещания. Когда-то «лю» значило «Лю» и не саднило опилками лживости.

Поступки и Время – лучшие учебники Жизни. В жизни не писал по стольку – но История Историй делится эскизом, с озлобленным болезнью, но глотнувшим исцеления, – оттого распрощаемся с беззначным, – можно и распасться – не тронув бархата отпущения. Человек – существо странное, в приступах собственной важности, – обаяшка из концлагеря окажется последней тварью, лишь отмени снег пепельный и поддайся той.

Глава Двадцать Шестая – Сорок Третий

Привозили ещё и ещё – пололи мир косою смерти, на корм паровоза истории, – изваивали себе скамейки на берегах истории. Фюрер не был злодеем – соприкоснул исследование падения арийской расы и вредность смешения той с кровью иных, – и спасся от геноцида. Герой.

Так думал и Он – офицер концелярии, – сына устроил в концлагерь – следить за жидами в банных (одни выживали). Гордость Рейха – сущий Шиндлер из фильма. Что же за пепел в голове у внемлющих зову времени – инквизиторов человечности – не узнать, не посетив головы тех, – и аспект головной – иной от временного.

Сын телеграфировал на старофранцузском – «Встреть груз живой – через два дня» – и привёз в чемодане юную жидовку. Мне отвратительны распи межлюдские – глупы и абсурдны – оттого, продолжим. Молодость украшает даже изнеженную работой в поле тварь жидовскую: волосы вьются волнами и спадают на лицо иссаженное, – оттого смахивает пряди через минуту.

Он отошёл за винтовкой – «Держи её» – и вернулся, в убеждённости, отвращении и непоколебимости. Приведённая сжалась микробом – Привёдший заслонил ту. Так жидовка поселилась у сыноубийцы. Служанка, рабыня и кто бы та ни была, угождала прихотям недеспота-неничтожества и чувствовала: сложись обстоятельства иначе – могли бы сладить, и не встретиться.

Он не тосковал по сыну – отдавшему жизнь за дворняжку – но был заинтригован, подобно горному льву: чем та заставила покойного затесаться в предатели, вызволить себя с поезда и броситься самому под таковой. Жидовка не знала немецкого – но напевала “Оду Наслаждению”, любимую Его, – и Ариец, взялся за лингвификацию Жидовки. Что-то в отвратительности Жидовки – и завораживало: силуэт кудристый на заборе – от идущей в золоте рассвета, в платьи бликов случайных и неслучайных.

Жидовка породила, задела сокровенное. Ариец хотел задушить, уничтожить, сжечь со страниц воспоминания недостойную ходить по Земле. Но стоит испепелить тварь – отношение к той останется, – вычитал Ариец у Юнга, – и стоит придержать ту в загоне жизни.

Жидовку снабдили поводком и сломали голени – гости и соседи не отличали засаженную от немытой дворняги. Дворняга держалась – на злобу Арийцу – без проблеска агрессии: стоило тому изливать на ту (или в ту) смолу злобы, скрипела зубками и вышёптывала – «Ты прав, Господин», – и стала чем-то вроде подушки под иголки и сейфа для противозачаточных. Ариец насчитал в запасе той сотню слов – считал ту малоумной и раз, выслушал ту:

«Знакома с многими словами – но неиспользую от непонимания: к примеру – правда: произошедшее в зрительной зоне наблюдателя. Пред моими глазами людей размалывали и пускали на корм псам рейховским, чтоб лучше чуяли бежавших, – но в этом ли правда? Вообрази нечто вне правил и названий, – то захватит мир – ибо не найти слова, захватязего то в клеть определений».

Он рассказал о прелести служения Тысячелетнему Рейху, но Жидовка – «Идущий по лестьнице карьеры – будь готов стать ступенью» – возмущала само существо Арийца: ничтожество не имеет права жить – но живёт, – быть может, – пронеслось в голове, – кто-то заблуждается? Не важно, кто заблуждается, – заблуждение вьётся в Воздухе, на стороне своей, – и эпоху рассудит эпоха, а рассудивших – время новое, – и нет судьи окончательного – кроме ума, отважившегося презреть заповеди века слабоумия и заглянувшего в душу свою – и каждого, – и рассмотревшего не поддающееся кретериям, названиям и прочему, прочему и прочему: действовала система – Человек же чах под тяжестью самоподчинения, – и нет выхода из бесконечной глупости, – и не высвободиться из бесконечно затягивающейся петли времени, религии и напутствий, – пока не умрёшь – и религии, напутствия и прочие глупости века, не исчерпают себя, сумбурные, самопровозглашающиеся и рождённые из сорняка эго, унитарии, демонстративности и тщеславия с лицемерием; – всё от неспособности системности воспринять со смирением лежащее за просторами той: расслоение в системах глосс и когниктивных, – от деспотичности эго со стремлением заглянуть в не-своё и уподобить себе, – так ничтожно, если отойти, присмотреться к звёздам и обернуться на миг пред ухождением…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.