Божественная власть, церковная иерархия и духовный авторитет в раннехристианской латинской традиции

Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет

Рекомендовано к изданию

Редакционно-издательским советом ПСТГУ

Ответственный редактор:

Г. Е. Захаров, канд. ист. наук, доцент кафедры всеобщей истории ПСТГУ

Рецензенты:

А. Р. Фокин, д-р филос. наук, вед. науч, сотрудник Института философии РАН, зав. кафедрой богословия Общецерковной аспирантуры и докторантуры им. свв. Кирилла и Мефодия

А. М. Лотменцев, канд. ист. наук, доцент кафедры всеобщей истории ПСТГУ

В оформлении обложки использовано изображение мозаики «Добрый Пастырь». Мавзолей Галлы Плацидии в Равенне

© Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2016

От составителя

Настоящий сборник включает ряд работ современных православных и католических исследователей, посвященных теме власти, иерархии и авторитета в ранней латинской христианской традиции. Следует отметить, что наследие западных церковных общин первых веков является неотъемлемой частью общецерковного предания, в равной мере актуального и авторитетного как для Римско-Католической, так и для Православной Церкви. Сравнительное изучение церковных традиций Запада и Востока первых веков христианской истории (не только богословия, но и самой практики церковной жизни) может позволить лучше понять причины последующего расхождения исторических путей восточного и западного христианства и способствовать переходу православно-католического богословского диалога на новый уровень.

Проблематика и методологическая траектория исследований, включенных в настоящий сборник, отличаются крайним многообразием. В круг исследуемых проблем входят такие значимые для понимания общего вектора развития западного христианства вопросы, как тема власти в латинском тринитарном богословии, эволюция иерархического строя Церкви на Западе в позднеантичный период (в частности, проблема римского примата), развитие институциональных форм женского служения. Сборник включает также статьи, посвященные деятельности отдельных выдающихся церковных иерархов латинского Запада – папы Либерия и свт. Амвросия Медиоланского. Данные работы носят, в сущности, исторический характер, но при этом затрагивают важную экклезиологическую проблему: вопрос о соотношении в жизни древней Церкви институциональной власти и личного авторитета епископов.

Г. Е. Захаров

Тема власти в латинском тринитарном богословии IV в.
Г. Е. Захаров

Тема власти и авторитета рассматривается в рамках данного сборника в первую очередь в экклезиологической и церковно-политической перспективе. Однако не стоит забывать, что единственным источником власти в христианской традиции является всемогущий Бог. В этом заключается принципиальное различие раннехристианской и традиционной античной моделей социума. В рамках последней институты власти формируются «снизу» самим гражданским коллективом. Таким образом, тема власти в латинской христианской традиции не может рассматриваться в отрыве от латинского тринитарного богословия, некоторые особенности которого мы попытаемся раскрыть в настоящей статье.

Особое внимание к теме власти было характерно для латинского тринитарного богословия еще в доникейский период. Уже в сочинениях богословов III в. мы встречаем две тенденции, которые получат развитие в эпоху арианских споров: если в тринитарном учении Тертуллиана важное место занимает идея единства власти Пресвятой Троицы, которое является логическим следствием единства Божественной субстанции (unius autem substantiae et unius status et unius potestatis)[1], то Новациан развивает идею субординации между Отцом и Сыном: все подчинено Сыну (omnis creaturae subiectam sibi habens a Patre proprio potestatem), а Сын подчинен Отцу (ipse cum his quae illi subiecta sunt, Patri suo subiicitur)[2]. Таким образом, Бог Сын выступает в роли посредника между Отцом и творением, и это посредничество понимается во властных категориях.

В контексте тринитарных споров IV в. первую концепцию активно развивал свт. Иларий Пиктавийский, определяющий Бога как «живую власть беспредельной силы» (Deus autem immensae virtutis vivens potestas)[3]. Он также соотносит понятие «власть» с понятием «природа» (aeterna naturae viventis potestas est)[4]. Идея же иерархических отношений получила фиксацию в так называемой второй сирмийской формуле 357 г., составленной при участии иллирийских епископов Урсакия Сингидунского, Валента Мурсийского и Герминия Сирмийского, впоследствии лидеров омийского течения на Западе. В данном памятнике идея подчиненности Бога Сына Богу Отцу сформулирована чрезвычайно резко и определенно: «Нет никакой двусмысленности – Отец больше [Сына]. Ни у кого не может быть сомнения в том, что Отец честью, достоинством, славой и величеством и самим именем Отца, больше, чем Сын, Который Сам свидетельствует: “Тот, Кто послал Меня, больше Меня” [Ин 14. 28, цитата неточная]. И таково [учение] кафолическое, как знает всякий, что есть два Лица Отца и Сына, Отец больший, Сын же подчинен [Отцу] со всем тем, что Ему подчинил Отец»[5]. Данный пассаж имеет параллели в других вероучительных формулах середины IV в. (пятой антиохийской формуле 344(5) г., первой сирмийской формуле 351 г.), созданных восточными епископами, однако идея подчиненности Бога Сына Богу Отцу не обозначена в них столь подчеркнуто и присутствует не в основной части, а вынесена в анафематизмы[6].

«Властный» субординационизм, как базовая особенность богословия ранних иллирийских омиев, получил развитие в латинской позднеомийской традиции конца IV в., которая утратила свой неопределенный и примирительный характер и заметно радикализировалась в ходе полемики с никейцами[7]. В интерпретации позднеомийских авторов, Бог Отец господствует над всем и делегирует Свою власть полностью подчиненному Ему Богу Сыну, Который и осуществляет руководство мирозданием[8]. Бог Сын являет Собой Первосвященника Бога Отца (summum sacerdotem esse Filium Deo Patri)[9]. В Его служении Богу Сыну помогает Святой Дух, не обладающий божественным достоинством и полностью подчиненный Богу Сыну[10]. Святой Дух освящает творения Бога Сына[11] и руководит Церковью, раздавая ее членам благодатные дары[12]. Интерпретация отношений между Лицами Пресвятой Троицы как отношений господства и подчинения делает возможным использование в богословии поздних омиев понятий, заимствованных из политической сферы. Так, Бог Отец именуется императором, в то время как Бог Сын называется царем (или королем)[13], таким образом, отношения между Первым и Вторым Лицами Пресвятой Троицы уподобляются отношениям римского императора и зависимого правителя (вероятно, предводителя германских федератов Империи). Стоит отметить важное различие между тринитарным субординационизмом на Востоке и Западе. Субординационизм в восточной традиции непосредственно связан с проблемой богопознания: Ориген рассматривает Бога Сына как Посредника между Богом Отцом и миром и подчеркивает, что Сын как образ Отца делает возможным познание Бога[14]. Арий, напротив, развивает тему невозможности для Бога Сына познания Бога Отца в силу абсолютного превосходства Последнего над Первым[15]. Латинская «арианская» традиция, как показано выше, концентрирует внимание на теме господства Бога Отца над Богом Сыном и через Него над всем мирозданием.

В конце IV в. тема власти сохраняет свою актуальность также и в богословии западных никейцев. Особенно показателен в этой связи Tomus папы Дамаса I, который представляет собой доктринальное постановление одного из Римских соборов[16]. В данном памятнике исповедуется единство Пресвятой Троицы по Божеству, власти, величию, силе, славе, господству и царству (unam divinitatem, potestatem, maiestatem, potentiam, unam gloriam, dominationem, unum regnum)[17].

Еще более разработанное «богословие власти» присутствует в творениях свт. Амвросия Медиоланского. В своих сочинениях «О вере» и «О Святом Духе», являющихся важнейшими памятниками омийско-никейской полемики рубежа 70-х и 80-х гг. IV в., медиоланский епископ многократно подчеркивает единство власти и господства Пресвятой Троицы (potestas ima est Trinitatis[18]; una deitas et Patris et Fili et una dominatio probaretur)[19], которые для него являются логическим следствием единосущия Божественных Лиц. Сами слова «Бог» и «Господь» обозначают власть (Deus enim et Dominus nomen magnificentiae, nomen est potestatis). Богом является Тот, Кто господствует над всем, Кто обозревает все и Кого все страшатся (Dominus ergo et Deus, uel quod dominetur omnibus uel quod spectet omnia et timeatur a cunctis)[20]. В другом месте святитель связывает понятия «Бог» и «Господь» с идеей господства (et qui Deus, Dominus, et qui Dominus, Deus, quia et in dominatione divinitas et in divinitate dominatus est)[21]. Понятие «власть» соотносится свт. Амвросием с понятиями «действие» (operatio)[22] и «сила» (virtus)[23]. Все эти категории указывают на единство проявления Пресвятой Троицы вовне.

Как и его «арианские» оппоненты, свт. Амвросий активно использует также «политические» категории для раскрытия учения о единовластии Пресвятой Троицы. Он подчеркивает единство царства Троицы (non ergo diuisum est regnum Trinitatis)[24]. Само понятие «царства» в то же время свт. Амвросий раскрывает с помощью таких категорий, как «справедливость», «мир» и «радость во Святом Духе» (iustitia et pax et gaudium in Spiritu Sancto), подчеркивая, таким образом, его «небесный» и «Божественный» характер[25]. Свое учение о единстве власти (communitas potestatis) Троицы свт. Амвросий противопоставляет субординационистской концепции омиев. Идея соподчиненности божественных Лиц трактуется им как «беззаконие» (subiectionis iniuria)[26].

Судя по всему, именно полное неприятие самой идеи некоего «порядка» в отношениях между Лицами Пресвятой Троицы не позволяет свт. Амвросию развить в своих сочинениях учение о единоначалии Бога Отца как источника Троического единства. Четко различая Божественные Лица (personae[27]) и Их уникальные свойства (proprietates[28]), свт. Амвросий все-таки намного больше внимания уделяет единству Троицы, чем ипостасным отношениям. Само понятие persona в его сочинениях не выступает в качестве полного эквивалента греч. ύπόστασις.

Непроясненность вопроса о соотношении учения о единстве Троицы и об ипостасных отношениях делает тринитарное богословие свт. Амвросия не до конца завершенным, хотя от парадоксальной полноты учения свт. Григория Назианзина его отделяет всего несколько шагов. Последний рассматривает «единоначалие» или «монархию» как универсальную основу всякого гармонического порядка: «… мы чтим единоначалие; впрочем, не то единоначалие, которое определяется единством лица (и одно, если оно в раздор с самим собой, составит множество), но то, которое составляет равночестность естества, единодушие воли, тождество движения и направления к единому Тех, Которые из Единого (что невозможно в естестве сотворенном), так что Они хотя различаются по числу, но не разделяются по сущности (в другом варианте – “по власти” – τη εξουσία). Поэтому Единица, от начала подвигшаяся в двойственность, остановилась на троичности. И это у нас – Отец, и Сын, и Святой Дух»[29]. Единоначалие Отца делает единосущную, «начальную и блаженную Троицу» (τής αρχικής και μακαρίας Τριάδος)[30] единым созидающим и владычествующим Началом по отношению к тварному миру.

Подводя итог, отметим, что особое внимание к теме власти в троическом богословии является одной из самых характерных особенностей латинской богословской традиции IVв., причем как омийской, так и никейской. Данная специфическая черта присуща и наследию латинских богословов III столетия, но в контексте арианских споров она приобретает особое значение. Латинские омии подчеркивали полное подчинение Бога Сына Отцу и Святого Духа Сыну. При этом акцент делался не на онтологических или гносеологических проблемах, а на теме господства. Взаимоотношения Лиц Троицы раскрываются в категориях «служения». Бог Сын воспринимается как Первосвященник Отца, Святой Дух – как слуга Христа. Также Отец сравнивается с императором, а Сын – с царем. Через Сына и Святого Духа Бог Отец господствует над тварным миром.

Западные никейцы, напротив, не уделяют достаточного внимания учению о «порядке» в отношениях между Лицами Пресвятой Троицы, что не позволяет им в полной мере воспринять каппадокийское учение о монархии Бога Отца. В то же время они особо акцентируют внимание на единовластии Троицы по отношению к тварному миру. Единство власти и господства Троицы является для латинских богословов важнейшим проявлением единосущия Божественных Лиц. В богословии латинских авторов Бог-Троица и мир через идею Божественного всемогущества формируют бинарную и вертикально-иерархизированную модель бытия, где каждое явление занимает свое место. Вероятно, неслучайно, что подобного рода четко упорядоченная вертикальная модель в конце концов возобладала также и в латинской экклезиологии, найдя выражение в учении о папском примате.

Римский примат в африканской богословской традиции[31]
П. Маттеи

Четыре года назад (в конце ноября 2011 г.) я уже выступал на Ежегодной богословской конференции ПСТГУ с сообщением на сходную тему[32]. Тогда основное внимание я уделил наследию Киприана Карфагенского, поскольку именно он определил вектор развития учения о римском примате в африканской экклезиологической традиции. В этой связи учение Киприана стало для меня своеобразным логическим и композиционным центром повествования: Тертуллиана я рассматривал как его предшественника, Оптата и Августина – как его продолжателей. В заключение я сопоставил африканскую и римскую концепции примата, используя при этом для сравнения труды Льва Великого, великолепно раскрывшего римский взгляд на данную проблему. Кроме того, я уделил некоторое внимание вопросу о рецепции африканского экклезиологического наследия в эпоху Каролингов и во времена французского галликанизма. Завершил же я свой доклад пассажем, который может показаться слишком дерзновенным. Я попытался возвыситься над историей (хотя речь в любом случае идет об истории догматов, вероучения или теологических доктрин) и обратиться к богословскому осмыслению проблемы. Я попытался указать на те элементы в учении африканских отцов, которые могут быть интегрированы сегодня в экклезиологическую модель, получившую (несмотря на провозглашение в XIX в. догмата о непогрешимости папы) развитие в Католической Церкви. Речь идет о так называемой «экклезиологии общения», импульс развитию которой дал II Ватиканский собор.

В статье, опубликованной в сборнике «Communio et traditio: Кафолическое единство Церкви в раннехристианскую эпоху», я представил более детальное исследование обозначенной проблемы, уделив особое внимание наследию Тертуллиана, Киприана и Августина. В то же время в начале статьи я рассмотрел позицию их предшественника Иринея Лионского, который не был представителем африканской традиции, но, вероятно, оказал определенное влияние на экклезиологические воззрения африканских авторов. Некоторое внимание я уделил также богословию Оптата Милевитского и лишь кратко описал позиции авторов, живших после Августина.

В настоящей работе я не хотел бы повторять все то, что было представлено в моем предыдущем выступлении и статье. Моя цель теперь рассмотреть подробнее те сюжеты, которые остались на периферии повествования, уточняя каждый раз, что нового я добавляю. Стоит также разъяснить, почему я посчитал возможным вновь обратиться к заявленной теме, а также уточнить, в чем будет заключаться новизна моего подхода.

Вопрос «почему?» предполагает постановку другого вопроса – «зачем?». В данной статье я попытаюсь продемонстрировать преемственность в интерпретации проблемы первенства в сочинениях африканских авторов, а затем обращусь к проблеме деградации африканского богословия примата. Констатация определенного регресса африканской богословской мысли не ставит под сомнение ни плодотворность самой экклезиологической концепции африканских отцов, ни ее интеллектуальные достоинства, ни ее влияние на развитие теологии вне пределов африканского региона.

В чем специфика моего подхода к заявленной теме? На этот раз в центре моего повествования будет наследие Августина, богословской мысли которого, влиятельной и в наши дни, стоит уделить особое внимание. В своем сообщении я коснусь трех вопросов.

Я обобщу результаты своих исследований наследия Тертуллиана, Киприана и Оптата. При этом, говоря о богословии Тертуллиана и Оптата, я привлеку новые данные. Что касается Киприана, то мне представляется, что я исчерпывающим образом представил его концепцию в предшествующих работах. Данный раздел будет подобен «закуске».

Далее я перейду к наследию св. Августина, уделив особое внимание одному его аспекту, которого раньше никогда не касался, а именно образу ап. Петра в сочинениях Августина. Это будет «основное блюдо».

На «десерт» я рассмотрю также некоторые проблемы, связанные с развитием африканской экклезиологии в период после Августина: в вандальскую (Фульгенций Руспийский), византийскую (спор вокруг Трех Глав, взаимоотношения пап Григория Великого и Африканских Церквей, монофелитский кризис) и мусульманскую (вмешательство в дела африканских общин пап XI в. Льва IX и Григория VII) эпохи.

В заключение я обращусь к двум-трем примерам рецепции африканской модели примата в богословии более поздних эпох: в каролингский период в наследии архиеп. Гинкмара Реймского и в доктрине французских галликанистов эпохи «Старого порядка» (речь в первую очередь идет о Боссюэ и «Декларации четырех статей»).

Таким образом, в своем сообщении я попытаюсь одновременно обрисовать общий вектор развития богословия примата в африканской традиции и при этом уточнить и дополнить свое предыдущее выступление. Настоящую работу можно рассматривать и как обобщение предыдущих исследований и как их продолжение[33].

От Тертуллиана к Оптату

Тертуллиан[34]

В корпусе Тертуллиана присутствуют всего четыре фрагмента, относящихся к теме. Речь в них идет о Петре: De praecriptione haereticorum. 36. 2—3; Scorpiace. 10. 8; De monogamia. 8. 4; De pudicitia. 21. 9—10.

В данных текстах совсем или почти ничего не говорится о римском примате самом по себе, хотя Тертуллиан и свидетельствует, что Петр был казнен в Риме. Таким образом, столица Империи стала свидетельницей его славной мученической кончины. Кроме того, Тертуллиан указывает на то, что именно от Петра берет начало преемство римских епископов: он рукоположил первого из них – Климента. Однако Павел и Иоанн также подверглись мучениям в Риме, притом что к Иоанну восходит преемство предстоятелей Эфесской Церкви (см.: Aduersus Marcionem. 4. 5. 2). Судя по всему, в восприятии Тертуллиана эфесская линия преемства имеет не меньшее значение, чем римская.

В сущности, можно утверждать определенно лишь то, что Тертуллиан рассматривает Петра как символ ordo (порядка) (благодаря его единобрачию), а также как образец для всех христиан (благодаря его исповеданию Христа Сыном Бога Живого) и как образ Церкви. Этот последний тезис имеет фундаментальное значение, и я должен это подчеркнуть более акцентированно, чем я делал это раньше: именно Церковь как таковая, во всей своей универсальной полноте, получила от Христа «власть ключей». Фактически уже в De Poenitentia (9. 4) Тетуллиан сообщает, что сама община приносит ходатайство за грешников, не упоминая при этом об особой роли епископов. Это сочинение было написано в тот период, когда Тертуллиан еще не обратился в монтанизм и сохранял верность Кафолической Церкви, поэтому данное свидетельство нельзя списать на выражение присущей этому течению харизматической и «уравнительной» экклезиологии. На самом деле подобную же тенденцию, но облаченную в иную форму, мы встретим и у Августина.

Киприан[35]

Нет нужды подробно описывать те обстоятельства, в которых Киприан обратился к идее римского примата. Его к этому побуждало множество конфликтных ситуаций, относящихся к различным периодам его епископства. Ограничусь их перечислением: избрание Корнилия на Римский престол и схизма Новациана, дело епископа Арелата Маркиана и двух испанских епископов – Василида и Марциала, спор с папой Стефаном по вопросу о необходимости повторного крещения раскольников и еретиков.

Нет никакой надобности рассматривать сейчас многочисленные тексты из переписки Киприана, имеющие отношение к нашей теме, а также вновь поднимать трудноразрешимый вопрос аутентичности первой версии Vnit. 4—5. Отметим лишь, что почти с полной уверенностью можно утверждать, что обе версии трактата «О единстве Церкви» принадлежат Киприану. При этом так называемый Primacy Text (первая версия – сокр. РТ), составленный в 251 г., не был более «папистским», чем Textus Receptus (вторая версия – сокр. TR). Киприан отредактировал свое сочинение в ходе конфликта со Стефаном.

Что касается самого учения Киприана о римском примате, то его можно свести к ряду тезисов.

Петр был первым человеком, которого Христос наделил «властью ключей». Таким образом, Господь продемонстрировал единство Церкви. Но точно такую же власть получили впоследствии и другие апостолы.

Римский престол являет собой cathedra principalis, кафедру Петра и, благодаря памяти о Петре, символ единства, однако другие епископские престолы обладают равной с ним властью.

Римский престол является необходимым для Церкви центром общения, однако попечение о всех Церквах в рамках общения с Римом является обязанностью всей епископской коллегии. Каждый епископ для своей общины являет собой Петра и символ единства. И хотя согласие с Римской Церковью представляется Киприану необходимым, он не считает, что она обладает приматом ни в дисциплинарной, ни в вероучительной сфере.

Концепция Киприана, основные тезисы которой я сформулировал, возможно, в несколько огрубленном, но не в карикатурном виде, на протяжении нескольких веков, несмотря на некоторые вариации, была общепринятой в среде африканского епископата.

Оптат Милевитский[36]

Трактат Оптата «Против донатистов» можно датировать 60-ми гг. IV в. (позднее в него были внесены добавления, что и объясняет упоминание папы Сириция, возглавлявшего Римскую Церковь в 384—399 гг.). В данном сочинении Риму отводится очень важное место. В синхронной перспективе общение с Римом для Оптата является критерием принадлежности к истинной Церкви. В диахронной – преемство римских епископов по отношению к Петру возводит нас к первоначальному, установленному Христом единству. Чтобы показать это, Оптат приводит список законных римских епископов от Петра до Сириция (2. 3. 1).

Эта концепция явно восходит к Киприану, хотя под влиянием обстоятельств Оптат делает больший акцент на римском примате. Петр (и его преемник – римский папа) являет собой символ единства, но он не является источником власти для других апостолов (и, как следствие, епископов). Фраза из сочинения «Против донатистов» (7. 3. 3) представляется непротиворечащей этому тезису, если ее правильно интерпретировать:

…bono unitatis beatus Petrus cui satis erat si post quod negauit solam ueniam consequeretur et praeferri apostolis omnibus meruit et claues regni caelorum communicandas ceteris solus accepit («…ради блага единства блаженный Петр, для которого было достаточно после его отречения получить одно только прощение, и удостоился того, чтобы возвыситься над всеми апостолами, и один получил ключи Царства небесного, чтобы владеть ими вместе с остальными»).

Можно перевести: «…получил ключи… которые он должен был передать[37]или чтобы их предать…» Это выражение являет собой гапакс, цель которого заключается только в том, чтобы подчеркнуть (но с какой силой!) значение общения (см. также на той же странице: infra, § 4). В сущности, communicare в классической традиции означает «делать общим». В этом и заключается вся экклезиологическая мысль Киприана, как мы это обозначили выше. В наиболее ясной форме карфагенский епископ выразил свои идеи в Vnit. 4 (TR) и 5 (TR и РТ): после Петра апостолы получили ту же власть, что и они, предстоятели Церквей, обладают епископством in solidum[38].

С целью экономии времени приведу еще лишь вывод из предыдущей работы, основанный на анализе ряда предшествующих указанной фразе текстов и других размышлениях: «[Оптат] в этом отношении являет собой важное звено в развитии представлений африканских христиан о римском первенстве, демонстрируя преемственность богословской мысли от Киприана к Августину (на что мы укажем в дальнейшем). В том числе и в его лице Кафолическая Церковь Африки свидетельствовала о значении Петра и его преемников в церковном организме, но отводила им роль центра общения»[39].

Августин

Августин воспринял наследие своих предшественников и существенно развил их концепцию примата. Здесь я также сосредоточусь на наиболее значимых вопросах, иногда позволяя себе некоторые дополнения и приводя новые факты и свидетельства, отсутствующие в опубликованной статье[40].

Первенство Петра и первенство Рима: экклезиологические принципы

Петр был «избран первым», primus electus, в то время как Павел был призван «последним», чтобы было явлено единство (nouissimus'. слово 299, на праздник Петра и Павла § 2; primatus, к примеру, в En. Ps. 108,1, означает только лишь такого рода «первенство») (см.: Sermo 46. 30). Римская же Церковь как престол Петра являет собой Церковь, «в которой всегда было крепким главенство апостольской кафедры» (in qua semper apostolicae cathedrae viguit principatus. – Ер. 43. 3. 7). Таким образом, благодаря Петру и его первенству Римская Церковь представляет собой центр общения. Здесь Августин лишь повторяет Киприана (и Оптата).

По мнению Августина, как и по мнению Киприана (то же можно сказать и об Оптате!), Петр не является источником власти других апостолов, так же как и папа, его преемник, не является источником власти для других епископов. Известен только один текст, где подобная идея находит некоторую фиксацию, правда довольно курьезную: в период пелагианского спора африканские епископы отправили послание папе Иннокентию (Ер. inter Aug. 177. 19), в котором указывали, со свойственным стилистике епископской переписки позднеантичного периода раболепием, что их «ручеек» берет начало из того же «источника», что и река понтифика. Этим источником, естественно, является Христос. Иннокентий ответил на это, что «ручеек» вытекает «из реки» – весьма показательное расхождение во взглядах (Ер. inter Aug. 181. 1).

Следствия этих принципов

(1) Следствия в вероучительной сфере. Как известно, Киприан столкнулся с большой проблемой, которую он не мог решить интеллектуальными средствами: как преодолеть конфликт, участником которого, с одной стороны, является Рим, а с другой – не один какой-нибудь епископ, а весь епископат в целом? В качестве примера можно привести спор о повторном крещении еретиков. Августин предложил свой вариант выхода из данной коллизии, развив в своих сочинениях «богословие собора». По его мнению, авторитет соборов определяется их географическим охватом. Существуют соборы провинциального, регионального и вселенского уровней. Августин не был уверен, что эта богословская концепция способна разрешить все затруднения.

В любом случае, обращаясь к проблеме римского примата, Августин всегда представлял особый авторитет папы действующим в согласии с собором и даже в рамках собора. Конфронтация африканского епископата с папой Зосимом (418), который попытался отменить вероучительные постановления африканских соборов, а также политические маневры, позволившие африканским епископам заручиться поддержкой равеннского императорского двора и одержать верх над папой, вернув ему «здравый» образ мыслей, все это было проявлением описанной выше экклезиологической позиции, даже если тайная политическая борьба и представлялась сама по себе крайне удручающей. Тот же самый смысл имела и широко известная формула из Слова 131 (§ 10), произнесенного Августином несколько ранее (23 сентября 417 г.) в Карфагене в тот момент, когда гиппонийский епископ считал пелагианский спор уже разрешенным. Я уже цитировал и анализировал этот фрагмент: речь там идет опять же о согласии Рима с африканскими соборами, решения которых папа должен был просто ратифицировать…

(2) Следствия в дисциплинарной сфере. Речь идет о проблеме автономии Африканских Церквей и практике апелляции к Римскому престолу. В данном случае достаточно указать на некоторые принципы, которые существовали по крайней мере в теории:

– На протяжении всего времени, когда подобная юридическая возможность существовала, с апелляцией к Риму обращались только после того, как какое-либо решение принималось на локальном уровне. Вынесенное решение могло быть оспорено.

– Апелляция не могла быть подана клириком рангом ниже епископа. Таким образом, практику апелляции нужно рассматривать в свете принципов Киприановой экклезиологии: африканские епископы считали, что в компетенции Римского престола находятся дела stricto sensu связанные с общением епископов.

– Вмешательство Рима как судебной инстанции второго уровня совершалось не через голову африканского епископата, но предполагало его привлечение к расследованию.

Обращения к Риму в 418—419 гг. клирика Апиария из Сикки Венерии (Проконсульская Африка, Эль-Кеф, Тунис), у которого был конфликт со своим епископом, затем мавританского епископа Гонория в 420 г. и, наконец, знаменитого Антонина, епископа Фуссалы в 422 г. указывают на то, что Африканская Церковь была готова проявить уступчивость и даже содействовать папе в реализации его судебных прерогатив. Явным было стремление африканского епископата избежать столкновения с Римским престолом. Реализация на практике теоретических принципов сталкивалась с определенными сложностями. Не вдаваясь в подробности, отметим, что созванный в 424—425 гг. в Карфагене собор запретил апелляцию к Римскому престолу: Vt nullus ad Ecclesiam Romanam audeat appellare («Никто да не осмелится апеллировать к Римской Церкви»). Ничто не может служить лучшим доказательством стремления Африканских Церквей к автономии, что соответствовало в полной мере их экклезиологической традиции.

Возвращение к вопросу об образе Петра у Августина

Моя реконструкция учения о примате Августина была бы неполной, если бы я оставил без внимания один его аспект, о котором я умолчал в своих более ранних работах. Августин считал Петра образом Церкви и христиан. Данная концепция являет собой своеобразную антитезу или скорее даже интеллектуальный фон по отношению к богословию Петрова служения, развиваемому исключительно в епископальной или «потификальной» перспективе.

Начнем с фактов. Многократно в своих текстах Августин утверждал, что Петр является камнем, но камнем является и Церковь (En. Ps. 103. 3. 2). Таким образом, Петр предвосхищает собой Церковь (Tract, in Ioh. 7. 14). Исповедуя Христа Сыном Бога Живого в Кесарии, Петр выступает как представитель Церкви (personam Ecclesiae gestabat – S. 295. 3; En. Ps. 108. 1). Чтобы до конца прояснить ситуацию, отметим, что под Церковью в данном случае подразумевается вся полнота христиан. См. слово 76 § 1.1: Hoc autem ei nomen, ut Petrus appellaretur, a Domino impositum est: et hoc in ea figura, ut significaret Ecclesiam. Quia enim Christus petra, Petrus populus Christianus. Petra enim principale nomen est. Ideo Petrus a petra, non petra a Petro: quomodo non a Christiano Christus, sed a Christo Christianus uocatur («Само имя Петр дано ему от Господа, оно как образ, символизирующий Церковь, поскольку камень – это Христос, а Петр – народ христианский. Камень, таким образом, – это первоначальное имя. Вот почему Петр получил имя от камня, а не камень – от Петра, как и [имя] Христос не происходит от [понятия] “христианин”, но христианин от Христа»).

Отталкиваясь от этого рассуждения, мы приходим к выводу, что, хотя власть ключей получил Петр, этой властью обладает вся Церковь. Даже если в сакраментальной сфере эта власть непосредственно осуществляется носителями епископского служения, община реальным образом в этом участвует: верующие присутствуют на богослужении и возносят молитвы, (см.: S. Guelf. 16. 2[41]).

Теперь обратимся к экклезиологической интерпретации этого факта в основных его аспектах: Petrus / Ecclesia и Petrus / Roma – эти оппозиции относятся к различным уровням августиновской концепции служения Петра. Петр исповедует веру и от лица всех апостолов, и от лица всех христиан («поскольку единство было во всех» – S. 232. 3). Римская Церковь, в силу своего Петрова происхождения, представляет собой символ единства веры внутри епископской коллегии и во всей Вселенской Церкви. Осуществляя свое служение в общении с престолом Петра, епископы делают единство реальным в каждой общине и в Кафолической Церкви в целом.

Теперь обратимся к корням (источникам) этой августиновской концепции. Без сомнения, ни Киприан, ни Оптат не рассматривали Петра как образ Церкви и всех христиан (см. в то же время послание Киприана: Ер. 66. 8. 2—3). Однако эту идею мы уже встречали у Тертуллиана. (S. Guelf. 16. 2 можно сопоставить с Раеп. 9.4, хотя в данном случае вряд ли можно говорить о прямом заимствовании[42]). Вероятно, в полемике с донатистами, для которых было свойственно преувеличение значения епископата[43], Августин стал настаивать на роли общины самой по себе. Можно, таким образом, сказать, что он дополнил учение Киприана идеями Тертуллиана, в то же время существенно развив их. Отметим также, что, в отличие от Тертуллиана, Августин не рассматривал членов ordo (иерархии) лишь как делегатов общины. В данном случае, как и в случае с учением о примате, Августину с присущей ему гениальностью удалось, с одной стороны, сохранить в полной мере верность африканской традиции, а с другой – предложить ее совершенно новое и более глубокое прочтение.

После Августина

Вандальская эпоха: Фульгенций Руспийский[44]

Святой Фульгенций во всех сферах своей богословской мысли являет собой подражателя святого Августина. И, как и всякий подражатель, каким бы блестящим и преданным он ни был, руспийский епископ воспринимает идеи своего учителя в несколько упрощенной и огрубленной форме. Эта особенность интеллектуальной деятельности Фульгенция в полной мере реализуется в его концепции примата.

В своих публикациях я уже обращался к тексту Ер. Y1. 21, прославляющему веру Римской Церкви: как драгоценное обрамление гробницы апостолов Петра и Павла, эта Церковь хранит предание (в данном случае учение о двух природах единого Слова воплощенного). В согласии с этим преданием пребывает весь христианский мир. Римская Церковь выражает веру всей Церкви, являя собой свидетеля истины. Эта концепция представляется классическим выражением африканской экклезиологии.

В свете того, что я уже говорил об учении Августина, и стремясь дополнить предыдущее сообщение, я уделю особое внимание представлениям Фульгенция о Петре как об образе всей Церкви. Подобная трактовка исповедания Петра в Кесарии указывает на то, что власть ключей принадлежит всей Церкви. В этой связи можно указать на три почти идентичных пассажа из сочинений Фульгенция: De remissione peccatorum. 1. 19. 1; 2. 20. 3; De fide ad Petrum. 39. Я процитирую лишь последний, краткий и наиболее показательный. В этом фрагменте нашло также выражение Киприаново учение о том, что для спасения необходимо быть членом Кафолической Церкви и в актуальный момент, и usque in finem:

…paenitentia peccatori tunc prodest, si eam in Ecclesia catholica gerat; cui Deus in persona beati Petri ligandi soluendique tribuit potestatem, dicens: Quae alligaueris, etc. (Мф 16,19) (« …покаяние пойдет на пользу грешнику только если он принес его в Кафолической Церкви; именно ей, в лице блаженного Петра, Бог дал власть вязать и решить, сказав: “Все, что свяжешь и т.д.”»).

Нет никаких оснований предполагать, что Фульгенций отступает здесь от концепции Августина. Он не сужает понятие «Церковь» до понятия «церковная иерархия». Для Фульгенция сохраняет актуальность характерное для Августина различение двух оппозиций: Petrus / Ecclesia – Petrus I Roma…

Византийская эпоха

(1) Правление Юстиниана: спор о Трех Главах[45]. Незадолго до начала византийской эпохи, возможно непосредственно перед отвоеванием Африки войсками Империи, проблемы примата коснулся в своих сочинениях карфагенский диакон Ферранд, ученик Фульгенция. В этот исторический момент он написал свое пятое письмо, обращенное к константинопольскому scholasticus Северу («О том, что наш Господь Иисус Христос един от Святой и Нераздельной Троицы»). Уже в первом параграфе Ферранд призывает своего адресата сделать запрос «в первую очередь к предстоятелю Апостольского престола, чье здравое учение согласуется с судом истины и укрепляется силой авторитета» (principaliter apostolicae sedis antistitem, cuius sana doctrina constat iudicio ueritatis et fulcitur munimine auctoritatis), a только затем к другим понтификам (епископам), отличающимся ученостью и заслуживающим почтения. Таким образом, мы имеем дело с концепцией, традиционной для Африки: Римский престол наиболее совершенным образом свидетельствует о вере, общей для всей Церкви.

Что касается периода спора о Трех Главах, то я приведу только два свидетельства: одно из них принадлежит Факунду Гермианскому, другое – Либерату Карфагенскому. Первое из них я уже цитировал.

В своем пространном сочинении Pro defensione Trium Capitulorum, написанном, вероятно, в 550 г., еще до того как папа Вигилий явил всем свои заблуждения, Факунд не уделил большого внимания проблеме римского примата. Но он дважды обращается к инциденту, произошедшему в Антиохии, когда Павел выражал неудовольствие по поводу поведения Петра.

Второе интересующее нас свидетельство содержится в сочинении Либерата Breuiarium causae Nestorianorum et Eutychianorum, которое было составлено к 564—565 гг., также в контексте спора о Трех Главах, но уже после II Константинопольского собора. Либерат, так же как за 15 лет до него Факунд, касается интересующей нас темы лишь мимоходом. Как мне представляется, он не уделяет слишком много внимания роли св. Льва в создании Халкидонского ороса. Но в 22-й главе он упоминает, что по приказу Юстиниана папа Сильверий в 536 г. был сослан в Патару, в Ликии. Епископ выражает удивление и даже возмущение тем обстоятельством, что папа был отправлен в изгнание в столь далекое от его кафедры место, в то время как он стоит «над Церковью всего мира» (super ecclesiam mundi totius).

В доктринальной сфере африканские авторы, таким образом, сохранили верность концепции св. Августина: Рим благодаря своему «первенству», унаследованному от Петра, являет собой главного свидетеля веры, но при этом он должен быть в согласии со всей Церковью. Такая постановка вопроса оправдывает возмущение африканского епископата против Римского престола (в данному случае против Вигилия), поскольку папе не позволено глумиться над этим согласием.

(2) Понтификат Григория Великого (590—604)[46]. Папа Григорий проявлял к Африке большой интерес. Многие письма из его Registrum адресованы африканским клирикам и епископам (в частности, Доминику, архиепископу Карфагена и нумидийцу Колумбу). Ответы африканских клириков до нас не дошли. В переписке рассматривались главным образом дисциплинарные вопросы. В целом данный источник позволяет утверждать, что папа не воздерживался от вмешательств в африканские дела, осуществляя руководство епископами и принимая апелляции. От древней независимости Африканских Церквей в дисциплинарной сфере не осталось следа. Я полагаю, что причина утраты автономии связана как с упадком церковной жизни в Африке, так и с авторитетом (персональным и институциональным) папы Григория.

(3) Монофелитский спор[47]. Свидетельством подобного упадка являются письма африканских епископов, написанные в период монофелитского кризиса. Латинское литературное наследие в Африке в эпоху византийского владычества поражает своей скудостью. Сохранилось всего четыре текста, которые относятся к 646 г.:

Послание карфагенского епископа Виктора к папе Феодору.

Послание Колумба, Стефана, Репарата и других африканских епископов к тому же папе.

Послание Стефана и собора Бизацены к императору Константину III.

Послание Гулоза и собора Проконсульской области к патриарху Константинополя Павлу[48].

Аутентичность по меньшей мере источников II и III весьма сомнительна.

Эти тексты показывают, что в христологическом споре африканские епископы солидаризировались с позицией Римского престола (казус папы Гонория придется оставить в стороне, поскольку африканские авторы ничего не писали по этому поводу). Тем не менее они небезынтересны с точки зрения вопроса о римском примате. Отметим две детали.

В послании I Виктор подчеркивает значение римского понтифика и в то же время цитирует ad uerbum (PL 87. Col. 88A = ACO 2. 1. P. 98 (греч.) — 99 (лат.)) фразу Киприана из Vnit. 5 TR, в которой говорится о том, что апостолы получили от Христа равную власть:

…(beatissimi apostoli) pari honoris et potestatis consortio praediti («…(блаженные апостолы), получившие в обладание равную честь и власть»).

Послание II, также содержащее вычурное восхваление Апостольского престола, воспроизводит образ реки и ручьев, чтобы проиллюстрировать связь между Римской кафедрой и локальными Церквами. Мы уже встречали это сравнение в эпистолярном наследии Августина. В данном случае образ используется в духе римской традиции, что можно рассматривать в качестве дополнительного аргумента против аутентичности текста.

Проблемам, связанным с данными источниками, я намерен впоследствии посвятить более пространное исследование, здесь же достаточно отметить, что по крайней мере послание Виктора в некоторой степени свидетельствует о жизнеспособности в эту эпоху традиционной африканской модели примата.

Арабское вторжение 645—646 гг. и, что еще более значимо, завоевание региона в 70-х гг. VII в. не благоприятствовали развитию богословской мысли…

Общий взгляд на эпоху мусульманского господства[49]

Сохранилось крайне мало свидетельств, относящихся к этому периоду. Нет никаких сведений о взаимоотношениях африканских общин и Римского престола на протяжении нескольких веков. Очевидно, африканское христианство в этот период пришло в полный упадок. Затем в XI в. появляется текст, в котором папа Лев IX жалуется на исчезновение почти всех африканских епископий. Несколько лет спустя папа Григорий VII пишет письмо к эмиру Беджаи (Алжир), содержащее ходатайство за общину этого города. Очевидно, сохранившиеся после арабского завоевания христианские общины Африки могли обращаться к Риму лишь с просьбами о помощи.

Подводя итог настоящему исследованию, отмечу, что по крайней мере вплоть до спора о Трех Главах экклезиологическая позиция и церковные сношения африканского епископата с Римом основывались на одной важнейшей аксиоме, а именно на признании определяющей роли Рима как центра общения в манифестации единства Церкви. Петр также был образом единства внутри апостольской коллегии. В то же время Петр, а за ним и папа не признаются источником власти апостолов и епископов. Из данной аксиомы вытекают два следствия:

– Риму приписывается особая роль в вероучительной сфере, однако Римский престол должен действовать в общении со всей Церковью.

– Церкви Африки обладают независимостью или, по крайней мере, автономией в дисциплинарной сфере.

Этот образ мысли и поведения будет постепенно предан забвению в византийский (точнее, постюстиниановский) период.

Однако «африканский урок» не будет оставлен без внимания в последующие эпохи. Я дам характеристику только трем историческим ситуациям, свидетельствующим об этом и относящимся к разным векам[50]:

– В IX в. архиеп. Гинкмар Реймский будет оспаривать у папы Николая I (858—867) право вмешиваться в споры, которые могли привести к конфликту архиепископа как главы митрополии с одним из его суффраганов[51]:

– В XVII в. в декларации Теологического факультета Парижского университета (1663 г.) (ст. 4) папе будет отказано в праве низлагать архиепископов-митрополитов. В 1682 г. Ассамблея духовенства Франции в своей знаменитой декларации (ст. 4) заявит (правда, в довольно неуклюжей форме), что догматические определения пап могут иметь силу только тогда, когда папа действует в согласии со всей Вселенской Церковью. Другой пример, на котором я не буду долго останавливаться, это позиция учителей богословия (независимо от жанра, к которому они обращались: проповеди или трактата). Так, учение еп. Мо Боссюэ было сформулировано в его «Слове о единстве Церкви» и имело целью достижение компромисса. По мнению этого богослова, попечение о всей Церкви является обязанностью епископской коллегии, действующей в единстве с папой римским. Подобная позиция в полной мере отвечает принципам африканской экклезиологии[52].

– В XVIII в. (1727 г.) провинциальный собор в Эмбрёне (Французские Альпы), под председательством Пьера Герена де Тансена, местного архиепископа и будущего кардинала, низложил за приверженность янсенизму Жана Соанена, епископа местечка Сенез, расположенного в том же регионе. Хотя Соанен выступал против буллы «Unigenitus», судя по всему, его дело было решено вообще без обращения к Риму, хотя и в интересах Папского престола[53].

Эти факты указывают на то, что древняя Киприанова концепция получила живое и сознательное развитие в IX в. в каролингской традиции и в XVII—XVIII вв. во французском галликанизме.

Папа Либерий как участник арианских споров
Г. Е. Захаров

Несмотря на то что вопросы тринитарного богословия, безусловно, занимали центральное место в проблематике арианских споров, данный церковный кризис, охвативший весь христианский мир, имел не только богословский, но и политический характер. Он вобрал в себя целый ряд менее масштабных конфликтов, вызванных соперничеством церковных кафедр, антагонизмом между различными епископами (иногда, но далеко не всегда связанным с их богословскими воззрениями), вмешательством государственной власти в церковные дела. Участники арианского спора стремились сформулировать не только свое понимание тринитарного учения, но и свое видение истории и причин самого конфликта, в который они оказались вовлечены. Причем противоречия в трактовках арианского кризиса были зачастую мотивированы глубокими расхождениями в представлениях о фундаментальных основаниях единства Церкви, о ее устройстве и взаимоотношениях с государственной властью. В течение всего IV столетия противоборствующие стороны развивали несколько конкурирующих между собой интерпретаций арианского кризиса. Несовпадение в оценках предмета и характера споров иногда может даже обескуражить. Так, если свт. Афанасий и его сторонники рассматривали конфликт как противостояние защитников кафолической веры и поборников арианской ереси, покровительство которым оказывал император Констанций II, то для евсевиан кризис был вызван «преступлениями» самого александрийского епископа (которого, впрочем, никто не обвинял в неправомыслии) и еретическим богословием Маркелла Анкирского, а также незаконным вмешательством западного епископата в дела восточных епископов[54].

В то же время стоит отметить, что представления о конфликте даже в рамках одного церковного течения могли существенным образом варьироваться, что расшатывало их и без того хрупкое единство. Таким образом, чтобы представить адекватную исторической реальности модель арианского кризиса, необходимо оставить всякие попытки его схематизации и обратиться к детальному изучению различных интерпретаций современниками арианских споров.

В центре внимания в настоящей работе будет одна из самых значимых и вместе с тем трагических и загадочных фигур в истории IV в. – папа Либерий, занимавший Римскую кафедру с 352 по 366 г. Его образ в церковной традиции имеет двойственный характер: он воспринимается одновременно и как последовательный защитник кафолической веры, и как конформист, предавший свт. Афанасия ради возвращения на кафедру. Был ли папа Либерий исповедником веры, не выдержавшим гонений со стороны императорской власти, но затем вернувшимся на путь ортодоксии, или же римский епископ с самого начала разделял дело Афанасия и спор о вере и имел свой собственный, отличный от афанасьевского, взгляд на конфликт? В рамках настоящей статьи мы попытаемся реконструировать эволюцию представлений папы Либерия об арианском кризисе, рассмотрев их в контексте его взаимоотношений с императорской властью и различными церковными течениями, противоборствовавшими между собой в середине IV в.

I

К моменту восшествия Либерия на Римскую кафедру Римская Церковь уже была активным участником арианских споров. На Никейском соборе 325 г. присутствовали легаты папы Сильвестра пресвитеры Вит и Винцентий, поддержавшие соборные решения, направленные против ереси Ария[55]. В то же время на начальном этапе арианского кризиса участие Римской Церкви в споре было достаточно пассивным. Ситуация изменилась на рубеже 30—40-х гг. IV в., когда повторно изгнанный с Александрийской кафедры своими противниками-евсевианами с согласия восточного императора Констанция II свт. Афанасий Великий бежал в Италию, во владения августа Константа, и обратился к западному епископату за поддержкой[56]. Папа Юлий I, оскорбленный тем фактом, что евсевиане не привлекли его и других западных епископов к процессу над свт. Афанасием, а лишь сообщили им об уже принятых решениях[57], активно вмешался в борьбу[58]. Римский епископ созвал в 340(1) г. в Риме представительный собор италийского епископата[59], на который были также приглашены через папских легатов пресвитеров Елпидия и Филоксена противники александрийского епископа[60]. Евсевиане отказались принять суд папы, указывая на недопустимость пересмотра решений восточного епископата[61], и организовали в Антиохии параллельный собор, который подтвердил постановления, принятые ранее по делу Афанасия, и порицал папу Юлия за его действия[62]. Римский собор, напротив, полностью оправдал александрийского епископа[63]. Под его влиянием папа Юлий стал рассматривать конфликт как следствие попытки ревизии на Востоке определений Никейского собора с целью реабилитации арианской ереси[64]. Евсевиане в свою очередь прямо отрицали, что они являются сторонниками Ария, поскольку епископам, по их утверждению, невозможно следовать пресвитеру: они обратили Ария в свою веру (что позволило совершить его реабилитацию), а не наоборот[65].

Следует отметить, что данное заявление евсевиан не было лишено оснований: в богословских постановлениях Антиохийского собора отсутствуют какие-либо характерные для самобытного богословия Ария идеи (учение о творении Бога Сына из ничего, представление о временности Его бытия и неполноте Его знания Отца и Самого Себя)[66]. Несмотря на очевидный субординационистский уклон, евсевиане, в сущности, отстаивали традиционную для Востока оригенистскую триад ологию[67].

Впрочем, показательно, что, выступая за нерушимость никейских постановлений, в своем послании к евсевианам Юлий воздерживается от какой-либо богословской полемики с восточными епископами, полностью сосредоточившись на дисциплинарных вопросах[68]. Данное обстоятельство вполне согласуется с установками его противников, которые не обвиняли свт. Афанасия в приверженности ереси, а только в канонических, политических и «уголовных» преступлениях[69]. В сущности, главным предметом споров между папой Юлием и евсевианами в этот период был вопрос, может ли восточный епископат принимать решения, касающиеся Александрийской кафедры, без консультаций с западными епископами и имеет ли право западный епископат инициировать пересмотр подобных решений.

Несмотря на отсутствие богословской составляющей в деле Афанасия, избежать обсуждения богословских проблем на Римском и Антиохийском соборах не удалось. Связано это было с тем, что одновременно со свт. Афанасием с апелляцией к папе Юлию обратился другой восточный епископ, низложенный евсевианами, – Маркелл Анкирский[70]. Его оппоненты обвиняли его в приверженности монархианской ереси и именно на этом основании осудили его на соборе в Константинополе в 336 г.[71] Между Маркеллом и его оппонентами из стана евсевиан разгорелась и литературная полемика. В этот период свои антимаркеллианские сочинения создают такие известные восточные богословы, как Евсевий Кесарийский («Против Маркелла» и «О церковном богословии») и Акакий Кесарийский[72].

Богословские расхождения между Маркеллом и евсевианами действительно были существенными. Маркелл учил об одной ипостаси Отца и Божественного Логоса[73] и отрицал вечность царства Христова[74]. Кроме того, его обвиняли в том, что он считал возможным использовать имена «Сын» и «Христос» по отношению к Логосу только в Его воплощенном состоянии[75]. Евсевиане же отстаивали учение об ипостасных различиях Лиц Пресвятой Троицы, рассматривая Сына Божия как совершенный образ Бога Отца. В то же время учение о единстве Троицы в евсевианском богословии оказывается неразвитым[77]. Хотя евсевиане прямо не критиковали постановления Никейского собора, их триипостасная триадология была уязвима для критики со строго никейских позиций, чем и не преминул воспользоваться Маркелл Анкирский. Как и свт. Афанасий, он представил себя перед лицом италийского епископата как защитник никейской веры, несправедливо обвиненный в ереси подлинными еретиками—евсевианами[78]. Следует отметить, что папа отнесся к Маркеллу с определенной долей осторожности[79]. Он не оспаривал богословское значение выдвинутых против анкирского епископа обвинений, но посчитал их ложными, после того как Маркелл представил ему свое исповедание веры[80].

В полемике между папой Юлием и восточными епископами были затронуты также некоторые экклезиологические проблемы. Дошедшие до нашего времени свидетельства показывают, что получившая развитие в историографии интерпретация конфликта Юлия с евсевианами как столкновения апостольского и имперского принципов церковной организации лишена всяких оснований[81]. Евсевиане не формулируют в ходе спора какой-либо специфической «имперской экклезиологии», а, напротив, придерживаются апостольской: они обращают внимание папы на то обстоятельство, что учителя веры пришли в Рим с Востока (οί του δόγματος είσηγηταί), поэтому у него нет оснований превозноситься над восточным епископатом[82]. Римская Церковь в лице ее предстоятеля, по их мнению, неоправданно присваивает себе особые прерогативы, рассматривая себя как «пристанище апостольского попечения» (αποστόλων φροντιστήριον) и «первоначальную митрополию благочестия» (εύσεβείας μητρόπολιν έξ αρχής γεγενημένην)[83]. Евсевиане также подчеркивают незыблемость решений всех законно созванных соборов и отрицают право папы инициировать их пересмотр[84].

В послании папы Юлия также отсутствует критика какой-либо «имперской экклезиологии», и он не пытается приписать ее своим оппонентам. Его понимание иерархии церковных кафедр и собственного авторитета основано на идее апостольского преемства. При этом в тексте Юлия отсутствует идея уникальности статуса Римской Церкви и ее основателя – ап. Петра – как таковая. Папа подчеркивает, что пострадавшие в ходе арианских споров церковные общины Востока имеют апостольское происхождение: «Ибо страдали не малые какие Церкви, но те, которыми лично управляли апостолы» (ούχ αΐ τυχοΰσαι έκκλησίαι αί πάσχουσαι, άλλ’ ών αΰτοι οί απόστολοι δι’ εαυτών καθηγήσαντο), поэтому связанные с ними конфликты не могут быть разрешены без привлечения западного епископата и, в особенности, римского епископа. В первую очередь это касается Александрийской Церкви, в отношении которой, по утверждению папы, существовал обычай (έθος): «Прежде писали к нам и здесь уже решалось, кто прав» (πρότερον γράφεσθαι ήμΐν, και ούτως ένθεν όρίζεσθαι τα δίκαια). Сам Юлий возвещает то, что принял от ап. Петра (α γάρ παρειλήφαμεν παρά του μακαρίου Πέτρου του αποστόλου, ταΰτα και ύμΐν δηλώ) – очевидная ссылка на локальное предание Римской Церкви. Упоминает он и Павловы постановления[85]. Экклезиологическая модель, представленная в послании Юлия, оказывается фактически тождественной сформулированной более чем на столетие ранее концепции св. Иринея Лионского и Тетуллиана[86]: иерархия локальных Церквей определяется их происхождением – апостольские Церкви обладают особым авторитетом как хранительницы апостольского предания. Римская Церковь основана ап. Петром, поэтому ее епископ имеет право говорить от его лица, однако апостольские Церкви Востока также обладают особым значением. В то же время, в отличие от св. Иринея, папа Юлий делает акцент не на вероучительных[87], а на дисциплинарных аспектах апостольского предания[88].

Прямое столкновение восточного и западного епископата не могло не вызвать беспокойства императоров Констанция и Константа. В 343 г. они созвали в Сердике вселенский собор, который должен был урегулировать ситуацию. Стоит отметить, что нет никаких оснований утверждать, что инициатором созыва собора был Юлий[89]. По свидетельству западных делегатов, императоры (et ipsi religiosissimi imperatores permiserunt) поставили перед епископами три основные проблемы, которые они должны были соборно разрешить (tria fuerunt, quae tractanda erant): 1) «о святой вере и о чистоте истины» (de sancta fide et de integritate veritatis); 2) «о лицах, о которых говорят, что они извержены [из сана], о предвзятом суде или, если смогли бы доказать, то было бы справедливое [его] подтверждение» (de personis quos dicebant esse deiectos de iniquo iudicio, ut, si potuissent probare, iusta fieret confirmatio); 3) «о тяжких и плачевных несправедливостях» (graves et acerbas iniurias), соделанных Церквам[90]. Восточные и западные епископы так и не собрались на общее заседание. Причиной тому было нежелание западных епископов исключить из числа участников собора прибывших с ними в Сердику свт. Афанасия и Маркелла. Восточные епископы посчитали для себя невозможным участвовать в соборе, на котором присутствуют уже осужденные ими епископы. В результате вместо одного собора единения в Сердике было проведено сразу два собора. Собор восточных епископов (к которому присоединились некоторые иллирийские сторонники евсевианского течения) подтвердил решения предыдущих евсевианских соборов и разорвал общение с западными епископами, осудив их предводителей (в том числе и папу Юлия). Собор западных епископов (значительная часть которых представляла балканские кафедры)[91] и присоединившиеся к ним немногочисленные восточные епископы сохранили верность проафанасьевскому курсу Римского собора. Предводителями собора были епископы Осий Кордубский и Протоген Сердикский[92]. Следует отметить, что папа Юлий в Сердику не приехал, но направил на собор своих легатов – пресвитеров Архидама и Филоксена и диакона Льва (carissimorum fratrum et conpresbyterorum nostrorum Arcydami et Filoxeni et carissimi filii nostri Leonis diaconi)[93]. Судя no всему, римские легаты не играли значимой роли в соборных прениях[94]®.

В то же время папа, безусловно, мыслился западными отцами как один из самых авторитетных защитников кафолической веры и свт. Афанасия Великого. Собор обращается к Юлию с официальным посланием, в котором отцы сообщают о задачах, поставленных перед ними императорами[95], о принятии ими в общение Маркелла Анкирского и свт. Афанасия[96] и о приверженности их оппонентов «арианской или евсевианской ереси» (Arrianam et Eusebianam heresim)[97]. Особого порицания удостаиваются иллирийские сторонники евсевиан Урсакий Сингидунский и Валент Мурсийский, именуемые в послании «нечестивыми и неопытными юнцами» (de impiis et de imperitis adulescentibus Ursacio et Valente)[98]. Кроме того, западные отцы просят папу взять на себя труд сообщить соборные решения италийскому, сицилийскому и сардинскому епископату[99].

Никакого намека на то, что участники Сердикского собора стремятся получить от папы подтверждение своих решений, в послании нет. Напротив, сами западные отцы с одобрением высказываются о попытке папы выступить в роли посредника в споре свт. Афанасия с евсевианами и порицают отказ последних от участия в Римском соборе[100]. В окружном послании Сердикского собора, а также в послании к епископам Египта и Ливии содержится прямое подтверждение решений Юлия, оправдавшего свт. Афанасия[101]. Таким образом, можно прийти к выводу, что западные отцы рассматривают свой собор как инстанцию более высокого уровня, чем собор, созванный папой, впрочем выражая его действиям (в том числе и стремлению взять на себя роль посредника в разрешении конфликта) полное одобрение.

В то же время именно Сердикский собор впервые канонически фиксирует учение о первенстве Римской Церкви. В послании собора к папе Юлию Римский престол, в силу его Петрова происхождения, провозглашается главой всех Церквей: «Будет очевидно, что прекрасно и совершенно правильно, если епископы Господни из каждой конкретной провинции будут обращаться к главе, то есть к престолу апостола Петра» (Нос enim optimum et valde congruentissimum esse videbitur, si ad caput, id est ad Petri apostoli sedem, de singulis quibusque provinciis Domini referant sacerdotes)[102]. В канонах собора, при всей неоднозначности их формулировок, римское первенство впервые рассматривается не только в перспективе авторитета, но и в перспективе юридических прерогатив: Римский престол наделяется полномочиями апелляционной инстанции. В случае осуждения того или иного епископа провинциальным собором обвиняемый получает право обратиться с жалобой к римскому епископу, и тот, если сочтет нужным, может созвать новый собор из епископов соседних с кафедрой обвиняемого провинций и, если пожелает, может направить на собор своих легатов (в латинской версии – каноны 3, 4, 7, в греческой – каноны 3, 4, 5)[103]. Данная прерогатива также мотивируется почтением к ап. Петру (sanctissimi apostoli Petri memoriam honoremus; Πέτρου του αποστόλου την μνήμην τιμήσωμεν) (канон 3). Следует подчеркнуть, что инициатором провозглашения Римского престола центром Вселенской Церкви, судя по всему, был не сам папа Юлий, а епископат западных провинций Империи, а также балканских областей, для которого, вероятно, в условиях арианского спора, разделившего Церкви Востока и Запада, идея вселенского первенства одной авторитетной кафедры представлялась выходом из кризисной ситуации.

С богословской точки зрения большой интерес представляет исповедание веры западных епископов, обсуждавшееся на Сердикском соборе. Этот памятник содержит учение о том, что Пресвятая Троица обладает единой Божественной ипостасью («Едина есть ипостась Отца и Сына и Святого Духа, которую сами еретики называют “усия”» – μίαν είναι ύπόστασιν, ήν αύτοι οί αιρετικοί ούσίαν προσαγορεύουσι, του ΙΊατρός και του Υιού και του άγιου Πνεύματος). Кроме того, некоторые выражения, встречающиеся в тексте, могут быть интерпретированы в бинитаристском ключе: «Мы верим и принимаем, что Святой Дух есть Утешитель, Тот Самый, Которого нам Сам Господь обещал и послал. И мы верим, что Он был нам послан и что Он (Святой Дух. – Г. 3.) не страдал, но человек, в которого Он облекся…» (Πιστεύομεν και παραλαμβάνομεν τον παράκλητον το άγιον Πνεύμα, δπερ ήμΐν αύτός ό Κύριος και έπηγγείλατο και επεμψεν. Και τούτο πιστεύομεν πεμφθέν και τούτο ού πέπονθεν, άλλ’ ό άνθρωπος δν ένεδύσατο)[104]. Впоследствии свт. Афанасий отрицал, что это исповедание было утверждено Сердикским собором, и указывал, что отцы собора отвергли его, рассудив, что вполне достаточно никейского символа[105]. Следует отметить, что степень достоверности этого свидетельства свт. Афанасия по-разному оценивается в научной литературе. Так, В. Де Клерк и М. Тетц считают его соответствующим истине. Дж. Н. Д. Келли, Л. В. Барнард и Й. Ульрих, напротив, оспаривают его, утверждая, что рассматриваемый вероучительный текст все же получил одобрение большей части или даже всех отцов Сердикского собора[106].

На принятие собором данного исповедания косвенно указывает послание Осия и Протогена к папе Юлию. Очевидно, боясь упреков в замене никейского символа новой вероучительной формулой (ut igitur nulla reprehensio fiat), Осий и Протоген заверяют папу, что они по-прежнему привержены никейской вере (habemus illam scripturam, quae continet catholicam fidem factam apud Nicaeam), однако для опровержения новых аргументов (illis tribus argumentis) «учеников Ария» (discipuli Arii) и вразумления учителей и катехизаторов (omnes docentes et catizizantes clarificentur) составляют более пространное вероопределение[107].

В современной историографии получил широкое распространение тезис, что сердикское исповедание отражает богословскую позицию большинства западных епископов, которые поддержали миаипостасное учение Маркелла, в то время как его противники придерживались диипостасной доктрины. В результате исследователи рассматривают богословские споры данного периода не как конфликт «ариан» и «никейцев», а как столкновение три(ди) ипостасной и миаипостасной доктрин[108]. На наш взгляд, в данном случае мы имеем дело с заменой одной упрощенной схемы на другую. При всей значимости сердикского исповедания веры, которая вытекает хотя бы из того факта, что через два десятилетия свт. Афанасий посчитал необходимым дать ему свою оценку, данный памятник должен рассматриваться не как общезначимая для всего Запада «догматическая конституция», а как своеобразная «проба пера», вызванная обострением арианских споров и их «теологизацией». Вызывает также большое сомнение тот факт, что данное исповедание было принято как авторитетное выражение церковного вероучения Римской Церковью. Постоянно ссылаясь на авторитет Никейского собора, римские епископы будут на протяжении всего конфликта игнорировать Сердикский собор, несмотря на его значение для развития идеи римского примата.

Во второй половине 40-х гг. последствия сердикского разрыва были отчасти смягчены. Император Констанций позволил свт. Афанасию вернуться на Александрийскую кафедру[109]. Западные евсевиане Урсакий Сингидунский и Валент Мурсийский принесли покаяние за свою вражду к свт. Афанасию перед Медиоланским собором и лично папой Юлием и затем даже вступили в общение с самим александрийским епископом[110]. У западного и восточного епископата появился общий враг – ученик Маркелла Анкирского еп. Сирмия Фотин, исповедовавший еретическое динамистское учение. Он был осужден одновременно и на Антиохийском, и на Медиоланском соборах, что создало почву для диалога между Западными и Восточными Церквами, хотя западный епископат так и не пошел на прямое осуждение Маркелла, на чем настаивали восточные епископы[111]. Однако в начале 50-х гг. ситуация кардинальным образом изменилась: император Констант, покровительствовавший свт. Афанасию и его сторонникам, был убит узурпатором Магненцием. В Империи началась гражданская война. Узурпатор был побежден и к 353 г. покровительствовавший евсевианам Констанций стал единодержавным правителем Империи. Отвоевывая западные провинции, Констанций стремился также к преодолению церковных конфликтов. В 351 г. созванный им в Сирмии собор вновь осудил Фотина и низложил его с кафедры. После неудачной попытки апелляции к императору и устроенного в связи с этим публичного диспута между Фотином и известным богословом Василием Анкирским сирмийский епископ был отправлен в ссылку[112]. Сирмийскую кафедру занял один из сторонников евсевианского течения Герминий[113]. Собор издал так называемую первую сирмийскую формулу, в которой анафематствовались различные еретические позиции, соответствовавшие как различным толкам монархианства, так и учению Ария[114]. Продвигаясь дальше на Запад, Констанций стремился разрешить конфликт, связанный с делом Афанасия, которого император, очевидно, рассматривал как главного смутьяна. Август стал настойчиво добиваться от западных епископов его осуждения. Именно в таких исторических условиях Римскую кафедру занял папа Либерий, который стал преемником почившего в 352 г. папы Юлия.

II

Новый предстоятель Римской Церкви оказался вовлечен в арианские споры с самого начала своего епископского правления, и произошло это благодаря прямому обращению к Римскому престолу восточного епископата. В 352 г. папа Либерий получил послание от восточных и некоторых египетских епископов[115], адресованное еще его предшественнику Юлию[116] и содержащее предложение восстановить церковное общение (paci se nostrae velle coniungi)[117]. Сложно сказать, означает ли факт обращения восточного епископата к папе признание его особого авторитета или же подобные послания были направлены и другим епископам. В то же время составители послания вновь подтвердили осуждение свт. Афанасия Великого и, очевидно, предлагали папе разорвать с ним общение. Либерий достаточно серьезно отнесся к этому обращению и ознакомил с содержанием послания свою паству, а также позднее – других италийских епископов. На Восток было отправлено ответное послание, точное содержание которого неизвестно. Как сообщает папа, он не спешил поддержать позицию восточных епископов по делу свт. Афанасия, поскольку в то же самое время 80 египетских епископов издали постановление в защиту александрийского епископа. С данным документом папа также познакомил епископов Италии[118]. Однако этим Либерий не ограничился. Очевидно понимая, что споры вокруг свт. Афанасия разгорятся с новой силой по мере продвижения Констанция на Запад, папа попытался перехватить инициативу. Он созвал в 353 г. в Риме собор, на который собрались многие италийские епископы (multi ex Italia coepiscopi convenerunt)[119], и пригласил свт. Афанасия через своих легатов пресвитеров Луция, Павла и Гелиана приехать в Рим. Впоследствии папа утверждал, что угрожал свт. Афанасию лишением общения в случае неявки на собор (sciret se alienum esse ab Ecclesiae Romanae communione)[120].

В сущности, Либерий пытался повторить действия своего предшественника[121], на решения которого по делу Афанасия папа сам в дальнейшем ссылался[122], хотя это может показаться парадоксальным, поскольку проведение нового разбирательства по делу свт. Афанасия ставило под вопрос решения Римского собора 340(1) г. и Сердикского собора 343 г. Александрийский епископ отказался прибыть на Римский собор, что вполне объяснимо с рациональной точки зрения: если в начале 40-х гг. на Западе властвовал император Констант, на поддержку которого свт. Афанасий мог рассчитывать, то теперь единственным законным правителем всей Империи был Констанций. В сущности, папа ничем не мог помочь свт. Афанасию, которому намного более разумно в данный момент было опираться на поддержку своей паствы, клира и египетского епископата и монашества, чем искать помощи за морем. Впоследствии Либерий, призывая в свидетели все римское пресвитерство (omne pesbiterium Ecclesiae Romanae), утверждал, что лишил свт. Афанасия общения за отказ явиться в Рим[123]. Скорее всего, речь идет о формальном и временном прекращении общения до принятия общецерковного решения по спорному делу, иначе очень сложно объяснить все последующие действия папы.

Неудачная попытка выступить в роли третейского судьи в споре свт. Афанасия с евсевианами не остановила Либерия. Он решил выйти на контакт с императором, к которому в Галлию он направил в качестве легатов двух кампанских епископов – Винцентия и Маркелла. Папские посланцы везли с собой упомянутое выше постановление 80 египетских епископов по делу Афанасия[124], а также должны были передать императору предложение Либерия провести в Аквилее представительный собор для окончательного разрешения конфликта[125]. Констанций созвал в Арелате собор галльского епископата, в котором также принял участие Валент Мурсийский, вновь перешедший на антиафанасианские позиции[126]. Все участники собора, и в их числе римские легаты, вынуждены были подписать постановления восточных епископов по делу Афанасия[127]. Предположение о том, что наряду с осуждением свт. Афанасия была подписана некая вероучительная формула, представляется маловероятным, поскольку в таком случае следовало ожидать ее подробной критики в многочисленных сочинениях участников начавшейся после собора полемики[128]. В то же время как бы в оправдание своим легатам Либерий указывал, что они просили наряду с Афанасием осудить и учение Ария, но данное предложение было отвергнуто[129]. В результате папа не принял соборные постановления.

После этого конфликт с императором Констанцием стал неизбежен, но Либерий не прекратил борьбу. Его деятельность в этот период носит двойственный характер. С одной стороны, он пытается, через активную переписку, мобилизовать италийский епископат, а также влиятельнейшего испанского епископа Осия Кордубского на сопротивление курсу церковной политики императора[130]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Tertull. Adv. Prax. 2.

Вернуться

2

Novatian. De Trinitate. 31.

Вернуться

3

Hilar. Pict. De Trinitate. УШ. 24. См. также: Фокин А. Р. Формирование тринитарной доктрины в латинской патристике. М., 2014. С. 300.

Вернуться

4

Hilar. Pict. De Trinitate. VII. 27.

Вернуться

5

Nulla ambiguitas est, maiorem esse Patrem. Nulli potest dubium esse, Patrem honore, dignitate, claritate, maiestate, et ipso nomine Patris maiorem esse Filio, ipso testante, Qui me misit, maior me est. Et hoc catholicum esse, nemo ignorat, duas personas esse Patris et Filii, maiorem Patrem, Filium subiectum cum omnibus his quae ipsi Pater subiecit (Hilar. Pict. De synod. 11). О составлении второй сирмийской формулы см.: Захаров Г. Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV – нач. Vв.). М., 2014. С. 139—162.

Вернуться

6

Пятая антиохийская формула: «…один Отец всеначальствует вообще над всеми, даже и над самим Сыном, а Сын, покорствуя Отцу, исключая Его, царствует над всеми, которые под Ним и сотворены Им, и по Отчему изволению обильно дарует святым благодать Святого Духа» (… πανταρχοδντος μέν καθόλου πάντων, και αύτοδ τοδ Υίοδ, μόνου τοδ Πατρός· τοδ 8έ Υίοδ ΰποτεταγμένου τφ Πατρί’ έκτος δέ αύτοδ πάντων μετ’ αύτόν βασιλεύοντος των δι’ αύτοδ γενομένων, και την τοδ άγιου Πνεύματος χάριν άφθόνως τοΐς άγίοις δωρουμένου πατρικφ βουλήματι (Athan. Alex. De synod. 26). Первая сирмийская формула: «Не уравниваем и не уподобляем Сына Отцу, но считаем подчиненным [Ему]». (Об γάρ συντάσσομεν Υιόν τφ Πατρ'ι, άλλ’ ύποτεταγμένον τφ Πατρί; non enim exaequamus vel comparamus Filium Patri, sed subiectum intelligimus) (Hilar. Pict. De synod. 38; Alhan. Alex. De synod. 27; Socrat. Hist. eccl. II. 30). Приведенные цитаты показывают, что иллирийские епископы не были новаторами в своем субординационизме, однако именно в составленном ими тексте идея подчиненности Бога Сына Богу Отцу занимает центральное место, а идея единства Пресвятой Троицы обходится молчанием.

Вернуться

7

О позднем омийстве см.: Захаров. Иллирийские церкви… С. 227—292. См. издания основных латинских «арианских» текстов: Dissertatio Maximini contra Ambrosium // Scolies ariennes sur le concile d’Aquilee (SC. 267) / Rd. R. Gryson. P., 1980; Scripta arriana latina I (CCSL. 87) / Rd. R. Gryson. Tumhout, 1982; Scripta arriana latina II (CCSL. 87A) / Rd. P.-M. Hombert. Tumhout, 2009.

Вернуться

8

Об иерархическом характере взаимоотношений между Лицами Пресвятой Троицы в позднеомийской традиции см. слова Палладия Ратиарского: «Сын подчинен Отцу. Сын соблюдает заповеди Отца» (Filius subiectus Patri, Filius praecepta Patris custodit) (Gesta Cone. Aquil. 39); «Апология» Палладия: «…Отец посылает Сына, Сын посылает Утешителя» (…Pater Filium mittit, Filius mittit Paracletum) (Diss. Max. 136); «Мы управляемся Отцом через Сына, т. к. Отец приказал Сыну и Сын управляет нами» (Regimur a Patre per Filium, quia Pater iussit Filio et Films regit nos) (Fragmenta theologica. 6 (CCSL. 87. Tumhout, 1982. P. 237)); «Отец же и для Сына есть Бог, являясь Его и всего Творцом, и потому Он есть единый истинный Бог, что Он есть Бог Бога и содержит Сына в Своей власти…» (Pater autem et Filio Deus est, cuius et auctor est et omnium, et ideo solus verus Deus, quia Dei Deus est, et tenet Filium in sua potestate…) (Fragmenta theologica. 17 (CCSL. 87. Tumhout, 1982. P. 256)); «Мы говорим так, что есть одно владычество и одна власть, так что по владычеству Отца Сын все совершает, но и Святому Духу, ангелам и людям Он приказывает делать то, что хочет Отец, и приказывает Сыну, и Сын повелевает всеми другими» (Unum autem imperium et unam potestatem sic dicimus esse, quia secundum Patris imperium Filius omnia perficit, sed et Spiritui Sancto, angelis et hominibus ea imperat Filius facere secundum quod Pater vult et iubet Filio, ut Filius imperet ceteris omnibus) (Fragmenta theologica. 5 (CCSL. 87. Tumhout, 1982. P. 236—237)); «Сын посылается от Отца. Дух посылается от Сына» (Filius mittito a Patre. Spiritus mittito a Filio); «Сын есть слуга Отца. Святой Дух есть слуга Сына» (Filius minister est Patris. Spiritus Sanctus minister est Filii); «Сын получает приказания от Отца. Святой Дух получает приказания от Сына» (Filius iubeto a Patre. Spiritus Sanctus iubeto a Filio); «Сын подчинен Отцу. Святой Дух подчинен Сыну» (Filius subditus est Patri. Spiritus Sanctus subditus est Filio); (Sermo Arrianorum. 14—17 (CCSL. 87A. Tumhout, 2009. P. 166)); «Ичто Святой Дух Сыну подчинен и что Сын Отцу подчинен как возлюбленнейший, как подчиняющийся, как Благой, рожденный от Благого» (Et quia Filio est Spiritus Sanctus subtectus, et quia Filius Patri est subtectus, ut carissimus, ut oboediens, ut bonus a bono genitus) (Coni, cum Max. X. (CCSL. 87A. Tumhout, 2009. P. 393)). Ср. исповедание веры Ульфилы: «…во всем подчиненного и послушного Сыну, как Сын во всем подчинен и послушен Богу и Отцу Своему…» (… subditum et oboedientem in omnibus Filio, et Filium subditum et oboedientem et in omnibus Deo Patrique suo…) (Diss. Max. 63). Ср. также у Авксентия Доросторского: «Отец есть Бог Господа, Сын же Бог всего творения» (Patrem esse Deum Domini, Filium autem Deum esse universae creature) (Diss. Max. 46).

Вернуться

9

Fragmenta theologica. 2 (CCSL. 87. Tumhout, 1982. P. 232). Ср.: «Сын слуга и верховный священник Своего Отца; воистину всех созданий Своих Господь и Бог по воле Отца» (Filius minister et summus sacerdos est Patris sui; omnium vero operum suorum Dominus et Deus est, Patre volente) (Sermo Arrianorum. 27 (CCSL. 87A. Tumhout, 2009. P. 169)).

Вернуться

10

«Ведь и Святого Духа мы не называем Богом, потому что так Его не называет Писание, но [говорим], что Он подчинен Богу Сыну и повинуется во всем указаниям того Сына, как и Сын [повинуется] Отцу. И как Отец всю силу и всю премудрость и благость запечатлел в сущности Сына, так и Сын всю силу и всю премудрость по повелению Отца явил во Святом Духе. Итак, в том Святом Духе архангелы и ангелы и все духовные силы и все святые поклоняются Сыну и через Сына Отцу» (Nam Spiritum Sanctum Deum non dicimus, quia nec scriptura dicit, sed subditum Deo Filio et mandatis illius Fili in omnibus obtemperantem, sicuti Filius Patri. Et quemadmodum Pater totam virtutem et totam sapientiam et bonitatem in substitutionem Fili consignavit, ita et Filius totam virtutem et totam sapientiam in Spiritu Sancto Patre iubente monstravit. In illo itaque Spiritu Sancto arcangeli et angeli et omnes virtutes spiritales et omnes sancti adorant Filium et per Filium Patrem) (Fragmenta theologica. 23 (CCSL. 87. Tumhout, 1982. P. 265)). В другом месте указывается, что Святого Духа нельзя назвать Богом, потому что Он не является Творцом (Hic Spiritus non est Deus nec Dominus, quoniam nec Creator), далее Святой Дух называется «слугой Христа» (non est Deus sed minister Cristi) (Fragmenta theologica. 19 (CCSL. 87. Tumhout, 1982. P. 259). См. также исповедание веры готского епископа Ульфилы: nec Deum пес Deum nostrum, sed ministrum Cristi (Diss. Max. 63).

Вернуться

11

«Апология» Палладия: «…через Сына раньше всего сотворенный освящал сотворенное» (…per Filium ante omnia factus sanctificaret craeata) (Diss. Max. 138); Ср.: «Этот Дух Святой, возвещенный через Священные Писания, не признаётся ни Богом и ни Господом, ни Творцом и ни Создателем, Его не следует почитать и Ему нельзя поклоняться, но Святой Дух то, что есть и сотворено через Сына, освящает и просвещает и утешает и молит за нас с несказанными воздыханиями и помогает некрепким нашим молитвам и приводит к Сыну Божию тех, кого должно привести ко Отцу» (Hic Spiritus Sanctus non Deus neque Dominus, non Creator neque Factor, non colendus neque adorandus per divinas adnuntiatus agnoscitur scripturas, sed Spiritus Sanctus quique sunt et facta sunt per Filium sanctificat et inluminat et consolatur, et interpellat gemitibus inenarrabilibus pro nobis, et adiuvat infirmitatem orationis nostrae, et adducit ad Filium Dei perducendos ad Patrem) (Fragmenta theologica. 21 (CCSL. 87. Turnhout, 1982. P. 262)). Ср. у Авксентия Доросторского: «…не Создатель и не Творец, но Просветитель, но Освятитель, Учитель и Руководитель» (…non auctor neque craeator, sed inluminator, sed sanctificator, doctor et ducator) (Diss. Max. 51). Ср. также с «Арианскими словами»: «И единого же Святого Духа, Утешителя, не Бога, не Господа, не Творца, не соравного Отцу и не равного Сыну, но освящающего, имеющего силу, просвещающего, открывающего, Учителя, Руководителя в познании Христа, как и Христос в познании Бога Отца Всемогущего» (Unumque etiam Spiritum Sanctum Paraclitum, non Deum nec Dominum nec Creatorem nec Patri coaequalem nec Filio parem, sed sanctificantem, habentem virtutem, illuminatorem, monstratorem, doctorem, [ducatorem] ad scientiam Christi, sicut et Christus ad notitiam Dei Patris omnipotentis) (Sermo. 13. 3; Sermons ariens in6dits // Recherches Augustiniennes / fid. R. fitaix. 1992. Vol. 26. P. 161).

Вернуться

12

В соответствии с учением Палладия Церковь искупается Богом Отцом благодаря Крестной Жертве Христа, но существует благодаря попечению и руководству Святого Духа: «Отец страстью Сына искупает Церковь, Святой Дух Своим попечением руководит и создает искупленную Кровью Христа Церковь, ибо Он во славу Господа Своего и устанавливает в ней епископов и устраивает служения и разделяет благодатные дары» (Pater Fili passione Eclesiam redimit, redemptam sanguine Cristi Eclesiam Spiritus Sanctus sua et procurat et instruit cura, quippe ipse in honorem Domini Sui et episcopos constituens in ea et ministeria dirigens et dividens gratias) (Diss. Max. 136).

Вернуться

13

«…Отец прославляет победителя, Сын как царь просит, Отец как император дарует Духа» (…Pater honorat victorem, Filius ut rex petit, Pater ut imperator Spiritum donat) (Fragmenta in Lucam. 1. 3 (CCSL. 87. P. 200).

Вернуться

14

Orig. De principiis. I. П. 8.

Вернуться

15

Athan. Alex. De synod. 15. Как указывает В. А. Лёр, основой учения Ария является идея непознаваемости Бога Отца. Его доктрину немецкий церковный историк именует «негативным богословием». Исследователь также подчеркивает, что в центре богословия Ария находится идея радикального различия между Отцом как нерожденным Богом и Сыном как Богом рожденным. Отец не способен в полной мере передать знание Себя во вне. В. А. Лёр даже предполагает, что Арий мог считать Бога Отца Самого не в полной мере способным познать Свою собственную сущность в силу ее абсолютной непознаваемости (см.: Lohr W. Arius Reconsidered (Part 2) // Zeitschrift fur antikes Christentum. 2006. Vol. 10. P. 155-156).

Вернуться

16

Cm. : Pietri Ch. Roma Christiana. Recherches sur I’Eglise de Rome, son organisation, sa politique, son id6ologie de Miltiade h Sixte III (311—440). Rome, 1976. P. 834.

Вернуться

17

Tomus Damasi. An. 20 (Reutter U Damasus, Bischof von Rom (366—384). Leben und Werk. Tubingen, 2009. S. 392). Cp. Tomus Damasi. An. 1 (Reutter. Op. cit. S. 384), An. 24 (Reutter. Op. cit. S. 397). См. также Ea gratia Дамаса: unius virtutis, unius maiestatis, unius divinitatis, unius usiae dicimus Trinitatem ita ut inseparabilem potestatem (Reutter. Op. cit. S. 250):

Вернуться

18

Ambros. Fid. 1. 8. Cp.: Ambros. Spir. 1. 30,40.

Вернуться

19

Ambros. Fid. 1.26.

Вернуться

20

Ibid. 1.7.

Вернуться

21

Ambros. Spit. 3. 107.

Вернуться

22

Ibid. 1. 148.

Вернуться

23

Ibid. 2.25.

Вернуться

24

™ Ambros. Fid. 1.11. Cp.: Ambros. Spir. 2. 25; 3.158. В последнем случае свт. Амвросий говорит о соучастии Святого Духа в царстве Отца и Сына и об обладании Им вместе с другими Лицами Троицы единой природой, господством и властью (Habet igitur consortium regni cum Patre et Filio etiam Spiritus Sanctus, qui unius naturae, unius dominationis, unius etiam potestatis est).

Вернуться

25

Ambros. Spir. 3. 156.

Вернуться

26

Ibid. 3. 8.

Вернуться

27

В тринитарном значении в трактате «О вере» свт. Амвросий использует понятие persona всего два раза, противопоставляя его понятию natura. Persona обозначает уникальность каждого из Лиц Троицы, natura – Их общую сущность (personarum distinctio et naturae unitas; singularitas ad personam pertinet, unitas ad naturam) (Ambros. Fid. 3. 126; 5. 46). По мнению Л. Херрманна и К. Морескини, недоверие свт. Амвросия к термину persona объясняется его стремлением избежать обвинений в модализме. Л. Херрманн и Р. П. К. Хэнсон отмечают, что для свт. Амвросия свойственно использовать понятие persona и в совершенно ином значении – для обозначения человеческой природы Христа (точнее, свт. Амвросий объясняет некоторые «уничижительные» высказывания Христа о Себе в Новом Завете тем, что Он говорит в данном случае как человек – ех persona hominis) (Ambros. Fid. 1. 92; 2. 61; 5. 114, 124). См. также: Moreschini С. Introduzi-one U SanfAmbrogio. Opere dogmatiche I: La fede I Introd., trad., not., ind. C. Moreschini. Milano; Roma, 1984. P. 39—40; Herrmann L. Ambrosius von Mailand als Trinitatstheologe // Zeitschrift ffir Kirchengeschichte. 1958. Bd. 69. S. 204; Hanson R. P. C. The Search for the Christian Doctrine of God. The Arian Controversy, 318—381. L., 2005. P. 671.

Вернуться

28

Свт. Амвросий говорит об обладании (proprietas) Сыном Божественной природой (Ambros. Fid. 1. 22; 5. 103). В то же время рождение Сына святитель интерпретирует как proprietas – личное свойство – Бога Отца (proprietatem uerae generationis ostenderet; generatio in paterna proprietate, non in iure est potestatis) (Ambros. Fid. 4. 88, 90). Само имя «Отец» обозначает Того, Кто рождает (Ambros. Fid. 2.18), а рождение обуславливает различие Отца и Сына (Ambros. Fid. 1.16). Ср.: Greg. Naz. Or. 29.16; Basil. De Spirit. Sanct. 18.

Вернуться

29

Greg. Naz. Or. 29. 2: ήμΐν δέ μοναρχία τό τιμώμενον. μοναρχία δέ, οϋχ ήν εν περιγράφει πρόσωπον εστι γάρ και τό εν στασιάζον προς εαυτό πολλά καΟίστασθαι άλλ’ ήν φυσεως όμοτιμία συνίστησι, και γνώμης σύμπνοια, και ταύτότης κινήσεως, και προς τό εν των έξ αότου σύννευσις, δπερ άμήχανον έπι τής γεννητής φύσεως, ώστε καν άριθμφ διαφέρη, τή γε σύσία μή τέμνεσθαι. διά τοΰτο μονάς άπ’ αρχής εις δυάδα

Вернуться

30

κινηβέισα, μέχρι Τριάδος ’έστη. και τοΰτό έστιν ήμϊν ό Πατήρ, καί ό Υιός, καί το άγιον Πνεΰμα·(6>·«£. Ναζ. Or. 29. 2).

™ Greg. Ναζ. Or. 2(3). 36.

Вернуться

31

* Перевод с французского Г. Е. Захарова.

Вернуться

32

На основе того доклада была подготовлена статья, русский перевод которой опубликован в 2012 г.: Маттеи П. Римский примат в восприятии африканских христиан: предыстория, содержание и исторические следствия // Вестник ПСТГУ. Сер. II: История. История Русской Православной Церкви. 2012. Вып. 4(47). С. 40—61. В 2014 г. была опубликована французская версия работы: Mattei Р. Le primat remain selon les Africains. Antdcddents, contenu et postdritd // Communio et traditio: Кафолическое единство Церкви в раннехристианский период / Под. ред. Г. Е. Захарова. М., 2014. С. 93-122.

Вернуться

33

Я буду постоянно отмечать, в чем следую предыдущей статье и что изменяю в своем изложении.

Вернуться

34

См.: Маттеи. Указ. соч. С. 44—46; Mattei. Op. cit. P. 97—100 (на этих страницах нет отсылок к Раеп. 9.4).

Вернуться

35

См.: Маттеи. Указ. соч. С. 47—53; Mattei. Op. cit. P. 101-107 (здесь я только обобщаю выводы предыдущего исследования).

Вернуться

36

См.: Маттеи. Указ. соч. С. 54; Mattei. Op. cit. Р.108—109. Предложенная здесь трактовка Contra donatistas. 7. 3. 3 отсутствует в предыдущей работе.

Вернуться

37

Такова интерпретация М. Лабрус. (см.: SC 413. Р., 1996. Р. 223).

Вернуться

38

Об этом выражении см. мое примечание к Vnit.·. SC 500. P., 2006. P. 273—275.

Вернуться

39

См.: Mammeu. Указ. соч. С. 54; Mattei. Op. cit. P. 109 (текст перевода немного изменен. – Сост.).

Вернуться

40

’См.: Маттеи. Указ. соч. С. 55—56, 58; Mattei. Op. cit. P. 109-111,113. Большая часть августиновских или околоавгустиновских текстов была процитирована в прошлой статье. Исключение представляют Ер. 43. 3. 7; 177. 19; 181. 1; S. 131. 10. Также там не были рассмотрены решения XX Карфагенского собора. В свою очередь здесь я не цитирую Ер. 53. 2—3. В данной статье я попытался уточнить и упорядочить свои представления об экклезиологической мысли Августина. Я добавляю также ссылки на три конфликта в Африканских Церквах, в которые вмешался Римский престол. Также я больше уделю внимания образу Петра в богословии Августина.

Вернуться

41

Об этом уникальном в своем роде тексте и о содержащихся в нем идеях см.: La Bonnardiere А.-М. P6nitence et ^conciliation des Penitents d’apits saint Augustin // Revue d’6tudes augustiniennes et patristiques. 1967. Vol. 13. P. 31—53,249—283; 1968. Vol.14. P. 181— 204 (особенно c. 198-199).

Вернуться

42

A.-M. Ля Боннардьер не отметила эту параллель.

Вернуться

43

Об этой особенности экклезиологии донатистов (точнее об их богословии епископского служения) см.: Congar К М-J. Introduction й Augustin // Trait6s anti-donatistes. Vol. 1. P., 1963. P. 62. (« Bibliothkque Augustinienne » 28).

Вернуться

44

См.: Маттеи. Указ. соч. С. 56; Mattei. Op. cit. P. 111.

Вернуться

45

См.: Mammeu. Указ. соч. C. 56—57; Mattei. Op. cit. P. 111—112. В предыдущей статье рассматривались только идеи Факунда Гермианского.

Вернуться

46

См.: Маттеи. Указ. соч. С. 57; Mattei. Op. cit. P. 112.

Вернуться

47

Этот вопрос я оставил без внимания в предыдущей статье.

Вернуться

48

Об изданиях данных памятников см.: Dekkers E. Clauis patrum latinorum. Steenbrugge, 1995³ (n° 874-877).

Вернуться

49

См.: Маттеи. Указ. соч. С. 57; Mattei. Op. cit. P. 112.

Вернуться

50

Об этих фактах я умолчал в своей предыдущей работе.

Вернуться

51

О представлениях о римском примате Гинкмара см.: Congar К М.-J. L’ecclisiologie du Haut Moyen Age. De saint Grigoire le Grand ά la disunion entre Byzance et Rome. P., 1968. P. 166-177.

Вернуться

52

О декларациях 1663 и 1682 гг. см. краткий, но достаточный, для того чтобы составить представление об историческом контексте, обзор в работе: Martimort A.-G. Le gallicanisme. P., 1973. P. 79-103. (Que sais-je?, n° 1537). О «галликанизме Боссюэ» см. работу того же автора, изданную в Париже в 1953 г. (серия «Unam sanctam» 24).

Вернуться

53

О соборе в Эмбрёне («разбойничий собор» в Эмбрёне, как его называли противники) и собрании по делу Соанена см. краткий, но очень емкий и совершенно не устаревший обзор Л. Коне, который эти события рассматривает в контексте споров, вызванных во Франции изданием папской буллы: Cognet L. Le jansdnisme. P., 1968. P. 79—103. (Que sais-je? n° 960).

Вернуться

54

Об этом см.: Захаров Г. Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV – начало Vb.). М., 2014. С. 119-139.

Вернуться

55

О римском представительстве на Никейском соборе см.: Pietri Ch. Roma Christiana. Recherches sur I’Eglise de Rome, son organisation, sa politique, son id6ologie de Miltiade й Sixte III (311-440). R., 1976. P. 172-178.

Вернуться

56

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 20.

Вернуться

57

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 35.

Вернуться

58

О хронологии событий см. в работе: Thompson G. The Correspondence of Pope Julius I. Washington, 2015. P. 28.

Вернуться

59

В соборе, по свидетельству свт. Афанасия Великого, участвовало более 50 епископов (Athan. Alex. Apol. contr. ar. 20).

Вернуться

60

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 20-22.

Вернуться

61

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 25. Впрочем, по утверждению папы, легаты восточного епископата пресвитер Макарий и диаконы Мартирий и Исихий, убеждавшие Юлия принять осуждение Афанасия и вступить в общение с поставленным на его место Листом, будучи посрамленными прибывшими в Рим александрийскими пресвитерами, сами предложили папе созвать собор и выступить на нем в роли судьи (Athan. Alex. Apol. contr. ar. 22, 24; ср.: Athan. Alex. Apol. contr. ar. 20).

Вернуться

62

Изложение содержания послания восточных епископов к Юлию: Sozom. Hist, eccl. III. 8.

Вернуться

63

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 27.

Вернуться

64

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 23-25.

Вернуться

65

Athan. Alex. De synod. 22; Socrat. Hist. eccl. II. 10.

Вернуться

66

Об учении Ария см.: Lohr W. Arius Reconsidered (Part 2) // Zeitschrift fiir antikes Christentum. 2006. Vol. 10. P. 121-157.

Вернуться

67

Об этом см.: Brennecke H. C. Introduction: Framing the Historical and Theological Problems // Arianism: Roman Heresy and Barbarian Creed / G. M. Berndt, R. Steinacher, eds. Farnham, 2014. P. 13—15. О богословии евсевиан см.: Delcogliano М. Eusebian Theologies of the Son as the Image of God before 341 // Journal of Early Christian Studies. 2006.14. Pt. 4. P. 459—484; Lienhard J. T. Acacius of Caesarea: Contra Marcellum. Historical and Theological Considerations // Cristianesimo nella storia. 1989. Vol. 10. P. 1—22.

Вернуться

68

Alhan. Alex. Apol. contr. ar. 21—35.

Вернуться

69

См. «Защитительное слово против ариан» свт. Афанасия Великого, а также: Socrat. Hist. eccl. 1.27—35; Sozom. Hist. eccl. II. 22—23,25,28; Theodoret. Hist. eccl. 1.26—31. См. также: Hanson R. P. C. The Search for the Christian Doctrine of God. The Arian Controversy, 318-381. L., 2005. P. 274-276.

Вернуться

70

Epiph. Adv. haer. 72. 2.

Вернуться

71

Hilar. Pict. Fragmenta historica. III. 3; Euseb. Contra Marcellum. II. 4; Socrat. Hist, eccl. I. 36; Sozom. Hist. eccl. II. 33.

Вернуться

72

’Фрагменты трактата Акакия Кесарийского приводятся в «Панарионе» свт. Епифания Кипрского (Epiph. Adv. haer. 72.6—10).

Вернуться

73

Бог, по учению Маркелла, является совершенной Монадой, в которой пребывают Божественное Слово и Святой Дух. Слово и Святой Дух обладают единой с Богом Отцом ипостасью (Klostermann. Fr. 69; Epiph. Adv. haer. 72.2). Слово является также вечной Силой Божией (Epiph. Adv. haer. 72.2—3), проявляющей Себя в Божественной энергии (ένέργεια δραστική) (Klostermann. Fr. 60, 121). Воплощение Слова Божия совершается именно в энергийном порядке и не разрушает Божественного единства (Klostermann. Fr. 71, 116). Нумерация сохранившихся фрагментов трактата Маркелла «Против Астерия» в настоящей статье соответствует изданию Э. Клостерманна: Eusebius. Werke IV: Gegen Marcell, Uber die Kirchliche Theologie, Die Fragments Marcells / Hrsg. E. Klostermann. Leipzig, 1906.

Вернуться

74

Маркелл подверг критике употребленное евсевианским богословом Астерием по отношению к Богу Отцу и Богу Сыну выражение «Царь родил Царя». Христос, по его мнению, не является вторым Царем всего творения, но «Царем в Церкви» (Klostermann. Fr. Ill; см. также: Parvis S. Marcellus of Ancyra and the Lost Years of the Arian Controversy, 325—345. Oxford, 2006. P. 35). Царство Христа, как утверждает Маркелл в своем трактате «Против Астерия», должно иметь конец, когда завершится дело человеческого спасения, ради которого Слово Божие и воплотилось (Klostermann. Fr. 117). В то же время Само Слово, по Своему Божеству, всегда царствует вместе с Богом Отцом (Epiph. Adv. haer. 72.2). Маркелл оставляет открытым вопрос о конечной судьбе плоти Христа. С одной стороны, после завершения спасительной миссии Слова необходимость в ее существовании исчезает. С другой стороны, плоть приобретает бессмертие через единение со Словом (Klostermann. Fr. 116—117,121).

Вернуться

75

См., например, пятую антиохийскую формулу: Athan. Alex. De synod. 26. Маркелл действительно соотносил имена «Иисус» и «Христос» именно с воплотившимся Словом (Klostermann. Fr. 42). Употребление понятия «Сын» в трактате «Против Астерия» Маркелла отличается некоторой неопределенностью. Маркелл, хотя и признавал тождество Сына и Слова {Klostermann. Fr. 20), в то же время соотносил понятие «Сын» в первую очередь с человечеством Христа {Klostermann. Fr. 36). Он также подчеркивал, что Сам Христос называл Себя не Сыном Божиим, а Сыном человеческим, чтобы указать на то, что через Божественное Слово все люди способны стать сынами Божиими {Klostermann. Fr. 41). В послании к папе Юлию Маркелл однозначно отождествил Сына Божия и Божественное Слово {Epiph. Adv. haer. 72.2—3).

Вернуться

77

Во второй антиохийской формуле, составленной на соборе 341 г., Бог Сын именуется «совершенным образом божества, силы, воли и славы Отчей». Очень слабо в данном исповедании выражена идея единства Троицы при четком указании на ипостасные различия Лиц: «По ипостаси – Три, а по согласию Они – одно» {Athan. Alex. De synod 23; Socrat. Hist. eccl. П. 10).

Вернуться

78

И сам Маркелл, и папа Юлий подчеркивали факт участия анкирского епископа в Никейском соборе {Epiph. Adv. haer. 72. 2; Athan. Alex. Apol. contr. ar. 23, 32).

Вернуться

79

Cm.: BamardL. IK Pope Julius, Marcellus of Ancyra and the Council of Sardica. A Reconsideration // Recherches de theologie ancienne et medievale. 1971. Vol. 38. P. 69—79; Parvis. Op. cit. P. 199.

Вернуться

80

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 32. В качестве свидетелей в пользу правомыслия Маркелла выступили римские легаты на Никейском соборе. Догматическое поедание Маркелла к папе Юлию приводится в сочинении «Панарион» свт. Епифания Кипрского: Epiph. Adv. haer. 72. 2—3.

Вернуться

81

См.: Twomey V. Apostolikos Thronos: The Primacy of Rome as Reflected in the Church History of Eusebius and the Historico-Apologetic Writings of Saint Athanasius the Great Munster, 1982. P. 397-398,412-427,455, 561-568.

Вернуться

82

Интересно сравнить данный пассаж с надписью папы Дамаса I (366—384) в базилике Петра и Павла в катакомбах. Папа указывает, что хотя учеников Христовых апл. Петра и Павла послал Восток (discipulos Oriens misit), Рим в большей мере удостоился права рассматривать их как своих граждан (Roma suos potius meruit defendere cives) (Epigramma 20; Reutter U Damasus, Bischof von Rom (366—384). Lebenund Werk. Tiibingen, 2009. S. 90).

Вернуться

83

Sozom. Hist. eccl. III. 8. M. Ж. Ле Гийу полагает, что в своем письме к Юлию евсевиане сочетали принцип апостоличности и принцип «имперскости». На наш взгляд, нет никаких оснований утверждать, что под «первоначальной митрополией благочестия» подразумевается политический статус Рима (см.: Le Guillou М,-J. Principe apostolique et principe imperial: quelques inflexions sur le sens de la primaut6 romaine aux premiers socles // Istina. 1976. Vol. 21. P. 144).

Вернуться

84

Alhan. Alex. Apol. contr. ar. 25. См. также послание восточных участников Сердикского собора 343 г.: «Но деяния наших предшественников подтверждают, что решения всех справедливо и законно действующих соборов должны быть признаваемы. Ведь получил же подтверждение от восточных собор, созванный в городе Риме против еретиков Новата, Савеллия и Валентина. И, напротив, то, что было на Востоке решено относительно Павла Самосатского, было подписано всеми» (Verum omnium conciliorum iuste legitimeque actorum decreta firmanda maiorum nostrorum gesta consignant. Nam in urbe Roma sub Novato et Sabellio et Valentino haereticis factum concilium ab Orientalibus confirmatum est. Et iterum in Oriente, sub Paulo a Samosatis quod statutum est, ab omnibus est signatum) (Hilar. Pici. Fragmenta historica. III. 26).

Вернуться

85

Alhan. Alex. Apol. contr. ar. 35.

Вернуться

86

Iren. Adv. haer. III. 3. 2—4; Tertull. De praescr. XXXVI.

Вернуться

87

Св. Ириней Лионский особо выделяет Римскую Церковь. Он именует ее «величайшей, древнейшей и всем известной» и подчеркивает факт ее основания апл. Петром и Павлом (maximae et antiquissimae et omnibus cognitae a gloriosissimis duobus apostolis Petro et Paulo Romae fundatae et constitutae ecclesiae). Далее епископ Лущуна указывает, что «по необходимости к этой Церкви, благодаря ее начальной значимости, обращается всякая Церковь, т. е. повсюду верующие, так как в ней апостольское предание всегда сохранялось верующими повсюду» (Ad hanc enim ecclesiam propter potentiorem principalitatem necesse est omnem convenire ecclesiam, hoc est eos qui sunt undique fideles, in qua semper ab his qui sunt undique conservata est ea quae est ab apostolis traditio) (Iren. Adv. haer. III. 3.2).

Вернуться

88

Об этом см.: Захаров Г. Е. Богословская позиция Римской церкви в арианских спорах И Communio et traditio: Кафолическое единство Церкви в раннехристианский период. М., 2014. С. 29—45.

Вернуться

89

См.: Just P. Imperator et Episcopus. Zum Verhaltnis von Staatsgewalt und christlicher Kirche zwischen dem 1. Konzil von Nicaea (325) und dem 1. Konzil von Konstantinopel (381). Stuttgart, 2003. S. 98-102.

Вернуться

90

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 11.

Вернуться

91

О составе участников Сердикского собора см.: Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 15.

Вернуться

92

O Сердикском соборе см.: Захаров. Иллирийские церкви… С. 101-106.

Вернуться

93

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 10.

Вернуться

94

«См.: Pietri. Op. cit. P. 214-215.

Вернуться

95

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 11.

Вернуться

96

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 13.

Вернуться

97

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 11.

Вернуться

98

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 12.

Вернуться

99

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 13.

Вернуться

100

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 10.

Вернуться

101

”Athan. Alex. Apol. contr. ar. 37,41.

Вернуться

102

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 9.

Вернуться

103

См. текст двух латинских и греческой версий канонов в: Hess Н. The Early Development of Canon Law and the Council of Serdica. Oxford, 2002. P. 212—255.

Вернуться

104

Theodoret. Hist. eccl. Π. 8.

Вернуться

105

Athan. Alex. Tom. ad. Antioch. 5.

Вернуться

106

De Clercq V. Ossius of Cordova. A Contribution to the History of Constantinian Period. Washington, 1954. P. 369—371; TetzM. Ante omnia de sancta fide et integritate veritatis: Glaubensftagen auf der Synode von Serdika (342) // Zeitschrift fur die Neutestamentliche Wissenschafl und die Kunde der Alteren Kirche. 1985. Bd. 76. S. 243—269; Kelly J. N. D. Early Christian Creeds. Harlow, 1981. P. 279; Barnard L. W. The council of Serdica: 343 A. D. Sofia, 1983. P. 87—88; Ulrich J. Die Anfange der abendlandischen Rezeption des Nizanums. Berlin; N. Y, 1994. S. 98—106. О неразличении Святого Духа и Логоса в исповедании см.: Hall S. G. The Creed of Sardica // Studia Patristica. Vol. XIX. Leuven, 1989. P. 182—184; Hanson. Op. cit. P. 303.

Вернуться

107

PL. 56. Col. 839-840.

Вернуться

108

Brennecke. Introduction… Р. 14—16; Lienhard J. Т. The “Arian” Controversy: some Categories Reconsidered // Doctrines of God and Christ in the Early Church. N. Y.; L., 1993. P. 415-437.

Вернуться

109

Athan. Alex. Apol. contr. ar. 54—55; Socrat. Hist. eccl. II. 23.

Вернуться

110

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 20; Athan. Alex. Apol. contr. ar. 58; Sozom. Hist, eccl. III. 23-24.

Вернуться

111

Hilar. Pict. Fragmenta historica. II. 19; Athan. Alex. De synod. 26; Socrat. Hist. eccl. II. 19.

Вернуться

112

Epiph. Adv. haer. 71. 1—4; Socrat. Hist. eccl. II. 29; Sozom. Hist. eccl. IV. 6.

Вернуться

113

Athan. Alex. Hist, arian. 74.

Вернуться

114

Athan. Alex. De synod. 27; Socrat. Hist. eccl. II. 30; Hilar. Pict. De synod. 38.

Вернуться

115

Hilar. Piet. Fragmenta historica. V. 2.

Вернуться

116

Hilar. Pict. Fragmenta historica. IV. 1.

Вернуться

117

Hilar. Piet. Fragmenta historica. V. 4.

Вернуться

118

Hilar. Piet. Fragmenta historica. V. 2.

Вернуться

119

Hilar. Piet. Fragmenta historica. VI. 3.

Вернуться

120

Hilar. Piet. Fragmenta historica. IV 1.

Вернуться

121

См.: Pietri. Op. cit. P. 239. Сложно согласиться с П. Юст, что Либерий в начале своего понтификата занимал пассивную позицию по отношению к делу Афанасия и вмешался в конфликт только из-за обращения к нему «афанасиан» (Just. Op. cit. P. 104— 106). Скорее можно говорить о некотором сознательном и демонстративном дистанцировании папы от обеих сторон конфликта и стремлении сыграть роль беспристрастного арбитра, повторив тем самым действия Юлия. Вероятно, Либерий надеялся, что Констанций займет более гибкую позицию по отношению к западному епископату и будет рад при этом опереться на авторитет Римского престола.

Вернуться

122

Hilar. Pict. Fragmenta historica. VI. 5.

Вернуться

123

Hilar. Pict. Fragmenta historica. VI. 8.

Вернуться

124

Hilar. Pict. Fragmenta historica. V. 2.

Вернуться

125

Hilar. Pict. Fragmenta historica. VI. 3.

Вернуться

126

Sulp. Sev. Chron. II. 39.2-3.

Вернуться

127

Hilar. Piet. Fragmenta historica. V. 5, VI. 3.

Вернуться

128

См.: GimrdetК. M. Constance II, Athanase et l’6dit d’Arles (353): Apropos de la politique religieuse de 1’empereur Constance II // Politique et th6ologie chez Athanase d’Alexandrie: Actes du colloque de Chantilly (23-25 septembre 1973) / £d. Ch. Kannengiesser. P., 1974. P. 63-91. По мнению исследователя, на Арелатском и Медиоланском соборах западному епископату был представлен эдикт, идентичный или составленный на основе послания восточных епископов к Сирмийскому собору (347/8 г.). Текст включал анафематствование свт. Афанасия, Маркелла и Фотина Сирмийского, а также исповедание веры. На наш взгляд, когда Либерий упоминает в письме к Евсевию Верцелльскому некие sententiae orientalium, которым государственная власть заставляла следовать италийских епископов (publica conventione), речь идет о всей совокупности решений, принятых на Востоке по делу Афанасия, а не о конкретном документе (PL. 8. Col. 1350; см. также новейшее издание писем папы Либерия: Vetustissimae epistulae romanorum pontificum (Die altesten Papstbriefe). Bd. I / Hrsg. H.-J. Sieben. Freiburg; Basel; Wien, 2014. S.142).

Вернуться

129

Hilar. Pict. Fragmenta historica. V. 5.

Вернуться

130

Hilar. Pict. Fragmenta historica. VI. 3; PL. 8. Col. 1349—1351,1355—1356; Vetustissimae epistulae… S. 138-145,158—163.

Вернуться