Николай Шахмагонов
Куприн на поединке в любви и творчестве

Знак информационной продукции 12+

© Шахмагонов Н.Ф., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Искусство выполняет работу памяти: оно выбирает из потока времени наиболее яркое, волнующее, значительное и запечатлевает это в кристаллах книг.

Л. Н. Толстой

«Пока не будет готова… глава, домой не приходи…»

Давным-давно я услышал о Куприне такую вот необычную историю. Рассказывали, будто его жена, желая заставить писателя работать более плодотворно, впускала его к себе в дом только с очередной главой новой, впоследствии прославившей Александра Ивановича повести «Поединок». Порою ему приходилось подсовывать эту главу, напечатанную на машинке, под дверь или передавать в приоткрытую щёлочку. Жена забирала рукопись, читала, и если находила, что он с задачей справился, впускала к себе…

Это рассказал кто-то из моих приятелей-литераторов на Всеармейском семинаре молодых военных писателей в Пицунде. Мы тогда буквально ловили что-то новое, интересное о классиках русской литературы, надеясь хоть в чём-то подражать им.

Сразу трудно было разобрать, правду ли рассказал мой приятель или всё это выдумка, которую он просто озвучил в нашем жаждущем подобных историй коллективе.

А ведь это правда!!!

Происходило же всё вот как…

Куприн работал над своей в будущем знаменитой, причём популярной среди читателей культурного слоя нашего общества и поныне, повестью «Поединок». Это – его стихия, армейская стихия – плохая ли, хорошая, но родная ему. Ведь он был до мозга кости военным. Окончил 2-й Московский кадетский корпус, Александровское юнкерское училище в Москве, служил в войсках, испытал на себе все тяготы офицерской жизни в захолустном гарнизоне.

Прошли годы, и настал час выплеснуть все свои впечатления и переживания на страницы книги.

Работу начал с энтузиазмом, но потом что-то не пошло. Бывает ведь так. Не идут очередные главы и всё тут.

И тогда за писателя взялась его супруга Мария Карловна. Она заявила твёрдо, что до завершения повести они не могут быть вместе, что до той поры, пока «Поединок» не будет окончен, она ему не жена.

Что же оставалось делать? Куприн снял комнату и засел за работу. И каждую новую главу приносил жене.

Жена Александра Ивановича – Мария Карловна Куприна-Иорданская – так описала всё это в своей книге «Годы молодые»:

«Приблизительно с середины “Поединка”, главы с четырнадцатой, работа у Александра Ивановича пошла очень медленно. Он делал большие перерывы, которые беспокоили меня.

– Опять не удалось сесть за работу, – жаловался Куприн.

– Ты пропустил много времени, и тебе всё труднее и труднее приняться за работу. Мириться с этим я больше не могу. И вот моё твердое решение: пока не будет готова следующая глава, домой не приходи.

И повелось так, что домой, “в гости”, Александр Иванович приходил отдыхать, когда у него была написана новая глава или хотя бы значительная часть её.

– Пишу очень медленно, Маша. Как я закончу повесть, ещё не знаю, и это мучает меня, – признался он однажды, не выдержав столь напряжённого ритма, и взмолился: – Могу приносить тебе не более двух-трёх страниц новой главы.

Но написать даже две-три страницы ему не всегда удавалось, – продолжала рассказа Мария Карловна. – И вот однажды он принёс мне часть старой главы. Утром я сказала Александру Ивановичу, что так обманывать меня ему больше не удастся.

После его ухода я распорядилась на внутренней двери кухни укрепить цепочку.

Теперь, прежде чем попасть в квартиру, он должен был рукопись просовывать в щель двери и ждать, пока я просмотрю её. Если это был новый отрывок из “Поединка”, я открывала дверь.

Прошло некоторое время, и опять случилось так, что нового у Александра Ивановича написано ничего не было, а побывать в семье ему очень хотелось, и он опять принёс мне несколько старых страниц, надеясь, что я их забыла.

Я читала и удивлялась: “Ведь это ещё балаклавский кусок «Поединка»?”

Александр Иванович ждал на лестнице.

– Ты ошибся, Саша, и принёс мне старьё, – сказала я, просунув ему рукопись. – Спокойной ночи! Новый кусок принесёшь завтра.

Дверь закрылась.

– Машенька, пусти, я очень устал и хочу спать. Пусти меня, Маша…

Я не отвечала.

– Какая ты жестокая и безжалостная… – говорил Александр Иванович на лестнице.

Я поставила на плиту табурет, взобралась на него и через круглое окно с железной решеткой смотрела вниз.

Александр Иванович сидел на ступеньке, обхватив голову руками. Его плечи вздрагивали. Я тоже плакала: мне было бесконечно жаль его. Впустить? Тогда он решит, что меня можно разжалобить, перестанет работать, запьёт… Нет, дверь не открою.

Александр Иванович поднялся и медленно пошёл вниз».

«Поединок», как я уже говорил, принёс писателю необыкновенную славу. Им зачитывались в России, его читали в Европе и, возможно, даже в Соединённых Штатах, где в то время не все ещё превратились в полнейших неучей, полагающих, что Украина граничит с США, а Белоруссию омывают воды океана.

В 1915 году Куприн написал о героях своей книги в газете Биржевые ведомости, в номере от 25 мая:

«Немного времени я провёл в военной службе, но вспоминаю её с удовольствием. Как иногда встречаешь после многолетнего перерыва человека, которого помнил ещё ребенком, и не веришь своим глазам, что он так вырос, так и на службе я не узнал ни солдат, ни офицеров. Где же офицеры моего “Поединка”? Все выросли, стали неузнаваемыми. В армию вошла новая, сильная струя, которая тесно связала солдата с офицером. Общее чувство долга, общая опасность и общие неудобства соединили их. То, чего добивались много лет, теперь совершилось».

Да, «Поединок» принёс широкую известность, даже мировую славу, но путь к этой славе был необыкновенно тернистым и порою полным драматизма, полным непрерывных поединков писателя и в службе его армейской, и в жизни вообще, и, конечно, в творчестве, а особенно в любви, ибо суждено ему было испытать именно в любви немало драматических моментов. Само название повести «Поединок» вовсе не указывает лишь на то, что в ней описан поединок, в результате которого погибает главный герой подпоручик Ромашов. Куприн, по его собственному свидетельству, имел в виду свои поединки с теми порядками, которые существовали в армии, довольно сильно разложенной либеральными реформами Милютина в годы царствования императора Александра Второго.

В повести эти поединки ведёт от имени Куприна главный герой подпоручик Ромашов. В жизни поединки со всем тем, что считал несправедливым, недостойным, даже омерзительным, писатель вёл сам и вёл непрерывно, с тех самых пор как стал осознавать себя писателем, что в его представлении означало: «Если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем…» – и до самого последнего вздоха…

Но иногда свойственные ему сила воли, твёрдость, упорство в достижении цели покидали его, уступая место депрессии. О таких моментах в жизни писателя мы ещё поговорим, а пока давайте поразмыслим: жестоко или не жестоко поступала с ним жена? Ясно одно – у неё просто не было иного выхода. И если бы не сделала она так, как сделала, как знать, увидели ли бы мы удивительную повесть «Поединок», да и не только её.

Жёны в жизни и творчестве писателей всегда играли и играют теперь, если теперь есть писатели, важнейшую роль. Конечно, не всем повезло так, как Достоевскому – не у всех была такая жена, о которой даже Лев Толстой выразился с нескрываемым восхищением, заявив, что многие русские писатели чувствовали бы себя гораздо лучше, если бы у них были такие жёны, как у Достоевского, хотя супруга Льва Николаевича – Софья Андреевна – помогала ему в работе очень и очень много. Но Анна Григорьевна Достоевская (в девичестве Сниткина), по мнению Толстого, превзошла всех. Впрочем, он не знал о великом подвиге жены Ивана Алексеевича Бунина… Ведь Иван Алексеевич и Вера Николаевна сошлись и начали совместную жизнь незадолго до кончины Льва Николаевича Толстого. А главный свой поистине жертвенный подвиг Веры Николаевны относится ко времени эмиграции.

Первая жена Куприна… Разве она не заслуживает особого внимания?! Раз сказано – первая, значит, была вторая… Впрочем, об этом и повествование, а потому не будем забегать вперёд – достаточно и одного эпизода.

«Слезами… не насытишь… горя»

Писатель Иван Сергеевич Соколов-Микитов в своих «Воспоминаниях» заметил:

«В судьбе, вкусах, характере каждого человека огромное значение имеет детство, среда, в которой он жил, воспитывался и вырастал.

Слово, которое мы слышим от наших матерей, цвет впервые увиденного неба, убегающая вдаль дорога, заросший берег реки, кудрявая берёзка под окном родного дома навеки остаются в памяти нашей».

А. И. Куприн

Тяжёлым было детство Александра Ивановича Куприна. Родился он 26 августа 1870 года в Наровчате Пензенской губернии. Городок небольшой, уездный. Но, может, всё сложилось бы иначе, если бы через год после рождения будущего писателя не умер от холеры его отец. Потеря главы семьи, кормильца, была тяжела и в моральном, и, конечно, в материальном плане. Мать помыкалась в захолустье и решила отправиться в Москву. Переезд состоялся в 1874 году, когда Куприну едва исполнилось четыре годика.

Отца он совсем не помнил – да и что может запомниться ребёнку в годовалом возрасте?! Но мать сыграла в жизни Александра Ивановича огромную роль. Любовь Алексеевна Куприна, урождённая княжна Куланчакова – была женщиной необыкновенной, сохранившей даже в постигшей её нищете благородство, достоинство.

Уже на склоне лет Александр Иванович вспоминал о ней:

«Расскажешь ли или прочтёшь ей что-нибудь – она непременно выскажет своё мнение в метком, сильном, характерном слове. Откуда только брала она такие слова? Сколько раз я обкрадывал её, вставляя в свои рассказы её слова и выражения…»

Иван Алексеевич Бунин писал об отношении Куприна к своей фамилии…

«…Впервые увидал в “Русском богатстве” его имя, которое все тогда произносили с ударением на первом слоге, и этим ударением, как я видел это впоследствии, почему-то так оскорбляли его, что он, как всегда в минуты гнева, по-звериному щурил глаза, и без того небольшие, и вдруг запальчиво бормотал своей обычной армейской скороговоркой, ударяя на последний слог:

– Я – Куприн и всякого прошу это помнить. На ежа садиться без штанов не советую».

Дочь Куприна Ксения Александровна описала историю своего рода по материнской линии, именно по материнской, потому что Куприн «очень гордился своим татарским происхождением».

«Он считал, – рассказала Ксения Александровна, – что основоположником их рода был татарский князь Кулунчак, пришедший на Русь в XV веке в числе приверженцев казанского царевича Касима…

Касим получил в 1452 году от Василия Тёмного в удел город Мещерский, переименованный в Касимов… Несколько поколений Кулунчаков жили в Касимове. Во второй половине XVII века прадеду Александра Ивановича были пожалованы поместья в Наровчатском уезде Пензенской губернии. Согласно семейным преданиям, разорение предков произошло из-за их буйных нравов, расточительного образа жизни и пьянства. Дед Александра Ивановича приобрёл в Пензенской губернии две захудалые деревеньки – Зубово в Наровчатском уезде и Шербанку в Мокшинском. Но разорение продолжалось.

Последним потомком Кулунчаковых была мать Куприна Любовь Алексеевна, вышедшая замуж за Ивана Ивановича Куприна, канцелярского служащего, а впоследствии письмоводителя Спасской городской больницы.

Первая дочь, Софья, родилась в 1861-м, вторая, Зинаида, – в 1863 году. Потом родилось трое мальчиков, умерших младенцами, и последним Александр, мой отец, в 1870 году.

22 августа 1871 года Иван Иванович Куприн умер от холеры, оставив свою жену, двух старших дочерей и годовалого Сашу совсем без средств. Гордой и вспыльчивой Любови Алексеевне пришлось унижаться перед чиновниками, чтобы устроить своих девочек в казённые пансионы. А сама она переехала во Вдовий дом в Москву. Сашу ей пришлось взять с собой, и он жил три года в совсем неподходящей обстановке для ребёнка, среди старушечьих интриг, сплетен, подхалимства к богатым и презрения к бедным.

Куприн боготворил свою мать, но часто стыдился унижений, которые ей приходилось терпеть ради детей, когда она обращалась к благодетелям учреждений. Я думаю, что тогда и зародилось у Куприна бешеное самолюбие. Он никогда не мог потом забыть её унизительных фраз, обращённых к высокопоставленным лицам. Но что могла она сделать? Ей же нужно было вырастить троих детей. Потом ей удалось поместить Сашу в Разумовский сиротский пансион.

С шести лет началось для мальчика детство, которое он впоследствии назовет «поруганным» и «казённым».

Александр Иванович выражал свои мысли, своё отношение к событиям и к людям, его окружавшим, через произведения. Его отношение к вынужденному поведению матери он отразил в рассказе «Река жизни», в предсмертном письме студента:

«Я ненавидел этих благодетелей, глядевших на меня, как на неодушевленный предмет, сонно, лениво и снисходительно совавших мне руку для поцелуя, и я ненавидел и боялся их, как теперь ненавижу и боюсь всех определенных, самодовольных, шаблонных, трезвых людей, знающих все наперед: кружковых ораторов, старых, волосатых, румяных профессоров, кокетничающих невинным либерализмом, внушительных и елейных соборных протопопов, жандармских полковников, радикальных женщин-врачей, твердящих впопыхах куски из прокламаций, но с душой холодной, жестокой и плоской, как мраморная доска. Когда я говорю с ними, я чувствую, что на моем лице лежит противной маской чужая, поддакивающая, услужливая улыбка, и презираю себя за свой заискивающий тонкий голос, в котором ловлю отзвук прежних материнских ноток. Души этих людей мертвы, мысли окоченели в прямых, твердых линиях, и сами они беспощадны, как только может быть беспощаден уверенный и глупый человек».

Русский филолог и педагог Фёдор Дмитриевич Батюшков (1857–1920), внучатый племянник известного поэта Константина Батюшкова, который дружил с Куприным, отметил в своих воспоминаниях, что «подавленное в раннем детстве проявление своей личности впоследствии вылилось в обратное чувство – в желание наивозможно полнее развить и утвердить свое “я”, нередко приводившее к проповеди индивидуализма и к резким и неожиданным поступкам». Детские годы всегда оставляют глубокий след в душе человека, в его памяти. А уж если в эти годы ребёнок терпит унижения, то это не может не отразиться на его характере. Батюшков писал о Куприне: «В нём была какая-то трещина, что-то наболевшее, давнее, накопившееся в результате разных превратностей в жизни, вследствие чего он не раз относился с предубеждением к людям. Но к его болезненным приступам задорной раздражительности близко его знавшие и даже часто почти незнакомые, которых он задевал, умели относиться как к капризам большого ребёнка».

Это замечание очень важно, поскольку черты характера, заложенные в детстве, впоследствии мало изменились, что наложило отпечаток и на его личную жизнь, что привело к семейным драмам, ну и, конечно, отразилось на службе воинской и жизни гражданской.

Куприн однажды признался Ивану Алексеевичу Бунину: «Я самолюбив до бешенства и от этого застенчив иногда до низости. А на честолюбие не имею даже права».

Ксения Александровна тоже упомянула о бешеном самолюбии, воспитанном в годы унижений. Это самолюбие ещё более укрепилось в будущем писателе благодаря его учёбы в военной гимназии, преобразованной впоследствии во 2-й Московский кадетский корпус. Но это было позднее, а прежде надо было ещё вынести те испытания, которые выпали на долю маленького Александра Куприна в Разумовском сиротском пансионе.

Многие вехи биографии Куприна мы находим в его произведениях, которые зачастую были биографичны. Так в «Реке жизни», созданной в 1906 году, по прошествии уже многих лет, Александр Иванович не мог не вспомнить Разумовский сиротский пансион и рассказал, что в нём классные дамы, озлобленные девы, все страдавшие флюсом, насаждали в нас почтение к благодетельному начальству, взаимное подглядывание и наушничество, зависть к любимчикам и – главное – тишайшее поведение».

Здесь важно отметить, что Куприн не принял и отверг мерзости – «подглядывание и наушничество» – иначе бы ему было очень сложно, да что там – практически невозможно учиться в кадетском корпусе и юнкерском училище. Там стукачество не только презиралось, но и наказывалось в самом коллективе, как, собственно, и в любом армейском сообществе. Эти качества несовместимы с военной службой.

В 1904 году в очерке «Памяти Чехова» Куприн неожиданно коснулся воспоминаний о своём детстве, видимо, найдя в детстве Чехова много общего со своим… Он писал проникновенно, с необыкновенным чувством грусти:

«Бывало, в раннем детстве вернёшься после долгих летних каникул в пансион. Всё серо, казарменно, пахнет свежей масляной краской и мастикой, товарищи грубы, начальство недоброжелательно. Пока день – ещё крепишься кое-как… Но, когда настанет вечер, и возня в полутёмной спальне уляжется, – о, какая нестерпимая скорбь, какое отчаяние овладевают маленькой душой! Грызёшь подушку, подавляя рыдания, шепчешь милые имена и плачешь, плачешь жаркими слезами, и знаешь, что никогда не насытишь ими своего горя».

А. М. Куприн в детстве

Всё это, казалось бы, далеко от творчества, ведь ступил на писательскую стезю Куприн гораздо позже, хотя первые свои стихи он написал именно там.

Так в 1877 году появилось стихотворение «Скорее, о, птички, летите…»

Скорее, о птички, летите
Вы в теплые страны от нас,
Когда ж вы опять прилетите,
То будет весна уж у нас.
В лугах запестреют цветочки,
И солнышко их осветит,
Деревья распустят листочки,
И будет прелестнейший вид.

И это в семь лет!

На всю жизнь оставили отпечаток трудные детские годы, и этот отпечаток не мог не отразиться на творчестве, как не могло отразиться и на тематике, и на содержании произведений и то, что довелось испытать Куприну в последующие годы.

Сохранилось стихотворение Куприна. Оно написано в стиле подражания его любимому поэту Михаилу Юрьевичу Лермонтову и даже названо: «Молитва»:

Я не о почестях
И не о счастии,
Не о богатстве я
Плачу в ночь тихую:
Дай ты мне звуки те,
Звуки волшебные,
Песню могучую,
Силу мелодии,
Чтобы разбитому
Жизнью, несчастному
Песнь та смягчила бы
Горе тяжелое…

Вспомним Лермонтовскую «Молитву»…

Я, Матерь Божия, ныне с молитвою
Пред твоим образом, ярким сиянием,
Не о спасении, не перед битвою,
Не с благодарностью иль покаянием,
Не за свою молю душу пустынную,
За душу странника в мире безродного;
Но я вручить хочу деву невинную
Теплой заступнице мира холодного.
Окружи счастием душу достойную;
Дай ей сопутников, полных внимания,
Молодость светлую, старость покойную,
Сердцу незлобному мир упования.
Срок ли приблизится часу прощальному
В утро ли шумное, в ночь ли безгласную —
Ты восприять пошли к ложу печальному
Лучшего ангела душу прекрасную.

Куприн был, по сравнению со своими однокашниками, начитан. Он знал поэзию Пушкина, Лермонтова, он любил прозу Гоголя, Льва Толстого. Впоследствии, вспоминая детские и отроческие годы, он с сожалением говорил о том, что слишком мало внимания уделялось изучению русской классики и в пансионе, да и в военной гимназии.

Он впоследствии сделал такой вывод, увы, актуальный и для нашего времени:

«Если мы плохо знаем наших классиков, то только благодаря бездарности и невежеству русских педагогов, их робкому трепету, их чиновничьей трусости, их уважению не к духу русской литературы, а к циркулярам министерства народного просвещения, их неумению читать вслух, их принудительной и карательной системе обучения… Мы вышли из школы, а в памяти у нас механически застряла “Птичка божия”, “Чуден Днепр” и ещё что-то о петрушкином запахе…»

Вот мы и подошли к следующему этапу жизни и учёбы будущего писателя.

Поединок с либеральными реформами

В 1880 году матери удалось добиться зачисления маленького Александра Куприна во 2-ю Московскую военную гимназию. Через два года военные гимназии были преобразованы в кадетские корпуса.

Кадетская форма резко отличалась от той, что носил он в пансионе – красивая форма. Так и вспоминается стишок из детской книжки, посвящённой времени дореволюционному:

А с ней был маленький кадет,
Как офицерик был одет,
И хвастал перед нами
Мундиром с галунами…

Не помню, о чём книжка, – стихи, кажется, о детстве детей пролетариата, ну а тот, кто «как офицерик был одет», стало быть, вроде классового врага.

Впрочем, этакий вот «классовый враг» в повести «Кадеты. На переломе» – «перепачканный сажей мальчишка-сапожник с колодками под мышкой… промчавшись стрелой между Буланиным и его матерью, заорал на всю улицу:

– Кадет, кадет, на палочку надет!»

Куприн добавляет в повести:

«Погнаться за ним было невозможно – гимназисту на улице приличествует “солидность” и серьёзные манеры, – иначе дерзкий, без сомнения получил бы жестокое возмездие».

Четверостишие же запомнилось не случайно – и мне в детские годы довелось – нет, посчастливилось – одеть такую вот военную форму с галунами на высоком стоячем воротнике, алыми погонами и алыми лампасами на брюках.

Созданные Иосифом Виссарионовичем Сталиным в 1943 году суворовские военные училище образовывались именно «по типу старых кадетских корпусов», и форма была учреждена кадетская… Тем более, к тому времени уже в Красной Армии были введены погоны.

Ксения Александровна, опять же по рассказам отца, повествует о его кадетских годах:

«В своей повести “На переломе. (Кадеты)” Куприн описывает, как за незначительный проступок его приговорили к десяти ударам розгами. “В маленьком масштабе он испытал всё, что чувствует преступник, приговорённый к смертной казни”. И кончает он рассказ словами: “Прошло очень много лет, пока в душе Буланина (главного героя, написанного писателем с самого себя) не зажила эта кровавая, долго сочившаяся рана”.

Да полно – зажила ли?»

В этом рассказе ярко и нелицеприятно показан штатский воспитатель Кикин, по доносу которого Буланин был приговорён к розгам. Вот его жёсткая, уничижительная, но, судя по всему, очень точная характеристика:

«Безличное существо, одинаково робевшее и заискивавшее как перед мальчиками, так и перед начальством».

Дочь Куприна вспоминала:

«Когда повесть была опубликована вторично в “Ниве” в 1906 году, Куприн получил невероятно грубое и ругательное письмо от Кикина, который был возмущён, что отец не изменил его фамилии. Кикин угрожал судом.

Отец с чувством удовлетворённой мести хранил это письмо. Рана так и не зажила!»

Несмотря на то что главной темой книги является повествование о любовных трагедиях и драмах в жизни Александра Ивановича, давайте всё же немного отклонимся от центрального направления и коснёмся «кадетства» Куприна, поскольку именно в детстве и отрочестве закладываются основные черты характера человека, воспитываются отношения к делу, которому ему предстоит служить, и, конечно, отношения к женщине. Недаром Алексей Максимович Горький говорил: «Уровень культуры мужчины определяется его отношением к женщине». Позднее он заявил ещё жёстче: «Высота культуры определяется отношением к женщине». А создатель педагогической системы, основанной на признании личности ребёнка высшей ценностью, на которую должны быть ориентированы процессы воспитания и образования, и детский писатель Василий Александрович Сухомлинский (1918–1970) писал: «Отношение к женщине – тончайший измеритель чести, совести, порядочности, благородства мужчины, высокая школа воспитания нравственности и чуткости».

2-й Московский кадетский корпус

Я взял название «кадетство» по аналогии с телесериалом, снятом в моём родном Калининском (ныне Тверском) суворовском военном училище, который так и именуется: «Кадетство».

Это уточнение необходимо хотя бы потому, что при чтении повести может создаться не совсем правильное впечатление о кадетском обучении и воспитании в России вообще. Перед нами частный пример, причём пример вполне объяснимый…

В аннотации к современному изданию повести «На переломе. (Кадеты)» говорится: «Мальчики в военной форме… “Белая кость” российской армии. Будущие воины Первой мировой. Будущие герои Белой гвардии… Как они росли? Как взрослели эти мальчишки и становились офицерами, людьми долга и чести? Это – основная тема романа Куприна “На переломе (Кадеты)”».

Здесь напрашивается пояснение. В различных изданиях произведение называют то повестью, то романом. Конечно, если следовать строгим, классическим канонам, «На переломе (Кадеты)» всё-таки повесть. Но есть и другие варианты подзаголовков. К примеру, впервые произведение было опубликовано в газете «Жизнь в искусстве» в 1900 году под названием «На первых порах» и с подзаголовком «Очерки военно-гимназического быта», затем оно увидело свет с незначительными доработками в 1906 году в журнале «Нива» под названием «Кадеты». И лишь позже вошло в пятый том собрания сочинений под названием «На переломе (Кадеты)».

Почему добавилось вот это «На переломе»? Да очень просто… Рассказывая о преобразовании военных гимназий в кадетские корпуса, Куприн написал в повести: «Это было время перелома…»

Впрочем, этого перелома мы ещё коснёмся.

А пока обратим внимание на то, что увидел маленький Саша Куприн, переступив порог тогда ещё не кадетского корпуса, а военной гимназии, которая являла собой пародию на кадетские корпуса. Неудивительно, ведь военные гимназии были плодом либеральных реформ военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина (1816–1912), известного также своими теоретическими и военно-историческими трудами. Он действовал примерно так, как в совсем недавние времена его последователь-реформатор Сердюков. Отличие одно… Милютин имел военное образование, окончил Императорскую военную академию, участвовал в боевых действиях по разгрому Шамиля на Кавказе, был ранен. Затем получил назначение профессором Императорской военной академии по кафедре военной географии и статистики. Ещё во время службы на Кавказе написал «Наставление к занятию, обороне и атаке лесов, строений, деревень и других местных предметов», а позднее «Историю войны 1799 года между Россией и Францией в царствование императора Павла I». Трудно понять мотивы деятельности заслуженного генерала. Наверное, вмешалась политика, вмешались какие-то силы, воздействовавшие в то время на многих государственных деятелей, – не все могли противостоять этим тайным силам, и иные сгибались под их натиском. Не нам их судить после того, как на наших глазах и при нашем молчаливом созерцании был разрушен могучий Советский Союз, разгромлена без войны его действительно непобедимая армия и под диктовку заокеанской поганой шайки написана колониальная конституция, за которую и поныне так сражаются либерасты, вдохновлённые диким призывом политика, залившего кровью Совет Народных Депутатов и обращавшегося к Богу перед ненавидевшими Россию конгрессменами с богохульной просьбой благословить преступную Америку. Сколько времени и силы потребовалось, чтобы возродить страну, сколько сил, чтобы возродить армию!

Последним разрушителем был известный всем специалист мебельных дел Сердюков. Он, в отличие от Милютина, службу в армии (срочную) окончил ефрейтором, а затем, до «удачного поворота судьбы» ни к тактике, ни к оперативному искусству, ни тем более к стратегии отношения никакого не имел. Ничего не понимал он и в Военном образовании. Недаром, придя к власти в армии, тут же сместил заслуженного боевого генерал-лейтенанта Олега Евгеньевича Смирнова с должности начальника управления Военного образования и назначил туда одну их своих «амазонок». Генерал Смирнов окончил Ленинградское суворовское военное училище, Московское высшее общевойсковое командное училище, Военную академию имени М. В. Фрунзе, Военную академию Генерального штаба, в которой впоследствии служил под началом генерала армии Игоря Родионова. Сменившая же его мадам командовала не то детсадом, не то яслями, где едва усидела на должности, а потом сразу по-сердюковски взлетела на такой пост. Сия кичливая амазонка, упивавшаяся властью над генералами, что особенно ей нравилось, начала уничтожение суворовских военных училищ. Суворовцев лишили права участвовать в парадах, офицеров-воспитателей – кадровых военных – убрали из училищ. А тем, кто остался там работать, уже в запасе, запретили ходить в военной форме, чтобы «не травмировать души воспитанников». Прислали «дядек» и «тёток» уборщиками, да и много ещё жутких «чудес» натворили. Словом, калечили суворовские военные училища, как когда-то калечили кадетские корпуса милютинцы. «Амазонка» же собирала непрерывные совещания и оглашала премудрости – мол, кормить в училищах только обедами. Завтракать и ужинать суворовцы и курсанты должны дома. Ей возражали: не все же местные, есть и из других городов. «Не брать из других городов, – требовала мадам. – Москвичи пусть учатся в Москве, Петербуржцы – в Петербурге и так далее. А если в городе нет училища – “от винта”».

Опытные, убелённые сединами начальники училищ её не устраивали. Началась чистка. Достаточно сказать, что начальником Московского суворовского военного училища она успела назначить своего приятеля физрука не то детсада, не то яслей, который вылетел как пробка из бутылки, едва Министерство обороны возглавил генерал армии Сергей Шойгу.

Ну а что получилось из милютинской реформы, Куприн описал достаточно подробно в повести «На переломе (Кадеты)».

Словом, действия умного разрушителя столь же опасны, сколь и действия разрушителя безумного.

Я могу сравнить обстановку, ярко и безусловно, талантливо описанную Александром Ивановичем Куприным, с той, что была в суворовских военных училищах, созданных Сталиным. Точнее, мне легче говорить о той, что сложилась в 60-е годы, когда я был суворовцем Калининского СВУ, и в 90-е годы, когда суворовцем Тверского (в прошлом Калининского СВУ) был мой сын Дмитрий.

Рассказ о любовных коллизиях в жизни Александра Ивановича Куприна, как бы там ни было, придётся начать с тех лет, когда он носил военную форму. Много страниц посвящено любовным приключениям в романе «Юнкера», много в повести «Поединок». Но начало начал жизненных университетов писателя всё же лежит в повести «На переломе (Кадеты)». Куприн не раз указывал, что не надо задавать вопросов о его жизни, всё это описано в «Кадетах», «Юнкерах», «Поединке» и других произведениях, посвящённых армейской службе.

В 1937 году, уже вернувшись в Россию, Александр Иванович рассказал корреспонденту «Комсомольской правды»:

«В прошлое вместе с городовым и исправником ушли и классные наставники, которые были чем-то вроде школьного жандарма. Сейчас странно даже вспомнить о розгах. Чувство собственного достоинства воспитывается в советском человеке с детства. Те, кто читал мою повесть “Кадеты”, помнят, наверное, героя этой повести – Буланина и то, как мучительно тяжело переживал он незаслуженное, варварски дикое наказание, назначенное ему за пустячную шалость. Буланин – это я сам, и воспоминание о розгах в кадетском корпусе осталось у меня на всю жизнь…»

Интересно, что вместе с Куприным во втором Московском кадетском корпусе учился будущий композитор, пианист и музыкальный педагог Александр Николаевич Скрябин (1872–1915), который, кстати, первым использовал цвет при исполнении музыки, что привело к возникновению понятия «светомузыка».

Скрябин вспоминал о том времени:

«Я был тогда таким же “закалой”, грубым и диким, как и все мои товарищи кадеты. Силы и ловкость были нашим идеалом. Первый силач в роте, в классе, в отделении – пользовался всевозможными привилегиями: первая прибавка “второго” за обедом, лишнее “третье”, даже стакан молока, назначенный врачом слабосильному кадету, нередко передавался первому силачу. Про нашего силача, Гришу Калмыкова, другой наш товарищ, А. И. Куприн, будущий писатель, а в ту пору невзрачный, маленький, неуклюжий кадетик, сочинил:

Наш Калмыков, в науках скромный,
Был атлетически сложён,
Как удивительный – огромный Парфен.
Он глуп, как Жданов первой роты,
Силён и ловок, как Танти.
Везде во всём имеет льготы
И всюду может он пройти».

Далее Скрябин поясняет, что Парфен – это: «Повар-квасник в нашем корпусе. Очень большой и сильный мужчина», а Танти – «Клоун в цирке Соломонского».

В комментариях к повести «На переломе (Кадеты)», помещённой во втором томе 6-томного Собрания сочинений А. И. Куприна (произведения 1896–1901 годов), изданного в 1957 году, читаем:

«В газете и в “Ниве” повесть была напечатана со следующими примечаниями автора:

“Вся гимназия делилась на три возраста: младший – I, II классы, средний – III, IV, V классы и старший VI–VII”; “Курило” – так назывался воспитанник, уже умеющий при курении затягиваться и держащий при себе собственный табак».

А. Н. Скрябин

В тексте «Жизни и искусства» в повести было шесть глав; заканчивалась VI глава словами:

«Говорят, что в теперешних корпусах нравы смягчились, но смягчились в ущерб хотя и дикому, но всё-таки товарищескому духу. Насколько это хорошо или дурно – Господь ведает».

В «Ниве» VI глава заканчивалась по-другому: «Говорят, что в теперешних корпусах дело обстоит иначе. Говорят, что между кадетами и их воспитателями создаётся мало-помалу прочная родственная связь. Так это или не так – это покажет будущее. Настоящее ничего не показало».

К счастью, как уже упоминалось, император Александр Третий вернул корпусам их былое значение. Ну а в наши времена Сергей Кожугетович Шойгу, став министром обороны, разогнал весь сердюковский гарем, и суворовцев мы снова видим на парадах, а во главе парадных расчётов не физруков в спортивных подштаниках, а офицеров в военной форме!

Но как такие реформы отражаются на военном образовании вообще и на кадетском и суворовском образовании в частности? Отражаются, конечно, не лучшим образом, как не лучшим образом отражаются они и на самих кадетах и суворовцах. Да и не нужны реформы там, где всё отработано и выверено, где всё проверено и испытано в течение многих лет. Традиции, славные боевые традиции – вот что главное!

А ведь на становление будущего офицера, на становление настоящего мужчины очень сильно влияет обстановка, в котором это становление происходит. Чтобы из кадета (суворовца), юнкера (курсанта) получился храбрый, стойкий и твёрдый, грамотный, высоко подготовленный офицер, необходимо, чтобы готовили его к этому не штатские дядьки, чтобы его не пугала офицерская форма, а дисциплинировала, чтобы он мог брать пример не с ничтожеств, подобных тем, что изобразил в своей книге Куприн, а с командиров и преподавателей достойных. Чтобы и программы обучения соответствовали тем сложным и ответственным задачам, которые предстоит решать при защите Отечества Российского.

Немало существует материалов о том, какое образование было в те времена, когда Александр Васильевич Суворов посещал занятия в кадетском корпусе – кадетом он как таковым не был, просто получил разрешение ходить на лекции и практические занятия, поскольку в Семёновском полку, где была организована подготовка офицеров, знаний, таких как в корпусе, не давали.

А чуть позже, во времена Екатерины Великой, был такой случай. Пётр Александрович Румянцев, который во время Русско-турецкой войны 1768–1774 годов командовал 1-й главной армией, попросил государыню прислать на пополнение офицерского состава армии выпускников кадетского корпуса. Вскоре прибыли двенадцать молодых офицеров – тогда из корпуса офицерами выпускали. Румянцев побеседовал с каждым из них и тут же отписал Императрице, благодаря её за присылку «вместе двенадцати поручиков – двенадцати фельдмаршалов», настолько его поразили твёрдые знания и совершенные навыки выпускников.

Подготовка в российских кадетских корпусах была очень сильной. Программы составляли талантливые педагоги своего времени.

А основы правильных, взвешенных программ заложил выдающийся деятель русского Просвещения Иван Иванович Бецкой (1704–1795), личный секретарь императрицы Екатерины II, президент Императорской академии художеств (1763–1795), инициатор создания Смольного института (1764) и Воспитательных домов в Москве (1764) и Санкт-Петербурге (1770).

Назначенный императрицей в 1765 году шефом Сухопутного шляхетского корпуса, он составил устав «на новых началах». В Сухопутном шляхетском и других корпусах – их было в те годы всего четыре – кроме военных дисциплин преподавались танцы, а также науки, посвящённые литературе, искусству, театру, музыке.

Эти традиции проникли в жизнь кадетских корпусов настолько глубоко, что многие добрые отголоски их можно увидеть и в программах суворовских военных училищ. Австрийский композитор и дирижер Густав Малер (1860–1911) выразился предельно точно: «Традиция – это передача Огня, а не поклонение пеплу».

Не случайно среди выпускников кадетских корпусов немало выдающихся военачальников, полководцев и флотоводцев. Да и не только. Немало поэтов и писателей, мыслителей, музыкантов и композиторов.

Кадетом, впоследствии начальником кадетского корпуса, был Михаил Илларионович Кутузов.

Окончил Инженерный и Артиллерийский кадетский корпус Алексей Андреевич Аракчеев. Уже будучи кадетом, первым в науках, он получил на старших курсах задачу заниматься с артиллеристами, которых присылали из действующей армии, с целью разработки новых приёмов и правил тактики действий артиллерии. Затем он создавал Гатчинскую армию цесаревича Павла Петровича, которая была вовсе не потешными войсками, ее военные разработки оказались впоследствии очень полезными. Кстати, именно Аракчеевым в Гатчине была основана конная артиллерия, блестяще показавшая себя в наполеоновских войнах.

Кадетские корпуса готовили прекрасных офицеров, из них выходили настоящие профессионалы… И вдруг милютинские реформы… Благодаря роману Куприна «На переломе (Кадеты)», мы знаем, что это были за реформы и какие порядки насаждались так называемыми воспитателями, а по сути посторонними для армии людьми, порой ненавидящими военное дело и военных. Некоторых из них ярко показал Александр Иванович Куприн во всём их тупоумии и звероподобии, да и вообще в омерзительном виде…

В книге «На переломе (Кадеты)» читаем:

«Штатские преподаватели ещё продолжали учить фронту, произнося командные слова на дьяконский распев. Между ними были большие чудаки, которым оставалось год-два до полной пенсии; на этих воспитанники чуть не ездили верхом. И состав преподавателей всё ещё был каким-то допотопным. Чего, например, стоил один Фиников, учитель арифметики в младших классах. Приходил он в класс оборванный, нечесаный, принося с собою возмутительный запах грязного белья и никогда не мытого тела».

Тем не менее кадеты сочувствовали ему. Куприн писал в повести:

«Должно быть, он был вечно голоден. Однажды кадеты положили ему в выдвижной ящичек около кафедры, куда обыкновенно клали мел и губку, кусок крупяника, оставшегося от завтрака. Фиников, как будто по рассеянности, съел его. С тех пор его прозвали “крупяником”, но зато мальчишки никогда уж впоследствии не забывали Финикова: если на завтрак давали какое-нибудь нелюбимое блюдо, например, кулебяки с рисом или зразы, то из числа тех кусков, которые уделялись дядькам, один или два шли непременно в пользу Финикова».

То есть кадеты в своей массе были всё же добры и милосердны, хотя обстановка военной гимназии, где царил, говоря словами Куприна, культ силы, заставляла доброе большинству подчинять злому и жестокому меньшинству. Такие порядки, вероятно, характерны скорее для тюрем. Но они каким-то образом проникали в закрытые учебные заведения, а в советское время стали настоящим бичом для целого ряда армейских подразделений, получив наименование «дедовщины». Повторяю, для целого ряда, но не для всех…

Удивительно, что в то же самое время в военно-учебных заведениях, тем не менее на высоте было воспитание патриотизма, а носители культа силы, сами на проверку оказываясь людьми трусливыми и жалкими, торжествовали над теми, кто физически слабее них и не может сдать сдачи, но «в присутствии сильных» немели, как поётся в песне «Мужчины». Кстати, после развала СССР, в период ельцинизма, этот куплет перестали исполнять, поскольку ельциноиды увидели своё отражение в тех, кто «в присутствии сильных немеют, а в присутствии женщин сидят».

Впрочем, разнузданные «силачи» не могли подорвать то общее, что делало основную массу кадет или юнкеров настоящими защитниками Отечества. Не могли всякого рода Гузовы подорвать то значительное и важное, что прививали военно-учебные заведения – достойное отношение к прекрасному полу, искренность в любви, когда любовь озаряла сердце кадета или юнкера.

Но не пора ли сравнить, как было при Куприне и как в наше время – я имею в виду золотое время суворовских военных училищ, когда, даже несмотря на подлые действия Хрущёва, сохранялись порядки, установленные Сталиным и почерпнутые из лучших образцов кадетского образования Российской империи.

Перечитываю повесть Куприна «На переломе (Кадеты)».

Тяжёлое, гнетущее впечатление. Со всем своим мастерством Александр Иванович показал тяжёлую обстановку в корпусе – в год его поступления ещё называвшемся военной гимназией. Кстати, в интернете даже сказано в защиту кадетских корпусов, что время было такое. Корпуса кадетские реформировались в военные гимназии, многое было испорчено и разрушено. И уже потом восстанавливалось – во все времена были вредители в Русской армии, как в Советской, так и ныне в Российской. Были и другие порядки – отличные от тех, что показал Александр Иванович Куприн. Достаточно прочитать Николая Лескова «Кадетский монастырь».

Но мы ведём разговор о конкретном произведении Куприна. Тем более кадетство Александра Ивановича имеет прямое отношение к теме книги.

Кадетство и кадетская любовь

Известно особое, трепетное, уважительное отношение военных людей вообще и офицеров в особенности к представительницам прекрасного пола. Оппонентам, которые попытаются возразить, сразу скажу: бывает, всё бывает, в семье не без урода. Бывает, что люди в погонах ведут себя неподобающим образом, но так ведь люди в погонах не всегда являются настоящими офицерами, получившими базовое военное образование в военных училищах и военных академиях. То есть люди прошли настоящую военную школу, прошли школу воинского коллектива, а воинский коллектив, как и любой коллектив, но в гораздо большей степени, заставляет научиться самоутверждаться в нём, завоёвывать свой личный авторитет, на получение которого никак повлиять не могут различные протеже – это не экзамен, сдаваемый преподавателю, то есть живому человеку, увы, иногда падкому на «поощрение» или вынужденному учитывать связи экзаменуемого. На воинский коллектив связи не действуют. Воинский коллектив всегда, даже при огрехах и недостатках, в общем и целом, организм сильный, здоровый и праведный.

Этот коллектив вырабатывает особое, правильное, уважительное отношение и к женщине. Опять-таки повторяю, существуют и носители офицерских погон, пролезшие в офицерскую среду разными, пусть даже законными, но всё же с точки зрения истых военных, путями, минующими воспитательное воздействие курсантской и суворовской среды.

Поэтому очень важно, каков этот коллектив и какие даёт ориентиры на всю дальнейшую службу того, кто в нём служил, воспитывался, учился, словом, проходил становление.

Я могу сказать твёрдо, что среди моих однокашников по суворовской роте Калининского СВУ, в которой мне выпала честь быть ротным комсомольским секретарём, за что награждён Почётной грамотой ЦК ВЛКСМ, и по 1-й роте Московского высшего общевойскового командного ордена Ленина Краснознамённого училища имени Верховного Совета РСФСР (так оно именовалось в годы моей учёбы) не было таковых, за которых было бы стыдно…

То же самое может сказать и мой сын Дмитрий о своей роте Тверского СВУ и роте Московского высшего общевойскового командного училища, в пору его учёбы лишённого кликой ельциноидов права упоминать ордена и тем более имя Верховного Совета РСФСР, трансформированного в Совет Народных Депутатов, с таким садистским удовольствием расстрелянный Ельциным в октябре 1993 года.

Но вернёмся к «кадетству» Александра Ивановича Куприна.

Особенно тяжёлыми были первые дни, когда главный герой воспитанник Буланин только что переступил порог учебного заведения, в то время ещё именуемого военной гимназией.

Во времена перестройки хулители армии, в основном те, кто не служил ни дня, любили твердить, что дедовщина, мол, детище советской власти и, стало быть, Советской армии. Ну кое-какие моменты здесь можно принять, обратив острие вины на кумира либерастов-ельциноидов маршала Жукова, сразу после захвата власти предавших забвению не только боевые советские ордена, но даже боевой и почётный орден Александра Невского и учредивших взамен среди прочих орден Жукова. Именно Жуков в бытность Министром обороны СССР ввёл порядок и правила, по которым на службу в армию стали брать бывших заключённых, таким образом нанеся сильный удар по той, уже сложившейся при советской власти традиции, когда служба воинская действительно считалась почётной и когда провожали на неё как на праздник, причём праздник, не организованный властными структурами с обязательными митингами и выступлениями ветеранов, а праздник, идущий от души, особенно в ту пору ещё сильной и здоровой своим благочестием советской колхозной деревни.

Ну а теперь посмотрим, как это было в Российской империи, как относились к воспитанникам младшим воспитанники старшие.

Поединок с «дедовщиной»

Заметим, что Александр Иванович Куприн работал над романом, как говорится в писательском цехе, «скалывая с себя». Писал с натуры, ничего не измышляя, а рисуя на страницах книги то, что видел сам в свои детские-кадетские годы.

Едва его главный герой повести «Кадеты (На переломе)» Буланин был зачислен в корпус, если точно, в ту пору в военную гимназию, старшие воспитанники сразу стали обижать…

Вот эпизод. Подходит к Буланину воспитанник старшего класса. И вот такой грубый диалог:

«– Ты оглох, что ли? Как твоя фамилия, я тебя спрашиваю?

Буланин вздрогнул и поднял глаза. Перед ним, заложив руки в карманы панталон, стоял рослый воспитанник и рассматривал его сонным, скучающим взглядом».

Итак, первое знакомство с тем пороком, который впоследствии, уже в наше время, наименовали «дедовщиной» и который, как уже говорил, журнашлюшные слуги разрушителей Социалистического Отечества приписывали исключительно Советской армии.

Старший начинает придираться к новичку:

«– Ишь ты, какие пуговицы у тебя ловкие, – сказал он, трогая одну из них пальцем.

– О, это такие пуговицы… – суетливо обрадовался Буланин. – Их ни за что оторвать нельзя. Вот попробуй-ка!»

Попытки оторвать пуговицы долго не удавались, пока не призвали на помощь главного «силача», как бы сказали теперь «деда».

Вот он в повести, во всей красе. Предтеча героев фильма «Делай раз» и прочих омерзительных сочинительств эпохи перестройки и развала:

«Пришёл Грузов, малый лет пятнадцати, с жёлтым, испитым, арестантским лицом, сидевший в первых двух классах уже четыре года, – один из первых силачей возраста. Он, собственно, не шёл, а влачился, не поднимая ног от земли и при каждом шаге падая туловищем то в одну, то в другую сторону, точно плыл или катился на коньках. При этом он поминутно сплевывал сквозь зубы с какой-то особенной кучерской лихостью».

Яркая характеристика. В суворовских военных училищах подобных экземпляров не было – их просто не могло быть. Если уж появлялся неуспевающий, его не оставляли на второй, третий и так далее год, а отчисляли. Не было и этаких чудовищ с жёлтыми, испитыми, арестантскими лицами, потому что физподготовка и спорт просто не позволяла становиться такими.

Не было и издевательств, тем более столь бессмысленных – оторвать не известно ради чего пуговицу, испортить курточку. Не было и унизительных «маслянок». Хотя старшие, конечно, проходили в буфет без очереди и пользовались другими различными преимуществами, от которых не было унижений для младших.

В военной же гимназии Грузов, поиздевавшись над фамилией Буланина, спросил:

«– А ты Буланка, пробовал когда-нибудь маслянка?

– Н… нет… не пробовал.

(…) – Вот так штука! Хочешь, я тебя угощу?

И, не дожидаясь ответа Буланина, Грузов нагнул его голову вниз и очень больно и быстро ударил по ней сначала концом большого пальца, а потом дробно костяшками всех остальных, сжатых в кулак.

– Вот тебе маслянка, и другая, и третья?.. Ну что, Буланка, вкусно? Может быть, ещё хочешь?

Старички радостно гоготали: “Уж этот Грузов! Отчаянный!.. Здорово новичка маслянками накормил”.

Буланин тоже силился улыбнуться, хотя от трёх маслянок ему было так больно, что невольно слёзы выступили на глазах».

В повести стараниями Грузова «пуговица отлетела с мясом, но толчок был так быстр и внезапен, что Буланин сразу сел на пол.

…Как он ни старался удержаться, слёзы всё-таки же покатились из его глаз, и он, закрыв лицо руками, прижался к печке…».

Отвратительные порядки! Они страшны тем, что насилие над личностью, подавление личности, унижение не проходят даром. Таким образом может быть сломлен характер, таким образом можно превратить отрока, почти ещё ребёнка, в некое существо среднего рода. Это может сломать характер не только будущего командира, но и мужчины вообще, ну а последствия известны. Как человек, потерявший своё лицо, своё «я», сумеет впоследствии построить свои отношения с женщиной, как поставить себя мужем, то есть мужественным и авторитетным главой семьи, уважаемым отцом?

В детстве, отрочестве и юности надо искать причины многих семейных неурядиц и драм. Необходимо жёстко пресекать поистине омерзительные и преступные деяния Грузовых. Не каждый может самостоятельно противодействовать творимому Грузовыми беспределу. Тут велика роль командиров, которых в военных гимназиях практически не было, что мы видим и в повести «Кадеты (На переломе)».

К счастью, этаким вот Грузовым, в реальности Калмыковым, если вспомнить воспоминания кадета Скрябина, не удалось сломать характер, волю, воинских дух и мужское достоинство Куприна, но всё же положение дел в военной гимназии влияние на характер, что мы увидим далее, оказало. А что касается вот этого самого грузовско-калмыковского беспредела, то они трансформировались в пресловутую дедовщину, и мне тоже довелось повоевать серьёзно с этим пороком, командуя немного взводом, четыре года отдельной ротой, в которой было по штатному расписанию 238 человек (почти батальон), и немного батальоном. Боролся с этой мерзостью бескомпромиссно, без оглядки на то, что в ту пору – 70-е годы – такая борьба выливалась в недовольство командования, желающего, чтобы не было судимостей. Но Грузовы должны быть в дисциплинарном батальоне. И я пополнял ими таковой батальон регулярно, пока рота не стала идеальной… Издевательство над человеком, который не может ответить в силу обстоятельств, созданных порядками в том или ином подразделении, не просто преступно, оно не имеет названия…

К счастью, в советской военной школе – в училищах – подобного и близко не было, ну а в войсках… Там всё зависело непосредственно от командиров и прежде всего от порядочности и принципиальности командиров рот…

Детище военного министра и либерала Милютина – военные гимназии были рассадниками безобразий, поскольку преобразованы из кадетских корпусов путём разрушения военных порядков и превращения их в нечто полугражданское, полутюремное. А ведь ещё недавно корпуса готовили блистательных выпускников, сильных духом, твёрдых в своих убеждениях.

Куприн говорит о возвращении и порядков прежних, и прежних наименований.

«Как раз в том же году военные гимназии превратились в кадетские корпуса. Сделалось это очень просто: воспитанникам прочитали высочайший указ, а через несколько дней повели их в спальни и велели вместо старых кепи пригнать круглые фуражки с красным околышем и с козырьком. Потом появились цветные пояса и буквы масляной краской на погонах.

Это было время перелома, время всевозможных брожений, страшного недоверия между педагогами и учащимися, распущенности в строю и в дисциплине, чрезмерной строгости и нелепых послаблений, время столкновения гуманного милютинского штатского начала с суровым солдатским режимом».

В данном случае не стоит думать, что Куприн приветствует гуманные милютинские начала, породившие в изобилии Грузовых, и порицает суровый солдатский режим. Армия особый организм, и военная служба особая служба. Она не может основываться на свободе от чести, совести и достоинства и подчинении Грузовым, которые тут же заполняют то, что упускают так называемые гуманисты в дурно пахнущих одеждах. Она должна основываться на строжайшей дисциплине и строжайшем повиновении командирам, а не неформальным лидерам типа Грузовых, по опыту как правило превращающихся во время войны в первых предателей и изменников Родины.

Д. А. Милютин

Куприн показывает, кто преподавал в военных гимназиях… Вот один из таковых – Фиников:

«Ставя отметки, он терпеть не мог середины – любимыми его баллами было двенадцать с четырьмя плюсами или ноль с несколькими минусами. Иногда же, вписав в журнал круглый ноль, он окружал его со всех сторон минусами, как щетиной, – это у него называлось “ноль с сиянием”. И при этом он ржал, раскрывая свою огромную грязную пасть с чёрными зубами.

Про него между кадетами ходил слух, что он, производя какой-то физический опыт, посадил свою маленькую дочь в спирт и уморил её. Это, конечно, было мальчишеским враньем, но в Финикове и вправду чувствовалось что-то ненормальное; жизнь свою он кончил в сумасшедшем доме».

Ну а что же в суворовском? На всю жизнь запомнились многие и многие преподаватели. Это были люди высочайшего долга и такта, и, что очень важно, высочайшей подготовки. На всех сборах выпускников мы всегда вспоминали своих преподавателей, офицеров-воспитателей, своих ротных командиров, своего начальника училища – Калининского суворовского военного – генерал-майора Бориса Александровича Кострова. Особенно памятны мне и офицер-воспитатель майор Семён Степанович Соколов, участник Великой Отечественной войны, как моему сыну памятен его офицер-воспитатель майор Владимир Анварканович Джакинбаев, участник боевых действий в Афганистане. Это были люди долга и чести, это были настоящие офицеры. Не то что всякие Финиковы, воспитатели этаких вот Грузовых, ярко показанных Александром Ивановичем Куприным.

Иными были в суворовских училищах и учителя. Преподавателем русского языка и литературы Зинаида Павловна Белова в бытность мою суворовцем была совсем ещё молодой, но уже тогда могла, если надо, построить взвод, если надо, добиться дисциплины и порядка, потому я был очень рад, когда привёз сына уже не в Калининское, а Тверское суворовское военное училище и узнал, что Зинаида Павловна по-прежнему преподавала там. То же самое могу сказать и о своей преподавательнице математики Галине Петровне Чернышовой.

Ну а что касается нас, суворовцев, то ведь и мы были не ангелами. До сих пор вспоминается один досадный, даже, можно сказать, постыдный случай на уроке немецкого языка.

Кто придумал «подшутить» над преподавательницей, потом и сами суворовцы вспомнить не могли.

Иностранный язык в училище изучали гораздо более глубоко и серьёзно, чем в обычных школах. Семь уроков в неделю! Каждый день один урок, а в один из дней даже два урока. Вот и получалось семь академических часов.

Из этих семи академических часов два или три часа выделялись на военный перевод. Уроки по военному переводу вёл подполковник Шахнович, автор толстенного учебника, по которому занимались не только суворовцы, но и курсанты всех военных училищ.

А вот обычные уроки вела молодая женщина, высокоподготовленная, в меру строгая, но в то же время чуткая и внимательная. Одна беда. Была она некрасива – лицо вытянутое, даже чем-то напоминающее лошадиное. Ну и называли её, иной раз между собой суворовцы, особенно нахватавшие двоек по немецкому языку, genosse Pferd, то есть товарищ лошадь.

Почему товарищ лошадь?

Дело в том, что существовали строгие правила начала занятий. Когда учитель входил в класс, заместитель командира взвода командовал:

– Встать! Смирно!

И докладывал:

– Товарищ преподаватель, четвёртый взвод четвёртой роты к проведению урока готов. Отсутствуют…

Ну и называл своё воинское звание – суворовец, вице-сержант или старший вице-сержант. В некоторых ротах докладывали преподавателям суворовцы, дежурные по классу.

Учитель говорил:

– Здравствуйте, товарищи суворовцы!

– Здравия желаем, товарищ преподаватель! – стройным хором отвечал взвод.

На уроках немецкого всё это произносилось по-немецки. Всё, в том числе и доклад, произносилось именно на иностранном языке.

В один из дней вскоре после осенних каникул учительница немецкого языка вошла в класс, выслушала доклад дежурного и поздоровалась, как всегда:

– Guten tag, genosse Suworow-Schule!

Так именовались суворовцы на немецком языке. Ну а само суворовское военное училище – Suworow-Militärschule.

И вот учительница произнесла приветствие, на которое должен был последовать ответ:

– Gutentag, genosse Lerelin!

Так отвечали всегда, так отвечали с самых первых уроков немецкого языка. Отвечали привычно, отвечали стройно.

И вдруг… На этот раз учительница услышала в ответ:

– Gutentag, genosse Pferd!

То есть добрый день, товарищ лошадь.

Минуту длилось замешательство. И вдруг учительница разрыдалась и бросилась прочь из класса.

Её проводила мёртвая тишина. Никто не хохотнул, никто не отпустил шуточек. Все так и стояли по команде: «Aufstehen! Stillgestanden!», то есть «Встать! Смирно!», которую подал дежурный перед докладом.

Никаких реплик, никаких обсуждений происшедшего. Урок был сорван.

Пришлось немало постараться, чтобы загладить вину, хотя, конечно, обида была нанесена несмываемая.

А уж как только нас не стыдили командиры! И самое главное острие упрёков касалось того, что мы оскорбили женщину! Женщину, добросовестно работавшую, учившую нас и неплохо учившую. Это особенно возмутило и командира роты подполковника Семенкова, и офицера-воспитателя майора Соколова. Фронтовики, прошедшие горнила войны, имевшие боевые награды, они едва сдерживали гнев и, как мне кажется, просто не понимали нас. В училище закладывалось то, что необходимо каждому мужчине, – ведь недаром говорят, что культура мужчины определяется во многом его отношением к женщине.

В армии всегда отношение к женщине более трепетно, нежели на гражданке. Видимо, потому, что основная масса офицеров – это выпускники военных училищ, а в военных училищах мужские коллективы. Это у студентов, привыкших ещё в школе учиться вместе с девчонками и прошедших институты в обществе женском, притупляются чувства уважения – причём бывает, что в том повинны и сами представительницы прекрасного пола, – а тем более чувства трепетного восхищения, которые обостряются у тех юношей, которые лишены общения с девушками и видят их на протяжении долгих курсантских лет лишь в увольнениях и в каникулярных отпусках.

Для того чтобы понять и самого Куприна, и его произведения, не ошибиться в оценке того, что он хотел сказать в том или ином рассказе, в той или иной повести, в своих коротких, но ёмких романах, необходимо познакомиться с тем, в какой обстановке он рос и в каких условиях воспитывался. Детство имеет колоссальное значение для каждого человека. Я не случайно привел в начале книги цитату из воспоминаний Ивана Сергеевича Соколова-Микитова о том, какое важное влияние имеет «слово, которое мы слышим от наших матерей», как воздействует на сознание родной край, в котором вырос будущий защитник родины.

Александр Иванович Куприн очень ярко и пронзительно показал таковые чувства, подарив их своим героям – кадету Буланину и юнкеру Александрову.

Первое, что ощущали кадеты, оказываясь в положении оторванности от мира, в положении запертых в ограниченном пространстве, было тоской по дому, тоской по матери, материнским ласкам, нежностям. И первое чувство – любовь к матери, из которого произрастала любовь к Родине. Эти чувства воспитывали и укрепляли воспитатели, хотя, конечно, в период существования военных гимназий и преподавательский состав и состав воспитателей оставлял желать лучшего.

Будущих офицеров должны воспитывать офицеры. Не случайно при создании суворовских военных училищ в 1943 году были установлены высокие должностные категории для офицерского состава.

Начальник училища – генерал-майор, заместители – начальник политотдела, начальник учебного отдела – полковники, командиры рот – подполковники, а командиры взводов – они именовались офицерами-воспитателями – майоры. Для сравнения. В войсках генерал-майор – это командир дивизии, в которой свыше десяти тысяч человек, в то время как в суворовских училищах первых наборов – несколько сотен. Подполковник в войсках – командир батальона, а майор – начальник штаба батальона.

В военных гимназиях того времени, когда Куприн начинал свою учёбу, воспитательной работой и дисциплиной занимались мало, ограничивая эти занятия наказаниями, зачастую суровыми. С воспитанниками занимались люди, пороху не нюхавшие, процветали порядки, которые ныне имеют определённое название – дедовщина.

Куприн подробно описал в Кадетах такие вот порядки.

«…собственный мир торжествовал над формалистикой педагогического совета, и какой-нибудь Грузов с его устрашающим давлением на малышей, сам того не зная, становился поперёк всей стройной воспитательной системы.

Каждый второклассник имел над собственностью каждого малыша огромные права».

Словом, как было в войсках времён перестройки и развала, когда служба продолжалась два года.

Это вот «торжество» заключалось в следующем:

«Если новичок не хотел добровольно отдавать гостинцы, старичок безнаказанно вырывал их у него из рук или выворачивал наизнанку карманы его панталон. Большинства вещей новичка, по своеобразному нравственному кодексу гимназии, старичок не смел касаться, но коллекционные марки, перышки и пуговицы, как предметы отчасти спортивного характера, могли быть отбираемы наравне с гостинцами. На казенную пищу также нельзя было насильственно покушаться: она служила только предметом мены или уплаты долга».

То есть какой-то определённый «кодекс» существовал, старшие старались не перегибать палку, поскольку более широкие притеснения уже не могли быть незамеченными и стоило ждать суровой реакции командования.

Куприн рассказал:

«Вообще сильному у слабого отнять можно было очень многое – почти всё, но зато весь возраст зорко и ревниво следил за каждой “пропажей”. Воровство было единственным преступлением, которое доводилось до сведения начальства (не говоря уже о самосуде, производимом над виновными), и, к чести гимназии, надо сказать, что воров в ней совершенно не было. Если же кто и грешил нечаянно, то потом уже закаивался на всю жизнь».

То есть так называемый самосуд был неизбежен. Делали тёмную, били воришек уже не полушутя, не так, когда от всякого рода маслянок, было не столько больно, сколько обидно. Мы ещё коснёмся этого порока, когда обратимся к тому, что писал Александр Иванович Куприн о воровстве в войсках… А пока запомним, какова реакция на это в коллективе, причём не только в кадетском или юнкерском, но и солдатском.

По-иному всё устроено в суворовских училищах – подобного мракобесия, во всяком случае, в Калининском СВУ, я не встречал. Возьмём, к примеру, гостинцы, которые Грузов велел Буланину приносить из дому, когда будут отпускать в город. И тот принёс, но ребята успели разобрать и съесть всё до появления Грузова. В результате Грузов снова избил новичка за то, что не оставил ему.

Во время учёбы в Калининском СВУ я часто бывал в увольнении. В Калинине (ныне Тверь) в ту пору жила моя мама с новой семьей – с отцом моим они были в разводе.

Когда заканчивалось моё увольнение в город, меня нагружали мамиными пирожками, плюшками, крендельками – мама готовила очень вкусно.

Я приходил в училище, докладывал о прибытии дежурному по училищу, затем спешил в роту, чтобы доложить дежурному офицеру-воспитателю, поскольку именно время доклада в роте считалось возвращением из увольнения. По пути открывал дверь спального помещения своего взвода и бросал на ближайшую кровать пакет. Гостинцы тут же разбирали. И никто по пути не нападал, не отбирал их, хотя путь от комнаты, где в то время находился дежурный по училищу, до расположения моей роты проходил через роту старшекурсников.

Отец часто присылал посылки ещё в суворовское. Яблоки, груши, что-то ещё, что могло дойти по почте.

За посылками нас отпускали в город, на почту. Конечно, в первый год учёбы ходили с опаской. Старшие, как говорили, могли отнять. Но я не помню ни одного случая, чтобы отняли у кого-то посылку. Ну а во взводе тоже установился особенный порядок.

Обычно посылки мы получали уже после самоподготовки или, в крайнем случае, отпускали за ними с её последнего часа. Приносили в класс в личное время и тут же всё делили поровну между суворовцами. Хозяину дозволялось взять себе побольше, хотя для чего? Ведь никто бы не стал есть что-то в одиночку, никого не угощая. Присланным делились с товарищами все без исключения. Делились с удовольствием – таков был настрой, таковы традиции. Никакие старшие, никакие силачи-грузовы ничего не отнимали и себе не забирали. Присылали посылки практически всем, ну разве что не получали гостинцы те, кто поступил в училище из детдома или воспитывался без родителей, ну, то есть у кого не было родственников, способных что-то прислать. Но никто и не интересовался, кому присылают, кому нет – единая суворовская семья!

Как-то осенью, когда я уже учился в Московском ВОКУ на втором курсе (мы, суворовцы, поступали вплоть до 1966 года, сразу на второй курс высших общевойсковых командных училищ), приехал навестить отец. Дело было в субботу вечером. Рота ушла в кино, а я отправился в комнату посетителей. Ну и потом принёс в класс большущий пакет фруктов.

В суворовском мы обычно раскладывали гостинцы по столам, всем поровну. Но здесь я сел на своё место, взял, что хотелось, а всё остальное высыпал на преподавательский стол, чтобы взяли все, кто хочет.

И вот в коридоре послышался шум – рота вернулась из клуба. Зашёл в класс первым Петя Никулин и с удивлением уставился на фрукты.

– Это что? Откуда?

– Отец привёз, – равнодушно ответил я.

– Так ты чего разложил? Спрячь в свой шкаф, а то сейчас налетят и расхватают.

– Для того и положил…

– А мне можно взять?

– Конечно, бери, только помни, что здесь на всех…

Впрочем, гостинцы – лишь одна сторона этой жизни… Есть и много другого, что хотелось бы сравнить с купринским кадетством.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.