Андрей Меркулов
Тяга к свершениям: книга четвертая

В каждом мужчине заложено стремление к первенству, к превосходству, желание быть значительным – тяга к свершениям. Это свойство мужской природы, скрытой животной сущности, и от него никуда не деться.

Именно это важнейшее побуждение было ключевой предпосылкой к большинству открытий, произведений и великих дел. Практически все достижения человеческой цивилизации – заслуга врожденной тяги мужчин к свершениям.

Но все эти достижения – исключения из правил. Куда чаще неумолимая тяга мужчин к свершениям приводит к разрушенным судьбам и загубленным жизням.

Часть первая: Броуновское движение

«Броуновское движение – беспорядочное движение малых частиц, взвешенных в жидкости или газе, происходящее под действием толчков со стороны молекул окружающей среды.», Большая советская энциклопедия

«… мне кажется, будто изо дня в день я все глубже спускаюсь в угрюмое подземелье, не нащупываю его стен, не вижу ему конца, да и нет у него, быть может, конца! Я иду, и рядом со мной нет никого, и вокруг меня – никого, и больше никто из людей не совершает этот мрачный путь. Это подземелье – жизнь. Временами мне слышатся шум, голоса, крики… Ощупью направляюсь я на эти смутные звуки, но я не знаю, откуда они доносятся; я никогда не встречаю никого, я никогда не нахожу человеческой руки посреди окружающего мрака. Ты понимаешь меня?», Ги Де Мопассан, «Одиночество»

Глава первая

I

– Николай Петрович, здравствуйте! – раздался голос входившего в кабинет мужчины.

Это был еще довольно молодой человек, среднего роста худощавого телосложения шатен с карими глазами, правильными чертами лица и короткой неброской прической. Светло-голубая рубашка сидела на нем как нельзя по фигуре и, несмотря на окончание рабочего дня, выглядела свежо и опрятно; галстук синего цвета, завязанный на шее модным объемным узлом, хорошо подходил к темно-синим безупречно выглаженным брюкам, подпоясанным красивым кожаным ремнем с оригинальной пряжкой; книзу же брюки заканчивались туфлями столь тщательно начищенными, что в них при желании можно было разглядеть отражение окружающих предметов. В общем, одет молодой человек был как типичный клерк, хотя и с претензией на некоторую степень лоска во внешнем виде, и если еще лет сто пятьдесят назад его назвали бы щеголем, то в наш грубый и упростившийся век такая щепетильность у мужчины выглядит уже граничащей со странностью. Но помимо тщательно подобранной и безукоризненной в своей аккуратности одежды при ближайшем рассмотрении во внешности молодого человека обнаруживалось еще что-то, что обращало на себя внимание, что-то неясное, еле уловимое. То ли его свободные непринужденные движения, то ли приветливое и спокойное выражение лица, то ли целеустремленный сосредоточенный взгляд, а скорее все вместе вызывало если не интерес собеседника, то как минимум располагало к общению.

– Рома, заходи, – пригласил молодого человека сидевший за своим столом Николай Петрович – мужчина лет тридцати пяти, росту выше среднего и самой что ни на есть обычной наружности. – Как настроение?

– Нормально, – сказал Роман улыбаясь. – У нас организуется небольшое чаепитие – хочу вас пригласить на торт. Все уже собрались.

– С удовольствием, – отозвался Николай Петрович. – Подожди меня, сейчас вместе пойдем.

Повинуясь первому возникшему порыву, Николай Петрович встал из-за стола, быстро надел висевший на спинке кресла пиджак и уже намеревался идти, как вдруг замер; лицо его опять приняло сосредоточенное выражение и он, будто припомнив о чем-то, вновь обратился к столу, начав второпях прибирать лежавшие на нем бумаги, а затем также стоя, не садясь снова в кресло и лишь нагнувшись ближе, принялся печатать что-то на клавиатуре компьютера.

Николай Петрович был импульсивный, эмоциональный человек, открытый и прямой, но две особенности его личности сглаживали эти недостатки характера. Во-первых, он был добрейшей души человек и на его живом лице, как в зеркале отражавшем душевное состояние своего обладателя, редко можно было увидеть что-нибудь кроме улыбки, и никогда – злость или раздражение. Во-вторых, он был настоящий профессионал своего дела и со свойственной подобным ему людям энергичностью живо и без колебаний приступал к решению поставленных задач. Первое очень ценили подчиненные, тогда как второе нравилось начальству, и это делало его положение в коллективе на зависть многим.

Николай Петрович занимал ответственную начальствующую должность и под стать положению у него был отдельный довольно просторный кабинет, представлявший собой продолговатое прямоугольное помещение с высоким потолком и одним большим окном прямо напротив двери. Слева от входа друг за другом стояли два шкафа, один для одежды, другой для документов, стол находился в противоположном конце возле окна, а справа вдоль стены был выстроен целый ряд из стульев, пустующих большую часть рабочего времени в ожидании своего часа от утренней планерки в понедельник до пятничного вечернего собрания. Над стульями висела большая, почти на всю стену, карта N-ской области, на которой были отмечены многочисленные энергетические и промышленные объекты соединенные отрезками разного цвета, обозначающими линии электропередачи. Именно к карте и обратился сейчас Роман, не находя чем еще занять себя в ожидании, пока Николай Петрович завершит свои дела в компьютере. Карту эту он знал досконально, так, что мог нарисовать закрытыми глазами и оттого разглядывал ее механически, безо всякого интереса, как вдруг в дверь раздался предупредительный двойной стук и после короткой паузы в кабинет вошел молодой человек лет двадцати пяти, высокого роста, в костюме и при галстуке.

Вошедший мужчина был очень примечательной внешности, и в основном это относилось к его своеобразному лицу – на редкость непропорциональному и широкому. Пухлые мясистые губы его выдавались вперед, а маленькие глазки, обрамленные широкими темно-фиолетовыми кругами, были как-бы вдавлены внутрь. В общем, такая физиономия способна была сама по себе вызвать отвращение, если бы не уши молодого человека. Они торчали неестественно далеко от головы и были абсолютно несимметричны, что придавало всей конструкции такой комизм, за которым невольно терялось общее неприятное впечатление.

– Кирилл, привет, – сказал Николай Петрович, оторвав голову от компьютера.

Роман тоже развернулся и, встретившись с вошедшим молодым человеком взглядом, с улыбкой протянул ему руку. Однако Кирилл никак не отреагировал на предложенное рукопожатие: он спокойно, будто вовсе его не замечая отвернулся, прошел через весь кабинет к столу начальника, чтобы поприветствовать сначала его, и только после этого вернулся и с невозмутимым выражением лица поздоровался с обескураженным Романом, который все это время так и продолжал стоять как вкопанный, застыв с вытянутой вперед рукой.

– Николай Петрович, – начал Кирилл, – я по поводу договора по финансированию ремонта. Мы сегодня проект отправили, они говорят, что будет готов только в среду, а нам завтра уже на подпись.

– Как в среду?! А что так затянули-то? Почему только сегодня отправили?

– Как и положено – пятнадцатого, – уверенно произнес Кирилл.

– По-моему в регламенте звучит «до пятнадцатого». Там, насколько мне не изменяет память, можно даже за две недели им договор направлять, – сказал Николай Петрович, сдвинув брови, одновременно как бы спрашивая, уточняя и припоминая что-то.

– В регламенте пятнадцатое число указано в качестве даты предоставления проекта договора, – уклончиво повторил Кирилл, уже не так уверенно.

– Хм… Ладно, надо будет посмотреть потом. Но как придет – сразу меня поставь в известность, – заключил Николай Петрович.

Роман слушал разговор молча, хотя сам он не раз уже сталкивался с этими договорами и знал наверняка, что Николай Петрович прав и согласно регламенту проект можно было отправить на станцию заранее за четырнадцать рабочих дней до даты подписания и избежать, таким образом, неприятной задержки. Поначалу он испытал сильнейшее желание вмешаться в беседу и подтвердить предположения своего начальника, позиция которого была абсолютно верной, но подумав немного, не стал этого делать. Во-первых, он знал – уж если Николай Петрович взял что-нибудь на заметку, то обязательно вернется к этому, а во-вторых, и это являлось основным сдерживающим Романа фактором, его вмешательство могло быть воспринято неправильно и истолковано как желание подчеркнуть некомпетентность Кирилла, отомстив за только что выказанное им явное пренебрежение, а этого он никак не хотел допускать.

– Тут Рома меня на тортик приглашает. Ты как? Не против? – закончив, наконец, с компьютером, обратился к Кириллу Николай Петрович.

– Да, присоединяйся, все уже готово, – радушно подтвердил приглашение Роман.

– Я только за, – ответил Кирилл, и все трое выйдя из кабинета, направились по коридору.

Роман понимал, что поведение Кирилла не было обусловлено неуважением к нему: они знали друг друга еще с института, когда учились на одном факультете, а сейчас работали в соседних кабинетах и поддерживали хорошие отношения. Проигнорировав протянутую руку, Кирилл не хотел принизить его, он хотел таким жестом только лишь возвысить начальника. Это было в его натуре, где-то глубоко внутри, и менять коллегу Роман не собирался. По крайней мере, уже не сегодня. Единственное, чего он до сих пор никак не мог взять в голову, так это почему в подавляющем большинстве случаев тактика Кирилла срабатывала. Подобные приемы проходили на ура: те, кого они должны были впечатлить, охотно видели в этом своеобразную форму уважения и почтения, и будто не понимали, что окажись они вместе с Кириллом в подобной ситуации в кабинете еще большего начальника все это его напускное уважение мгновенно улетучится и он, не моргнув глазом пройдет уже мимо их вытянутой руки. Но вопреки этим очевидным для Романа выводам, руководству такое поведение нравилось, и стоит ли говорить, что Кирилл был на хорошем счету у начальства и очень непопулярен среди коллег.

Проследовав по длинному коридору, мужчины вошли в квадратный кабинет, в котором располагалось рабочее место Романа и еще троих его сослуживцев. Мебель здесь, как и отделка в целом, была хоть и простая, но при этом вполне современная. Справа от двери находилось два рабочих стола, за которыми сидели занятые какими-то бумагами две молодые девушки. Одна из них (та, что находилась ближе к двери) была одета в интересное платье, цвет которого нельзя было точно определить: рисунок на платье напоминал мозаику, состоящую из множества элементов белого, черного, коричневого и желтого цветов. Волосы у нее были распущены, что очень молодило эту, безусловно, симпатичную девушку, так что ее вполне можно было принять за студентку третьего курса. Другая женщина была в сером брючном костюме и с собранными в пучок волосами; выражение ее лица, как, впрочем, и весь внешний вид выражали строгость и взвешенность. Слева от двери в кабинет находился шкаф для одежды и стол, за которым сидел коренастый мужчина средних лет. Еще два стола стояли вдоль стены напротив. У одного из них была небольшая приставка на двух самостоятельных ножках, служившая дополнительным столиком для общей офисной техники. Сейчас же техника была убрана на пол, а вместо нее на выстеленных газетных листах стояли две большие тарелки (одна с бутербродами и закуской, другая с фруктами), уже разрезанный торт, бутылка вина, бутылка виски, коробка какого-то сока, разломанная на дольки плитка темного шоколада, бокалы для вина и пластиковые стаканчики. Вокруг были расставлены стулья.

При появлении новых лиц в кабинете все оживились: девушки отложили бумаги и, поприветствовав Николая Петровича и Кирилла, начали подтягиваться к импровизированному банкету; мужчина средних лет тоже поздоровался и вышел из-за стола. Все расселись. Был уже конец рабочего дня и многие не отказывались от спиртного: Роман и мужчина средних лет пили виски, девушки отдали предпочтение вину, и только Николай Петрович и Кирилл, будучи сегодня за рулем, довольствовались соком. К этому времени все присутствующие уже сильно проголодались и бутерброды разлетелись почти сразу же, кроме последнего, который одиноко стоял посреди пустой тарелки еще некоторое время. Он завладел мыслями многих: все то и дело искоса поглядывали на него, но никто не знал, как к нему подступиться, боясь то ли показаться ненасытным, то ли сконфузиться, скрестившись с кем-нибудь в синхронной попытке заполучить его. Но вскоре и этот бутерброд настигла участь предшественников.

По мере того как собравшиеся немного утолили чувство голода и поделились всеми произошедшими с ними в последнее время событиями, беседа замедлилась и в один момент остановилась.

– Вы слышали про Брейвика?! – прервав тишину, громко спросил Кирилл, до этого молчавший и, по-видимому, ждавший только первого удобного момента, чтобы предложить заранее заготовленную тему для разговора.

– Да-а, выдал он конечно! – оживленно и несколько негодующе откликнулся Роман.

Все стальные молчали.

– Не слышали?! – переспросил Кирилл. Он оглянул собравшихся и, заметя по вопросительным взглядам и спокойным выражениям лиц, что из присутствующих никто кроме Романа не понимал о чем идет речь, еще больше оживился от предвкушения грядущей сенсационности своего рассказа. – На днях он в одиночку за три часа совершил два теракта!!! – постарался сразу заинтересовать слушателей Кирилл. – Тридцатилетний безработный норвежец Брейвик не так давно зарегистрировал на свое имя фирму по выращиванию овощей и, якобы для осуществления производственной деятельности, заказал несколько мешков удобрений на основе селитры. Из этих удобрений он собственноручно сделал несколько бомб, которыми под завязку начинил сой микроавтобус. И вот, в один прекрасный день после обеда он подъезжает к зданию правительства Норвегии, паркует прямо возле входа набитый взрывчаткой микроавтобус, закрывает его и спокойно уходит. И то что какой-то мужик припарковал микроавтобус возле главного здания страны не вызвало у охранников никаких вопросов, потому что… он был одет в полицейскую форму!.. Вот Европа! – сделал отступление от своего рассказа Кирилл, акцентируя при этом внимание коллег многозначительным поднятием вверх указательного пальца своей правой руки. – Вы представьте: у нас к зданию федерального правительства подъезжает микроавтобус, из него выходит мент, ставит машину на сигнализацию и пытается куда-то уйти! Интересно, сколько шагов он успеет сделать, прежде чем упадет?.. Дальше происходит взрыв, – вернулся к норвежскому террористу Кирилл, продолжая свое неторопливое, полное продолжительных и значительных пауз, повествование. – Погибает пятнадцать человек, море раненых, разрушенные здания, дым в центре столицы, крик, паника, в общем – все как обычно. В это время Брейвик берет свой полуавтоматический карабин и пистолет (которые он приобрел абсолютно легально по лицензии охотника), кладет в спортивную сумку и едет к пирсу. На пирсе стоит паром, где собрались более шестисот сторонников молодежного подразделения Норвежской рабочей партии: молодые люди (всем от четырнадцати до двадцати трех лет) в сопровождении одного единственного вооруженного охранника направляются на традиционные ежегодные сборы в лагерь, расположенный на одном из близлежащих островов. Брейвик поднимается на паром, представляется полицейским (в подтверждение чего показывает удостоверение, которое, как выяснилось позже, он вместе с полицейской формой купил через интернет) и спокойно заявляет, что в связи с произошедшим в столице несколько часов назад терактом он направлен сопровождать молодых людей до острова, где должен будет провести им инструктаж по безопасности! С сумкой полной оружия и боеприпасов он не вызывает никаких подозрений и вместе со всеми беспрепятственно пребывает на остров. Как только паром отчаливает назад на материк, Брейвик просит всех собраться возле него для инструктажа, и когда перед ним полукругом выстраивается несколько сот юношей и девушек – достает из сумки карабин и открывает по ним огонь. На острове начинает паника; молодые люди бросаются врассыпную, но бежать с маленького острова попросту некуда. Некоторые пытаются спастись вплавь и тонут, остальные падают от выстрелов. Брейвик использует рассеченные пули – специальные боеприпасы, которые входя в тело, разлетаются на куски, нанося огромные повреждения цели. Позже на острове найдут сто восемьдесят шесть стреляных гильз и более шестидесяти трупов. В течение полутора часов Брейвик ходил по острову, методично отстреливая молодых людей, а когда, наконец, туда добрались полицейские, он вышел к ним безоружный с поднятыми руками, сказав только: «Я закончил!».

Когда Кирилл остановился, глаза его блестели, а на лице изобразилась торжествующая улыбка, несколько, однако, неуместная. В кабинете повисла безмолвная пауза. Кирилл умел заинтересовать слушателей, мастерски описывая подобные истории, и даже если рассказывал что-то не в первый раз, делал это неизменно эмоционально и на одном дыхании. Всем хотелось продолжить тему, но услышав столь шокирующий изобилующий подробностями рассказ, никто не знал на чем в первую очередь остановить свое внимание.

– Как он все продумал! – вдруг пробасил коренастый мужчина. Голос его, и без того очень мощный, в образовавшейся тишине звучал еще более внушительно. – Взрывом отвлек внимание полиции и внес неразбериху, которой же и воспользовался, как причиной проследовать с молодыми людьми на остров.

– А что же вооруженный сопровождающий группы? – почти сразу очень быстро спросила девушка в сером брючном костюме. Соответственно своему внешнему виду она была немногословна, любила конкретику в мыслях и словах, и относилась к очень распространенному в наше время разряду умеренных не агрессивных феминисток. Очевидно, ей уже давно хотелось задать этот вопрос, но она попросту не решалась первой прерывать тишину.

– Полиция так и не смогла его найти, – многозначительно сказал Кирилл.

– Это наверняка был его сообщник, – отозвалась девушка в платье. Она произнесла свою фразу полушепотом, с очень тревожным выражением лица, настороженно подав свою головку несколько вперед и обведя коллег взглядом своих широко раскрытых насыщенно-голубых глаз. Но почему-то глубокие эмоциональные переживания этой маленькой, чрезвычайно милой блондинки остались не разделенными. Похоже было, что никто вообще не обратил на ее слова никакого внимания.

– Согласно норвежскому законодательству максимальной мерой наказания для него может быть двадцать один год заключения, – сказал Роман, до этого сидевший молча и с интересом слушавший разговор.

– Двадцать один год? – удивленно переспросил Николай Петрович, как будто не веря услышанному. – Так это если ему сейчас тридцать, то он из тюрьмы в пятьдесят лет выйдет.

– Я считаю, что вообще в таких случаях необходимо в частном порядке вводить смертную казнь, как показательную для подобных людей, – по-своему громко заключил коренастый мужчина.

– Да таких людей не просто казнить надо, а действительно, по кусочку от них отрезать! – вспыхнула девушка в платье.

Это заявление столь резко контрастировало с ее юношеской и хрупкой внешностью, было таким неожиданным и вместе с тем эмоциональным, что все вдруг повернулись и с удивлением посмотрели на девушку, но и сейчас так никто ничего и не вымолвил. Девушка же из-за столь пристального внимания коллег окончательно смутилась, потупила взгляд, краска залила милое личико; голова ее чуть поникла, а плечи впали, будто под тяжестью направленных взглядов, как если бы они были материальны.

– А зачем он это сделал, что он хотел-то? – обратился к Кириллу Николай Петрович.

– Непосредственно перед терактами он выложил в интернете видео ролик, в котором выступал против распространения исламской колонизации Европы и призвал всех на новый крестовый поход против мусульман.

– Все-равно не понимаю. Причем здесь молодежный съезд рабочей партии Норвегии?

– В своем послании он обвинил власти в преступном бездействии, в том, что они спокойно наблюдают, как христианскую Европу поглощает иноземная культура, а Рабочая партия является правящей в парламенте Норвегии. Короче антиисламист, нацист, – заключил Кирилл.

– Нет, это не то, – вдруг сказал Роман, обращаясь как бы сам себе, ни на кого не смотря.

– А почему же он, по-твоему, это сделал?! – нахмурился Кирилл, явно задетый возражением коллеги.

– Не знаю точно…, – неуверенно обронил тот, в задумчивости опустив взгляд.

Кирилл пренебрежительно ухмыльнулся; но когда Роман вновь поднял глаза, то заметил, что все остальные заинтересовались и ждут, пока он озвучит свои мысли.

– Как-то это все не сходится, – продолжил он. – Кроме короткого видеообращения он опубликовал в интернете и разослал всем знакомым свой манифест на полторы тысячи страниц. Полторы тысячи страниц, на которых он помимо антиисламистских призывов в то же время высказывает близкие исламу идеи о том, что женщинам лучше сидеть дома, выступает рьяным противником алкоголизма и гомосексуализма, говорит об упадке культуры в Европе. Да, он в большей степени упор делает именно на антиисламские идеи, но это обусловлено лишь тем, что проблемы исламизации и угрозы религиозных фанатиков обозначены в современном западном сообществе наиболее остро. По сути же, он скомпилировал в своем манифесте все самые актуальные вопросы современной европейской цивилизации, даже те, которые базируются на противоречащих друг другу идеалах, и похоже совсем не разбирался в специфике и причинах отдельных проблем. Да и сам он никак не походил на националиста. Брейвик всю жизнь носил длинные волосы, не имел никаких татуировок в виде свастик, не состоял в нацистских организациях, танцевал хип-хоп и даже называл одним из своих кумиров Черчилля, который был ярый борец с фашизмом… Еще более любопытным видится выбор Брейвиком жертв своих терактов. Бомбу он взорвал не возле мечети или где-нибудь в гето, что более логично для нацистского фанатика; его жертвами стали не арабы и даже не норвежские исламисты, а юноши и девушки, члены молодежного движения, не имеющего никакого отношения к религии и не обладающие никакими реальными властными полномочиями. Нет, он определенно не является оголтелым фанатиком, а нацистские идеи и идеология не были главенствующими в его действиях…

– Тогда что Брейвик преследовал этими ужасающими актами насилия? – в нетерпении спросил коренастый мужчина.

– Совершенно точно можно говорить только о том, что у него было, как минимум две цели, – неторопливо продолжил Роман. – Во-первых, публикуя манифест, который он назвал не иначе, как «Европейская декларация о независимости», он хотел не просто привлечь к себе и своим действиям внимание: обозначив все основные проблемы современного западного общества, он хотел задеть за живое каждого европейца, вызвать сочувствие – именно сочувствие – своим идеям, как можно более широкого круга граждан! Во-вторых, очевидно, что он хотел совершить теракт не против какого-то обозначенного противника, но теракт максимально кровавый, теракт-событие. Он не хотел уничтожать представителей какой-либо конкретной группы или сообщества, также как не хотел сеять смятение и страх в этих сообществах. Нет! Его целью было убить как можно больше человек: совершить свой акт насилия максимально громко, напоказ! И в этом смысле съезд шестисот безоружных молодых людей на отдаленном острове, до которого можно добраться только на пароме, стал идеальным вариантом. Если бы там собрались не молодые социалисты, а, например, арабы, феминистки, или гомосексуалисты – да кто угодно, он сделал бы то-же са-мо-е! Брейвик не фанатик-нацист. Определенно нет! Я скорее склонен предположить…, – но Роман не успел договорить, потому что в этот момент за дверью раздался шум, она открылась и в кабинет вошла невысокая полная, на вид лет пятидесяти, женщина, с очень приветливым открытым лицом.

На женщине были темные офисные брюки и свободная блузка, а в руках она держала несколько листов бумаги. Пройдя ближе к собравшимся, женщина радушно поздоровалась разом со всеми, а все дружно поздоровались с ней: это была коллега из смежного отдела, хорошо знакомая всем присутствующим.

– Прошу прощения, что прерываю…, – начала женщина, заметно смутившись при виде столь многочисленного собрания. – Я хотела только попросить… Рома, послушай, ты не сделаешь мне несколько копий? У нас что-то с ксероксом случилось, – спросила она улыбаясь, и в то же время будто стесняясь своей просьбы.

– Вы знаете… у нас сейчас все отключено, – сказал Роман, повернув голову и переведя взгляд на пол у стены, где стоял убранный копировальный аппарат, как бы показывая, что женщина сама может убедиться в справедливости его слов. – Может быть позже.

– Как жаль, – с огорчением вздохнула и, по-видимому, очень расстроилась та. – Нужно срочно копию сделать.

– У меня в кабинете есть ксерокс, – с энтузиазмом вмешался в разговор Кирилл.

– Правда?! – оживилась и очень обрадовалась женщина, которая в эту секунду уже намеревалась развернуться и уйти. – Кирилл, ты бы меня очень выручил!

– Стоимость одной копии – десять рублей, – не изменяя спокойного выражения своего лица и все с той же улыбкой на губах, заявил Кирилл.

– А… я… Как бы… – женщина совершенно смутилась, не сообразив что ответить. Подняв брови и приоткрыв рот, она растерянным взглядом, содержащим немую просьбу разрешить ее вопрос, посмотрела сначала на Кирилла, потом на Романа.

– Да это он шутит, – учтиво поспешил успокоить ее Роман.

И действительно, обведя взглядом присутствующих, женщина увидела, что все в кабинете улыбались, а коренастый мужчина так вовсе еле сдерживал в себе смех, порядком уже раскрасневшись.

Улыбнувшись уже чуть смелее, женщина посмотрела на Кирилла.

– Да конечно сейчас все сделаем. Пойдемте, пойдемте, – с самым доброжелательным и заботливым видом заторопился он, тут же вставая. Но выказанная Кириллом в этот момент чрезмерная учтивость на фоне только что отпущенной шутки выглядела настолько наиграно и фальшиво, что всем стало не по себе, и даже коренастый мужчина вдруг поморщился, совсем перестав улыбаться.

Женщина проследовала за Кириллом с видом человека, который уже и сам был не рад оказываемой ему помощи. Знай она заранее что ей, в сущности из-за пустяковой просьбы, так бесцеремонно навяжут чувство долга и обязанности, да еще и сделают это в присутствии полдюжины коллег, то не поленилась бы и сбегала на первый этаж в общую канцелярию.

– Зачем он так с ней, – сочувственно сказала девушка в брючном костюме, когда они вышли.

– Да не говори! – незамедлительно и с нескрываемым возмущением выпалила девушка в платье. – Нет, просто, для чего надо было предлагать помощь? Ну не хотел ты вставать, сидел бы и молчал – тебя же никто за язык не тянул! А ей куда уже было деться – не откажешься же, когда сама попросила.

Все в кабинете замолчали. Каждый по-своему обдумывал ситуацию.

– А помните, прошлым летом у Кирилла пол лица сгорело?! – радостно оживившись, пробасил коренастый мужчина и все в кабинете, дружно восстановив в памяти это событие, разразились задорным смехом.

– Да-да-да!!! – весело и громко, чтобы его голос не затерялся в образовавшемся хохоте, воскликнул Роман. – Аккуратно так, четко пополам: половина лица белая, а половина красная-красная, ну просто как панцирь у вареного рака!

Компания захохотала еще сильнее.

В то лето, о котором вспомнил коренастый мужчина, у Кирилла очень неудачно сгорело на солнце лицо и он три недели ходил так, что если кто-то смотрел на него слева, то видел совершенно прежнего Кирилла, если же тот поворачивался правым боком, то он также видел прежнего Кирилла, но с настолько основательно сгоревшей на солнце кожей лица и шеи, что даже для стоявшей тогда жаркой и солнечной погоды ожог был необычайно сильным. Но более всего окружающих впечатлял вид анфас, где белесая кожа левой стороны его лица четко, как по линейки, граничила с ярко-красной обожженной правой половиной. В то время лицо Кирилла, и без того крайне несуразное, вызывало совершенно разнообразные реакции: от испуганных восклицаний особенно впечатлительных женщин, до откровенного хохота прямых по характеру и свободных в выражении своих эмоций молодых людей. Наблюдать все это было мучительно тяжело для Кирилла: как и многие люди с сильно развитым эгоцентризмом, которых бог при этом наградил нелепой внешностью, он болезненно переносил любые насмешки и колкости в отношении своего внешнего вида. Особенно же тяжелым для его ранимого самолюбия оказалась последняя, третья неделя, когда помимо ожога, который к тому времени сделался уже бардовым, вся левая сторона его лица начала облазить двумя-тремя слоями кожи зараз.

Заливаясь от смеха, Роман обвел взглядом компанию: никто не сдерживал эмоции – все, включая и Николая Петровича, просто и совершенно по-детски веселились. Внезапно сильнейшая тоска сдавила ему грудь, внутри все сжалось и замерло; в голове начали рождаться назойливые мысли, которые быстро заняли все его сознание. «Какие веселые, интересные и энергичные люди окружают меня. В этом коллективе мне легко работается, меня уважают, и вот сейчас я оставляю все это. Для чего? Правильно ли я делаю?», – эти гложущие душу сомнения так неожиданно возникли в его голове, что он резко изменился в лице. Оно выразило глубокую задумчивость, но лишь на секунду – превозмогая себя, он вновь улыбнулся.

– Интересно, как он так сгорел? Это сколько же надо было в одном положении пролежать? – попытался вопросом сменить направление своих мыслей Роман, чтобы как можно скорее отогнать нависавшую над ним тоску.

– Да пьяный, наверное, уснул, – ответил коренастый мужчина. – Трезвый ты так не сгоришь.

– А где друзья-то были? Оттащили бы его, или накрыли на худой конец, – сказала девушка в платье.

– Какие друзья?! Один, наверное, напился и заснул на солнце, – с усиливающимся раздражением в голосе отозвался коренастый мужчина. По всему было видно, что он недолюбливал Кирилла, что даже заключалось здесь что-то личное.

Он хотел еще что-то добавить, и уже открыл было для этого рот, как дверь резко раскрылась, и в кабинет вошел Кирилл. Вся веселость и смех, царившие вокруг еще секунду назад, вдруг пропали – продолжить тему никто не мог.

– Весело тут у вас. Даже в коридоре слышно, – пройдя за стол, произнес Кирилл почти в полной тишине. На его лице изобразилась искусственная улыбка, призванная скрыть вырывавшееся наружу внутреннее раздражение ее обладателя.

– Рома анекдот смешной рассказал, – зачем-то вставил коренастый мужчина.

– Да ну! Расскажи тогда и мне тоже!

– С удовольствием, но боюсь, всем остальным будет уже неинтересно его слушать, – спокойно парировал Роман. – Я обязательно расскажу тебе его позже.

– Да, расскажет позже, а сейчас давайте уже пить чай, – поспешил закрыть тему Николай Петрович.

Все дружно поддержали его предложение, и каждый попытался занять себя чем-нибудь. Девушки принялись убирать со стола пустые блюда и упаковки, коренастый мужчина зачем-то вернулся за свой стол, а Роман включил чайник, стоявший на соседнем столе и, взяв несколько листов бумаги, стал накладывать торт, используя их в качестве тарелок. Вода в чайнике была горячая и к тому моменту, когда Роман разложил торт, уже вскипела. Все расселись и пауза в разговоре, которая являлась вполне естественной, пока убирали лишние предметы со стола и разливали чай, в установившейся тишине начинала уже вносить дискомфорт.

«Надо спросить у Николая Петровича про отпуск», – придумал, как завязать беседу Роман, но так и не успел задать свой вопрос.

– Я же тут на рыбалку ездил, – опередил Романа Николай Петрович. По своей прямоте и открытости он терпеть не мог продолжительных пауз и в таких случаях старался их поскорее заполнить своими историями, впрочем, всегда интересными. – Сплавлялись по Ч-е. Рыбы наловили! Прямо с лодки так хорошо клевала. Закидываешь удочку и через раз хариуса вытаскиваешь! Здоровые, величиной с…

В этот момент раздался звук, похожий на металлическое бряканье падающей монетки. Сигнал мобильного телефона Романа был хорошо знаком всем присутствующим и после секундной паузы Николай Петрович продолжил свой рассказ.

Роман с плохо скрываемым волнением посмотрел в телефон – это было то самое сообщение. Оно не содержало в себе никаких слов, вообще никакой информации, телефон сообщал только имя отправителя – Артем Дульцов. «Ну, надеюсь, у тебя все получится», – подумал Роман, в попытке внутренне укрепить свой дух, и, не поднося трубку к телефону, начал звонить Дульцову. Через несколько гудков звонок был принят; из телефона послышался нечеткий звук и чтобы периодически прерывающийся в трубке голос не мог помешать беседе сидевших за столом, Роман, опустил телефон под стол, так, что в речи человека, которому он звонил, решительно ничего нельзя было разобрать.

«Во всяком случае, раз звонок потребовался, значит с покупателями он уже встретился, – думал про себя Роман. – Нет, Артем не должен подвести, он говорил, что этот вариант железный… Да даже если и не сработает, всегда есть тот, запасной. Пусть стоимость и будет ниже, но зато уже наверняка». Занятый этими мыслями он просидел в таком положении несколько минут, а когда в очередной раз посмотрел на экран телефона разговор (насколько это можно было назвать разговором) был уже окончен. Роман убрал телефон в карман и, увидев, что Николай Петрович продолжает эмоционально что-то рассказывать, а все внимательно его слушать, в глубокой задумчивости принялся за лежавший возле него кусок торта. «Через пару часов все будет ясно… Если бы можно было промотать время и не томиться в бесплодных ожиданиях… Хуже ожидания, когда от тебя ничего не зависит, а нужно только терпеливо ждать, хуже такого ожидания ничего нет. Надо отогнать назойливые мысли, пока я совсем себя не замучил… Хм, а продавец не соврала, торт действительно отменный».

Роман был неравнодушен к вкусным тортам и к сегодняшнему случаю взял один из наиболее им любимых – твороженный, воздушный, легкий, без какого-либо масла или шоколада, с прослойками различных фруктов внутри, делавших коржи очень сочными. С самого утра он переживал, что торт не свежий, но как оказалось, совершенно напрасно. «Просто тает во рту. Надо сказать Николаю Петровичу, чтобы обязательно попробовал», – решил про себя Роман, заметив, что на столе остался всего один кусочек, а начальник настолько был поглощен рассказом, что еще даже и не попробовал его. Он знал об аналогичной, как и у него, слабости Николая Петровича к различным кондитерским произведениям и очень хотел (невинное желание), чтобы тот оценил его выбор.

Стремление разделить удовольствие с человеком, который так же был неравнодушен к подобным вкусностям, полностью овладело Романом и он от нетерпения не находил себе места, стараясь уличить любую возможность, чтобы предложить торт Николаю Петровичу, но тот уже минут десять говорил о своем отпускном путешествии и, казалось, не собирался останавливаться. Если уже Николай Петрович начинал что-нибудь рассказывать, то делал это с азартом, не прерываясь даже на сколько-нибудь существенную паузу, так что нельзя было вставить и слова в этот речевой поток. Между тем некоторые слушатели уже слегка утомились: коренастый мужчина перемещал взгляд по комнате, не в состоянии сосредоточиться на чем-то одном, а девушка в брючном костюме уже минуты полторы сидела не поднимая головы и смотря вниз на кружку, которую нервически вертела в руках.

– …Кое-как мы все-таки нашли этого мотоциклиста! – на мгновение прервал свое повествование Николай Петрович, по всему желая только немого перевести дыхание, чтобы продолжить рассказ.

– Попробуйте торт, Николай Петрович, – поспешил вставить Роман, боясь упустить образовавшуюся паузу, – очень вкусный, – он указал взглядом на оставшийся кусочек.

Но слова Романа прозвучали так неожиданно и вставлены были настолько нетерпеливо, что создалось впечатление о его желании в такой отстраненной форме предложить Николаю Петровичу закончить свой утомительный монолог, несмотря на то, что тот, казалось, только-только вошел в раж. Все вдруг пришли в замешательство, дружно повернулись и впялили вопросительные взгляды в Романа. В кабинете образовалась предательская тишина и, поняв вдруг двусмысленность своего замечания, Роман совершенно сконфузился.

– Это мой остался? – задал риторический вопрос Николай Петрович, показывая на последний кусочек торта, который лежал не на общем блюде, а отдельно на листочке и действительно был предназначен именно ему. Отложил кусок сам Роман, когда раскладывал торт, так что его переживания были совершенно излишними – вряд ли кто-то мог покуситься на кусок торта начальника.

Казавшийся слегка обескураженным и отрешенным, Николай Петрович взял торт и без прежнего энтузиазма продолжил рассказ, но проговорив еще не больше минуты, закончил, сказал Роману напутственную речь и поспешно ретировался. Еще до того, как он вышел из кабинета, все также начали вставать и расходиться по своим делам: коренастый мужчина, заметив, что рабочий день уже окончен, принялся собираться домой; Кирилл пошел к себе; девушка в брючном костюме вернулась к оставленным бумагам, а девушка в платье предложила Роману свою помощь в уборке стола, которую тот с признательностью принял, сам отправившись в уборную мыть посуду и бокалы. Вернувшись, он увидел, что в кабинете уже остались только девушки, которые всецело погрузились в работу.

Роман поставил посуду в шкаф, подключил назад убранную на время банкета офисную технику и сел за свой стол. Он посмотрел на часы – оставалось чуть меньше часа. До места встречи можно было доехать на автобусе за пять минут или дойти неспешным шагом минут за тридцать. «Подожду еще немного, а потом пойду пешком прогуляюсь», – подумал Роман, и так как делать ему было решительно нечего, зашел в интерне. Но пройдя по нескольким ссылкам, он так и не смог ни на чем сосредоточить свое внимание: через двадцать минут нужно было уже выходить, и мысленно погружаться во что-то не было никакого желания. Роман еще раз разочарованно посмотрел на часы, выключил компьютер, откинулся в своем кресле и начал слегка поворачиваться на нем из стороны в сторону, разгибая, а потом снова сгибая в руках взятую им со стола скрепку. Все мысли в его голове пропали, а лицо приобрело отрешенное выражение; когда же от возникающих разнонаправленных напряжений, скрепка, наконец, переломилась, он как бы очнулся, выкинул обломки в ведро под столом и, снова посмотрев на часы, удивился и вместе с тем огорчился тому факту, что прошло еще только две минуты. «Пойду, пожалуй, – решил он. – Даже если приду раньше, постою на улице воздухом подышу. Все же лучше».

Роман встал из-за стола, поднял с пола собранную заранее зеленую спортивную сумку, положил в ее боковой карман свою кружку и окинул глазами кабинет, фиксируя взгляд на каждом элементе меблировки и напряженно вспоминая, что еще из вещей могло остаться. Наконец убедившись, что точно ничего не забыл, он переобулся в легкие ботинки, не уступавшие безупречностью внешнего вида туфлям (которые он, бережно сложив в полиэтиленовый пакет, убрал в сумку), одел черную кожаную куртку и направился к двери.

– До свидания, – сказал он, обращаясь к девушкам.

– Пока, Рома.

– Давай. Удачи, – ответили они почти разом.

Выйдя из кабинета, Роман прошел по коридору к лифту, спустился на первый этаж и, попрощавшись с охранниками, вышел на улицу.

II

На улице стояла прекрасная мартовская оттепель. Деревья еще были голые, но на некоторых уже можно было заметить набирающие сок почки, а щебетание потихоньку возвращающихся со своих зимовок птиц с каждым днем становилось все громче и разнообразнее. И хотя ночью еще могло примораживать, после обеда ближе к вечеру солнце, начинавшее подниматься все выше над горизонтом, успевало прогревать город. Сегодня же день был особенно ясным, отчего скопившийся за зиму снег таял кругом в огромных количествах.

Выйдя из здания, Роман был даже слегка ошеломлен обрушившимся на него как лавиной вдруг, разом весенним раздольем. Чувства его, до этого дремавшие в офисной тишине, мгновенно оживились и ободрились. От ярко светившего солнца он невольно очень сильно зажмурился; слух его начал фиксировать множество звуков самой различного происхождения и характера: от чириканья и пения птиц до автомобильных клаксонов. По тротуару сновали туда-сюда прохожие, мимо проезжали машины, трамваи. Талая вода озорно капала с не сбитых за зиму сосулек, вырывалась из сливов, разливалась по дорогам. Все вокруг звенело, неслось, бурлило. Лицо Романа, мгновенно согретое солнечными лучами, окутал и приятно освежил мягкий ветерок. Он не мог удержаться и вдохнул полной грудью – воздух был необычайно свежим, легким. Это была та самая замечательная для русского человека пора, когда душа, уже давно безо всякой меры истосковавшаяся по жизни в любых ее проявлениях, чувствуя оживление природы, начинает просто распирать грудь изнутри, перехватывать дыхание и чуть ли не поднимать над землей.

Роман невольно взбодрился, спустился с крыльца и не торопясь, наслаждаясь окружающими метаморфозами, направился по одной из самых оживленных улиц N-ска к месту его встречи с Дульцовым.

N-ск был крупным городом, областным центром, в котором при желании можно было найти все что угодно. Но если кто-нибудь захотел бы поинтересоваться у его жителей, чем знаменит N-ск, что есть в нем такого уникального, то вряд ли смог бы услышать хоть какой-то внятный ответ. Это был ничем не примечательный город, кроме, пожалуй, того, что во времена гражданской войны здесь был расстрелян один из белогвардейских лидеров, остановившийся в N-ске проездом. Да еще в непосредственной близости находился самый большой резервуар пресной воды на планете, но этот важнейший для жизни ресурс сегодня был не в чести и ни городу, ни области никаких дивидендов не приносил.

N-ск являлся столицей губернии еще в царской России и имел соответствующую застройку центральной части города, большинство зданий которой было возведено более века тому назад. Выдержанные в едином стиле, как правило, два-три этажа в высоту, они обращали на себя внимание фигурными декоративными элементами по всему фасаду: то и дело взгляды прохожих наблюдателей приковывали массивные арки или колонны, увенчанные изысканными капителями; кое-где, под каким-нибудь рифленым зеленым куполом, торчал бычий глаз; местами выдавались наружу изящные кованые балкончики, на которых едва ли возможно было уместиться вдвоем. Здания эти периодически реставрировались, отчего сохранились в почти первозданном виде со всеми своими индивидуальными особенностями и выглядели сейчас примерно также, как и во времена их возведения.

Улицы с тех самых пор тоже практически не изменились и по пропускной способности не соответствовали ни плотности пешеходного потока, ни современному количеству транспортных средств, отчего машины здесь передвигались группами от светофора к светофору, выстраиваясь у каждого из них в довольно длинные очереди. По одной из таких улиц и направился сейчас Роман. Пройдя немного по тротуару, он пересек проезжую часть и, обернувшись, тепло и даже с какой-то грустью посмотрел на здание, из которого только что вышел.

Построенное на заре советской эпохи, это здание заметно отличалось от соседних домов, но в то же самое время имело с ними много схожих элементов и потому довольно гармонично вписывалось в общий ансамбль. Отделанное серым камнем с подчеркнуто-аскетичной строгостью оно поднималось высокими этажами с большими окнами; прямо посреди фасада располагалось широкое крыльцо со множеством ступенек, продолжающееся четырьмя колоннами, над которыми вверху, под самой крышей, были изображены три гипсовых барельефа: слева стоял рабочий, опирающийся рукой на шестеренку, справа была женщина с серпом в одной руке и охапкой пшеницы в другой, посредине находился герб РСФСР. В этом здании располагалось одно из региональных министерств, в котором четыре года проработал Роман. Глядя на здание, он задумался и, наверное, простоял бы так довольно долго, если бы не сильный толчок в плечо, от которого он чуть не потерял равновесие. Кое-как устояв, Роман только тогда заметил, что сильно осложнил пешеходное движение, неудачно остановившись почти в центре тротуара. Он поспешил встроиться в поток и направился дальше, думая о том, как прошел его последний день на работе.

– Ой дура-а-ак! – неожиданно даже для самого себя воскликнул вслух Роман, повинуясь какому-то внутреннему стихийному импульсу. Произнесено это было с чувством глубокой досады, громко, так что некоторые прохожие даже повернули головы, чтобы посмотреть что случилось.

«Это только со мной могло такое произойти, – думал он, вспомнив, как глупо прервал своего начальника, и с какими неоднозначными чувствами они расстались. – Хотел, чтобы Николай Петрович попробовал торт, а что получилось? Получилось, как будто я предложил ему помолчать немного и покушать, вместо того, чтобы докучать всем своим рассказом. Ну как по-дурацки все произошло!».

Роман, как и все в его отделе, уважал и ценил своего начальника; но кроме этого у него с Николаем Петровичем нашлось много общего, как в характере, так и в пристрастиях. Между ними установились настоящие дружеские отношения и от этого мысль, что начальник мог воспринять его слова в неправильном свете, становилась еще более мучительной для Романа.

«Все не так поняли, что я хотел сказать. И Николай Петрович тоже изменился после моей фразы… Да еще и я сконфузился. Надо было вести себя, как ни в чем не бывало, ведь у меня и в мыслях не было того, что всем показалось. А я смутился, как будто и в правду мне было из-за чего мне смущаться. Дурак! Ой дура-ак!!!». Брови Романа сдвинулись и напряглись, лоб сморщился, глаза сощурились, губы плотно сжались; лицо его ярко отразило все кипевшие в нем глубокие переживания, сожаление и недовольство собой.

Самобичевание в подобных ситуациях было свойственно Роману. Если он чувствовал, что какой-то своей фразой или действием нечаянно обидел, задел или оскорбил чувства другого человека, он воспринимал это особенно близко к сердцу. Без остановки прокручивая в уме ситуацию, рассматривая ее с разных сторон, раз за разом повторяя и припоминая все мельчайшие подробности, он напряженно и болезненно пытался сообразить, как могло получиться, что его слова, поведение, были восприняты так, а не иначе. В этом было что-то, что с первого взгляда могло показаться даже не вполне нормальным, как будто он упивался, смаковал собственную ошибку, как будто наслаждался тем, что многократно усиливал свое чувство вины и досады. На самом деле Роман не относился к разряду моральных мазохистов и не для какого-то скрытого внутреннего удовольствия терзал себя; но он был очень чутким самокритичным человеком и давно уже на уровне подсознания пришел к тому, что если он не находил в себе силы сразу проанализировать ситуацию и разобрать ее во всех деталях, а повинуясь мгновенно возникающей автоматической защитной реакции отгонял ее от себя и оправдывался тем, что его просто не так поняли, то потом это событие могло еще долгое время навязчиво всплывать в его сознании и терзать ранимое сердце сильнейшим чувством вины. Если же вопреки этому первому инстинктивному желанию отогнать мрачные мысли и оправдать себя он прокручивал ситуацию, воспроизводил ее в мельчайших деталях, анализировал, почему все вышло именно так, что породило двусмысленность, мог он предвидеть возможный контекст или это было невозможно предугадать, то после она становилась для него абсолютно понятной, очевидной, не терзала его сознание, и даже если вдруг возвращалась, не доставляла уже того мучительного чувства вины за действия, которые невозможно было исправить.

«Почему моя просьба была так воспринята? Как возник такой подтекст? Вроде бы ничего грубого не сказал, только "попробуйте торт, очень вкусный"…. Влез очень резко, вот и получился эффект, будто бы перебил. Да ведь я еще и не слушал Николая Петровича, своими мыслями был занят, и залез прямо в середине рассказа. Ну конечно! – вдруг, как мозаика из мелких кусочков, начала складываться объективная картина в его сознании. – Человек рассказывает историю, и когда он делает небольшую паузу в середине рассказа, когда явно должно последовать продолжение, его перебивают с предложением покушать немного. О чем тут еще можно подумать – все очевидно! Ну как я так глупо поторопился! Надо было дождаться, пока заговорит кто-нибудь другой, и уже после этого лезть со своим тортом. Да еще вдобавок многие действительно уже устали слушать, и я нечаянно озвучил вслух занимавшие их в этот момент мысли. От этого такая сильная реакция у всех… Какая глупая ситуация на пустом месте возникла. Нет, больше никогда не буду перебивать и лезть в разговор, который не слушаю…». Постепенно лицо Романа прояснялось, на душе стало значительно легче. По мере того, как ситуация становилось для него яснее и проще, он отпускал ее из своего сердца, все это время продолжая свой путь автоматически, не осознавая где идет и вообще не видя ничего вокруг себя.

Роман Майский не задумывался куда движется – ноги сами вели его в нужном направлении. Всю свою жизнь он прожил N-ске и за двадцать шесть лет досконально изучил город, хотя так и не узнал родную страну. Рожденный в СССР он не успел впитать идеи, которые разделяли сотни миллионов людей, и на основе которых было сформировано одно из самых многонациональных государств в истории человеческой цивилизации – к тому моменту, когда Роман пошел в школу, он уже был гражданином Российской Федерации. Правда, буквари еще не успели перепечатать и всю вторую страницу этой, первой для каждого школьника книги, занимал портрет Ленина, но учителя уже не обращали на него никакого внимания, как будто его там и не было вовсе.

В школе Роману было легко. В третьем классе отец отдал его в боксерскую секцию, и уже через год он чувствовал себя совершенно свободно в агрессивной мальчишечьей среде. Он мог дать достойный отпор любому своему одногодке, даже многим мальчишкам постарше, и при этом почти никогда не злоупотреблял своими властными способностями. Первое время конечно Роману не удавалось избегать потасовок, но класса с шестого ему уже не надо было ничего доказывать, а так как он не стремился во что бы то ни стало оказаться в центре внимания, то отлично ладил со всеми своими одноклассниками. В то же время Роман хорошо учился. В этом была большая заслуга его родителей, в особенности матери, которая с самого детства привила ему чувство ответственности в отношении любого дела, за которое он брался. Роман окончил школу лишь с несколькими четверками по особенно нелюбимым предметам, среди которых были химия, физика и алгебра, и не потому, что не мог их осилить, а единственно по причине отсутствия необходимости их более глубокого изучения.

Вопрос выбора института в семье был неактуален. Мама Романа всю свою жизнь проработала в экономическом университете и юноша, успешно сдав вступительные экзамены, поступил на факультет государственного и муниципального управления. Учился он, как и в школе, хорошо и прилежно, но кроме этого еще и более осознанно, что позволило ему окончить университет с красным дипломом. Преподаватели любили Романа, который всегда посещал лекции и старался вовремя выполнять задания. Любили его и одногруппники: он никогда никого не обижал намеренно, если же все-таки нечаянно задевал собеседника, то всегда находил в себе силы извиниться. На обидные же колкости, отпущенные в свой адрес, по-разному отшучивался: иногда неудачно, иногда остро и умно; но стерпеть был в состоянии не все, так что и тут ему довелось пару раз применить свои боксерские навыки. Душой компании Роман не был, а наоборот, держался по большей части сдержанно, со стороны даже могло показаться, что скованно; при этом имел развитое чувство юмора и смеялся, хотя и не взапуски, но всегда искренне и к месту. Любили его еще и оттого, что он был на редкость компанейский. Все знали, что какое-бы мероприятие не намечалось, можно позвонить Роману, и он поддержит компанию. Если нужно было приобрести билеты в кино, забронировать кафе, закупить продукты на пикник, организовать какое-нибудь мероприятие или дать отпор повстречавшейся на улице компании изрядно подпитых и агрессивно настроенных молодых людей – на него всегда можно было положиться.

Студенческий период совпал у Романа с годами становления нового российского капитализма – в стране активно развивалось предпринимательство всех уровней. Средства массовой информации освещали жизнь и деятельность олигархов и крупных собственников бизнеса чуть ли не чаще, чем первых лиц государства, все кругом активно обсуждали региональных предпринимателей, а живые примеры успешных владельцев малого бизнеса любой мог найти среди своих ближайших знакомых. Тенденция эта немедленно была воспринята самой креативной, мобильной и прогрессивной частью любого общества – студентами. В сознании молодых юношей со свойственными их возрасту гипертрофированными представлениями, отразился образ успешного человека. Новым героем времени стал частный предприниматель. Он сам себе хозяин, способен генерировать и реализовывать идеи, определяет актуальные запросы со стороны общества и удовлетворяет их. У него ненормированный рабочий день, но если надо работать, работает и круглосуточно и без выходных, и самое главное – он зарабатывает большие деньги. Популярными среди студентов стали беседы о том, что мало кто из современных выпускников работает по специальности, что в такое свободное время, в которое мы все живем, у человека имеется безграничное разнообразие возможностей реализовать себя и найти свою нишу, а решение «работать на дядю» было чуть ли не признаком малодушия. Каждый наперебой делился с приятелями своими планами и мыслями о развитии бизнеса, желая высказать возникшую идею, найти единомышленников, но в большей степени, конечно, утвердить самого себя в правильности и состоятельности своих рассуждений.

«Конечно не сразу, начинать придется с малого. Купить станок для изготовления ключей; сначала самому сидеть, потом китайца нанять; потом помещение арендовать и кроме ключей еще начать обувь чинить, ножи, например, точить. После этого, второй такой павильон открыть. И так постепенно, постепенно и строится бизнес». В среде, наполненной подобными беседами и мечтами, у Романа происходило становление первых целей, формирование жизненной позиции. Но в этих рассуждениях Роман подмечал и еще кое-что, о чем никому не рассказывал и ни от кого никогда не слышал. Особенное значение он предавал тому факту, что предпринимательская деятельность подразумевает удовлетворение спроса на какое-нибудь благо: устранение дефицита товара, предложение его по более низкой цене или лучшего качества. Интуитивно, на уровне подсознания ощущая, что все достижения и заслуги отдельной личности теряют всякий смысл в отрыве от общества, он видел наибольшее удовлетворение своей жизнью в деятельности, которая будет приносить пользу людям. Сама мысль о создании не просто коммерчески успешной, прибыльной фирмы, но фирмы приносящей пользу жителям его города, области или даже страны, трогала глубоко затаенные струнки его души.

По окончании университета Роман уже был женат и имел годовалую дочь. С Мариной он познакомился на первом курсе, когда отмечал с одногрупниками в ночном клубе одно из многочисленных студенческих событий. Это была необыкновенная девушка, веселая, добрая, искренняя и очень привлекательная. Марина и Роман оказались ровесниками; она училась в строительном институте на архитектора и была приезжей из небольшого городка в трехстах километрах от N-ска. Дружили они восторженно, боясь оторваться друг от друга хоть на сколько-нибудь продолжительный период времени, и через два года поженились. Произошло это само собой: узнав, что Марина беременна, Роман не раздумывал ни секунды. Сыграли свадьбу, и было решено, что молодожены первое время, пока не выучатся, будут жить с родителями Романа в их трехкомнатной квартире, а через пару лет ее планировалось разменять и разъехаться. Это казалось разумным во всех отношениях: не было необходимости платить за съемную квартиру, а помощь свекрови, особенно в первые годы после рождения малыша была бы очень кстати. Но сожительство затянулось, и, по разным причинам, никто не изъявлял особого желания инициировать переезд.

Устроившись по окончания университета клерком в одно из региональных министерств Роман продолжил периодически встречаться с бывшими одногрупниками. Вопреки горячим юношеским порывам почти все из них остепенились и устроились наемными работниками, продолжая, тем не менее, разглагольствовать о собственном бизнесе и предпринимательской деятельности. Но теперь разговоры эти вместо звуков надежды были окрашены нотками отчаяния, а все прожекты стали основываться на потребности вдруг достать откуда-нибудь один или два миллиона – тогда, казалось им, все бы устроилось как следует, и бизнес бы пошел. Слушая подобные разговоры товарищей, Роман удивлялся тому, как легко им удается обманывать себя и оправдывать собственное бессилие осуществить юношеские мечты отсутствием начального капитала. Сам же он был другим человеком.

Но помимо необычайной стойкости характера и заложенной с детства привычке не отступать от намеченной цели, был и еще один стимул, который не позволял Роману успокоиться и все время, совсем как в юности, разжигал в нем кровь. Это был его друг детства Артем Дульцов, с которым он учился в одной школе, а позже – вместе в университете. Про Дульцова говорили – «душа компании». Он был приветлив, креативен, общителен и весел в среде приятелей, но кроме этого еще очень коммуникабелен. Дульцов мог найти все что угодно: от билета на хоккейный матч и купона с двадцатипроцентной скидкой на концерт популярного артиста, до курсовой или дипломной работы. Со своих одногрупников он почти не брал оплаты и многое делал просто по дружбе, но если чем-то помогал, то позже вполне мог обратиться с просьбой сам и, несмотря на то, что в этом случае просил, как правило, больше, делал это так искусно, что почти всегда его требования расценивались как справедливые. Дульцов от природы обладал мощным чутьем, был необычайно деятельным, а самое главное – хватким. Он интуитивно знал, что может принести большую прибыль и действовал напролом. Еще на первом курсе слету определив выгоды своего человека в профкоме студентов, Дульцов быстро наладил контакты с данной организацией. Одним из следствий этого стало, например то, что среди получающих губернаторскую стипендию, полагающуюся только особо успевающим студентам, не было ни одного отличника, но всех их объединяло общее качество – они знали Дульцова и половину стипендии отдавали ему. Это было в его стиле: моральные ценности никогда не ставились им во главу принимаемых решений. Очень скоро Дульцов начал зарабатывать больше чем преподаватели, которые читали ему лекции, и вполне естественно, что уже на втором курсе университета он отчислился по собственному желанию. Он успел позаниматься розничной и оптовой торговлей, производством кондитерских изделий, развозом кваса, детскими надувными аттракционами и даже импортом-экспортом с китайскими предпринимателями. Нельзя сказать, что всегда и во всем Дульцову сопутствовала удача – временами и его не обходили провалы, но все-таки по большей части он был успешен. За несколько лет он приобрел двухкомнатную квартиру, обставил ее мебелью и купил машину, не проработав официально ни одного дня в своей жизни.

Роман и Дульцов всегда поддерживали контакт друг с другом. Они были единственными по-настоящему близкими друзьями и уже давно планировали заняться совместной деятельностью. Дульцов предлагал Роману общее предприятие, в надежде заполучить в его лице не только лучшего друга, но и первоклассного партнера; Роман же, кроме всего прочего, видел в этом деловом союзе хорошую возможность начать дело не с нуля, а уже имея отработанные схемы, налаженные контакты и приличный опыт, чего у Дульцова было в избытке. Вскоре они остановились на одной идеи, которую изучили и обмозговали от начала и до конца в мельчайших деталях и с учетом всех возможных нюансов.

К тому времени Роман, откладывая ежемесячно большую часть своей зарплаты, скопил уже приличную сумму; недостающие же средства, которых ему не хватало на обговоренный с Дульцовым пай, он решил занять в банке. Дождавшись положительного решения банка по вопросу выдачи кредита, месяц назад Роман подал заявление на увольнение, и уже готовился к намеченной поездке, как вдруг возникли непредвиденные сложности – у Дульцова не было большей части своего пая. Вернее средства у него были, но не наличными, а в виде участка земли в престижном коттеджном поселке, расположенном на берегу озера вблизи от города.

Дульцов приобрел заросший деревьями участок два года назад, когда строительство поселка только начиналось; определил его границы, огородил забором, выкорчевал все деревья, и перепахал. За эти два года жильцы поселка организовали товарищество собственников жилья, вокруг выросли премилые коттеджи, на берегу озера появился пирс для лодок, подъезд с трассы заасфальтировали, а на въезде поставили будку с охранником. Все эти изменения, по большей части от Дульцова не зависящие, он оценил в триста процентов годовых и выставил дом на продажу, рассчитывая продать его до того момента, когда Роман уйдет с работы. Но незадолго до этого прошел слух, что коттеджный поселок был выстроен незаконно и должен находится не у озера, а в двадцати километрах дальше по трассе. Это моментально снизило спрос на выставленный участок, и вот уже больше месяца Дульцов никак не мог его продать. Партнеров поджимали сроки, потому что уже завтра они должны были по плану выехать за товаром, а необходимой суммы денег не было.

Роман внутренне негодовал: взяв кредит и уволившись с работы, он лишил себя возможности обслуживать долг, и вопрос времени стоял для него особенно остро. Оттягивание сроков реализации проекта могло оказаться критическим, и все из-за того, что Дульцов пожадничал и вовремя не позаботился о своем пае, затянув продажу участка на самый последний момент. Несмотря на эти неприятные обстоятельства, Роман не давил на друга, стараясь раньше времени не испортить общий настрой, тем более что сегодня у Дульцова должна была состояться встреча с потенциальным покупателем, и по его словам это был «очень верный вариант». Кроме того, он заверил Романа, что, даже если здесь не выгорит, всегда есть возможность продать участок по сниженной цене другому контрагенту, который «…уже давно изъявляет желание купить его, если только хоть немного снизить цену». Поэтому идя сейчас на встречу с другом Роман очень надеялся, что у Дульцова получилось продать злополучную недвижимость, иначе они выпадали из графика, и ему пришлось бы пойти на неприятный и такой нежеланный им откровенный разговор хотя бы для того, чтобы откорректировать дальнейшие действия. Он шел полностью поглощенный этими размышлениями, опустив голову и впялив взгляд в землю.

– Прохода нет! – раздался громкий командный мужской голос, услышав который Роман даже вздрогнул от неожиданности, а подняв глаза увидел перед собой полицейского.

Полицейский находился прямо напротив, всего в полуметре от Романа, и если бы не остановил его движение своей громкой фразой, то им бы вряд ли удалось избежать столкновения. Лицо полицейского выражало возмущение и укор: он, похоже, был очень недоволен тем, что ему пришлось открывать рот и производить звуки, чтобы остановить этого «разиню», который даже не видит куда «прет».

– А что случилось? – спросил Роман, после небольшой паузы.

– Я же говорю, проход закрыт, – ответил полицейский уже несколько тише.

– Но мне нужно попасть на С-скую.

– Придется пройти дальше на три улицы и свернуть там.

– Да почему же?

– Какая разница, – ответил полицейский, заметно раздражаясь, – это уже вас не касается.

– Вы что, не можете сказать?

– Не могу! – грозно отрезал полицейский, снова повысив голос.

Понимая, что бессмысленно ждать ответа от человека, которому на протяжении всей его службы каждодневно внушают, что подчиненным не следует задавать лишних вопросов, а только выполнять приказы, Роман молча развернулся и направился назад. Это молчаливое и спокойное повиновение совершенно обезоружило полицейского. Он вдруг понял, что его агрессивная реакция была абсолютно неадекватна ситуации: задавая ему вполне очевидные вопросы, Роман вовсе не хотел отстаивать свои конституционные права на свободу передвижения в родной стране, а только лишь пытался узнать, почему он не может пойти по улице, по которой до этого ходил каждый день. Роман уже прошел несколько шагов, как сзади раздался голос полицейского:

– Ты что не слышал? Премьер приехал.

Произнесено это было уже не грубо, как прежде, но с какой-то напускной небрежностью, неохотно, как будто полицейский хотел подчеркнуть, что проявляет безграничную милость, снизойдя сейчас до объяснений.

Роман обернулся – полицейский действительно обращался к нему.

– Тут форум какой-то проходит, все оцепили, – добавил страж порядка.

– Спасибо, – ответил Роман, устало улыбнувшись, и пошел дальше.

«Тоже мне секретная информация. Не мог сразу сказать что ли…, – думал он про себя. – Оцепили целый район – сейчас еще минут пятнадцать идти».

Роман направился назад по улице, только сейчас обратив внимание на длинную клумбу, протянувшуюся на всю ее длину и засаженную небольшими деревцами. Кое-где на клумбе в особенно облюбованных солнцем местах уже сошел снег, обнаружив горы мусора, который люди успели накидать за зиму и который он до поры до времени бережно скрывал. Загаженная до безобразия клумба бросилась в глаза Роману, и неожиданно к нему вдруг вернулось то, казалось уже отступившее, чувство тревоги, которое охватило его еще в кабинете.

«Ну что я делаю? Уволился с хорошо оплачиваемой работы ради невнятной перспективы. Да еще и с самого начала все не заладилось. Нет, это не к добру, – все сильнее разъедал Романа червь сомнения. – Не звонит. Если бы сделка состоялась, уже наверняка сообщил бы».

Он достал телефон и набрал Дульцова, но тут же, как бы опомнившись, сбросил вызов.

«Зачем я звоню, еще даже не дойдя до места встречи? Может быть, он уже давно ждет меня. И вообще, почему я так переживаю? Все же уже на сто раз взвесил. Что я, по большому счету потерял? Перспективу просидеть в офисе всю свою жизнь в надежде, что начальника повысят и мне представится шанс занять его место. И то, далеко не факт – у Кирилла с его приемами, похоже, больше шансов. Да и что я, в самом деле, даже если и не выгорит наша затея клерком устроиться не смогу, что ли?!», – уже с явным азартом бравировал он себе фактом увольнения, пытаясь таким образом набраться уверенности.

Вскоре Роман вышел на С-скую. Взбудораженный надеждой на то, что друг закончил раньше и уже подъехал на место, он принялся всматриваться в выстроившиеся по обеим сторонам дороги машины и к своей радости почти сразу нашел ту, которую с таким нетерпением искал. Дульцов уже ждал его, и Роман преисполненный вдруг усилившимся внутренним волнением ускорил шаг.

III

Примерно за пять часов до того как Роман оказался на С-ской, когда он еще только готовил свой символический банкет, приуроченный к последнему рабочему дню, мимо его офиса проехал черный седан среднего класса иностранной марки. Автомобиль был не новый, но он просто сиял чистотой от крыши и до самых колес. Это смотрелось настолько неестественно для стоявшей на улице погоды, что могло найтись только два объяснения: или на нем не ездили с самой зимы, или он только-только выехал из мойки. Автомобиль направлялся за пределы N-ска в сторону престижного коттеджного поселка, расположенного на берегу одного из пригородных озер.

В машине находилось трое: двое мужчин расположились на передних сидениях, а женщина – на заднем. Они уже несколько минут ехали молча, и это начинало беспокоить молодого человека, сидящего за рулем. Атмосфера их общения окрашивалось в совершенно для него невыгодные тона, и нужно было спасать ситуацию. Требовалось быстро снять накапливающееся напряжение, вызванное молчанием, под которым любой склонен подразумевать все что угодно, но никогда – хорошее. Только о чем можно поговорить с человеком, которого просто необходимо расположить к себе и который совершенно тебе не знаком?

– Прекрасная погода сегодня, Владимир Алексеевич! – с восхищением прервал тишину молодой человек. – Просто праздник какой-то! – лицо его озарилось радостью и абсолютным счастьем, что, впрочем, полностью соответствовало тому раздолью, которое весна устроила повсюду.

– Да, погода сегодня и в правду замечательная, – сдержанно, но все-таки улыбнувшись, согласился с ним второй мужчина. Это был старик, которому перевалило за семьдесят, но, не смотря на такой уже более чем почтительный возраст, выглядел он очень бодро.

По правде говоря, с виду Владимиру Алексеевичу Белокобыльскому можно было дать не больше шестидесяти. Он был невысокого роста и среднего телосложения, одет со вкусом – в дорогой костюм с галстуком, который удерживался на белоснежной рубашке красивым массивным золотым зажимом. Его полностью седые волосы были хотя и с явными залысинами в районе чуть выше висков, но вполне крепкие и густые, а лицо, достаточно еще ровное, выражало то ли хладость, свойственную умудренному опытом и остепененному человеку, то ли старческое безразличие. Вместе с тем глаза его не потеряли былой живости и не были похожи на тусклый и унылый взгляд иного старика, который и близко не дожил еще до преклонных годов Владимира Алексеевича.

Сдержанность, с которой ответил Белокобыльский, обескуражила собеседника, и тот замолчал, не зная как продолжить беседу. Еще некоторое время они ехали, не проронив ни слова, и молодой человек, отчаявшись завести разговор на отвлеченную тему, уже хотел было перейти прямо к делу, без подготовки, как вдруг заметил на перекрестке очередной полицейский патруль.

– Снова менты стоят, – сказал молодой человек, не убирая взгляд с дороги, отчего невозможно было понять, то ли он обращался ко всем присутствующим в машине, то ли вообще ни к кому, а просто озвучил вслух свои мысли. – Четвертый патруль проезжаем. Что это они повылазили? Может, полнолуние сегодня?

– А вы что не слышали? – поинтересовался у него Белокобыльский. – Премьер же приехал.

– Нет, как-то пропустил, – произнес в недоумении молодой человек. – А зачем приехал?

– Не знаю, – старик пожал плечами, и они оба засмеялись. Напряжение начало понемногу рассеиваться: мужчины расслабились и разговорились.

Белокобыльский оказался вполне приятным собеседником. Общаясь, он имел привычку как-то по-особенному поднимать брови, так что лицо его приобретало простое, даже наивное выражение. Если же он добавлял к себе еще и улыбку, то мало кто мог разглядеть здесь хоть что-то, помимо искренности и самых добрых намерений. Молодой человек, в свою очередь, общался громко, уверенно, и при этом активно жестикулировал; можно даже сказать, что он вел себя несколько нагловато по отношению к человеку, почти в три раза старше его, но это не выглядело грубостью. Такую ненавязчивую, легкую нескромность в наше время принято расценивать как одну из необходимых составляющих успеха. Что поделаешь: наглость – второе счастье. К тому же Белокобыльскому явно импонировала живость собеседника, и было здесь нечто большее, чем симпатия старика к молодому человеку, которому неожиданно стало интересно его мнение. Белокобыльский увидел сейчас себя сорок лет назад: манеры, речь, движения и даже направление мысли молодого человека тронули спрятанные где-то глубоко юношеские воспоминания старика. Эти воспоминания возродились в его сознании, придав окружающей действительности оттенки и настроение тех счастливых моментов, окутали реальность еле уловимой дымкой давно минувших дней, так что на секунду Белокобыльскому даже показалось, что он вернулся в прошлое.

Старик и молодой человек общались уже с нескрываемым удовольствием, когда впереди у дороги показался очередной торговый павильон.

– Давайте сделаем короткую остановку. Я сбегаю, куплю что-нибудь попить, – предложил молодой человек и, заручившись безусловным согласием собеседника, припарковал автомобиль около павильона.

Как только водитель вышел из машины, старик развернулся назад.

– Ты что такая молчаливая сидишь? – с легким беспокойством поинтересовался он у сидящей на заднем сидении женщины. – Ни слова не проронила. Что-то не так?

– Все в порядке, просто нет настроения, – ответила женщина, сдержанно улыбнувшись. – Вы, я смотрю, нашли много общего друг с другом, – добавила она и двусмысленно посмотрела на супруга.

– А что? По-моему, очень интересный парень, – спокойно ответил Белокобыльский.

– Интересный, это точно… Кстати, как его зовут?

– Артем…, – старик задумался, вспоминая отчество, но так и не смог ничего вспомнить.

– Немного нагловат, тебе не кажется? – ненавязчиво заметила женщина.

– Ну, может быть чересчур прямой. Говорит, не разбирая выражения, но это свойство молодости…, – сказал Белокобыльский, по всему, намереваясь добавить еще что-то, но делать этого не стал. На протяжении всего разговора он не прекращал поглядывать в сторону павильона и, заметив сейчас, что Дульцов уже идет назад, поспешил развернуться и поудобнее устроиться на своем сидении.

Автомобилю Дульцова было никак ни меньше десяти лет, однако даже по современным меркам он являлся вполне уютным и комфортным. Просторный салон, отделанный мягким пластиком с вставками «под дерево», был оснащен удобными кожаными сидениями, климат-контролем и системами подогрева всего, что только можно, и даже того что, казалось бы, и не стоило подогревать. Внутри было чисто и не имелось ничего лишнего, только сумка для ноутбука на заднем сидении и кусок какой-то материи в боковом кармане водительской двери. Да еще в районе бардачка напротив пассажирского сидения, на вычищенной до блеска панели было пристроено три небольшие иконки: ярко-золотого цвета рамки обрамляли красочные, хорошо пропечатанные образа, совершенно не потускневшие от солнца, как это обычно бывает с иконами в машинах.

– Сока не было, только минеральная вода, – сказал Дульцов, садясь в автомобиль. В руках у него было три маленьких бутылки среднегазированной минеральной воды, одну из которых он протянул Белокобыльскому, а одну, развернувшись назад, предложил его супруге, но услышав вежливый отказ, пристроил ее между передними сидениями.

– Спасибо, – ответил старик улыбнувшись. Такое внимание Дульцова было для него неожиданным, но явилось оно очень кстати, так как к нему потихоньку уже начала подкрадываться жажда. Он сразу открыл бутылку и с явным удовольствием в один подход отпил от нее третью часть.

Молодой человек тоже сделал несколько глотков (правда, в отличие от Белокобыльского, без какого-либо желания, так как пить совершенно не хотел), после чего убрал бутылку, и компания снова продолжила путь.

Дульцов сильно волновался. Вариант с Белокобыльским был совсем не железный, а скорее даже очень слабый. Да и подстраховки в виде покупателя, уже якобы изъявившего желание купить участок, в существовании которого он заверил Романа, не было вовсе. На самом же деле ситуация была еще плачевнее.

Земля под строительство коттеджного поселка «Озерный» несколько лет назад была выделена на правах аренды одной фирме, по слухам зарегистрированной то ли на тещу, то ли на племянницу главы района, который и подписал бумаги о создании поселка. На земле планировалось провести грандиозные преобразования и Дульцов, узнав об этом, умудрился по своим контактам приобрести там один очень хороший угловой участок. Поначалу все шло замечательно, и обустройство велось даже быстрее, чем планировалось. Уже к декабрю прошлого года фирма завершила работы, распродала еще остававшиеся у нее участки и после того, как было сформировано товарищество собственников жилья, благополучно обанкротилась. Ничего не предвещало беды, как вдруг в феврале до Дульцова дошел слух, что небезызвестный глава района подал в отставку и уже уехал из страны наслаждаться безбедной жизнью в одном из райских уголков нашей планеты. Имея большой опыт в таких делах, Дульцов прекрасно понимал, к чему это может привести, и сразу выставил участок на продажу. Но события развивались стремительно.

Новый глава района, поставленный взамен прежнего, решил немедленно в полной мере проявить себя и сходу объявил, что «Озерный» является средством обогащения и основным элементом коррупционной сделки, что на самом деле земли возле озера не предназначены для жилищного строительства и представляют собой охраняемую природную территорию, в связи с чем поспешил выдать и отдельное свое указание. Согласно этому указанию администрацией было принято решение «Озерный» снести, а для жильцов выделялся новый участок, такой же площади, но в двадцати километрах дальше по трассе. Перспектива поменять обжитое и благоустроенное место со всеми необходимыми коммуникациями на берегу озера на участок в чистом поле мало радовала Дульцова, но меньше всего она устраивала тех счастливых обладателей земли в «Озерном», которые уже успели отстроить там дома. Надо сказать, что среди них были очень влиятельные фигуры, и между жильцами поселка и муниципалитетом разгорелась нешуточная борьба. Силы были примерно равны и спор затянулся.

Очень быстро ситуация становилась общеизвестной. И без того небольшое количество желающих купить землю в элитном коттеджном поселке уменьшалось на глазах. Кроме этого, на днях муниципалитет наложил арест на любые сделки с участками «Озёрного». Благодаря своим связям в департаменте недвижимости, Дульцов мог оформить куплю-продажу задним числом, но там тоже сидели не волшебники, и у него в распоряжении было не больше недели. Он знал, что если не успеет в этот срок, то похоронит все свои средства в участке, с которым невозможно будет ничего сделать пока идет спор, грозивший затянуться на годы. Трезво оценивая ситуацию, Дульцов понимал, что Белокобыльский, скорее всего, его последний шанс, и это оказывало сильнейшее давление на него – он еще никогда так не волновался при встрече с покупателем.

«Старик вроде бы довольно простой… но тетка-то у него, похоже, вреднющая, – думал про себя Дульцов. – Как бы она мне все не испортила», – он поднял глаза и посмотрел в зеркало для того, чтобы получше разглядеть сидевшую сзади женщину. На улице он не успел этого сделать, а в машине она сразу села за его сидение и как он не пытался увидеть ее, у него решительно ничего не получалось. Не удалось ему встретиться с ней взглядом и в этот раз. За все время поездки женщина ни разу не заговорила, да и вообще никак себя не проявляла, что доставляло молодому человеку определенный дискомфорт. «Одно радует – похоже, они ничего не знают обо всей этой заварухе с переносом поселка», – с облегчением подметил про себя Дульцов.

– Вы как к рыбалке относитесь? – живо улыбаясь, поинтересовался он у своего спутника.

– Только положительно, – ответил Белокобыльский. – Я заядлый рыбак. Люблю и летом с удочкой посидеть, и зимой. Правда последнее время все реже получается выбираться.

– Да, в своей жизни мы, как правило, проходим мимо того, чем бы в действительности хотели ее наполнить, – с видом легкой задумчивости заметил Дульцов. – В поселке есть отличное озеро с пирсом. Мы рыбачили там этой зимой. Рыбы наловили! Ляжешь прямо на лед, головой к лунке, и смотришь вниз. А там окуни просто кишат вокруг крючка!

– А на что ловили? – с живым интересом спросил Белокобыльский.

– Не знаю, на червяка какого-то… Я с другом ездил. Это он, вообще-то, в нашей компании фанат рыбалки.

– Может на опарыша? – не унимался старик.

Дульцов отрицательно покачал головой.

– Ну, хоть как выглядел?

– Да какой-то красный, маленький, водянистый червячок.

– А-а-а, на мотыля! Хорошая подкормка, – авторитетно заключил Белокобыльский. Он замолчал и Дульцов внутренне порадовался тому, что старик, наконец, оставил свои расспросы о рыбной наживке.

– Значит, решили загород перебраться? – спросил он.

Этот вопрос застал Белокобыльского врасплох – он с растерянным видом посмотрел на собеседника, будто бы решаясь, что ответить. Как человек, проживший большую часть своей долгой жизни в государстве, в котором слово «спекулянт» подразумевало обвинение в общественном преступлении, он не хотел раскрывать истинных целей планируемого им приобретения.

– Да, хотелось бы обосноваться где-нибудь в пригороде, – произнес, наконец, старик.

Дульцов посмотрел на него с невинной улыбкой и, не сказав ни слова, лишь кивнул головой в одобрительном согласии. Возникла молчаливая пауза, но он упорно ждал, пока, уже порядком разговорившийся покупатель, небезосновательно подозревая в молчании недоверие к его словам, не станет заполнять тишину доводами в подтверждение своей искренности, и этим не начнет убеждать сам себя в том, как замечательна его предстоящая покупка.

– Надоела эта цивилизация, – и вправду не выдержав молчания, продолжил Белокобыльский. – Шум, гам, суета. Да и в возрасте хочется уже спокойствия и тишины. Свой дом, участок – это же так здорово. Пожить поближе к природе, никаких соседей – сам себе хозяин.

«Э-э, да ты старичок, совсем заврался, – слушая Белокобыльского, думал про себя Дульцов. – Затеять строительство с нуля в таком возрасте. Не-е-ет!.. Вон как наряжен – в костюме и при галстуке. Наверняка, работаешь в какой-нибудь государственной структуре: на хорошем месте и поближе к бюджетным деньгам. Берешь на лапу, да еще так берешь, что на себя и потратить не успеваешь – в недвижимость вкладываешь!».

– Вам понравится «Озерный», – подхватил Дульцов, как только Белокобыльский замолчал. – Поселок окружен прекрасным сосновым бором, в котором полным полно грибов; воздух восхитительный. Находится прямо возле озера (там, как раз, мы и рыбачили этой зимой), песчаный пляж, пирс для лодок, – он сделал небольшую паузу и как-бы между прочим продолжил: – Да и вообще, выгодное приобретение. Сейчас опасно вкладывать деньги куда попала, а депозиты в банках ниже инфляции. В этом смысле недвижимость – наилучший вариант.

– Это точно… И вроде бы участки спросом пользуются, – осторожно спросил Белокобыльский, заметно заинтересовавшись таким подходом к делу его собеседник.

– Дорожают на глазах, – заверительно произнес Дульцов. – И свободных уже почти не осталось. Еще два года назад у меня по соседству домов не было, а сейчас – шикарные коттеджи стоят. Вообще, можно хорошие деньги сделать, – продолжил он, замечая, что старик слушает его с плохо скрываемым интересом. – Даже если просто фундамент залить и коробку поставить – пару миллионов чистыми выйдет.

– А почему вы продаете участок? – сходу поинтересовался Белокобыльский. Ясно стало, что этот вопрос уже долгое время очень сильно волновал старика, и он не мог удержаться, чтобы не задать его сейчас.

– Хотел отстроиться и переехать в свой дом жить, – ответил Дульцов с самым естественным и искренним видом. – А потом… Потом прикинул стоимость, пообщался с подрядчиками и понял, что не потяну.

Отвечая старику, Дульцов в один момент запнулся, не зная как продолжить. На мгновение тело его будто окаменело, голова слегка затряслась, мурашки побежали по спине. Несмотря на то, что он предвидел вопрос и был готов к нему, его одолели сомнения. Правильно ли он делает, или именно этого и ждет Белокобыльский? Может старик манипулирует им, и заученный ответ выдаст его истинные намерения?

Дульцов давно уже привык к волнению при заключении сделок и умел прекрасно с ним справляться, но в этот раз помимо волнения он испытывал новое, до этого ему незнакомое странное чувство. Раньше, идя на встречу с потенциальным покупателем он знал, что время работает на стороне продавца и упустив клиента он в сущности мало что потеряет, так как его актив останется при нем. Сейчас же, с осознанием того факта, что это был его последний шанс, на Дульцова напал настоящий страх – страх не заключить сделку. Он не понимал, что с ним происходит, не осознавал свой страх, но хорошо ощущал его влияние.

Однако многолетний опыт делал свое дело. Несмотря на то, что внутри у Дульцова все бурлило и клокотало от беспокойства, внешне это почти никак не проявлялось: ни в выражении лица, ни в поведении, ни в речи. Лишь легкая отреченность время от времени проскальзывала у него во взгляде, но постороннему человеку понять, что она означает, не было никакой возможности.

На протяжении всей поездки Дульцов по обыкновению старался чаще смотреть в глаза собеседнику, отчего то и дело надолго отводил взгляд от дороги. В эти моменты он ощущал волнения сидящей сзади женщины, которая в один момент особенно сильно заерзала и даже негромко охнула, когда навстречу мимо них совсем близко пронесся автобус.

– Не беспокойтесь, все под контролем, – сказал Дульцов, повернув голову так, чтобы женщина могла видеть часть его лица. – Мы едем совсем не быстро.

– Это что за икона? – спросил Белокобыльский, показывая на изображение суховатого бородатого и абсолютно седого старца, образ которого находился на панели между икон с Иисусом и Божьей матерью.

– Это Николай Угодник, – ответил Дульцов.

– Николай Чудотворец, – совершенно неожиданно раздался благоговейный голос женщины, которая чтобы посмотреть на иконы даже придвинулась несколько вперед.

– Один из самых почитаемых святых в русской православной церкви, – со сдержанной значительностью продолжил Дульцов, внутренне обрадовавшись реакции до этого молчавшей пассажирки. Свое пояснение он подчеркнуто адресовал исключительно Белокобыльскому, давая таким образом понять, что не сомневается в познаниях его спутницы.

Но Белокобыльский его уже не слушал, потому что в этот самый момент они, наконец, съехали с шоссе и направились к коттеджному поселку.

Дорога до поселка была совершенно новая. Асфальт на ней выглядел свежим и разительно в лучшую сторону отличался от покрытия федеральной трассы. Миновав небольшой густой сосняк и пункт охраны, спутники выехали на ровную площадку, с которой открывалась великолепная в своем безмятежном спокойствии картина размеренной загородной жизни. Вид был впечатляющий: вниз уходили один за другим аккуратные ряды домов, слева и справа стоял сосновый бор, а дальним своим краем поселок упирался в берег довольно большого озера.

Дульцов взял левее по главной улице, от которой вправо во всю ширину тянулись длинные проулки, в то время как Белокобыльский с супругой из окна с интересом наблюдали за проплывающими мимо домами. Поселок был маленький, но действительно активно строился и голых участков уже почти не осталось. Большинство коттеджей было возведено застройщиками поселка: с однотипными, почти не отличающимися друг от друга коробками, с яркой и живой, но совершенно одинаковой цветовой гаммой, они придавали единый вид общей картине. Но то и дело попадались участки, где покупатели сами строили свое жилье, и тогда уж действительно было на что посмотреть. Поселок был престижным, и никто не жалел денег на строительство: маленькие, аккуратные домики на трех-четырех человек невозможно было найти, как не ищи. Похоже было, что здесь жили целыми семействами, как минимум человек по пятнадцать в каждом доме. Дома росли на два, три этажа вверх, но приезжал новый житель поселка, и ему во что бы то ни стало, хотелось, чтобы у него был дом с еще большим количеством комнат, с еще большим количеством этажей, с еще большим количеством окон, да и вообще – еще больше. То тут, то там встречались дома не просто трехэтажные, а в три этажа с зимним садом, в три этажа с цоколем, в три этажа с цоколем и цилиндрической башенкой наверху. Заборы были под стать домам: не просто такие высокие, что полностью закрывали первый этаж, но еще и невероятно основательные. Выложенные из кирпича или бетонных блоков, они были настолько массивными, что могли бы выдержать вполне себе серьезную осаду времен греко-римских войн. Окна на фасадах размерами и формами стремились приблизиться к витражам Нотр-Дама, а судя по их высоте, в домах жили трехметровые гипербореи, иначе, чтобы поменять лампочку, нужен был бы не стул, а стремянка. В общем, стараясь переплюнуть один другого, строили, кто на что горазд, уходя уже от коттеджного стиля в архитектуру, выдержанную в худших традициях немецкого замкостроения.

Машина свернула в один из проулков и остановилась. Дульцов быстро вышел, поспешил открыть даме дверь и, учтиво протянув ей руку, помог выбраться из автомобиля. Только сейчас он сумел как следует разглядеть ее. Это была уже старушка лет шестидесяти с лишним, невысокого роста и довольно полная. Взгляд ее был спокойным и проницательным, движения размеренными; лицо покрывали морщины, но не глубокие, в чем была большая заслуга ее природной полноты. Несмотря на свой возраст, одета она была с претензией на моду, и, на удивление, это шло ей. Разница в возрасте с Белокобыльским у них составляла лет восемь, но в виду моложавости супруга никак не ощущалась, и вместе они смотрелись очень гармонично.

– Вот он, – сказал Дульцов, показывая на участок, находившийся как раз на пересечении главной улицы и проулка, но который они свернули. Это был большой участок земли, аккуратно огороженный деревянным забором. – Угловой, ровный, хорошие соседи.

– А что за соседи? – поинтересовался Белокобыльский.

– Справа бизнесмен с женой живет, у него сеть частных клиник по области. Милые, приветливые люди. Напротив – начальник какого-то департамента из муниципалитета. Все живут здесь круглый год, – Дульцов остановился, но спустя несколько секунд продолжил. – Осенью я полностью перекапывал участок трактором, так что корней и травы на нем нет. Единственное, – вдруг произнес он, будто бы только что вспомнив о чем-то, – там большой пень от сосны остался. Его не заметили в траве и не выкорчевали.

– Где он, я не вижу? – забеспокоился Белокобыльский.

– Во-о-он, прямо посредине, – показал рукой Дульцов на небольшой снежный холмик. Холмик был настолько неприметный, что если не знать заранее, где он находится, его нельзя было даже заметить, и уж тем более невозможно было предположить, что на самом деле эта возвышенность является не выкорчеванным пнем. – Его по идее нужно выкопать…, – продолжил Дульцов, – а можно даже сделать из него, например, декоративный столик для барбекю или что-нибудь вроде этого.

Еще минут пятнадцать Дульцов отвечал на расспросы Белокобыльского. Старик оказался на редкость дотошным покупателем. Его интересовало буквально все: от площади участка до системы водоснабжения и канализации. Он досконально изучил документы, которые имелись у Дульцова и собственноручно, периодически проваливаясь через слежавшийся подтаявший коркой снег в мартовские сугробы, измерил рулеткой стороны участка. Наконец, все выяснив, они с супругой отошли обсудить предложение.

– Ну как ты находишь? – с серьезным выражением лица спросил жену Белокобыльский, когда они отдалились настолько, что Дульцов уже никак не мог их услышать.

– По-моему, отличное предложение. Посмотри, какой шикарный поселок: недалеко от города, рядом озеро, все заасфальтировано, благоустроено, участок угловой. За эти деньги – здесь лучший вариант из всех, которые мы посмотрели.

– А про продавца что думаешь?

– Хороший парень. И, похоже, что порядочный. Посмотри – про пень честно предупредил, хотя вполне мог и умолчать.

– Как то быстро у тебя мнение меняется. Еще час назад он тебе не нравился, – с легкой иронией заметил Белокобыльский своей супруге.

– Я не говорила, что он мне не нравится, а лишь с осторожностью отнеслась к его персоне. А ты что вдруг засомневался?

– Сам не знаю, – проговорил Белокобыльский с задумчивым выражением лица и сморщил брови. – Сумма не маленькая… да и… что-то меня гложет, – добавил он и посмотрел в глаза супруге, как бы пытаясь в ее взгляде найти ответы на свои вопросы.

Где-то уже с полчаса Белокобыльского действительно периодически одолевали сомнения. Несколько раз, пока они с Дульцовым обсуждали детали сделки, как будто что-то ойкало у него в районе живота. Этот скрытый сигнал вклинивался в его мысли, внутренние рассуждения, как-бы останавливал и предупреждал о возможном подвохе. За свою долгую жизнь Белокобыльский научился прислушиваться к внутреннему голосу, и старался его не игнорировать. И в этот раз почувствовав в разговоре с Дульцовым что-то неладное, он тоже стал перебирать и трезво взвешивать все факты, но упорно не находил ничего, такого, о чем следовало бы волноваться.

– Решай сам. Мне вариант понравился. Участок, на худой конец, можно даже и не продавать, сами отстроимся и поселимся здесь на пенсии.

– Да мне тоже понравился, – с досадой на самого себя, произнес Белокобыльский. – Но давай съездим еще в контору этого поселка, поговорим с председателем товарищества. Так сказать, для очистки совести.

– Давай съездим, если ты так хочешь, – согласилась с ним супруга. Решив это они развернулись и пошли назад к Дульцову, который ждал их у машины.

– Артем, в общем, вариант нас устраивает, – начал Белокобыльский, – но мы бы хотели еще съездить в администрацию поселка. Если у вас есть возможность, это можно было бы сделать прямо сейчас.

– А сегодня у нас какой день недели? – с задумчивым видом произнес Дульцов.

– Пятница.

– У них сегодня не приемный день. Они работают по вторникам и четвергам. Давайте, может, тогда во вторник встретимся, – предложил он с невозмутимым видом.

– Хорошо, давайте во вторник. Только предварительно еще созвонимся.

– Договорились.

Дульцов врал на счет работы конторы – пятница была приемным днем. Но если бы они с Белокобыльским решили направиться туда сегодня, то нашли бы там только нового временного председателя, который исполнял обязанности не больше месяца, потому что старый находился под следствием. Кроме этого, почти все документы и компьютеры, хранившиеся в офисе, были опечатаны или изъяты полицией, а при определенном везении там можно было даже застать нескольких сотрудников, проводящих следственные действия. Появляться в офисе администрации поселка Белокобыльскому было нельзя.

Дульцов чувствовал, что сильнейшее отчаяние подбирается к нему откуда-то снизу. У него беспорядочно путались мысли, которые он с усилием пытался собрать, но ничего не получалось. Чтобы совсем не впасть в ступор и не выказать свое внутреннее состояние, Дульцов старался не думать, что все кончено и настойчиво проговаривал про себя каждое свое движение. «Надо отвезти их. Сначала открой дверь женщине… помоги ей сесть… теперь закрой ее дверь и садись сам». Все проходило у него перед глазами как в замедленной съемке: каждое подобное действие, о котором человек в обычном состоянии даже не задумывается, требовало от него неимоверных умственных и физических усилий. Он было, уже совсем отчаялся, как вдруг в голову ему пришла мысль.

«Точно!», – неожиданно Дульцов вспомнил о том, что хотел сделать еще только две минуты назад. «Звонок!», – лихорадочно зацепился он за эту идею всем своим сознанием.

Садясь в машину, Дульцов неприметно убрал руку в карман с телефоном и ловко проделал несколько хорошо отработанных манипуляций. Через несколько минут, когда они уже сворачивали на трассу, у него зазвонил телефон. Дульцов достал его: так и есть – звонил Роман.

– Да, – начал он спокойно и уверенно. – Добрый день. … Да, продаю. … Четвертая улица. … Пятнадцать соток, в собственности. … Один собственник. … Да, я могу подъехать. … Хорошо. … Хорошо. … Очень приятно, меня Артем зовут. … Хорошо, – он положил трубку.

– Покупатели звонили? – почти сразу спросил Белокобыльский с улыбкой, за которой он очень неудачно пытался скрыть явную заинтересованность.

– Да-а-а… – как бы в задумчивости произнес Дульцов. – Владимир Алексеевич, давайте я вас на К-ом высажу, мне через тридцать минут надо снова в поселок вернуться.

– Хорошо, хорошо, – как-то чересчур заполошно проговорил Белокобыльский. – Мы-то с вами во вторник встречаемся?

– Не знаю… Давайте еще созвонимся ближе ко вторнику, там видно будет, – Дульцов произнес эти слова без удовольствия, как бы нехотя, вынужденно, и с выражением сильного внутреннего переживания посмотрел на старика.

Все время, пока спутники ехали до К-ого, они почти не разговаривали друг с другом. Дульцов знал и видел, что происходило с Белокобыльским, и предоставлял ему возможность вдоволь повариться в собственных эмоциях.

Глубокий внутренний конфликт терзал Белокобыльского и приводил его в мощное эмоциональное возбуждение. Лицо старика выражало сильнейшее беспокойство: щеки его зарумянились; глаза то судорожно бегали в разные стороны, то вдруг останавливались и, не моргая, впяливались в одну точку. Он не мог спокойно усидеть на месте; с задумчивым видом нервически скрещивал и постоянно сжимал пальцы рук; потом вдруг мог отвернуть голову в сторону и несколько минут находиться в таком положении. «Продаст участок, это точно, – возбужденно проносились мысли в его голове. – За такую цену варианта лучше не найти… И что я, черт возьми, хочу узнать в правлении поселка? Да ничего и не хочу, – отвечал он сам себе. – Я даже не знаю, что спросить у председателя. Все и так уже выяснил. Зачем тогда откладывать? Засосало под ложечкой – ну что за предрассудки. Объективно предложение – лучше не придумаешь. Две недели уже ищу, кучу вариантов пересмотрел, и этот самый приемлемый. За такую цену до вторника его наверняка заберут. Упущу сейчас возможность, и другой такой участок вряд ли подвернется». Обдумывая все это, Белокобыльский даже один раз развернулся и посмотрел на жену – та встретила его прямым и решительным взглядом.

Подъехав к К-ому, он и супруга поблагодарили Дульцова и вышли из машины. Уже на улице, собираясь закрыть дверь, старик на мгновение замер, посмотрел в глаза Дульцову, как будто хотел что-то ему сказать, но постояв так буквально секунду, нелепо улыбнулся, еще раз простился и закрыл дверь.

Дульцов развернулся и направился обратно. Он выключил музыку и ехал в полной тишине и задумчивости какое-то время, но заметив большой павильон на остановке, сбросил скорость, припарковался и зашел внутрь.

Павильон представлял из себя четыре стены из рифленого железа, с небольшой нишей для персонала в правом углу, отделенной от зала перегородкой. Стена с входной дверью помимо непосредственно двери имела еще два широких окна. Вдоль остальных трех стен вытянулись прилавки со всякой всячиной, а прямо посредине помещения стояло несколько высоких столов, за которыми, при желании, можно было стоя перекусить. Когда Дульцов вошел, раздался звон колокольчиков, закрепленных рядом с дверью, и через секунду из-за ниши для персонала показалось две продавщицы, одна из которых (та, что была постарше и повальяжнее), увидев всего одного человека, развернулась и ушла назад, а другая, молодая, прошла за кассу.

Окинув взглядом павильон, в котором большую часть полок занимала вино-водочная продукция самого разнообразного ассортимента и объема, Дульцов прошел к прилавку, представлявшем на выбор покупателя всевозможные закуски и выпечку. Отрешенно изучив предложенные пирожки, беляши, сухарики, чебуреки и пиццы, он попросил только стаканчик кофе и, удивившись той оперативности, с которой получил свой заказ, устроился за одним из столов.

Помешивая кофе, Дульцов думал только об одном – чтобы прием с телефонным звонком сработал. Как вообще он мог так потерять самообладание, что категорически забыл о нем? Этот прием был один из излюбленных и часто применяемых Дульцовым. Во время продажи чего-либо он отправлял сообщение человеку, с которым у него была заключена предварительная договоренность; когда этот человек получал сообщение, то просто перезванивал, а все остальное делал сам Дульцов. Создавая иллюзию повышенного спроса и заинтересованности в своем товаре, он каждый раз воочию наблюдал, как изменяется поведение собеседника. Такой ажиотаж неизменно укреплял уверенность потенциального покупателя в том, что предложение действительно стоящее, а боязнь из-за своей нерасторопности или излишних сомнений упустить превосходный вариант, заставляли его испытывать глубокое волнение. Покупатель начинал убеждать сам себя в выгодности предложения, и если оно было действительно приемлемо, часто сдавался и предлагал заключить сделку немедленно.

«Хотел. Видно было, что очень хотел ударить по рукам, – думал про себя Дульцов, – но что-то его останавливало. Что-то останавливало… Жена. Точно – жена! Поэтому и оборачивался к ней – ему нужно было ее согласие получить, – с горечью и досадой осознал он этот факт. – Не мог же он при мне с ней начать разговаривать. Промедлил! Надо было раньше звонить, до того, как они совещались в поселке. А сейчас время уже достаточно прошло, первые эмоции сойдут, поговорят, трезво все взвесят…», – в этот момент Дульцов почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он повернулся и увидел, что на него с недоумением смотрит продавщица. Девушка уже несколько минут настороженно наблюдала, как посетитель все это время держа в правой руке ложечку без устали размешивал ею кофе, а левой периодически совершал импульсивные движения, выражавшие то ли досаду, то ли отчаянье, при этом не прекращая бубнить вслух что-то себе под нос. Поняв причину ее тревожного взгляда, Дульцов улыбнулся девушке, вынул ложечку и отпил немного кофе.

«Ну, подождем еще немного», – начал успокаивать он сам себя, смотря на часы, которые висели на стене прямо напротив. Редко, но все-таки иногда случалось, что клиенты перезванивали через некоторое время и изъявляли желание заключить сделку, но всегда это происходило до того, как он должен был встретиться с несуществующим покупателем. Он смотрел на часы и все его мысли, все его желания заключались лишь в том, чтобы Белокобыльский позвонил ему в течение ближайших десяти минут. «Ну давай, звони уже», – не желая отчаиваться с мольбой думал про себя Дульцов, переживая все сильнее и сильнее, так что когда телефон зазвонил, он с такой скоростью выхватил его из кармана, что чуть не выронил с рук. Это был Белокобыльский.

– Да, Владимир Алексеевич, слушаю вас, – произнес Дульцов как можно более спокойно.

«Артем, я думаю, что ваши условия нас устраивают», – раздался в трубке голос Белокобыльского.

– Но я договорился с человеком о встрече через пять минут, – с нотками досады сказал Дульцов.

«Вам уже не надо встречаться. Можно заключить сделку прямо сейчас».

– Хорошо… Куда мне подъехать? – спросил он, нисколько не изменив тона, хотя истинным его желанием в этот момент было пуститься в пляс или как минимум подпрыгнуть на месте.

«Туда, где мы только что расстались».

– Я буду минут через пятнадцать.

«Ждем».

С выражением настоящего детского счастья на лице Дульцов бросил свое кофе, попрощался с совершенно обескураженной продавщицей и выскочил из павильона. Казалось, что на улице за это время солнце начало светить как минимум в два раза ярче, а птицы запели еще красивее. «Нет, нет, подожди, – начал успокаивать себя Дульцов, почувствовав захлестнувшую его эйфорию, и заставив свое лицо принять серьезное и сосредоточенное выражение. – Еще ничего не окончено. Нужно первым делом позвонить в департамент…».

Но ничего уже не могло поменяться. В департаменте знакомый Дульцова, которому он уже звонил заранее сегодня утром, пообещал принять документы без очереди, а все необходимые бумаги были у него с собой, и оставалось только вписать имена да паспортные данные. Забрав Белокобыльских, Дульцов вместе с ними направился в банк за деньгами, затем они втроем поехали на оформление сделки в департаменте, а после завез счастливых покупателей домой.

Управившись довольно скоро, Дульцов приехал к месту встречи с Романом раньше оговоренного времени. Ему не терпелось сообщить другу хорошую новость и устранить то напряжение в отношениях между будущими партнерами, которое успело скопиться за последний месяц. Хотя Роман никогда не упрекал Дульцова напрямую, недовольство существующим положением дел хорошо чувствовалось: он стал более сдержанным, разговаривал сухо, общался только на тему их будущего проекта и обязательно каждый раз интересовался, как шли дела с продажей участка. И вот, наконец, у Дульцова были хорошие новости – новости об успехе, в который и он, Роман, внес свою лепту.

Припарковавшись у тротуара, Дульцов попытался отыскать друга в толпе прохожих в надежде, что тот освободился пораньше, но не нашел. Звонить Роману по телефону он тоже не хотел, посчитав, что столь замечательное известие следует сообщить при личной встрече и потому, откинувшись на сидении, принялся обдумывать, как лучше было бы обставить новость. Эти упоительные размышления настолько захватили Дульцова, что он на некоторое время совсем оторвался от реальности, опомнившись уже только когда дверь пассажирского сидения неожиданно открылась, и в машину сел Роман.

IV

Роман появился так неожиданно, что застал Дульцова в совершенно умиротворенном состоянии, с растянувшейся по всему лицу улыбкой. Очевидно было, что тот пребывает в прекраснейшем расположении духа.

– Привет. Я смотрю у тебя отличное настроение, – заметил Роман, тоже заметно приободряясь.

– Привет. Хорошие новости, – сдержанно ответил Дульцов, почти перестав улыбаться. Он был немного раздосадован на себя за то, что так глупо выдал характер своих известий. Последние несколько минут он сидел только и занятый тем, что представлял, как сделает серьезное выражение лица и, пространно отвечая на вопросы, первое время позволит Роману вдоволь понервничать и поволноваться, прежде чем обрадует его своим сообщением. Но внезапное появление друга застало его в врасплох и тут же раскрыло все карты.

– Неужели продал?

– Еще как, – подчеркнуто спокойно и не торопясь отвечал Дульцов.

– Слушай, ну это отличная новость! – настроение Романа улучшалось прямо на глазах. – Нет – это просто шикарная новость!!! Значит завтра едем?!

– Конечно едем. Я уже позвонил, нас завтра же ждут… Да ты вещи-то назад закинь, – сказал Дульцов Роману, который все это время сидел, положив свою большую спортивную сумку себе на колени и находясь от этого в очень стесненном положении. – Это ты что, все с работы тащишь?

– Не говори. Сам не ожидал, что у меня столько всякого барахла в офисе, – сказал Роман, убирая вещи. Он переместил сумку на заднее сидение, а когда развернулся, то обнаружил перед собой на панели иконы, которые из-за сумки сразу не заметил.

Иконы тут же бросились в глаза Роману – их никогда здесь не было прежде, да и не могло быть. Дульцов вообще считал безвкусным украшать чем-либо салон автомобиля, и уж тем более странно здесь смотрелись эти образа, которые тот, когда видел их в чьей-нибудь машине, язвительно называл не иначе, как «иконостас на колесах». Присутствие икон в автомобиле Дульцова представлялось настолько неестественным, что Роман был совершенно сбит с толку.

– А это что? – с изумлением поинтересовался он у друга.

– Ты что, сам не видишь? Иконы, – с насмешкой ответил Дульцов. Внутренне противясь прямому разговору на эту тему, он неосознанно попытался уклониться от объяснений, замаскировав свое сопротивление отпущенной колкостью.

– То, что это иконы, я как раз прекрасно вижу, – с легкой улыбкой на лице парировал Роман грубую попытку друга сыронизировать. – Я не могу понять, что они здесь делают?

– Да-а… я просто забыл их снять, – ощутив бестактность своей невольной насмешки, уже серьезно ответил Дульцов и тут же поспешил убрать иконы, небрежно закинув их в бардачок. – В большинстве своем наши решения определяют незначительные детали, подчас совершенно к вопросу не относящиеся. А в бизнесе уж тем более мелочей не бывает – никогда не знаешь, что выстрелит.

Испытывая несознательное желание исключить недосказанность в отношениях с другом и вместе с тем загладить свою вину за несправедливо отпущенную в его адрес колкость, Дульцов попытался объясниться, но и теперь не смог ответить прямо, ограничившись пространными формулировками. Но даже эти косвенные объяснения вызвали у него сильнейший душевный дискомфорт, так что он весь напрягся и нахмурился.

Заметив это внутреннее сопротивление друга, Роман не стал допытываться, и поспешил перевести разговор в другое, более приятное для обоих русло.

– Ну, давай рассказывай. Как все прошло? – спросил он с явным интересом.

Тут же преобразившись, Дульцов с ходу принялся излагать обстоятельства сделки, особенно акцентируя внимание на тех моментах, в которых он, как ему виделось, приводил «решающие доводы» или делал «ключевые ходы». Рассказывал он складно, по-своему шумно, не без явного удовольствия замечая в Романе благодарного слушателя. Все это еще больше разжигало Дульцова, так что постепенно слова его звучали громче, жесты становились ярче и импульсивнее, а в тоне начали проскальзывать легкие, но вполне очевидные нотки высокомерия.

– … Да, вовремя я от этой недвижимости избавился, – победно заключил, наконец, Дульцов.

– А-а-а… Ты, кажется, говорил, что поселок был размещен там незаконно и его куда-то переносить собираются? – прищурился Роман, всем своим видом давая понять, что толком не знает о чем речь и хотел бы услышать подробности.

– Да ты что! – продолжал Дульцов в том же воодушевленном настроении. Окончательно войдя в раж, он не способен был уже ни остановиться, ни трезво взвешивать свои слова. – Там такая каша заварилась! С одной стороны муниципалитет, который говорит, что расположение поселка противоречит федеральному законодательству (что действительно так и есть), с другой более семидесяти встречных исков от граждан, у которых эта земля зарегистрирована на правах собственности. Представляешь, какой дурдом?! Государство выделяет землю под застройку коттеджного поселка, регистрирует участки в собственность, продает их, новые собственники приступают к постройки домов на своей земле, но меняется глава районной администрации и вдруг выясняется, что земля выделена с нарушениями, что люди, честно оплатившие участки и чье право собственности оформлено в департаменте недвижимости являются незаконными владельцами, а поселок подлежит переносу в другое место. Это только в России такое может быть!

– И что теперь с этими участками будет? – спросил Роман с серьезным выражением лица, явно не разделяя того оживленно-радостного состояния, в котором пребывал его друг

– А я откуда знаю. Может быть, смогут жильцы отсудить свои права, а возможно снесут поселок к чертовой матери, а взамен выделят какой-нибудь пустырь, или вообще прилесок, где не то что водопровода – дороги нет… Да-а-а, если бы не старик я бы, наверное, уже и не продал бы этот участок.

– Старик? – нахмурился Роман. – Ты что, старику участок продал?

– Старику… Да что с тобой?! – уже с некоторым негодованием в голосе воскликнул Дульцов. – Не я же этот дурдом начал. Когда я участок покупал, мне никто не говорил, какие с ним проблемы будут; я приобрел его законно, заплатив приличную сумму, и сейчас лишь получил свое… А как, по-твоему, мне нужно было действовать?! Смириться и принимать все убытки на себя?! И что тогда? Ни о каком бы нашем предприятии уже не было бы и речи! Тебе бы этого хотелось?! – уставился на друга Дульцов. Роман молчал. – Это бизнес и тут принцип такой: или ты, или тебя…, – добавил Дульцов, несколько угомонившись. – Да ты бы видел этого старика – он сам кого хочешь с потрохами съест и не по одной сотне голов уже наверное прошелся…, – Дульцов на секунду задумался. – Все, конечно, могло не так удачно для нас закончиться, но мы здорово провернули сделку.

– Мы? – вопросительно посмотрел на него Роман.

– Конечно! Это наша общая победа – без твоего звонка я бы не справился, – снова ободрился Дульцов. Несмотря на свой вспыльчивый характер и манеру обижаться по любому поводу он с не меньшей легкостью забывал любые, еще недавно так сильно переживаемые им обиды.

– А зачем, кстати, нужен был этот звонок?

– Когда ты позвонил, то я обыграл все так, как будто разговаривал с потенциальным покупателем, желающим сегодня же посмотреть участок. И ты бы видел лицо старика в этот момент! – воскликнул Дульцов с откровенным весельем. – Он просто места себе не находил, когда представил, что может упустить такой участок, на который нет отбоя от покупателя.

– И чему здесь можно было бы радоваться. Все это обман и подлость, – твердо проговорил Роман.

– Что тебе не нравиться? – раздраженно посмотрел на него Дульцов.

– Да хотя-бы то, что ты намеренно вводил покупателя в заблуждение, создавая видимость повышенного спроса на свой участок.

– И что в этом такого преступного? – недоумевающе спросил Дульцов, сложив губы в язвительную ухмылку. В голосе его читалась явная насмешка, как будто Роман высказал какую-то совершенно наивную, даже глупую мысль. – Когда ты узнаешь о каком-нибудь торговом предложении, которое действительно лишь на определенный срок, или видишь рекламу ограниченной серии чего-либо, например автомобиля, ты сталкиваешься с точно таким же приемом. Фирма искусственно создает дефицит, чтобы повысить интерес покупателя к предлагаемому товару.

Дульцов говорил размеренно, степенно, с видом ментора, наставляющего молодого неопытного ученика и открывающего ему истинное значение вещей. Такая манера общения была в целом несвойственна ему, отчего выглядела еще более наигранно и особенно бросалась в глаза Роману, который знал его как облупленного.

– А кто тебе сказал, что я считаю их действия правильными? – нисколько не оскорбившись тоном друга спокойно и уверенно начал Роман. – Это такие же мошенники…, – тут он осекся и взглянул на Дульцова, который нахмурился и сидел сейчас с серьезным выражением лица, по-видимому, задетый столь неосторожной характеристикой. Увидев это Роман замялся, а когда решил вернуться к начатой мысли, понял, что совершенно позабыл что хотел сказать.

Несколько минут друзья провели в тишине, не смотря друг на друга, а уставившись через лобовое стекло на улицу, оживленную той суетой и поспешностью, которая особенно свойственна вечернему времени суток, когда люди, закончив работу, дружно вываливают из зданий, чтобы поскорее разойтись из центра города кто-куда по своим спальным районам. Это непрерывающееся движение, рождающее самые различные мысли, быстро успокоило их.

– О чем задумался? – наконец, обратился к другу Дульцов.

– Я? – повернулся к нему Роман. – Да вот… Думаю тут… Хм… Иногда у меня бывают такие ситуации, когда я своими словами или действиями неосознанно обижаю окружающих. На самом деле я не хочу намеренно задеть человека и ничего обидного не имею в виду, но это как-то само, нечаянно так получается, типа двойного смысла что ли. Раньше, я не замечал эти моменты: то ли их действительно не было, то ли я просто не заострял на них свое внимание и пропускал мимо. Но потом я все чаще начал ловить себя на мысли, что мои слова, высказывания, жесты могут быть восприняты неправильно, с каким-то негативным подтекстом, который я вовсе и не собирался вкладывать в них. Теперь эти мысли все сильнее занимают меня, и кажется, чем чаще я задумываюсь над ними, тем чаще возникают подобные ситуации. Я, не желая того, обижаю близких мне людей, и это ложится тяжелым моральным грузом на меня, терзает и мучает, – впервые за все это время Роман взглянул на Дульцова. Тот слушал его с доброжелательным выражением лица и легкой улыбкой на губах; у него был вид человека, которому хорошо знакомы описываемые переживания и который уже давно решил для себя эту проблему.

– А знаешь, почему у тебя так часто появляются эти мысли? – задал после небольшой паузы риторический вопрос Дульцов. – Даже не потому, что в зависимости от ситуации, от контекста разговора, от тональности сказанного, от фантазии собеседника почти любые слова можно истолковать совершенно по-разному. Нет. Даже учтя все эти моменты, все взвесив на несколько раз, ты не будешь знать наверняка, как твое слово отзовется. Потому что в большей степени это зависит от твоего собеседника, от его мыслей, его радостей, его страхов и его комплексов, а постигнуть все нюансы сознания другого человека, предугадать, как он с учетом всех этих факторов воспримет твои слова – просто невозможно… Я тоже раньше часто озадачивался подобными мыслями. Однажды я был в гостях у своего хорошего приятеля. Мы не виделись почти два года, и за это время у него успела родиться дочь, которая очень удивила меня своей странной внешностью. Нет, с ней было все в порядке – это была премилая светловолосая и голубоглазая девочка, которая постоянно крутилась вокруг нас, выделывая какие-нибудь фокусы или рассказывая что-то по-своему, чем всех нас очень забавляла. Просто внешне она сильно отличалась от моего друга – своего отца – который был татарин по национальности: смуглый, черноволосый, с темно-карими, даже черными глазами. Ребенок полностью пошел в свою маму – блондинку славянской внешности, не вобрав, казалось, ни одной отцовской черты. Я несколько смутился этим обстоятельством, но решил не акцентировать на нем внимание: мой друг, со свойственным его национальности темпераментом, очень болезненно относится к подобным вещам, и я подумал, что могу невзначай задеть его самолюбие своим неосторожным замечанием. Мы уселись за стол, пили чай и общались, и я уже совсем забыл об этом, как вдруг жена моего друга спросила меня о том, что я внутренне для себя решил не озвучивать – на кого похожа их девочка? И я не смог сразу ответить на этот вопрос! На протяжении всего вечера я так старался избегать этой темы, чтобы невзначай не обидеть своего друга, что сходу не смог ответить на элементарный прямой вопрос с совершенно очевидным и однозначным ответом! Я замешкался, раскраснелся, смутился самым глупым образом, как будто мне было как-то неудобно перед ними, как будто я видел здесь нечто совершенно иное, нежели просто причуду природы, нечто, чего действительно стоило смутиться… Впоследствии я долго думал над той ситуацией: думал, что мое молчание, скорее всего, было воспринято неправильно, что если я ошибся и мой друг не видел в этой ситуации иного подтекста, то после моего визита, моего несуразного смущения, у него наверняка начали появляться какие-нибудь нехорошие мысли на этот счет. Из-за своих излишних переживаний о том как бы невзначай не обидеть своего друга, я начал сомневаться в уместности своих слов, что в итоге вылилось в замешательство, которое выглядело еще более нелепо, чем если бы я прямо высказал подмеченный мною и без того совершенно очевиднейший факт… Понимаешь о чем я?! Я сам создал эту двусмысленную и неприятную ситуацию своей осторожностью и сомнениями!

Дульцов остановился, и посмотрел в глаза Роману. В лице у него отразилось все то воодушевление, которым была ярко окрашена его длинная речь: губы его приоткрылись в едва заметной улыбке, брови слегка приподнялись, делая взгляд боле открытым, глаза блестели и выражали абсолютную убежденность и нацеленность. По всему было видно, что он не высказал еще главную свою мысль и сделал паузу для того только, чтобы попытаться определить для себя – интересны ли собеседнику его слова, стоит ли идти до конца и озвучивать то, в чем он так сильно был убежден. Роман, который все это время внимательно его слушал, смотрел на друга не произнося ни слова, ожидая той ключевой мысли, к которой он так упорно и красноречиво подводил его, и которая все еще сидела в Дульцове, будоража и распаляя его изнутри.

– Ты прекрасно знаешь, что всего каких-нибудь двести лет назад в обществе были широко распространены дуэли, – продолжил Дульцов спокойно и размеренно, совладав с собой за время этой короткой паузы настолько, что теперь только его горящие глаза выдавали сильнейшее внутреннее волнение. – Эти дуэли проводились с использованием холодного или огнестрельного оружия и часто заканчивались смертельным исходом или серьезными ранениями дуэлянтов. Как правило, в них участвовало два человека, и их смысловым посылом была защита поруганной чести и достоинства – своей или своих близких.

Такой подход был вполне в стиле Дульцова. Прежде чем перейти к сути вещей, он зачастую начинал издалека, описывая предмет разговора в мельчайших подробностях, желая, чтобы слушающий принял во внимание любые, пусть даже самые очевидные для него нюансы, но которые, если о них умолчать, он мог бы и не учесть.

– Причем словосочетание «поруганная честь», – продолжал Дульцов, – в то время означало не физическое изнасилование, как сейчас. Совсем нет – оно даже близко этого не подразумевало! Поводом к дуэли могло послужить, например, оскорбительно произнесенное прилюдно в адрес другого человека слово «рогоносец» или даже, такое безобидное сейчас ругательство, как «дурак». То есть, из логики поведения тех времен вытекает, что если я, например, в офисе, в присутствии твоих коллег назвал тебя дураком, то самым правильным для тебя ответным действием должен быть вызов меня на поединок, на котором мы, скорее всего, друг друга покалечим или убьем… Поведение наших взрослых предков еще каких-нибудь двести лет назад мало чем отличалось от поведения современных детей. Услышав оскорбление в свой адрес, они, как и сегодняшние подростки, воспринимали это с болезненным возмущением, и их реакцией было желание наказать обидчика, причем наказать еще более серьезно, чем нанесенная им обида. Такая неадекватная, примитивная ответная реакция сохранилось сейчас, пожалуй, только у школьников, и с точки зрения современного общества она выглядит, как минимум чрезмерной, а скорее даже глупой. Ты же прекрасно понимаешь, что если я назову тебя прилюдно дураком, стоит тебе начать отвечать мне словесно или, тем более физически, как ты сразу покажешь свою слабость; кроме этого, ты дашь повод окружающим задуматься в справедливости высказанных в твой адрес оскорблений, коль скоро ты так неадекватно и болезненно на них реагируешь. Лучшее, что ты можешь сделать в такой ситуации, так это, сохраняя чувство собственного достоинства, проигнорировать мое оскорбление, и в этом случае дураком буду выглядеть именно я – несдержанный и грубый болван; а ты наоборот окажешься на высоте… Человечество ускоренно эволюционирует в своем духовном и моральном развитии. Современный молодой человек в свои двадцать пять лет по мудрости (я говорю не про накопленные знания и владение научными фактами, что само собой разумеется, а именно про житейскую мудрость) соответствует глубокому старику времен наполеоновских войн. Общество становится мудрее – а в чем заключается мудрость в данном конкретном случае? В отношении к словам! – в этот момент голос Дульцова стал звучать значительно тверже. – Надо легче относиться к сказанному. Любые слова можно истолковать совершенно по-разному, а значит надо перестать воспринимать все так болезненно и преувеличенно, подобно детям или нашим мнительным предкам. Надо спокойнее относиться не только к своим словам, но и проще реагировать на слова окружающих, которые возможно нас задели. От этого человек только выигрывает. Слова – это всего лишь слова, – произнеся это, Дульцов резко замолчал. Взгляд его прояснился; он мгновенно успокоился, даже как-то обмяк в кресле, совсем опустив руки, которыми последние несколько минут активно жестикулировал, помогая своей речи.

Роман смотрел на него внимательно. Он был поражен. Опрометчиво открывая Дульцову свои душевные переживания, глубокие уголки своего внутреннего мира он даже подумать не мог, что все эти чувства так близки и знакомы его другу. «И как он просто все рассудил, – думал Роман про себя. – Может так и есть на самом деле, ведь интуитивно именно к этим заключениям я и склонялся?».

В последнее время Роман действительно испытывал очень схожие чувства. В моменты сильных внутренних переживаний он часто хотел вернуться в то состояние, в котором его душа пребывала несколько лет назад, в то состояние духа, когда он совершенно не замечал всех тех намеков и двусмысленных подтекстов, которые теперь подолгу не давали ему покоя.

Но мало найдется на свете людей, способных признать правоту друга, и нет таких, которые сделают это сходу, без возражений.

– А мне кажется над этим стоит задумываться, – ответил, наконец, Роман. – И если такие ситуации подмечать и анализировать, то в будущем их наверняка станет меньше.

– Поверь мне! эта формула придумана не мной, она выведена эволюцией, – ни капли не расстроившись сомнениям друга, спокойно произнес Дульцов. – В процессе развития человеческой цивилизации происходит совершенствование общественного устройства, постоянно повышается эффективность нашего взаимодействия друг с другом. Человеческий мозг неустанно генерирует новые и совершенствует старые модели поведения, эффективной реакции, с единственной целью – сохранить и продолжить жизнь. Наши реакции на слова так сильно упростились по сравнению с прошлым лишь потому, что это дает нам возможность лучше сохранять внутреннее эмоциональное равновесие, снижает количество конфликтных и опасных ситуаций, позволяет более эффективно существовать как виду. Это очередной этап развития человеческого общества, основанный на мудрости и эволюции всех предшествующих поколений. И если не учится у жизни в любом ее проявлении, то у чего тогда учиться?!

Дульцов замолчал. По задумчивому виду Романа, который все это время смотрел куда-то в сторону, он понял, что тот разглядел зерно в его словах и сейчас пребывает в замешательстве.

– Выбрось это из головы, – продолжил Дульцов уже совершенно спокойно. – Своими терзаниями ты напрасно мучаешь, изматываешь себя, в то время как человек, которого, как тебе кажется, ты глубоко обидел, на следующий же день забудет об этом случае и скорее всего уже никогда о нем не вспомнит.

Роман посмотрел на Дульцова; лицо его прояснилось.

– Но на мою фразу про мошенников ты обиделся, – сказал он, развеселившись и явно подтрунивая над другом.

– Да, сначала конечно, но почти сразу же и забыл, – приветливо улыбнулся ему в ответ Дульцов.

– Так что мы сидим-то? Поехали ко мне, – предложил Роман.

– Зачем?

– Как зачем? – Роман удивленно посмотрел на друга. – Ты продал участок, а значит все идет по плану, и уже завтра мы можем выезжать за товаром. По-моему это стоит отметить. Тем более что дома, насколько я знаю, организовывается небольшое гуляние по поводу моего увольнения, и я буду рад тебя там видеть.

– А кто будет?

– Все – хорошо тебе знакомые: мама, папа, Марина, Максим.

– Максим? – в сомнении нахмурив брови, переспросил Дульцов.

– А что ты его не хочешь видеть?

– Да мне-то без разницы, ты же знаешь. Я просто думаю – он не сильно ли расстроится, что я приду?

– Об этом не переживай. Отмечаем мое событие, а я хочу тебя видеть, – уверенно ответил Роман.

– Ну, если так, то поехали, – сказал Дульцов, заводя машину.

Семья Майских жила в одном из спальных районов города, который не относился ни к престижным, ни к самым плохим. Он был средним во всех отношениях: среднего качества дороги, средняя освещенность улиц, средняя концентрация магазинов и среднее количество пьяных, шатающихся по вечерам. Район этот находился минутах в пятнадцати езды от центра, но с учетом вечерних пробок в это время путь, как правило, занимал не меньше получаса. Последнее обстоятельство обычно очень нервировало обоих друзей, но сейчас, находясь в прекрасном расположении духа, они вовсе не замечали затруднений на дороге.

– Давно надо было уходить, – сказал Роману Дульцов, когда они остановились в очередном заторе. – Что ты там забыл? Я ни за что не стал бы работать на дядю.

– А я бы работал, – ответил Роман.

– Что ж ты тогда ушел? – недоумевающе спросил Дульцов.

На несколько секунд возникла пауза, которая продлилась бы еще дольше, если бы заинтригованный молчанием Дульцов не повернулся и самым откровенным образом не уставился на друга вопросительным взглядом.

– А зачем мне стоило оставаться? – поинтересовался в ответ Роман. – Пока я там работал, я ни разу не услышал, чтобы кто-нибудь сказал, даже просто намекнул, на вклад в общественное благополучие, который он вносит своей работой. Я сомневаюсь даже, что во всем министерстве найдется хоть один человек, который задумывался бы об этом. И это в министерстве – в областном правительстве, где вся деятельность сотрудников от первой и до последней минуты рабочего времени по своей сути должна заключаться только в работе на благо общества и для общества!.. Когда я только устроился на работу, то в первые месяцы обнаружил один узкий момент, устранив который можно было существенно снизить затраты бюджетных средств и повысить эффективность нашей работы, – в задумчивости опустив глаза, с нотками досады в голосе продолжил Роман. – Для этого требовалось не так уж много усилий и я никак не мог сообразить, почему никто еще не нашел и не устранил этой недоработки. Я сделал целый проект с презентацией и однажды представил ее начальству. Хе-хе, – Роман горько усмехнулся, как будто вспомнив что-то забавное и досадное одновременно. – Меня внимательно выслушали, а потом сказали, что мое предложение нецелесообразно и «не соответствует поставленным перед министерством задачам». Я был обескуражен, начал активно доказывать свою позицию, но это было уже бесполезно. Я знал и знаю на сто процентов, что мой проект более чем оправдан, но никто из руководства лично не был заинтересован в его реализации, а значит, он никому просто не был нужен… Потом уже я узнал, что моим предложением было устранить одну из «кормушек».

– Коррупция кругом? – усмехнулся Дульцов.

– Да. Мы не так давно поехали с ревизией на одну котельную, которой были выделены деньги на установку новейшей система тепловой автоматики, – продолжил Роман. – Там все должно было быть автоматизировано до такой степени, что от персонала требовалось бы только задать одну величину – температуру теплосети, а все остальное делала бы автоматика, учитывая кучу параметров, от температуры наружного воздуха, до химического состава воды. Когда же мы приехали, то вместо полностью автоматизированной системы мы такое старье увидели, такую убогость! Данные фиксировалась на бумажную ленту, некоторые показания операторы снимали вручную!

– Ну, вы то из министерства приехали, наверное, им задали? – ободрительно поинтересовался Дульцов.

– Не-ет! – раздосадовано продолжи Роман. – Наше руководство заранее обо всем знало. Там все в доле, все повязаны… Помнишь Кирилла? – вдруг особенно оживился он.

– Какого Кирилла?

– Из параллельной группы? Несуразный такой.

– А-а! Ушастого что ли? – в уточняющем вопросе Дульцова выразилось какое-то брезгливое разочарование. – Ну, помню.

– Он же тоже в министерстве работает, мы в соседних кабинетах сидели… Ты что, он сейчас знаешь какой стал! – сказав это, Роман выпрямил спину, расправил плечи и подал вперед грудь. Уголки его губ опустились, а подбородок напрягся, отчего нижняя губа стала немного выпирать вперед. – Карьера – вот это его! Здесь он как рыба в воде. На него смотришь – вот прям действительно начальник. Он даже разговаривает сейчас как-то по-другому, медленно, вальяжно; ведет себя так гордо, с таким достоинством.

– Так это у него всегда было, – заметил Дульцов. Его очень забавляло то, что рассказывал сейчас про Кирилла Роман, и он совершенно не скрывал своего веселья. – Помню, еще в институте на задней парте сидели с пацанами и в него бумажками из ручки плевались. А он точно так, как ты сейчас показал, надувался, разворачивался и всегда с одним и тем же серьезным выражением лица, хоть в первый, хоть в сотый раз, говорил, одновременно обиженно и возмущенно: «Да достали уже!». Так смешно было, – эта ситуация живо предстала в воспоминании друзей и они расхохотались.

Вдоволь насмеявшись, Дульцов нахмурил брови, как бы сопоставляя в уме факты и проводя параллели между тем, что он знал о Кирилле, и тем, что Роман только что рассказал ему.

– При всем при этом он всегда старался к нам поближе держаться, – сказал, наконец, Дульцов, еле заметно кивая головой, с выражением человека, который только что нашел ответ на какую-то загадку. – Мы его совсем не уважали, постоянно смеялись и подкалывали, а он никогда не обижался – всегда так бескорыстно, от чистого сердца с курсовыми помогал, так старался быть нужным.

– У Кирилла сейчас хорошо получается – служба прям у него в крови. Он далеко пойдет, – подтвердил Роман наблюдения Дульцова.

Друзья замолчали и вновь обратили свое внимание на дорогу. За все время их разговора они почти не продвинулись в пробке.

– Что-то вообще встали, – заметил Дульцов раздраженно. В каждом его действии все более проглядывалось нетерпение: он стал резче трогаться и тормозить, то и дело принимался барабанить руками по рулю, ерзал на сидении и не находил себе места.

Но спустя еще некоторое время пробка потихоньку начала рассасываться: скорость движения потока постепенно увеличивалась, а левый от них ряд вообще освободился. Воспользовавшись моментом, Дульцов вывернул на него и, увидев, что полоса свободна еще как минимум метров на сто вперед до самого светофора, нажал на газ. Машина заметно ускорилась и начала быстро объезжать пробку, как вдруг из-за автобуса, стоящего в правом ряду, прямо им под колеса выскочил человек. Дульцов мгновенно среагировал: раздался визг тормозов, но расстояние было слишком маленькое, и столкновения уже нельзя было избежать. Человек получил удар в ноги, перелетел через капот, разбил спиной лобовое стекло и, откинутый от него вперед, упал перед машиной.

V

Роман повернулся к другу и взгляды их встретились. Глаза Дульцова, совершенно чумные от избытка адреналина, были широко открыты и налиты кровью; лицо его изобразило гримасу ужаса, вены на шее вздулись, губы подергивались. Он ничего не говорил, не шевелился, даже не убрал с руля дрожащие руки, а окаменев, глядел на Романа, которому от этого вида стало совсем жутко. Время для них остановилось: они сидели и смотрели друг на друга не больше пары секунд, которые показались долгими минутами. Роман почувствовал, что в этот момент выглядит ничуть не лучше, чем его друг: пот выступил по всему его телу, он тяжело и часто дышал и чутко ощущал каждый удар своего сердца, которое колотилось с бешеной скоростью. Через несколько секунд он опомнился и, повернувшись, посмотрел на дорогу, но не смог ничего разглядеть – лобовое стекло с его стороны от удара растрескалось, и все было испещрено мелкими трещинами. В этот момент раздался звук открывающейся двери и он, поняв, что Дульцов вышел из машины, поспешил сделать то же самое.

Дульцов был как загипнотизированный. Пройдя шага четыре он остановился, не найдя в себе сил подойти ближе, и молча смотрел на представшую его взору картину. Человек не вставал. Он лежал метрах в трех впереди спиной к автомобилю, поджав ноги и свернув спину колесом. Лица его оттуда, где находился Дульцов, нельзя было рассмотреть, но судя по телосложению и одежде, это был взрослый мужчина. Одет он был неопрятно: в черную куртку, порванную сразу в нескольких местах, мятые темно-коричневые брюки и сильно заношенные ботинки.

Дульцов не сводил с мужчины взгляда, пытаясь затаить в себе сбитое дыхание, отчего оно было нервическим, коротким и частым. Ему перестало хватать кислорода, голова закружилась, в глазах начало темнеть, но он как будто боялся вздохнуть полной грудью, пока, наконец, не увидел, что мужчина зашевелился. Чувство глубочайшего облегчения испытал он в этот момент, с его груди как будто сброшены были сковывавшие ее пудовые цепи; он перестал ограничивать свое дыхание и начал громко судорожно глотать воздух, жадно набирая полные легкие.

Отдышавшись Дульцов, сам не зная зачем, захотел вновь вернуться в машину. Он развернулся, но, не сделав ни единого шага, так и остался стоять на месте как вкопанный. Навстречу ему с автоматом наперевес шел полицейский: крепко сбитый мужчина среднего роста, на вид лет сорока пяти, с широким лицом, на котором красовались густые черные усы. Майор по званию, он двигался не торопясь, неуклюжей, но твердой походкой.

– Ваши документы, – приблизившись, строго сказал полицейский, даже и не пытаясь представиться.

– А? – испуганным взглядом посмотрел на него Дульцов. Произнес он это механически, сам не понимая, для чего переспросил то, что и так прекрасно расслышал.

Майор, как будто тоже понял, что его услышали, и казалось, вообще не заметил этого вопросительного восклицания. На его лице не дрогнул ни один мускул, и он молча продолжил настойчиво пристально смотреть на Дульцова, отчего тот совершенно растерялся.

– Да… сейчас…, – кое-как собрав мысли в кучу, вымолвил Дульцов. Засуетившись, он заскочил в машину, второпях отыскал там свое портмоне и, вернувшись к майору, судорожно начал доставать документы. Он совсем ссутулился, опустил голову и не только не смотрел на полицейского, а вообще не мог поднять взгляда. Руки его тряслись и не слушались, так что в попытке достать права, он уронил их на дорогу.

– Блин! – досадливо выпалил Дульцов.

Он наклонился, поднял документы и протянул полицейскому, но тот не спешил брать их у него из рук. Боясь пошевелиться, Дульцов исподлобья посмотрел на майора, который, пробуравив его грозным взглядом, медленно перевел его на водительские права, и только сейчас Дульцов заметил, что права были все измазаны в дорожной весенней грязи. С перепугу он уже хотел было вытереть их о брюки, но вовремя остановился, вспомнив, что в кармане у него всегда есть чистый носовой платок. «Значит, начинаю соображать», – неожиданно подметил про себя Дульцов, поняв, что оторопь, напавшая на него и полностью парализовавшее в первые минуты и тело и разум, постепенно стала проходить. Он достал платок и, еще не вполне подчиняющимися руками, развернул его, аккуратно протер права, после чего свернул и прошелся по ним еще раз чистой стороной. Полицейский взял документы, с самым подозрительным и преисполненным недоверия выражением лица посмотрел на фотографию, потом опять на Дульцова, после чего внимательно изучил права с каждой стороны, и ни слова не говоря направился к своей машине.

Только сейчас Дульцов начал анализировать сложившуюся ситуацию, постепенно формируя для себя целостную картину происходящего. Полицейский автомобиль, к которому направился майор, стоял прямо позади его машины и, по всей видимости, в момент происшествия ехал за ним или стоял неподалеку. Помимо усатого майора, который разговаривал с Дульцовым, в машине было еще двое полицейских. Один остался за рулем автомобиля, а другой подошел к лежавшему на дороге мужчине. Это был худощавый лейтенант лет двадцати, который сидел на корточках возле потерпевшего и что-то у него выяснял, но разобрать что именно, не было никакой возможности. Тут же неподалеку стоял Роман: похоже было, что он уже совершенно успокоился и пришел в себя.

На противоположной стороне дороги находилась остановка, которую уже начали заполнять зеваки. Приблизиться они никак не могли – для этого пришлось бы выйти на проезжую часть, но повинуясь неконтролируемому любопытству, некоторые люди подходили к самому краю тротуара, вставали на носочки и вытягивали шеи, чтобы разглядеть хоть что-то через разделяющий их поток машин. Посмотрев в их сторону, Дульцов на мгновение испытал чувство досады, неловкости и глубокой вины за то, что оказался участником столь неприятного происшествия, но это тяжелейшее состояние души, в перспективе обещающее многое, продлилось всего несколько секунд перед тем, как полностью раствориться во вспыхнувшем в ответ ему желчном отвращении к любопытствующим. Чтобы защитить себя от тягостных переживаний, подсознание Дульцова поспешило переложить вину за сложившуюся крайне неприятную ситуацию на собравшихся зевак, обвинив их в аморальном и безнравственном поведении. Он сдвинул брови, губы его скорчились в мерзкой гримасе. «Повывалили, шею тянут, чтобы только насладиться чужим несчастьем, – думал Дульцов, не замечая как эти мысли начинают уже рождать в нем злобу и агрессию. – Вон сколько за три минуты набежало, сразу обо всех делах забыли. Конечно! Здесь же намного интересней!». Отвернув голову и мельком взглянув на Романа, он поспешил сесть в машину.

Оказавшись в машине, Дульцов повернулся так, чтобы с остановки его никак нельзя было рассмотреть. Он отгородил себя рукой, оперев локоть на руль, и барабаня пальцами по панели, попытался трезво взвесить все обстоятельства, но мысли с трудом складывались в голове.

«С какой скоростью я ех..?», – только на секунду возник у него этот вопрос и даже не успел еще полностью сформироваться, как Дульцов поспешил убежать от ответа. Он до боли сжал глаза, обхватил голову руками, начал трясти ею из стороны в сторону и тихо замычал, пытаясь сбить свои мысли, не думать, забыть этот пугающий его вопрос. У него не получалось и он готов был уже отчаяться, как дверь открылась и в машину сел Роман.

Друзья с минуту молча смотрели друг на друга.

– Что там с ним? – с испуганным выражением лица тихо спросил Дульцов, кивнув в сторону лежащего на дороге человека.

– Не знаю. Вроде бы живой… Не знаю.

– Да что за ерунда! – неожиданно громко произнес Дульцов. – Ты видел, как он выскочил?

– Вообще! – с негодованием произнес Роман. – Откуда-то из-за автобуса, резко выпрыгнул. Я даже понять ничего не успел!

Слова друга и тон, с которым он их произнес, несколько подбодрили Дульцова, и он решился озвучить ключевой вопрос – тот самый, который только что не осмелился задать даже самому себе.

– Как думаешь, какая скорость у нас была? – спросил он еле слышным голосом.

Дульцов знал ответ не хуже Романа, но ответ был заключен глубоко внутри него, в подсознании, и он не мог найти в себе силы осознать его. Он боялся самого худшего и его мозг автоматически блокировал эти сведения, не позволяя их анализировать. И Дульцов задал этот вопрос Роману, в надежде, что тот сделает то, что он сам просто не в состоянии был сейчас проделать – осознает и озвучит ему правду, тем самым или укрепив его дух, или очень сильно пошатнув его. Он совсем опустил голову и посмотрел на друга исподлобья испуганным и умоляющим взглядом, подобно тому, как преступник смотрит на судью в надежде услышать от него только одно – помилование. Сказав же «…у нас была?» Дульцов неосознанно стремился взять Романа в соучастники произошедшего и повлиять, таким образом, на его мнение, чтобы его «приговор» был не такой тяжелый.

– Километров пятьдесят…, – ответил Роман, смотря другу прямо в глаза. – Точно не больше шестидесяти, – добавил он, сделав небольшую паузу, как бы взвешивая свой ответ.

– Ты думаешь? – уже громче, с забрезжившей надеждой в голосе спросил Дульцов.

– Не больше шестидесяти. Точно! – Роман произнес эти слова уверенно и четко, отчего Дульцов заметно приободрился и поднял голову. – А мент-то тебе что сказал? – спросил Роман, увидев, что мысли друга начали проясняться и решив воспользоваться этим моментом, чтобы попытаться вернуть ему конструктивный настрой.

– Документы попросил, – задумчиво ответил Дульцов, и тут же весь сморщился в чувстве глубокой досады. – Зачем я ему документы-то отдал?! Он попросил, а я машинально пошел и отдал, – принялся негодовать он на самого себя.

– Да отдал – и отдал. А что бы ты с ним, спорить стал? Права бы качать начал? – вопросительно и на удивление спокойно заметил Роман. – Нет, тут бы ты никуда не делся – так и так пришлось бы отдать…

В этот момент мимо машины со стороны Романа прошел лейтенант, по-видимому закончив с лежавшим на дороге мужчиной.

– Когда он к мужику подошел, тот ему что-то передал, – сказал Роман, кивая головой на проходящего лейтенанта.

– Что передал?

– Не знаю, я не разглядел. Книжку какую-то.

– Книжку? – озадачился Дульцов, но спустя секунду взволнованно воскликнул: – Надо же скорую вызвать! И дорожную полицию тоже!

– Майор наверняка уже по рации вызвал. Они сейчас вообще должны моментом приехать, – сказал Роман.

Дульцов впал в легкое замешательство. Он поразился логике рассуждений Романа и одновременно был озадачен своей недальновидностью: ясно было, что его друг уже давно пришел в себя и не в пример лучше ориентируется в сложившейся ситуации. При этом он внутренне порадовался тому спокойному тону, с которым Роман произнес эти слова – очевидно он не считал ситуацию такой уж безнадежной, какой она виделась в этот момент ему самому.

Вечерний сумрак быстро окутывал город, и вскоре включили фонари, из-за которых дальше проезжей части и нескольких метров от нее стало трудно что-либо разобрать. Пробки уже не было, и машины проезжали мимо вставших посреди дороги автомобилей, практически не замедляя ход. Друзья успокоились и сидели некоторое время ничего не говоря друг другу, пока Дульцов не прервал тишину:

– Странно, до сих пор лежит, – сказал он, смотря на сбитого мужчину.

– Действительно странно, – согласился с ним Роман, наклонясь влево ближе к Дульцову и вытянув голову, в попытке посмотреть на то, что творилось перед машиной, потому что со своего сидения решительно ничего не мог разглядеть.

Мужчина, между тем, не то чтобы даже не вставал, а, более того, похоже, вообще никак не двигался все это время. Он находился на дороге в прежней своей позе – на боку, свернувшись калачом спиной к машине. И хотя на улице приморозило, и талая вода не разливалась уже в таком количестве, как всего несколько часов назад, когда стояло солнце, но все равно было еще довольно сыро, так что мужчина лежал практически в луже.

Полицейских рядом тоже не было: они все трое о чем-то живо общались в своей машине. Майор сидел спереди, а лейтенант на заднем сидении, выставив голову и плечи вперед, чтобы лучше слышать историю, которую эмоционально рассказывал водитель. История эта, по-видимому, была очень забавная, так как майор периодически начинал весело хохотать, запрокинув голову и широко раскрыв рот, отчего его роскошные усы как будто оживали – они забавно приподнимались и шевелились. Лейтенант при этом тоже расплывался в улыбке и, потряхивая головой, весело хихикал, постоянно искоса смотря на майора, отслеживая его настроение и готовясь в любой момент, чуть что, прервать свой смех.

– Если бы он сам не мог встать, значит наверняка менты бы ему помогли, – размышлял вслух Дульцов. – Но они сидят спокойно в машине, получается, что вроде бы и ничего страшного. Что же тогда он не встает? Может быть он сильно повредился, и они побоялись его трогать до приезда врачей, – от этой последней мысли Дульцову стало нехорошо; глаза его беспокойно забегали, а сердце, не успев еще толком успокоиться, снова заколотилось в груди.

– Что же менты тогда оставили его одного? Если он очень сильно пострадал, вряд ли бы они сейчас так весело болтали у себя в машине, – заметил Роман, что немного успокоило друзей, но все равно никак не объясняло причины, по которой мужчина оставался лежать на дороге.

Вдруг откуда-то справа, на проезжую часть прямо перед машиной Дульцова выскочил молодой парень, лет двадцати, в легкой не по погоде курточке, спортивных штанах, кроссовках и без шапки. Пытаясь согреться, он плотно прижал руки к телу, пряча от холода кисти в карманах трико, отчего движения молодого человека были несколько неуклюжими и топорными, а издалека его вполне можно было принять за безрукого инвалида. Парень остановился метрах в пяти от автомобиля, прямо возле лежавшего на дороге мужчины, и, наклонив голову, внимательно с нескрываемым любопытством изучил его; после этого он обвел многозначительным взглядом машину Дульцова, развернулся, подождал пока проедут движущиеся в противоположном направлении автомобили, и быстро, так же несуразно – не вынимая рук из карманов, перебежал на левую сторону дороги к остановке.

– Во дает! – только и смог произнести Дульцов.

Друзья были обескуражены и удивлены даже не столько самим маневром молодого человека, сколько невозмутимым спокойствием, с которым он проделал его, совершенно не смущаясь того факта, что буквально каких-то тридцать минут назад на этом месте сбили человека. Они дружно посмотрели направо в попытке понять, откуда появился этот парень и почему он решил перейти дорогу таким образом, и им тут же все стало ясно.

Справа от того места где стояла машина Дульцова, прямо напротив остановки общественного транспорта располагался большой торговый комплекс. Завлекая покупателей, он сверкал сейчас огнем множества вывесок разнообразных цветов, форм и размеров. Чтобы попасть от остановки к магазину или наоборот, требовалось пересечь широкую четырех полосную проезжую часть с достаточно интенсивным двусторонним движением, пешеходный переход через которую находился метрах в шестидесяти дальше впереди, на перекрестке со светофором. Похоже было, что молодого человека совершенно не устроил вариант дойти до перекрестка, дождаться там зеленого сигнала светофора и, перейдя дорогу, идти столько же в обратном направлении, и он решил поступить более рационально – срезать путь и пройти напрямую. Для этого нужно было пропустить поток машин слева, добежать до середины дороги и, дождавшись пока откроется окно в потоке автомобилей, движущихся справа, перескочить на другую сторону. При этом проскочивший сейчас мимо них парень был далеко не единственный, кому такой способ перейти на другую сторону казался более привлекательным. От торгового комплекса к краю проезжей части напротив остановки вела широкая хорошо утоптанная в снегу тропинка – похоже, данный маршрут пользовался популярностью.

На этой тропинке возле самой дороги стояла сейчас низенькая старушонка в шерстяном платке и аккуратном, хотя и невероятно старом, темно-зеленом пальто. В одной руке у нее была небольшая женская кожаная сумка, а в другой – полиэтиленовый пакет с какой-то ношей. Выйдя к проезжей части, она пребывала в некотором замешательстве, не зная, что предпринять дальше. Старушка крутила головой, смотря то на другую сторону дороги (на остановку, куда ей требовалось попасть), то на светофор, где находился пешеходный переход, то на полицейскую машину, по-видимому, несколько ее смущавшую.

– Сейчас пойдет, – сам не веря до конца своему предположению, сказал Роман, не отрываясь смотря на старушку, в то время как Дульцов достал свой мобильный телефон и начал что-то в нем настраивать.

И действительно, подождав в сомнении еще с минуту, старушка решила перейти дорогу напрямик, справедливо полагая, что полицейские вряд ли в состоянии ей хоть как-то навредить, да и к тому же, в этот раз ей не надо было стоять посреди проезжей части между двумя оживленными потоками, так как машина Дульцова перекрыла целую полосу, создав на дороге прекрасный островок безопасности. Уличив момент, когда в потоке машин образовалось достаточное окно, бабушка, не спеша, сильно заваливаясь во время ходьбы то на одну, то на другую ногу, прошла по дороге и остановилась перед машиной ровно на том месте, где только что стоял парень в спортивных штанах.

Увидев, что старушка все же решилась на переход, Дульцов открыл свою дверь и, выйдя из машины, стал снимать на камеру ее перемещения. Заметили происходящее и полицейские – усатый майор выскочил вместе с лейтенантом из автомобиля и поспешил наперерез старушке.

– Здесь запрещено переходить улицу! – приближаясь к бабушке, сказал майор, стараясь сделать так, чтобы его слова прозвучали как можно более громко и внушительно, но при этом все-таки и не слишком грубо.

Но старушка даже не обернулась. Демонстративно игнорируя полицейского, она продолжила ждать, пока выдастся хорошая возможность перейти через встречный поток автомобилей. Своим полным безразличием к его требованию бабушка совершенно вывела майора из себя; он ускорил шаг, быстро достиг старушки, решительно обошел ее и встал прямо впереди, загородив ей весь обзор своей широкой фигурой.

– Вы слышите?! Здесь запрещено переходить улицу! – исступленно повторил майор с прежней громкостью, несмотря на то, что лицо старушки находилось сейчас только в нескольких сантиметрах от его рта. Было заметно, что он не привык видеть подобную реакцию (вернее, ее полное отсутствие) на свои слова, совершенно растерялся и не знал, как повести себя в такой ситуации. Он навис над старушкой, в негодовании уставившись на нее сверху вниз своими выпученными глазами, а его широкое идеально круглое лицо налилось краской и приобрело такой яркий, и даже бардовый цвет, что он поразительно стал похож на синьора помидора, который почему-то устроился на службу в органы внутренних дел.

Устрашающий вид и поведение стража порядка, однако же, нисколько не смутили старушку, потому что она разверзлась на майора такими выражениями, что тот совершенно опешил и, отстранившись назад, лишь удивленно на нее уставился. Проведя ошеломленному полицейскому краткий курс этики общения с пожилыми дамами, бабушка развернулась и, тоже уже порядком заведенная, пошла через дорогу к остановке, на этот раз не дожидаясь пока появится окно в движущемся потоке и вообще не глядя по сторонам. Она шла тем же неспешным, заваливающимся шагом, под дружный аккомпанемент автомобильных клаксонов, уверенно и нисколько не смущаясь останавливая возле себя проезжающие машины.

Майор с совершенно потерянным выражением лица молчаливо проводил ее взглядом. Вид у него был как у человека, который решительно ничего не понимает, но к его несказанной радости, судьба очень удачно подкинула ему счастливый подарок – обернувшись, он обнаружил рядом с собой лейтенанта. Лицо майора резко преобразилось: удивленно поднятые брови опустились и нахмурились, приоткрытые губы сомкнулись, сложившись в недовольную гримасу, голова запрокинулась назад, а подбородок приподнялся.

– А ты что рот разинул?! – гневно прокричал он лейтенанту. – Беги скорее вон тех останавливай! Не видишь что ли, что у тебя там уже целый табун собрался?!

Получив нагоняй от майора, перепуганный лейтенант поспешил на другую сторону дороги, к тропинке, где на обочине действительно уже успело столпиться несколько человек. Воодушевленные примером старушки, они стояли в ожидании возможности проделать аналогичный маневр.

Дульцов перестал снимать и сел назад в машину, откуда Роман продолжал с интересом наблюдать, как лейтенант пытался направить людей к светофору.

– Да здесь настоящую переправу устроили, – воодушевленно заметил Дульцов. – Посмотри, какую тропу в снегу протоптали. И никого даже не смущает, что здесь только что человека сбили – все-равно напрямик идут.

– На пешеходном переходе меньше людей стоит, чем здесь, – согласился с ним Роман. – Видал, как старушка с майором разобралась? – широко улыбнулся он.

– Бабулька дает! – тоже развеселился Дульцов. – Задала она ему.

В этот момент в конце улицы послышалась сирена, а через минуту машина скорой помощи уже стояла напротив автомобиля Дульцова. Из машины вышли два врача – мужчины, один из которых был на вид лет тридцати, другой несколько моложе. К старшему из них сразу же подошел майор и, передав ему небольшого размера книжку, начал что-то рассказывать. К тому времени, когда он закончил свой рассказ, молодой врач уже успел приготовить носилки; довольно небрежно подняв и переместив на них сбитого мужчину, вместе со своим старшим коллегой они отнесли его в машину. После этого врачи остались в карете скорой помощи, которая почему-то никуда не уезжала, а так и продолжила стоять на проезжей части. Лейтенант был занят регулированием пешеходного движения, и рядом с майором на улице совершенно никого не было. Подметив это, Дульцов быстро вышел из машины и направился прямо к майору.

– А что же они не уезжают? – спросил он, подходя к майору и кивая головой в сторону машины скорой помощи.

– Ждут, пока приедет дорожная полиция, – неохотно ответил майор и, явно не желая продолжать разговор, отвернул голову в сторону – туда, где лейтенант пытался справиться с нерадивыми пешеходами.

Но Дульцов вышел не для того, чтобы просто задать этот вопрос и так легко сразу сдаться. Посмотрев в том же направлении, что и майор, он задумчиво заметил:

– Да-а. Здесь, похоже, надо уже пешеходный переход устанавливать – место-то проходное.

– Да не говори! – эмоционально вырвалось у майора и он, вдруг удивившись такой своей реакции, вопросительно посмотрел на Дульцова.

– Перебегают через дорогу, а здесь такое движение интенсивное, – продолжил Дульцов как ни в чем не бывало, не смотря на майора и будто вообще не заметив его замешательства. – А потом так и получается…, – кивнул он в сторону машины скорой помощи. – И скорость-то у меня была не больше пятидесяти километров в час.

Все это время Дульцов говорил как бы в сторону, но вдруг повернулся к майору и неожиданно спросил:

– А вы сзади нас ехали?

– Да, – также быстро ответил майор, застигнутый врасплох быстрым вопросом.

– Скажите, пожалуйста, вашу фамилию.

– Зачем? – спросил майор. Такой поворот беседы обескуражил его: голос полицейского стал громче и агрессивнее.

– Вы видели, как все произошло, – сказал Дульцов, смотря на майора жалостливым взглядом. – Если вы сейчас уедете, то у меня просто не будет свидетелей. Все, кто стояли в пробке и могли бы подтвердить, что мужчина резко выскочил прямо перед моей машиной, разъехались. Если и вы сейчас уедете, то просто не останется свидетелей происшествия, которые могли бы подтвердить, как все происходило на самом деле, – повторился он, стараясь усилить значение своих слов.

Поведение Дульцова уже разительно отличалось от того, которое было в момент первого разговора с майором сразу после происшествия. Сейчас он смотрел на полицейского прямо, заметно ободрившись и расправив плечи; голос его стал уверенней и даже тверже; но вместе с тем общался он без малейшего намека на равенство между ними – очень вежливо и учтиво.

– Зачем вам мои показания? – заволновался майор, отчего его усы начали как-то странно подергиваться. – Приедет дорожная полиция и все зафиксирует: что столкновение произошло в левом ряду; что пешеход находится в пятидесяти метрах от пешеходного перехода; проверят тормозной путь… Что вы переживаете?

– Но у меня больше нет свидетелей! Получается, что с одной стороны буду я, а с другой этот мужчина. И все! – не унимался Дульцов с видом сильнейшего беспокойства. – Вы же могли бы подтвердить, что он прямо перебегал через дорогу и что я затормозил сразу, но расстояние было слишком маленькое. Скажите, пожалуйста, вашу фамилию.

– Четвертая смена, П-ский участок, – нехотя произнес майор, давая интонацией голоса и выражением лица понять Дульцову, что это все, чем он может ему помочь, и фамилию тот от него не дождется.

Но Дульцову знать фамилию майора было совсем не нужно. Более того, он даже и не собирался запоминать смену и участок патруля. Дульцов уже давно записал номер патрульной машины, в которой ехали полицейские, да и к тому же зафиксировал майора на видео во всей его красе, когда тот, раскрасневшись, пустился в перепалку со старушкой. Найти майора по номеру машины и видеосъемке не составило бы никакого труда. Несмотря на это, Дульцов сделал вид, что очень огорчился отказу майора, но подчиняется его воле, и с нотками разочарования в голосе, спросил:

– А что с мужчиной-то случилось?

– Да кто его знает, – несколько ослабив бдительность, опрометчиво брякнул майор, но тут же понял, что выказал сейчас свою полную некомпетентность как стража порядка. И как обычно бывает, когда человека ловят на том, что он плохо делает свою работу, майор принялся судорожно оправдываться, излагая все, что приходит в голову и наговаривая при этом много лишнего. – Вернее… что-то он… на ногу жаловался…, – сбивчиво продолжил полицейский, но чувствуя, что его оправдания звучат крайне невнятно, вдруг вспыхнул: – Да он пьяный вдрызг – что с ним будет-то?!! – совершенно потеряв голову, выпалил майор.

– А что это за мужик-то вообще? – тут же спросил Дульцов прежним своим спокойным и кротким голосом, будто бы последней эмоциональной вспышке майора не было вовсе.

– Так у него же паспорт с собой был. Спроси вон у врачей, я его им передал! – раздражительно отрезал полицейский, всей душой стремясь только побыстрее избавиться от дотошного собеседника, создающего ему такой сильный эмоциональный дискомфорт.

– Спасибо, – произнес Дульцов с улыбкой, и направился к машине скорой помощи. Он даже и не рассчитывал услышать столько полезной информации.

Подойдя к микроавтобусу, Дульцов открыл одну из задних дверей и заглянул внутрь. Мужчин лежал прямо посредине на каталке, а рядом с ним справа на сидениях сидели врачи и играли в карты. Они явно не ожидали чьего-либо появления, потому что, увидев Дульцова, бросили свою игру, дружно подскочили и принялись впопыхах освобождать левую ногу сбитого мужчины от одежды.

– Ну и перегар у вас здесь! – сказал Дульцов, оглянувшись.

В машине действительно стоял густой, насыщенный запах переработанного спирта. Его концентрация была настолько сильной, что находясь на улице и дыша до этого свежим вечерним воздухом, Дульцов даже как будто увидел, физически ощутил эту волну тяжелого зловонного духа, вывалившую из открытой машины и окутавшую его с головы до ног.

– Это не мы. Это он! – будто оправдываясь, спешно отреагировал молодой парень.

Говоря это, он показал на сбитого мужчину: тот лежал с закрытыми глазами, совершенно неподвижно протянувшись вдоль носилок, так что можно было бы даже посчитать его мертвым, если бы глубокое ровное дыхание, сопровождающееся громким сопением, не свидетельствовало о безмятежном сне его обладателя.

– Майор сказал, что он вам его паспорт передал, – сухо произнес Дульцов, смотря на старшего врача. – Можно я взгляну на него?

– Конечно. Вот, – врач отпустил ногу мужчины и достал из кармана своего халата паспорт, который был вдет в довольно плотную корочку и от того с виду походил чем-то на небольшую книжку.

Мужчина по паспорту оказался Иваном Михайловичем Щепкиным. Дульцов внимательно просмотрел документ и, сфотографировав на телефон заинтересовавшие его листы, отдал паспорт врачам, которые, к тому времени уже успев понять, что требовалось их собеседнику, совершенно успокоились, позабыли про лежавшего мужчину и, усевшись как и прежде, в нетерпении ждали когда он закроет двери, чтобы продолжить игру.

Вернувшись в машину, Дульцов увидел, что Роман разговаривает по телефону.

– Да, у нас тут небольшие сложности. … С Артемом. … Даже не знаю. … Я подъеду и все расскажу. … Марина, ну давай не сейчас. … Пока, – торопливо завершил разговор Роман. Еще общаясь с супругой, он заметил довольное выражение лица Дульцова, и ему не терпелось узнать, что же такое произошло, что в корне изменило его настроение. – Ну, что тебе сказали? – спросил Роман с неподдельным интересом.

– Все не так плохо! – обнадеживающе проговорил Дульцов с сияющей улыбкой на лице. – Ждем дорожную полицию.

Глава вторая

I

Дома Романа ждали к семи, и, не дождавшись от него вестей, в девятом часу Марина позвонила ему сама. Она может и не стала бы беспокоить мужа лишний раз, если б на этом не настояла мама Романа, которая не столько переживала за сына, сколько была задета кажущимся внешним безразличием своей невестки к тому обстоятельству, что ее супруг задерживался с работы неизвестно где уже больше чем на два часа. Кроме того остывала ее прекрасная запеченная курица, которая, как было всем уже хорошо известно, в холодном состоянии теряла весь свое особый вкус и была уже «не та», что очень удручало Юлию Романовну, стремившуюся блистать во всем и не устающую это постоянно подчеркивать.

Юлия Романовна и Леонид Федорович познакомились еще в школьные годы – их семьи жили в небольшом городке в N-ской области по соседству друг с другом. Молодые люди испытывал взаимную симпатию и в старших классах начали встречаться. Когда же по окончанию школы Леонид Федорович ушел в армию, Юлия Романовна пообещала дождаться возвращения суженого. И дождалась. Отслужив, Леонид Федорович вернулся, и они расписались, а уже через год у супругов Майских родился их первенец – Максим. Вскоре Леонид Федорович окончил техникум, и ему предложили место машинистом на только что построенном в N-ске заводе, а в придачу пообещали выделить в областном центре квартиру. Майские переехали не раздумывая. Леониду Федоровичу работа нравилась и удавалась, но и Юлия Романовна не осталась без дела на новом месте. Устроив Максима в детский сад, она поступила в институт, а по его окончании в нем же и осталась работать на хозяйственной должности.

Семейная жизнь Майских была устроена вполне себе нормально. Леонид Федорович имел самый, что ни на есть легкий и покладистый характер. Не требовательный в быту, трудолюбивый и спокойный он в меру своего желания помогал жене по хозяйству и, не смотря на то, что очень любил иногда пропустить рюмочку-другую, всегда слушался ее, когда она ограничивала его в выпивке. Конечно, имелись у него и не вполне положительные качества, такие как абсолютная пассивность и безынициативность, но это, в самом деле, были сущие пустяки и он вполне мог бы считаться идеальным мужем, если бы не главная его слабость – Леонид Федорович любил хаживать на сторону. Причем делал он это на редкость неосторожно, так, что несколько раз умудрялся на улице столкнуться с женой лоб в лоб, нежно держа при этом под ручку совершенно не знакомую ей девицу. Подобные встречи выливались в домашние разборки, заканчивающиеся, как правило, краткосрочными карательными мерами со стороны супруги, которые, впрочем, Леонид Федорович охотно принимал, изобразив для проформы чувство глубокого раскаяния вперемешку с негодованием и несогласием со столь «суровым» наказанием. Такие случаи могли бы повторяться бесконечно, но однажды чуткое самолюбие Юлии Романовны было ранено особенно сильно. Это произошло, когда на одной из таких случайных встреч она была не одна, а в компании своей коллеги из института, которая лично была знакома с Леонидом Федоровичем. Оскорбление без свидетелей Юлия Романовна еще могла стерпеть, но оказавшись в такой ситуации в присутствии коллеги ее чувства были задеты как никогда раньше, и она, в тот же день забрав сына, ушла жить на квартиру к своей двоюродной тете.

Когда супруга ушла из дома, Леонид Федорович вдруг осознал, насколько сильно он уже привык к своему размеренному и устоявшемуся образу жизни и как тяжело и неудобно вести хозяйство одному. Он стал регулярно ездить к ней в надежде на прощение, но все было напрасно – поначалу Юлия Романовна не желала даже слушать его. Но потом, когда прошли первые эмоции, трезво рассудила, что он все-таки был ее муж, отец ее ребенка, и хотя и увлекался другими женщинами, но не всерьез, и уходить от нее явно не собирался. В итоге после длительных переговоров Юлия Романовна все-таки дала согласие на возвращение домой при условии, что подобного больше никогда не должно повториться, хотя этого даже и не требовалось – не на шутку перепуганный Леонид Федорович на этот раз сам себе зарекся, что больше никогда с любовницами ни в публичных местах, ни на улицах показываться не будет. Больше таких ситуаций не повторялось, а со временем Леонид Федорович и вовсе остепенился и гулять перестал.

Если же не брать во внимания эти не совсем приличествующие обстоятельства, то можно с уверенностью сказать, что жизнь семьи Майских протекала благополучно. На работе очень ценили профессиональные качества Леонида Федоровича; кроме этого и Юлия Романовна, работая в институте, имела неплохую зарплату. Вместе они получали не намного, но все же больше, чем их друзья и знакомые, а что еще нужно человеку для простого житейского счастья?

Первые большие изменения в жизни их семьи произошли, когда Максим окончил школу и по примеру отца ушел в армию. Леонид Федорович с Юлией Романовной вдруг ощутили себя очень одинокими. Дома стало тихо: сын служил далеко на границе и не имел возможности навещать родителей; в их жизни появилось много свободного времени, оказавшимся при ближайшем рассмотрении вакуумом, который нечем было заполнить. Эти новые для них ощущения одиночества, пустоты и бессмысленности существования были невыносимыми и уже через несколько месяцев супруги с трепетным волнением узнали о беременности Юлии Романовны. К тому времени ей уже было под сорок, и она заранее все досконально обдумала, прежде чем решиться на этот шаг, но все равно на протяжении всей беременности Юлию Романовну не покидало чувство сильного беспокойства, изредка перерастающее даже в панический страх.

Ребенка родители ждали с упованием – он должен был вернуть их жизни вдруг утраченный смысл, что, впрочем, вскоре и произошло. Уже с первых дней, как счастливые супруги узнали о грядущем событии, их жизнь стала круто меняться, наполняясь радостными предчувствиями, приятными заботами и мечтами. Юлия Романовна начала регулярно ходить в больницу, купила весы и увлеклась правильным питанием, а Леонид Федорович взял на себя львиную долю хозяйства, включая уборку и варку, охотно выполняя любые капризы жены, даже те, которые были откровенно надуманными. Все преисполнилось надеждами для будущих родителей: большую часть времени они пребывали в хорошем настроении, улыбка не сходила с их лиц, на работе только и было разговоров, что о грядущем пополнении семейства и связанных с этим событиях – все вокруг как будто оживилось, завертелось. Перед сном счастливые супруги, изучая книжку с перечислением и подробным описанием всевозможных имен, думали о том, как назовут ребенка, не обходя своим вниманием даже такие, заранее проигрышные варианты, как Дорофей и Юстина. В эти упоительные минуты они предавались мечтаниям, размышляя о том, как малыш будет постепенно расти, взрослеть на их глазах и безмерно радовать тем самым своих родителей. Жизнь Леонида Федорович и Юлии Романовны наполнилась смыслом задолго до того, как на свет появился сам Роман.

Максим Майский вернулся из армии как раз в тот период, когда первые бессонные месяцы новоиспеченных родителей остались позади, и радость от появления отпрыска не была уже омрачена для них никакими бытовыми неудобствами. Майский сразу устроился слесарем на фабрику, где работал отец, но пожив в отчем доме некоторое время, и быстро поняв, что все внимание родителей теперь переключилось на младшего брата, а ему уже стоило бы подумать и о собственной семье, в один момент собрался и уехал работать вахтовым методом в соседнюю северную область.

Через несколько лет, после отъезда старшего сына из дома, в стране началась перестройка, перевернувшая жизнь Майских с ног на голову. Предприятия-потребители продукции завода, на котором работал Леонид Федорович, остались в другом государстве, и производимый на нем товар оказался не востребован. Завод разорился и был полностью остановлен, а весь производственный персонал уволен.

Помимо работы на фабрике, Леонид Федорович никогда ничем другим не занимался: отдав любимому делу десятки лет своей жизни, он и помыслить не мог, что огромный завод, на котором работали тысячи людей вдруг, в одночасье станет не нужен, и вместе с ним окажутся не нужны его профессиональные навыки. Выйдя на биржу труда вместе с сотнями людей подобной квалификации, Леонид Федорович, совершенно потерялся. Работая урывками слесарем, разнорабочим на стройке, охранником – он занимался всем, что только попадалось под руку, но так и не смог на закате своей активной деятельности найти себя. С трудом и нетерпением дождался он наступления пенсионного возраста.

Юлии Романовне до пенсии оставалось десять лет, когда в стране начались перемены, но являясь по натуре женщиной волевой и характерной, она смогла встроиться в новую систему и найти себя. Во многом этому способствовал случай: на волне перехода к рыночной экономике существенно вырос интерес к высшему учебному заведению, где она работала – за короткое время средний руки хозяйственный институт превратился в престижный экономический университет. Но кроме этого удачного обстоятельства, Юлия Романовна сама была не промах и, воспользовавшись моментом, сумела показать, что может мыслить по-современному, и те ценности, которые возникли в новом государстве, ей совсем не чужды, а даже напротив – очень близки. К тому времени, когда подошел ее пенсионный возраст, она уже была секретарем ректора университета, и ни у кого не возникало мысли отправить ее на пенсию.

Все эти изменения коренным образом трансформировали взаимоотношения супругов. Конечно, полномочия Леонида Федоровича как главы семьи и раньше были ограничены, но пока он работал на заводе и зарабатывал достаточно, чтобы достойно содержать всю семью, он всегда им оставался и если только был не согласен с каким-нибудь решением, то решение не принималось. Сейчас же, находясь на пенсии, в то время, когда Юлия Романовна продолжала работать и получала вполне себе приличные деньги, главой семьи Леонид Федорович перестал являться даже номинально. Прекрасно помня, как муж в молодости мучил ее своими походами на сторону, о которых он сам давно уже успел позабыть, Юлия Романовна овладела супругом полностью, и его мнение для нее сейчас почти ничего не значило.

Будучи отстраненным от всех решений и не имея ничего, что могло быть необходимо супруге кроме своего присутствия рядом с ней, полного ей повиновения и утверждения, таким образом, ее власти, Леонид Федорович был глубоко несчастен. Испытывая неумолимую грусть по времени, когда он был востребован на работе и принимал активное участие в жизни семьи, Леонид Федорович начал пить. Правда зимой его частично останавливали упреки Юлии Романовны и он с нетерпением ждал лета, чтобы побыстрее перебраться на дачу и там в полной мере придаться тоске.

Дача была отдушиной Леонида Федоровича. После нескольких лет работы на заводе ему дали голый участок в пригороде, где он собственноручно выстроил баню и основательный дом, в котором при желании можно было жить и зимой. Леонид Федорович благоустроил дачу на зависть многим соседям, и она воплощала собой в чистом виде его творческие, архитектурные и строительные способности, была тем местом, где он реализовывал себя безо всяких ограничений. После выхода на пенсии он проживал на даче почти все время с апреля по октябрь. Только здесь, занимаясь хозяйством и приводя участок в порядок, Леонид Федорович порой испытывал еще чувство глубокого удовлетворения, которое теперь посещало его все реже и оттого становилось ярче и желаннее. Иногда даже, проработав целый день с самого утра и до позднего вчера, ложился он в кровать упоенный своими трудами, не приняв ни рюмки, и ясно становилось у него в голове – понимал он, что тоже для чего-то существует и мучительные мысли не терзали ему душу. Но так было редко: с жадностью накинувшись и в несколько первых дней переделав все дела, потом Леонид Федорович занимался тем, что парился в бане и крепко пил.

Между тем жизнь постепенно утрясалась. Роман вырос, поступил в институт; когда же дело дошло до свадьбы с Мариной, Юлия Романовна предложила молодым остаться в их квартире на первое время, обещая при этом помочь невестке с ребенком, пока малыш не подрастет. Конечно, она несколько лукавила и под обещанием помочь с ребенком подразумевала по большей части устные рекомендации и советы, не собираясь жертвовать ни работой, ни своим свободным временем. Более того, Юлия Романовна внутренне вообще не хотела, чтобы Марина переезжала жить к ним, но мысль, что дом покинет любимый сын, была для нее невыносима. Помня о том времени, когда Максим ушел в армию, и они остались с мужем вдвоем, она решилась на эту жертву со своей стороны.

Первое время, пока Марина и родители Романа привыкали друг к другу, все было более-менее спокойно; но в ком не сыщешь пятен? Очень быстро выяснилось, что трехкомнатная квартира не такая уж и большая, чтобы в ней смогли спокойно проживать четверо взрослых людей с маленьким ребенком. Атмосфера накалялась, чему в большей степени способствовала Юлия Романовна, которая болезненно реагировала на любые попытки нарушить ее размеренный образ жизни, придираясь к невестке по каждой мелочи и изматывая ее постоянными претензиями и недовольством. Но инициировать расселение никто не решался – это означало бы первое время жить на чемоданах и перебиваться у родственников.

Ситуация несколько нормализовалась когда Алина пошла в детский сад, а Марина вернулась на учебу в университет и параллельно устроилась на работу в одну проектную компанию, но общее терпение подходило к концу. Казалось, достаточно было уже незначительного катализатора, чтобы подвигнуть всех на решительные действия.

– Что сказал? – спросила Юлия Романовна у вернувшейся в зал Марины, которая выходила на кухню, чтобы поговорить по телефону с Романом.

– Сказал, что у них какие-то дела.

– Он один?

– С Дульцовым.

– И когда приедет?

– Не сказал.

– Вот так, – обратилась Юлия Романовна к сидящей напротив нее старушке в светлом узорном платье из плотной ткани и накинутым на плечи пуховым платком. – Стараешься, готовишь – а толку? Все остынет и никто не оценит, – сказала она, и кроме досады, в ее голосе послышались нотки раздражения и даже злости.

– Разогреете, Юлия Романовна. Делов-то на три минуты, – по-старчески успокаивающе ответила старушка.

– Нет, запеченную курицу нужно сразу есть – если она остынет, то это уже совсем не то получается, – авторитетно заявила Юлия Романовна. – Во-первых, из нее вытекает сок, и мясо становится суше, во-вторых, размягчается корочка и на вкус она уже не такая хрустящая и аппетитная, а в-третьих, прогревается она второй раз все равно не так равномерно, как при запекании.

– Я помню, как-то попробовала вашу курицу – очень вкусная и сочная получается, – выразила свое согласие старушка.

Эта низенькая, довольно уже пожилая женщина была соседкой Майских по лестничной площадке. Она состояла в хороших отношениях с Юлией Романовной и Леонидом Федоровичем и иногда заходила вечером, чтобы поболтать о чем-нибудь. Сегодня она тоже заглянула в гости, вовсе не зная о намечающемся мероприятии, а увидев накрытый стол, хотела было поскорее удалиться, однако ее уговорили ненадолго остаться, сообщив, что виновник застолья все равно еще не объявился.

– И Максим тоже где-то потерялся, – сказала Юлия Романовна, смотря на свои наручные часы. – Марина, позвони ему, спроси, когда он будет?

– Юлия Романовна, я предупредила его еще утром, во сколько все собираемся, – произнесла Марина, которая действительно уже звонила сегодня Майскому и не видела смысла докучать ему лишними звонками. Слова ее звучали спокойно, без малейшего намека на несогласие со свекровью, а лишь только с еле уловимой, ненавязчивой просьбой в голосе понять ее.

– Я не понимаю, тебе что – сложно позвонить? – раздраженно посмотрела на нее Юлия Романовна.

– Юля, ну зачем? Ты же знаешь Максима – он всегда приходит на час позже, – вмешался Леонид Федорович, который до этого момента молча сидел на диване и, не подавая вообще никаких признаков присутствия, слушал разговор. В интонации и лице его изобразилось сейчас недоумение вперемешку с возмущением, но возмущение какое-то безобидное, безадресное. Всем своим видом он показывал, что тоже не видит смысла звонить сыну, и, похоже, искренне хотел донести эту очевидную для него мысль своей супруге.

Леонид Федорович относился с большой симпатией и трепетом к Марине. Он очень сильно сблизился с ней за все те годы, пока она сидела с маленькой Алиной дома, и они втроем проводили друг с другом по целым дням. Именно чтобы помочь и поддержать невестку он решился озвучить свои мысли в этот раз, несмотря на столь чреватое для него расхождение во мнении с супругой.

Услышав слова мужа, Юлия Романовна даже не взглянула на него, но в тоже время и не стала настаивать на своем требовании. Не касаясь больше этой темы и посчитав, видимо, инцидент вполне исчерпанным, она снова обратилась к старушке, которая, казалось, пребывала сейчас в некотором смущении от того, что стала невольной свидетельницей столь неприятной ситуации.

– Вы слышали – часовые пояса хотят объединить? – сказала ей Юлия Романовна, как ни в чем не бывало.

– Да. А нас на одно время с К-ком перевести, – быстро подхватила старушка, обрадовавшись возможности начать разговор на отвлеченную тему.

– Это что же делают?! Как в организме все нарушают – на целый час время назад переводят! – возмутилась Юлия Романовна.

– Хотят меньше часовых поясов сделать, – сказала старушка.

– Да, да, да. Объединение поясов… на час ближе к Москве… А я плевать на них хотела! Всю жизнь солнце вставало в одно время, а сейчас, вдруг, решили, что нужно на час ближе к Москве сделать. Ведь это же природа, весь организм перестраиваться должен! Для меня, например, это вообще ужас. А представьте у кого маленькие дети? Каково им такие изменения переносить – надо еще час спать, а на улице уже рассвело.

Всю свою речь Юлия Романовна говорила громко, экспрессивно, расставляя акценты на отдельных словах, так что на первый взгляд могло показаться, что этот вопрос был для нее очень значимым и принципиальным. Но достаточно было присмотреться чуть-чуть внимательней, чтобы заметить, что внутренне она оставалась, похоже, совершенно безразлична к этой теме: несмотря на протестное и гневное смысловое содержание ее монолога, в голосе ее не прозвучало ни одной по-настоящему чувственной агрессивной нотки; дышала она по окончании такой эмоциональной речи размеренно и ровно, а глаза, хоть и были приоткрыты более чем обычно, но вместо блеска и огня в них отражалось холодное спокойствие.

После окончания речи Юлии Романовны в комнате стало тихо: никто из присутствующих не знал ни чем ответить, ни для чего вообще стоило бы вступать с ней в полемику. Вдруг образовавшуюся тишину разрушил громкий и резкий звук дверного звонка. Марина встала и быстрым шагом направилась в коридор открывать дверь, а вместе с ней подскочила и побежала вслед за мамой Алина.

– Приехал, наконец-то, – сказала Юлия Романовна.

– Ой! я пойду, пожалуй, – засуетилась соседка. Вставая, она, следуя непременной старческой привычке, повернулась и посмотрела на кресло, где только что сидела, желая удостовериться, что случайно не оставила чего-нибудь.

– Что вы! Зачем же вы уходите? Поужинайте вместе с нами, – принялась останавливать ее Юлия Романовна.

– Нет, нет. У меня еще стирка сегодня дома – я и так уже засиделась, – поспешила успокоить ее старушка и, попрощавшись с Леонидом Федоровичем, вышла в коридор. Юлия Романовна тоже встала и проследовала за ней, решив соблюсти приличия и проводить гостью.

Оказавшись в коридоре, пожилая соседка надела свои тапочки и, попрощавшись со всеми, кое-как выбралась из квартиры на лестничную площадку. Сделала она это с заметным трудом, потому что в узкой прихожей, в которой разминуться и двум взрослым людям составляло уже проблему, раздевался только что вошедший мужчина.

В свои сорок семь лет мужчина выглядел от силы на тридцать пять: щуплый, невысокого роста, худощавый, с детским выражением лица – он вызывал у человека видевшего его впервые странные эмоции, похожие одновременно на жалость и какое-то неясное смущение. Мужчина снимал ветровку, но делал это очень странно: сначала он освободил из рукава свою левую руку, а потом, наклонившись на бок, слегка подпрыгивая на месте и подергивая телом вверх-вниз, скинул куртку с правой, умело поймав ее этой же рукой в воздухе. Сняв, таким образом, ветровку, мужчина повесил ее на вешалку и развернулся. На нем был одет простенький свитер кремового цвета и черные, выглаженные в безупречную стрелочку брюки. Но особенно бросалось в глаза то, что у него полностью отсутствовала кисть левой руки, а вместо нее на окончании предплечья виднелся большой, давно уже зарубцевавшийся шрам, отчего те эмоции жалости и смущения, которые возникали в душе у человека, первый раз с ним повстречавшегося, усиливались и сливались вместе, формируя какое-то странное чувство неудобства за себя перед этим мужчиной.

– Здравствуй Максим, – подчеркнуто официально поприветствовала сына Юлия Романовна. – А мы тебя уже давно ждем.

– Да-а-а… Мне надо было бумаги подготовить, – принялся объясняться Майский. – Пойду завтра по поводу пенсии разбираться.

Майский лукавил. На самом деле он еще утром сделал все свои дела, и с обеда был совершенно свободен, но он терпеть не мог начало любых застолий и всегда старался прийти несколько позже, когда собравшиеся уже пообвыкнутся немного, возможно чуть-чуть выпьют, разговорятся и обстановка станет более раскрепощенной. Так ему было спокойнее и комфортнее: он садился на свое место и потихоньку вникал в уже, как правило, не на шутку разгоревшиеся дискуссии. При этом Майский прекрасно знал, что в семье ни для кого не был секретом истинный мотив его опозданий, но все равно каждый раз придумывал в оправдание какую-нибудь вескую причину.

– Не переживай – ты не опоздал. Рома еще не приехал, – с колкой иронией в голосе заявила Юлия Романовна.

– Так вроде бы в семь договаривались? А сейчас уже полдевятого, – удивленно посмотрел на Марину Майский.

– Где-то задерживается, – отозвалась Марина. С этими словами она прижалась спиной к стене, чтобы дать Майскому возможность выйти из прихожей и пройти в зал.

У Юлии Романовны и Леонида Федоровича была трехкомнатная квартира, но располагалась она в старом панельном, возведенном еще в советское время и для советских людей доме, и по площади вполне соответствовала однокомнатной квартире современной постройки. Прямо в прихожей справа находилась дверь на кухню, и любому, кто хоть только переступал через порог, открывалось совершенно все, что там происходило. Кухня была совсем крохотная, квадратная, явно не рассчитанная на всю ту технику, без которой невозможно представить себе современное хозяйство. Из мебели в ней находились только миниатюрный квадратный стол со стульями, несколько шкафчиков и мойка; почти все остальное место занимали печка, холодильник и стиральная машинка, которую, как ни старались, никаким образом не удалось разместить в ванной. Более-менее комфортно на кухне могло расположиться два человека, и при всем желании невозможно было сесть за стол впятером. Пару раз, правда, домочадцы пробовали собираться за ужином вместе, но тогда все сидели совершенно скованные, следя за каждым своим движением, боясь не только пошевелиться, но даже просто оторвать руки от тела, и всегда подобные попытки заканчивались перевернутыми стаканами, выроненной едой и всеобщим раздражением. Поэтому ели всегда по очереди, в два захода: сначала Юлия Романовна и Леонид Федорович, а затем Роман, Марина и Алина.

Сразу за кухней, также направо, находился зал, а дальше коридор разделялся надвое подобно букве «Т» – в каждом конце которой было по одной спальной комнате. Раздельные ванная и туалет располагались между спальнями; двери их выходили в малый коридорчик и особое неудобство здесь заключалось в том, что туалетная дверь находилась прямо напротив входной. Часто получалось так, что пока в туалете кто-то занимался естественными делами в гости приходил кто-нибудь, кого не было необходимости пускать дальше прихожей. В таком случае у находящегося в уборной горемыки было два варианта: или продолжать сидеть в туалете, дожидаясь пока гость не уйдет и стараясь при этом издавать как можно меньше звуков, или, набравшись смелости и спрятав книжку с кроссвордами за пояс, выйти и выдать себя прямо на милость стоявшего в прихожей человека под звучный аккомпанемент сливающейся из бочка воды. В общем, планировка квартиры была далеко не самая удачная, но самая что ни на есть типичная.

Разойдясь в коридоре с Мариной, Майский прошел в зал. Эта была прямоугольная комната, оклеенная довольно свежими и не потерявшими еще своей яркости зеленоватыми обоями. Прямо напротив входа в зал имелось одно окно и дверь – они выходили на лоджию и были завешаны симпатичными шторами в цвет обоев. Вдоль правой стены стоял массивный деревянный сервант с большой нишей внизу, в которой находился телевизор. Через стеклянные дверцы серванта проглядывалась разнообразная посуда, а его боковые полки, не имевшие дверец, были заставлены книгами, иконами и семейными фотографиями, среди которых попадалось много черно-белых. Слева ближний угол был пустым, а в дальнем находился шкафчик высотой до пояса с двумя выдвижными полочками; на этом, с виду сильно потрепанном и по фасону очень старом шкафчике, стояла ваза с засушенными декоративными цветами. На стене слева прямо посредине висела картина, изображавшая позднюю осень в деревне: здесь было нарисовано три дома и небольшая церквушка на берегу подернутой льдом речки. Под картиной, почти вплотную к стене стоял диван. По всему было видно, что диван этот повидал жизнь: некогда яркая зелено-желтая обшивка на нем выцвела и приобрела невнятный серый цвет, сидение было уже хорошо вдавлено, а при посадке даже небольшого по комплекции человека он издавал жалобные скрипы. К дивану был приставлен большой прямоугольный стол, до этого находившийся в углу слева и выставленный специально для сегодняшнего ужина. У коротких его краев с каждой стороны стояло по креслу (из того же что и диван гарнитура), а у длинного спинками к серванту – два стула. Между стульями и сервантом на полу, в проходе были разложены листы бумаги, цветные карандаши и фломастеры.

В комнате находился сейчас только один Леонид Федорович, сидевший на диване в дальней его стороне. Это был невысокий и довольно крепкий мужчина, лет уже за шестьдесят, с хорошими, густыми волосами, подернутыми благородной сединой и довольно аккуратно постриженными. На нем были одеты черные брюки и темно-коричневая рубашка в клеточку, настолько плотная, что ее вполне можно было носить за место кофты. Он сидел, твердо поставив обе ноги на пол, и смотрел телевизор. Его натруженные руки лежали локтями на коленях и были соединены в замок; кожа на них огрубела и сильно высохла, ее прорезали глубокие трещины, свидетельствующие о перенесенных в прошлом обморожениях. Начисто выбритое лицо Леонида Федоровича выглядело уставшим; оно слегка припухло, под глазами были водянистые мешки, а на щеках и носу красно-лиловыми сеточками вырисовывались то тут, то там лопнувшие капилляры. Но пробивающийся еще на скулах здоровый румянец красноречиво говорил, что не всю жизнь зарабатывал он себе такой вид, а это лишь следы последних, особо трудных для него двадцати лет. Из-под густых бровей Леонид Федорович смотрел в телевизор тоскливым и уставшим взглядом, но, почувствовав, что кто-то показался в межкомнатном проеме, повернулся и приподнял голову. При виде сына лицо его прояснилось, губы дрогнули в улыбке, а в глазах отразилась сильная внутренняя любовь.

– Привет, – сказал Майский, заходя в зал. Он прошел, поздоровался за руку с привставшим для приветствия отцом и тоже сел на диван, но с другого края – с ближней к коридору стороны.

Вслед за Майским в комнату вошли женщины. Юлия Романовна прошла в кресло, стоявшее на дальнем торце стола, устроившись прямо напротив входа в зал; Марина села на один из стульев, с которого она могла контролировать играющую возле нее на полу Алину.

На накрытом чистейшей белой скатертью столе уже стояло два салата, тарелка с разнообразной мясной и сырной нарезкой, бутылка водки, бутылка красного вина и ваза с фруктами: яблоками, мандаринами и бананами. Все было нетронуто, кроме уже открытого вина, но похоже и его еще не удалось никому попробовать, потому что аккуратно сервированная на столе посуда была совершенно чистая.

– А что ты так решил завтра идти по поводу пенсии разбираться? – обратилась Юлия Романовна к Майскому, когда все уселись.

– Снова выплаты снизили.

– Как это? Еще обрезали?! – вдруг встрепенулся Леонид Федорович. Известие, по-видимому, очень его взволновало.

– Не обрезали – в три раза сократили! – с возмущением в голосе произнес Майский. – Это просто издевательство какое-то…

Он завелся и хотел еще что-то продолжить, но Леонид Федорович, не удержавшись, прервал его своим вопросом:

– Так у тебя же, кажись, вот только суд закончился? – с тревожным видом спросил он у сына.

– Как только? Два года назад, – поправил его Майский. – Это еще в Я-ске началось. Тогда вдвое пенсию урезали, и я пошел в суд. Три года в суде бумажки из ящика в ящик перекладывали – и ничего! Выплаты оставили на том же уровне… Хм, – ухмыльнулся он после небольшой паузы. – Помню, судья мне на процессе говорит: «Все по закону, и выплаты ваши соответствуют полагающимся в таких случаях». Я у нее тогда еще уточнил: «Но хотя бы больше они снижаться не могут?», а она мне: «Ниже установленной судом величины ваши выплаты быть не могут». В глаза мне глядела и так спокойно, уверенно это заявляла, – голос Майского наполнился злобой и ненавистью. Он уставился воспаленным и отрешенным взглядом в одну точку на столе. Тот разговор с судьей, который он помнил во всех деталях, вновь явственно предстал сейчас перед ним и бередил душу. – Теперь сюда в N-ск выплаты перевели – и снова все порезали. В три раза сократили – да просто откровенно обдирают!

– А почему сократили?

– Не знаю! Пришел вчера получать пенсию, а там копейки начислили. Пять тысяч! Вот как на них можно жить?!

– И что теперь думаешь делать? – сухо и строго спросила у Майского Юлия Романовна, желая, наконец, прекратить жалкие причитания сына и своим вопросом и тоном разозлить, морально подтолкнуть его к действию.

– Пойду завтра в пенсионный фонд, но уж точно так это не оставлю, – решительно повернулся к ней Майский. И действительно настрой матери будто бы передался ему: в его голосе и взгляде исчезло сейчас то растерянное негодование, которое хорошо просматривалось прежде, а каждая следующая фраза придавала ему еще больше уверенности, звуча все тверже и убедительней. – Посмотрим, что они мне там плести будут. Я уже по этой части специалист не хуже их самих. Слава богу, подковался за эти годы.

Сказав это, Майский с какой-то особенной решимостью потянулся к вазе с фруктами, взял из нее банан и, прижав его к груди предплечьем левой руки, правой принялся суетливо и неловко очищать от кожуры.

– Фрукты-то надо было почистить, – увидев неуклюжие жалкие действия Майского, вдруг всколыхнулась Марина, будто укоряя саму себя в недосмотре, и, взяв вазу, быстро вышла с ней на кухню.

Несколько минут все сидели молча уставившись в телевизор, но никто не смотрел и не вслушивался в то, что там передавали – каждый думал о своем. Вскоре вернулась Марина: в руках она держала широкую тарелку, на которой были уложены нарезанные бананы, очищенные и разделенные на дольки мандарины и четвертинки яблок, с аккуратно вырезанными сердцевинами. Воздух в комнате наполнился свежим и соблазнительным ароматом только что разрезанных фруктов, и все присутствующие, уже порядком проголодавшиеся от длительного ожидания, дружно разобрали себе кто что.

– Смотрел… ц-ца… вчера передачу, – смачно причмокнув, начал Леонид Федорович, аппетитно разжевывая несколько мандариновых долек зараз. – Предлагают… ц-ц… Ленина вынести из мавзолея… т-ца… и по этому поводу даже закон какой-то особенный принять.

– Да об этом уже двадцать лет говорят, – с раздражением в голосе отозвалась Юлия Романовна. – И одни только разговоры.

– А чего ты завелась-то? – насторожился Леонид Федорович; резкая реакция супруги невольно смутила и встревожила его, так что он даже перестал жевать. – Я просто сказал, что передачу вчера видел.

– Все эти передачи – одно по одному. Что тут думать то: давно уже надо убрать.

– Убрать? – включился в разговор Майский.

– Да убрать.

– И куда ты предлагаешь его убрать?

– Как куда? Похоронить, конечно.

– Зачем?

– Что значит зачем? – нахмурилась Юлия Романовна.

– То и значит – зачем хоронить?

– Затем что это ненормально, когда в самом сердце страны лежит, как на витрине, мертвое тело.

– А может для кого-то этот человек как личность, как символ имеет большое значение? – заметно возвысив голос, сверкнул глазами Майский.

– Пусть имеет. Я же не предлагаю его памятники сносить. Я говорю о том, чтобы убрать тело и придать земле.

– Да зачем убирать?! – совсем вспылил Майский. – Может быть, тебе он глубоко безразличен – я это вполне допускаю, но никто же не заставляет тебя ходить и смотреть на него. Тело не на улице – в здании находиться. Лежит да и лежит себе – что тебе не нравится?! – уже требовал он от матери ответа.

– Мне не нравится то, что человеческое тело не погребено как полагается – по христианским обычаям, – уверенно и четко выговорила Юлия Романовна, считая, по-видимому, приведенный довод совершенно неоспоримым и нисколько не поддаваясь соблазну по примеру сына перейти к разговору на повышенных тонах.

– И только? – несколько успокоившись, насмешливо оскалился Майский. – А что значит: «погребено по христианским обычаям»?

– Ты прекрасно знаешь, что это значит, – грозно взглянула на сына Юлия Романовна.

– Нет, не знаю, – продолжал стоять на своем Майский.

– Это значит – предано земле.

– То есть согласно христианской вере мертвое тело должно быть зарыто в землю?

– Обязательно.

– Интересно, – ехидно ухмыльнулся Майский. – А когда ты в Св-ское ездила поклониться святым останкам, тебя не смущало, что тело не предано земле, как «полагается по христианским обычаям»? – обратился он к матери, сделав особенный акцент на слове «полагается», желая подчеркнуть необязательность этой нормы с точки зрения самой же церкви.

– Ха-ха-ха! – натужно засмеялась Юлия Романовна. – Ты сравнил, конечно, канонизированного святого с антихристом! – парировала она в пылу, вовсе не поняв сути иронии сына.

– Конечно, это абсолютно несопоставимые личности, – заметил Майский уже совсем спокойно: почувствовав силу своей позиции, он перестал горячиться. – Ленин – величайший деятель, идеи которого даровали такие свободы и равенство между людьми, которые до него русский человек и во сне не мог себе представить; и святой – имя и дела которого совершенно никому не известны, – тут он прищурился и, заглянув матери прямо в глаза, спросил: – Как, кстати, звали этого святого? Остатки которого лежат в Св-ском?

Это, конечно, был нокаут: Юлия Романовна замялась, решительно не зная, что ей ответить. Рожденная в Советском Союзе она, как и подавляющее большинство граждан, не была верующей – у нее вполне хватало забот и без религии. Когда же Союз рухнул, и в образовавшемся духовно-идеологическом вакууме стала набирать силу пропитанная душистым ностальгическим ароматом христианская религия Юлия Романовна, не любившая отставать от модных тенденций, принялась активно внедрять ее в свою жизнь и в жизнь своей семьи. Она накупила и обставила дом иконами, изучила все церковные праздники, начала читать молитвослов и даже на старости лет повела мужа под венец, что ей настоятельно рекомендовали сделать для укрепления брака. К этому же периоду жизни Юлии Романовны относилась и предпринятая ею вместе с набожной старушкой-соседкой поездка в поселок Св-ское, в находящийся там мужской монастырь, с целью посетить святые мощи и получить от них божественную благодать. Это паломничество действительно запечатлелась у нее в памяти и по приезду домой она и вправду некоторое время пребывала в более приподнятом, нежели обычно, расположении духа; но со временем волна всеобщего интереса к религии ослабла, и Юлия Романовна тоже заметно к ней охладела. Она упорно продолжала называть себя верующей, носила крестик и каждый год на пасху появлялась в церкви, но вспомнить хотя бы даже имя святого, мощи которого посещала, была сейчас не в состоянии.

Молчание опасно затянулось. В отчаянии Юлия Романовна уже хотела взорваться, но раздавшийся звонок разрядил обстановку и Марина, больше других обрадовавшись ему, буквально побежала открывать дверь.

II

– Ну наконец-то. Все уже заждались, – сказала Марина входившему в квартиру Роману. Выглядел он уставшим: плечи его ссутулились, глаза припухли, а во взгляде читалась слабость и безразличие.

– Пришлось чуть-чуть задержаться, – произнес он, с облегчением опустив свою сумку на стоявший в прихожей стул и начав разуваться.

– Попали в аварию, – добавил Дульцов, вошедший сразу вслед за Романом. Голос его звучал бодрее и на лице была улыбка, но вид он имел почти такой же замученный.

– В аварию? – взволнованно переспросила Марина и посмотрела на мужа.

– Да так, Артем чуть-чуть машину помял, – постарался ответить Роман как можно более беспечно, всем своим видом показывая, что ничего страшного не произошло и ей не о чем беспокоиться.

– Ладно, потом расскажешь. Проходите, – позвала их Марина. Слова мужа успокоил ее, да и к тому же все, похоже, были живы и здоровы.

Друзья разделись и первым делом прошли в зал. Поздоровавшись там с присутствующими и обменявшись дежурными фразами, они направились мыть руки на кухню, где находилась сейчас одна Марина, ожидавшая, пока разогреется курица.

– На работе как, нормально посидели? – спросила она у мужа, который, подойдя к раковине, принялся тщательно намыливать руки.

– Хорошо. Выпили чуть-чуть, посмеялись… Дворник-то у нас что, уже не работает?

– Не знаю. Я его, наверное, уже с месяц не видела. А что ты спрашиваешь?

– С крыши все кусками валится! Нас сейчас с Артемом чуть льдиной не пришибло. Здоровенная глыба, килограмм под тридцать, метрах в трех от нас свалилась.

– Надо в домоуправление сходить! – беспокойно сказала Марина. – Сейчас страшно будет с Алиной гулять выйти. Пусть нового тогда нанимают, но крышу-то надо очистить.

– Обязательно схожу в ближайшие дни, – заверил ее Роман. Он закончил мыть руки и отошел от раковины.

– Как, Артем, у тебя дела? – спросила Марина, и тут же вспомнив про аварию, сходу добавила с участливым видом: – Машину сильно разбил?

– Не-е-ет. По машине-то там мелочи…

– Как бизнес?

– Тьфу, тьфу, тьфу – хоть бы не сглазить, – ответил Дульцов, символично плюнув три раза через левое плечо.

– Я-ясно… Давайте, приходите скорее.

Сказав это, Марина улыбнулась, взяла блюдо с разделенной на куски курицей и выложенной вокруг вареной картошкой и вышла из кухни.

– Да, повезло тебе конечно с женой. Она замечательная девушка, – добродушно произнес Дульцов. – Если я когда-нибудь решу жениться, то лучшего варианта для себя и желать бы не мог.

Роман слушал его, молча улыбаясь: он прекрасно знал, что это было чистейшей правдой и ему льстили искренние слова друга.

Дульцов помыл руки и, осмотревшись по сторонам, в поисках чего-нибудь, чем он мог бы сейчас их вытереть, увидел на стене два полотенца, висевших на крючках, приделанных к резной деревянной досточке. Полотенца были красивые: совсем новые, белоснежные, тщательно выглаженные, с рисунком, имитирующим старинную русскую вышивку. Дульцов хотел уже было взять одно из них, но почему-то остановился.

– Я вытру руки? – спросил он, обращаясь к Роману.

Роман вопросительно, как-бы не понимая, о чем его спрашивает Дульцов, посмотрел сначала на друга, а потом на полотенца.

– Конечно.

Дульцов взял одно из них и принялся тщательно вытирать руки.

– Я в гостях так же однажды взял полотенце на кухне, – начал он с усмешкой. – Меня остановили в панике: «Ты что делаешь?!». «Что такое?» – спрашиваю я, а мне говорят: «Это декоративное полотенце. Для красоты висит», – вытерев руки, Дульцов положил полотенце на стол. – Нет, ну ты мне скажи, зачем вешать на кухне полотенце, которым нельзя вытирать руки? Чтобы потом каждого гостя, пожелавшего им воспользоваться, одергивать и предупреждать, что «этими полотенцами нельзя вытираться»? – вопрошал он, смотря на Романа, который слушал его с внимательным видом и улыбкой на лице.

В этот момент дверь на кухню открылась и в комнату зашла Юлия Романовна.

– Я за холодцом, – зачем-то объяснила она причину своего появления, прошла через всю комнату и, взяв с подоконника тарелку со студнем, хотела уже было пойти в зал, но посмотрев на стол, остановилась на полпути. – А кто брал полотенце? – сердито обратилась она к Роману. – Я же сто раз просила не трогать их – они здесь для красоты висят!

Дульцов совершенно опешил. Он взглянул на Юлию Романовну, но увидев ее строгий укоризненный взгляд, не решился признаться и вопросительно посмотрел на Романа. Роман, в это время еле сдерживал себя, чтобы не рассмеяться; заметив же, что Дульцов уставился на него с растерянной миной, спохватился и, постаравшись изобразить серьезное выражение лица, обратился к матери:

– Мама извини, совсем забыл.

Юлия Романовна недовольно глянула на сына, который безуспешно пытался погасить в себе чрезмерную веселость, и ничего не сказав, вышла из кухни.

– Зачем ты это сделал? – негодующе спросил Дульцов, подождав, пока уйдет Юлия Романовна.

– Что именно?

– Зачем ты сказал, что полотенцами можно вытереться?

– А что мне надо было тебя одернуть и сказать: «Нет, Артем, не смей вытирать руки этими полотенцами – они висят здесь для красоты»?

– Да! Именно это тебе и надо было сказать! – с укором произнес Дульцов.

– Ладно, успокойся! Ты же все равно тут ни при чем оказался… Иди, наверное, за стол, а я сначала пойду переоденусь, – сказал Роман, который все еще стоял в рубашке, галстуке и рабочих брюках.

Выйдя из кухни, он направился в спальню, а Дульцов прошел сразу в зал и сел в свободное кресло прямо напротив Юлии Романовны. Напитки к этому времени уже были разлиты и все успели наложить себе на тарелки салаты и нарезку, но никто еще не ел.

Майский с серьезным видом рассказывал что-то присутствующим.

– …Всегда покупаю Щ-ские, – говорил он. – Они держат марку.

– Да, мы тоже всегда эти семечки берем, – согласилась с ним Марина. – Действительно самые вкусные.

– И вот я взял упаковку, пришел домой, попробовал – а их щелкать невозможно; вкус и запах такой слежавшийся, затхлый. Я тогда еще про себя удивился: «Это же Щ-ские. Совсем на них не похоже, никогда раньше у них плохих семечек не было». Семечки я выкинул, а на следующий день в машине услышал по радио объявление: «Внимание! Производитель семечек Щ-ские предупреждает – на рынке появилась подделка!».

– Это что получается – семечки подделали? – удивился Леонид Федорович, как бы усомнившись в услышанном.

– Почему нет? Марка пользуется популярностью – их в киосках раскупают, а семечки других производителей никто не берет. Может даже это конкуренты и сделали, – ответил Майский, несколько раздраженный тем недоверием к его словам, которое он уловил в голосе отца.

– Да ну. Разве так можно? – засомневалась Марина.

– А в чем сложность? Нанес на упаковку такой же рисунок и развез по павильонам. Проще простого!

– А как же авторские права?

– Авторские права на что? На дизайн упаковки семечек? Я сильно сомневаюсь, что Щ-ские свою упаковку запатентовали. Да и вообще, ты в какой стране живешь? У нас людей за многомиллиардные мошенничества не сажают, а ты хочешь, чтобы за копирование упаковки семечек осудили. Сделали такую же, а на обороте, где мелкими буквами название фирмы написано, по-честному указали свое наименование. Ни один покупатель на это название смотреть не будет, а юридически не придерешься, – заключил Майский значительно, но тут же смешался, услышав справа от себя громкий демонстративный хохот Дульцова.

Майский и Дульцов питали друг к другу взаимную неприязнь, и в силу своих характеров, никто из них не пытался это хоть как-то затушевать. Наоборот, они всячески подчеркивали свою враждебность и при любом удобном случае старались посильней поддеть один другого. Майский завидовал успеху Дульцова: он очень нервничал, когда слышал о каком-нибудь крупном его приобретении или очередной благополучно проведенной сделке, злорадствовал, узнавая о провалах, и совершенно искренне желал ему неприятностей. Во многом этому способствовала нескромность и самодовольство Дульцова, который всегда любил подчеркивать и преувеличивать свои успехи, усиливая этим и без того очевидную разницу в доходах между ними. От этого при общении с ним Майского мучили и преследовали ощущения собственной никчемности и превосходства Дульцова. И чтобы избавиться от этих, невыносимых для него мыслей, он неосознанно успокаивал себя тем, что ставил его ниже себя в моральном плане. Майский с огромным удовольствием узнавал о любых безнравственных поступках или отрицательных чертах характера Дульцова – это давало ему единственную возможность оправдать свою никчемность на фоне его успеха. Дульцов, в свою очередь, совершенно не уважал Майского, которого он считал бесхарактерным слабаком и нытиком. При этом из-за своей горячности и несдержанности не в силах был игнорировать несознательные попытки Майского унизить или поддеть его и в ответ вел себя по отношении к нему надменно, даже грубо, чем только подливал масла в огонь.

Все время, с того момента как Дульцов зашел в зал, Майский будто вовсе не замечал его присутствие за столом, хотя тот и сел ближе всех к нему. Он демонстративно игнорировал его, повернувшись полу боком и придав своему телу совершенно неестественное положение; когда же услышал смех Дульцова, развернулся и зло посмотрел на него из-за плеча.

– Что тут смешного? – процедил сквозь зубы Майский.

– Вот он… ха-ха… мне… хах… так же сказал! – кое-как проговорил Дульцов, заливаясь от смеха. Он хохотал даже как-то чересчур громко и весело, совершенно не пытаясь и, похоже, даже не желая себя сдерживать, а когда немного успокоился, то увидел, что все присутствующие смотрят на него в недоумении. – Ха-х… Дело в том… что я хорошо знаю владельца фирмы, которая выпускает Щ-ские, и недавно с ним виделся, – принялся объяснять причины своего столь внезапно возникшего и такого громкого смеха Дульцов. Делал он это будто бы вынуждено, подчиняясь правилам хорошего тона, при этом периодически обращаясь ко всем присутствующим, кроме Майского, который, тем не менее, слушал его внимательно, хотя и с явным недовольством. – Владелец мне рассказал, что последняя их крупная партия семечек залежалась на складе, испортилась, и по идее ее надо было выкидывать. Это грозило фирме большими убытками. С другой стороны, если бы они выпустили на рынок некачественный товар, то испортили бы свою репутацию и наверняка потеряли бы многих клиентов, что также отразилось бы на прибыли компании. Ситуация казалось безвыходной, но владелец фирмы придумал гениальный ход. Они расфасовали всю залежавшуюся партию и развезли ее по магазинам и оптовым базам, а параллельно пустили рекламу по радио – то самое объявление, о котором говорил сейчас Максим. Своей рекламой они сказали: «посмотрите как популярна наша продукция – ее даже подделывают; но мы заботимся о наших потребителях и, не жалея никаких денег, запустили сейчас это предостерегающее объявление, только чтобы предупредить своих постоянных покупателей». Они избавились от залежавшегося некачественного товара, получили вместо убытков прибыль, и при этом не только не лишились постоянных покупателей, но еще и привлекли новых за счет уникальной рекламной акции!

Говоря последнюю фразу, Дульцов смотрел Майскому прямо в глаза, с важным видом человека намного более сведущего и понимающего истинное значение вещей. Внутри него все торжествовало от осознания того, что он при всех выставил Майского полным дураком и сделал это, улыбаясь ему в лицо. Майский сидел совершенно взбешенный; он тяжело дышал и еле сдерживал в себе гнев.

В этот момент в комнату зашел Роман, который уже переоделся в трико и футболку и выглядел заметно посвежевшим. Счастливое свойство молодости – когда хватает каких-нибудь десяти минут отдыха, чтобы вновь набраться сил и приободриться, каким бы уставшим и разбитым ты себя не чувствовал.

– У вас здесь весело. Артема даже в спальне слышно, – сказал Роман с улыбкой.

Он сел на стул между матерью и женой и все принялись за еду, предварительно выпив за новые начинания. Через некоторое время среди собравшихся установилась неспешная беседа. Роман рассказал про свой последний рабочий день, после чего Юлия Романовна поделилась произошедшими сегодня с ней на работе событиями. Леонид Федорович ничего не говорил, и все больше ел, почти не переставая жевать, так что было непонятно, слушает ли он вообще проходивший за столом разговор. Марина тоже ничего не рассказывала, но в отличие от Леонида Федоровича проявляла искреннюю заинтересованность беседой, то и дело, оживляя ее своими меткими замечаниями и интересными вопросами. Дульцов упомянул в двух словах про произошедшую с ними по пути аварию (ничего не сказав при этом про сбитого им человека), и поделился подробной информацией о своей последней сверхприбыльной инвестиции в земельный участок. К этому времени Майский успел уже успокоиться, так что воспринял известия об очередном успехе Дульцова более-менее сдержанно. Он знал также, что раз участок был сегодня продан, то на днях друзья начнут совместное предприятие, и ему не терпелось выяснить, чем они собирались заняться.

– Какие сейчас планы? – поспешил обратиться Майский к брату, как только Дульцов закончил описание своей сделки.

– Купим лес и повезем его в Китай; там продадим, наберем товара и назад, – сказал Роман.

– Какой лес?

– Кругляк.

– А с продавцом договорились?

– Да.

– И покупатель в Китае есть?

– Да, у Артема уже отлаженная схема.

– Когда за лесом поедите? – Майский задавал свои вопросы быстро, со странным, необычным любопытством, как будто желая подловить Романа на каком-нибудь из них.

– За лесом поедем уже завтра.

– А что сюда повезете?

Роман хотел было ответить, но вдруг в разговор включился Дульцов, которому уже порядком надоел этот безостановочный допрос Майского.

– Да оттуда все что хочешь можно везти: мебель, вещи, лекарства, автомобильные шины… да все что угодно, – уклончиво ответил Дульцов.

– А ты уже ездил? – спросила его Марина.

– Да. И не раз.

– Ну и как, прибыльно?

– Конечно прибыльно, – несколько бесцеремонно усмехнулся Дульцов ей в ответ.

Дульцов был завсегдатаем этого дома, и поэтому чувствовал себя вполне раскованно. Он говорил мило-развязно, так что слышавшие его впервые могли бы оскорбится, но исключительно из-за непонимания. Те же, кто знал его хоть сколько-нибудь продолжительный период времени, не могли и подумать посчитать его тон за оскорбление.

– Давайте тогда за удачную поездку! – подняла свой бокал Юлия Романовна и все дружно последовали ее примеру.

Юлия Романовна имела довольно таки приличный рост, сухощавое телосложение, и, в общем, выглядела лет на шестьдесят с небольшим. Одета она была сейчас в длинную по щиколотки темную юбку из плотной ткани и белоснежную блузку, которая очень освежала ее лицо. Из украшений на ней присутствовали сережки, одно массивное кольцо на безымянном пальце правой руки, и бусы; все это являлось набором, и сделано было из серебра в сочетании с черными камнями матового оттенка. Лицо ее из-за природной худобы не потеряло еще былой силуэт, и имело черты довольно резкие и угловатые: скулы четко вырисовывались на щеках, а тонкий, длинный, с небольшой горбинкой нос выступал вперед и загибался кончиком несколько книзу. Глаза и губы у нее были подкрашены, правда чуть ярче, чем это требуется для женщины ее возраста; короткие обесцвеченные волосы она тщательно уложила в объемную прическу, но их было немного, отчего та казалось какой-то чересчур воздушной, прозрачной.

Вполне соответствуя внешне своему реальному возрасту, Юлия Романовна выглядела при этом довольно презентабельно. И главную роль здесь играла ее привычка контролировать положение тела и выражение лица. Ни на мгновение Юлия Романовна не позволяла себе расслабиться и даже сейчас за столом в семейной обстановке все движения ее были тщательно выверены. Аккуратно поддевая небольшое количество салата на вилку, она медленно подносила его ко рту, не пригнув при этом головы даже на сантиметр и держа спину идеально прямо. Такая постоянная, доведенная до автоматизма осанистость визуально прибавляла ей как минимум сантиметров пять в высоту, но в тоже время создавала ощущение какой-то излишней манерности поведения, а некоторые, особенно закомплексованные собеседники, даже склонны были расценивать это как признак высокомерия по отношению к ним.

– Как вы относитесь к предложению объединить часовые пояса? – когда все выпили, спросила Юлия Романовна глядя прямо на Дульцова и, казалось, адресуя свой вопрос лично ему.

Она могла разговаривать на одну тему целый день, обсуждая ее с каждым, кого встречала. Это было привычка, связанная со спецификой ее трудовой деятельности. Являясь секретарем ректора, Юлия Романовна старалась быть милой с людьми, ожидающими приема, всегда пыталась разговорить собеседника и, надо признать, это у нее хорошо получалось. Она была из тех людей, которые очень любят завести какую-нибудь тему для беседы, придать ей насыщенность и жизнь своим эмоциональным обсуждением, и обязательно обозначить при этом собственную, далеко не принципиальную, но, как правило, очень выверенную позицию. Ее ценили в том числе и за это – своей энергетикой и вполне приветливой манерой общения она могла разговорить и раскрепостить любого собеседника и посетители заходили к ректору уже заранее с несколько лучшим настроением. Зная это, ректор, даже если и не был занят, все равно хоть ненадолго, но старался задержать визитеров в приемной, чтобы они разговорились, и их бдительность несколько притупилась. Выслушав же к концу рабочего дня множество различных точек зрения на одну и ту ж проблему, Юлия Романовна формировала в итоге вполне объективное мнение, и похоже было, что сегодня на работе она весь день обсуждала переход региона в другой часовой пояс.

– К переводу часов? – уточнил Дульцов, перед тем как ответить. – Двояко. С одной стороны с Москвой разница уменьшилась, да и с К-ским краем одно время станет: тому, кто часто туда ездит даже часы переводить не надо будет. С другой – вечером темнеть на час раньше начнет, это, конечно, минус. Наверное, я больше против – и так солнца не видим, а если еще и часы перевести, так вообще ночь будет в восемь часов наступать.

– Вот и я про то же! – эмоционально поддержала его Юлия Романовна. – Очевидных выгод от этого перевода никаких – а что с организмом делают! Как насчет биологических часов? Ведь они синхронизированы с текущим временем. Вся жизнедеятельность организма настроена на работу в таком режиме, а сейчас вдруг сбивают все эти настройки не понятно с какой целью… Вы, молодые, сильно этого не ощущаете, а кто постарше тот хорошо чувствует. Это нарушает природный ритм человека!

Юлия Романовна обосновывала свою позицию энергично, уверенно и с явным энтузиазмом, желая блеснуть своими глубокими знаниями вопроса перед Дульцовым. Ей особенно импонировала его манера общаться: он разговаривал с ней прямо, смело высказывая свою точку зрения, и в отличие от большинства ее знакомых не стремился избежать спорной ситуации. Это еще больше разжигало желание Юлии Романовны утвердить свой авторитет в его глазах. Но в середине ее речи Дульцов начал улыбаться, а когда она закончила говорить, то он уже почти смеялся. На фоне ее наполненной эмоциями протестной речи его реакция выглядела странной и даже неприличной, но он не мог ничего с собой поделать. Заметив, что такие сильные эмоции Юлии Романовны не соответствуют серьезности обсуждаемого вопроса, который на самом деле был пустяковым, он понял, что экспрессия, наполнявшая всю ее речь, была абсолютно искусственной и не в состоянии был сохранить серьезного выражения лица.

– Так это один раз перевести – и навсегда, – сказал Дульцов, немного успокоив свою веселость. – Ведь еще совсем недавно мы вообще время два раза в год переводили, и ничего – не умерли.

– Да, но раньше по такому неестественному, искаженному времени мы жили только в летний период, а сейчас планируется перейти на него совсем, – Юлия Романовна нисколько не смутилась ни смешкам Дульцова, ни его тоном. Она парировала ему на удивление быстро и заученно, от нетерпения чуть не перебив его на полуслове, и стало очевидно, что она была готова к этому доводу и уже заранее знала, что на него следовало ответить.

– Это все вопрос привычки. Если сейчас перейти на одно время, и прекратить, наконец, все эти изменения, то вот увидите – года через два никто не захочет ничего менять и все будут довольны.

Юлия Романовна замолчала, не зная, что ответить. Наконец она улыбнулась и веселым голосом сказала:

– Знаете, есть два типа людей: жаворонки и совы.

– Есть такое, – с доброжелательным видом согласился с ней Дульцов.

– Но вот я почему-то утром – сова, а вечером – жаворонок, – попыталась свести разговор к шутке Юлия Романовна. Шутка была не особо к месту, но вполне забавная и сама по себе: все развеселились и засмеялись.

– Знаете, что к нам премьер приехал? – спросил Роман, когда смех немного поутих.

– Нет, – сказал Майский.

– Я бы и сам не знал. Шел сегодня с работы, а меня полицейский остановил. Оказывается, какой-то форум сегодня, всю П-скую оцепили, пришлось крюк давать.

– Да-да. Днем на каждом перекрестке по патрульной машине стояло. Говорят, что в городе полицейских не хватило, так что даже дополнительные отряды с А-ска вызывали, – сказал Дульцов с насмешкой.

– Да кому он нужен?! – неожиданно пылко включился в разговор Леонид Федорович. – Толку-то что приехал. Встретятся сегодня узким кругом с местными князьями, поговорят, судьбы наши порешают и уедет. Живут элитой, для себя, а народ – отдельно. Платят вроде людям деньги какие-то, да и ладно, а то, что они там уже всю страну разворовали, так это никого не волнует…, – в этот момент Леонид Федорович вдруг осекся, потому что Юлия Романовна больно наступила под столом ему на ногу. Он повернул голову и прочитал в ее лице явное недовольство его чрезмерной активностью, но вошедшего в раж Леонида Федоровича уже невозможно было остановить – давно уже не высказывал он того, что так сильно у него накипело. – Разворовали! – с еще большей убежденностью повторил он, смотря прямо на супругу. – Сначала отдали все заводы кучке олигархов; вся страна, миллионы людей строили, а разделили среди сотни человек. А сейчас посмотри, как все раздирается. Дорвались до власти, рассадили везде своих знакомых и родственников, выборы фактически отменили – и держатся. Прицепились, присосались как паразиты и страну на дно тянут. А самое главное – мы ничего сделать не можем. И по этому же принципу так стали поступать на всех уровнях. Думают: «А что, если у премьера друг детства по спортивной секции за несколько лет из никому не известного тренера по дзюдо становится миллиардером, сидя на подрядах у государственных компаний – так и мне можно». Вот это откуда! Вот почему нормальным считается, когда жена мэра, миллиардерша, сделала свое состояние на застройке города, которым руководит ее муж…, – выразив свою последнюю мысль, не на шутку заведенный Леонид Федорович вдруг понял, как все это до боли, до беспомощности ясно и совершенно очевидно. Он нервически засмеялся, но уже через секунду его смех неожиданно прекратился, и в лице отразились досада и ненависть. – Все об этом знают, везде это, повсюду, но никто ничего не делает. Ведь это недопустимо в цивилизованном мире, это судебно наказуемо должно быть! А посмотрите на наши министерства. Из семнадцати министров – пять связано родственными узами; каждый третий – родственник! Да еще какие родственники – муж с женой. Юля, ты же помнишь, – обратился он к жене, которая сидела, держа голову абсолютно прямо, и с виду оставалась непроницаемой, – много было чего в советском союзе, и хорошего и плохого, но того, чтобы министрами были муж с женой, даже представить себе невозможно было. Это сразу бы попало под общественное осуждение. И боялись, боялись этого самого общественного осуждения. Вот о чем я! Текущая власть ставит себя выше людей: они творят то, что хотят, не считаясь ни с законами, ни с конституцией, ни с моральной стороной вопроса, ни с народом!

Все молчали. Марина (единственная кто смотрела Леониду Федоровичу в глаза) внимательно слушала, периодически понимающе кивая головой, Юлия Романовна так и не шелохнулась все это время, Дульцов откинулся на спинку кресла, и тоже, кажется, о чем-то размышлял, а Майский сидел угрюмый и мрачный, опустив голову и водя вилкой по своей тарелке, рисуя ею какие-то невидимые узоры.

– Да, сейчас конечно не советский союз, – начал Роман, когда отец остановился, – и власть не принадлежит народу – это точно. Но появились другие возможности, открылись новые пути. Если ты деятельный, инициативный человек – у тебя есть шанс реализовать себя, и ты можешь послужить родине, внести свой вклад в общее дело! – все это Роман говорил страстно, четко, уверенно, с глубокой убежденностью в свои слова.

– Возможности?! Ты говоришь о возможностях?! – взорвался Майский и, выронив со звоном свою вилку, посмотрел на Романа. Он пылал изнутри, и это состояние души в полной мере выразилось у него во взгляде: глаза его вытаращились и воспаленно смотрели на брата. – Для кого эти возможности?.. Раньше тоже надо было подстраиваться под власть – надо было быть коммунистом; но кроме этого еще и порядочным человеком. Если для тебя не существовало понятие честности, справедливости, уважения к другим людям, то и шансов продвинутся почти не было. За тридцать пять лет жизни в прошлом веке я не могу вспомнить ни одной неприятности, которая была бы связана с чиновничьим произволом, а сейчас любое обращение в государственную структуру, даже по самой незначительной мелочи – это целая проблема. А уж я-то в этой системе поверте-е-елся. Цели чиновников – их личная выгода. Они не понимают, что работают на народ, что зарплата им начисляется из бюджета; они заняты устройством своей жизни самыми аморальными и отвратительными способами. У них нет ни совести, ни страха. Пока такое поведение поощряется и остается безнаказанным на самом высоком уровне, на глазах у миллионов людей, те чиновники, что сидят ниже, будут чутко воспринимать эти сигналы сверху и относиться к гражданам как к массе, которая не имеет никаких реальных рычагов управления этим аппаратом, а только докучает им своими назойливыми просьбами. Это самые бесчестные преступники, враги народа, жулики, а чтобы среди жуликов пробиться наверх, надо быть еще более хитрым и безжалостным! Вот для кого эти возможности!.. Да кому я объясняю? Ты же сам без пяти минут госслужащий. Ну и что же ты ушел и не стал там себя «проявлять»?!

– Вот потому и ушел, что решил им не уподобляться! Но при этом не ною и не сокрушаюсь, а что-то предпринимаю! – гневно произнес Роман в ответ брату: последние преисполненные сарказмом слова сильно задели его самолюбие. – И самое ценное для меня заключается в том, что я имею сейчас возможность попытаться самостоятельно устроить свою судьбу, на себя работать, а если получится, то и пользу обществу принести.

– Предприниматели – такие же мошенника, как и чиновники, – немного успокоившись, ответил ему Майский. – Они так же далеки от народа. Их единственная цель – прибыль, и если эта прибыль существенная, то ради нее они способны на все, на самые безнравственные и аморальные поступки. Дульцов сегодня, пока ты переодевался, поведал нам некоторые интересные приемы производителей семечек.

– Полная ерунда! – воскликнул Дульцов, придвинувшись на край кресла ближе к столу. – У всех, кто хоть сколько-нибудь долго прожил в советском союзе, такие понятия, как «предприниматель» и «коммерсант» стали синонимами вора или, по крайней мере, нечестного человека. Но совершенно очевидно, что это не может быть справедливо в отношении всех предпринимателей… Со мной был интересный случай. Я однажды приехал на море, где познакомился с одним мужчиной лет пятидесяти. Он оказался очень интересным собеседником: мы подружились и пару дней отдыхали сообща. Однажды вечером, сидя в баре и потягивая пиво, разговор зашел о том, чем каждый из нас занимается. Когда он услышал, что я предприниматель, то просто замолчал, не зная как продолжить разговор. Он замешкался и ему, похоже, стало стыдно, как если бы я сказал, что продаю наркотики; у него как будто механизм какой-то в голове сработал. И он изменился: остался приветливым, но относился ко мне с недоверием, не так уже свободно и открыто общался. У него было предвзятое, неправильное, искаженное видение личности предпринимателя, и в этом виновато дурацкое советское стереотипное мышление, что все предприниматели – спекулянты и барыги. Должно пройти время, пока отношение изменится.

– То есть сформированный образ предпринимателя, как человека, для которого понятия моральных ценностей, банальной честности стоят на последнем месте – это результат советской пропаганды и стереотипного мышления? – спросил Майский.

– Да, – со всей возможной очевидностью в голосе произнес Дульцов.

– И твой знакомый, попав под действие этого стереотипа, оказался не прав в отношении тебя? – тут же задал очередной вопрос Майский и глаза его на секунду вспыхнули в предвкушении.

Дульцов понял, что Майскому есть что сказать, и он ловит его за руку, но, не смотря на предчувствие, впал в совершеннейший ступор и не смог сходу придумать ничего, кроме того ответа, который напрашивался сам собой.

– Да, – ответил он уже не так уверенно, понимая, что именно это и хотел услышать Майский, и, насторожившись, внутренне подготавливал себя к следующей реплике.

– Но если ты честный предприниматель, которому не чужды понятия морали и нравственности, – просияв в довольной улыбке начал Майский нарочито спокойно и размеренно, – как расценивать то, что когда ты учился в университете, то зарабатывал неплохие деньги, назначая через своего человека в студенческом профсоюзе всем желающим губернаторскую стипендию и забирая за свои услуги скромную половину от полагающихся выплат?

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сразу же возразил ему Дульцов, но прозвучало это крайне неубедительно; он невнятно ухмыльнулся и от неожиданности совершенно смутился.

Майский же напротив, сидел со спокойной улыбкой и смотрел своему собеседнику прямо в глаза: по выражению его лица было видно, что он уверен в своих словах, и на его фоне реакция Дульцова смотрелась особенно невыгодно.

Но кроме Дульцова, в эту минуту за столом находился еще один человек, которого последние слова Майского совершенно ошеломили – это был Роман. Он знал, что его друг поймет, если уже не понял, что кроме как от него Майский эту информацию ниоткуда услышать не мог бы, и проклинал сейчас себя за непростительную несдержанность, которую проявил, когда так опрометчиво рассказал брату об этом эпизоде жизни Дульцова.

Однако невнятная пауза продлилась всего несколько секунд, перед тем, как ее прервал раздавшийся в квартире звук дверного звонка. Звонок был долгий, громкий и прерывистый: чувствовалось, что звонивший пытается изобразить какую-то мелодию, но у него совершенно не получается.

Гостей больше никто не ждал, да и время было уже довольно позднее, так что этот визит привел всех в некоторое замешательство.

– Кто это, интересно? – сама того не желая произнесла вслух свои мысли Марин и пошла открывать дверь.

Через секунду из коридора раздались громкие приветствия знакомого голоса, услышав который все присутствующие, кроме Дульцова, переглянулись и обменялись вопросительными взглядами – никто из них не верил своим ушам. Но уже через секунду, когда в межкомнатном проеме появилась высокая и плотная мужская фигура, их сомнения развеялись. Это действительно был Павел Федорович.

III

Павел Федорович Майский приходился Леониду Федоровичу родным братом. В семье их в общей сложности насчитывалось семеро детей, из которых он был самым младшим, а Леонид Федорович – старшим, и разница в возрасте между братьями составляла одиннадцать лет. В отличие от спокойного и покладистого старшего брата, Павел Федорович рос на редкость непоседливым и непослушным мальчуганом. В школе он постоянно придумывал какие-нибудь шалости: ни одно нарушающее дисциплину событие в классе не обходилось без его участия, отчего им были крайне недовольны все учителя. К самой же учебе Павел Федорович относился равнодушно, но вместе с тем имел живой и пытливый ум и этот его дар с лихвой компенсировал недостатки внимания и усидчивости. Стоило ему только чуть глубже коснутся предмета, уделить тому хоть какое-то свое внимание – этого хватало, чтобы сразу выявить зерно вопроса, уловить саму его суть. Он мог на уроке не решить ни одного простого и обычного примера и вдруг единственный из всего класса справлялся с самым сложным заданием, которое учитель заготовил «на закуску» и над которым все остальные дети тщетно ломали голову. Будучи увлеченный каким-нибудь предметом или идеей, поставив перед собой цель, Павел Федорович с огромным энтузиазмом и очень творчески приступал к ее реализации. Но все его увлечения были лишь мгновенными порывами души: с той же скоростью, с которой у него появлялся интерес к какому-либо делу, так же быстро и легко этот интерес пропадал, и он полностью охладевал к еще совсем недавно всецело занимавшему его вопросу.

Успешно сдав по окончании школы вступительные экзамены, Павел Федорович поступил в институт, но проучился там чуть больше года. Быстро поняв, что занятия в институте это почти такое же малоинтересное и нудное времяпрепровождение, как и учеба в школе, он, будучи студентом второго курса, отчислился по собственному желанию и пошел служить в армию.

Служилось Павлу Федоровичу легко. Армейская жизнь радовала его тем бездельем и праздным времяпрепровождением, которым характеризуется день любого более-менее освоившегося солдата. Промотав так два года, он благополучно закончил службу и вернулся в родной городок. К тому времени все его многочисленные братья и сестры успели разъехаться кто куда, и он остался жить с матерью (отец его умер, когда он был еще в младенческом возрасте), помогая ей по хозяйству.

В городе, где жил Павел Федорович, для мужчины было два варианта работы: или слесарем на гидролизном заводе, или плотником на пилораме. Само собой сохранить трезвый образ жизни в городе, где продукцией единственного завода являлся спирт, было совершенно невозможно, и по этой причине работа на пилораме представлялась особенно опасной. Каждый пятый мужчина в городе щеголял без нескольких пальцев, а то и сразу без руки, и так как Павла Федоровича подобная перспектива категорически не привлекала, он устроился работать на гидролизный завод. Работал он – как придется, излишне себя не перетруждая и направляя свою энергию в большей степени на молодую женскую часть населения города. К тому времени Павел Федорович находился в своей самой что ни на есть лучшей форме: имел уже впечатляющий рост, но при этом не отрастил еще живота, а красивое стройное лицо его светилось изнутри силой и энергией. Представляя собою завидного жениха, он говорил воодушевленно, а действовал быстро; все девушки города были покорены им раз и навсегда, и именно поэтому ни одна из них по-настоящему его не интересовала. Но однажды, гуляя на свадьбе своего друга, Павел Федорович обратил внимание на одну очень симпатичную подружку невесты, которая, хотя и с удовольствием принимала ухаживания от него, но оставалась при этом внешне совершенно спокойной и безразличной, что очень оживило его чувства, так как он уже и забыл, как это – добиваться расположения девушки. Девушку звали Тамара Сергеевна; жила она в поселке неподалеку и на следующий день после свадьбы уехала домой. После расставания мысль о ней – недоступной и загадочной – стала для Павла Федоровича еще более навязчивой и, через некоторое время, он поехал за Тамарой Сергеевной. Ухаживая со свойственным ему увлечением, он покорил ее своей решительностью и она, поколебавшись некоторое время, в конце концов согласилась на замужество, и после свадьбы переехала к нему в дом.

Родной город Павла Федоровича существовал еще при царе и представлял собой очень крепкую деревню, в которой все занимались собственным хозяйством, чем и жили. После революции новому коммунистическому правительству потребовалось занять ее население каким-нибудь полезным для родины делом, потому что просто «жить для себя» советскому человеку было не положено. Однако сформировать из жителей коллективное хозяйство не получилось (поблизости не было достаточного количества земель для обработки), и советская власть пришла в деревню гидролизным заводом, а чтобы обеспечивать производство сырьем неподалеку построили еще и пилораму. Деревню перевели в разряд города, и протянули от завода централизованное отопление к его центру, где были построены такие жизненно необходимые здания, как администрация, дом культуры, детский садик, школа и четыре многоквартирных дома для административных работников, приезжих специалистов и тех, кто по каким-либо причинам захотел бы сменить собственной усадьбы на благоустроенную квартиру. Но желающих переехать было немного: большинство жителей продолжали по привычке жить в своих домах, почти полностью удовлетворяя личные потребности подсобным хозяйством. К ним относились и Павел Федорович с Тамарой Сергеевной. Несмотря на то, что он работал на заводе, а она продавцом в местном магазине, супруги держали капитальное домашнее хозяйство: у них были куры, гуси, кролики, козы, свиньи и даже корова Зорька, которая на протяжении многих лет исправно снабжала их молоком. За всей этой скотиной следил Павел Федорович, который вошел во вкус ведения хозяйства, а заботы по дому и огороду полностью лежали на его маме и Тамаре Сергеевне. Вскоре у супругов родились две дочки-близняшки, и Тамара Сергеевна первое время сидела с ними дома, но когда дети немного подросли, вернулась на работу в магазин, где ее, трудолюбивую и усердную по своей натуре, спустя некоторое время назначили заведующей.

В это время их и застал капитализм. Администрация города, в суматохе преобразований оказавшись не способной уследить за всем своим хозяйством, предложила Тамаре Сергеевне заняться торговлей в магазине на частной основе. Через несколько месяцев выяснилось, что в условиях свободного рынка и при полном отсутствии конкуренции торговля была очень прибыльным видом деятельности и в короткий срок Тамара Сергеевна сумела выкупить помещение, где находился ее магазин в собственность; тогда же Павел Федорович уволился с завода, и они вместе занялись предпринимательством. Сначала они попробовали торговать продуктами питания, но помучившись полгода с быстро портящимися и требующими тщательного контроля товарами, бросили эту затею и сконцентрировались на стройматериалах, товарах для дома и огорода. Вскоре супруги купили новый грузовичок, потом второй, постепенно наладили контакты и связи; бизнес вырос и стабилизировался, что сразу же сказалось на их уровне жизни. Павел Федорович купил своей пожилой матери квартиру со всеми удобствами в одном из домов, а сам принялся с бригадой рабочих строить на участке новую усадьбу. Уже через год дом был готов и на тот момент стал лучшим из всех домов в деревне. Это был двухэтажный особняк с собственной котельной, множеством комнат, большой гостиной и даже остекленной оранжереей, построенной специально для Тамары Сергеевны – страстной любительницы домашних растений и цветов. Жизнь вступила для супругов в фазу совершеннейшего достатка и благополучия: они жили лучше всех в городе в огромном доме, занимались любимым делом, и им всегда хватало денег, так что бывали даже периоды, когда некуда было их девать. При всем при этом Павел Федорович и Тамара Сергеевна продолжали содержать крупное хозяйство, в котором с чисто практической точки зрения смысла не было уже никакого, но они все-равно вели его, то ли потому, что без всей этой домашней живности их жизнь утратила бы частичку своего смысла и была бы уже не такой полной, то ли следуя банальной привычке.

В целом семейную жизнь их можно было бы назвать абсолютно счастливой, если бы не многочисленные измены Павла Федоровича. Тамара Сергеевна не успевала менять продавщиц в магазине, которые почти сразу после устройства на работу превращались в любовных подруг мужа. Особенно же усугубляло ситуацию то, что пикантные детали жизни такого известного в небольшом городке семейства тут же становились достоянием общественности. Ради сохранения семьи русская женщина способна на акты поистине героического самопожертвования. В этом смысле подвигом Тамары Сергеевны было то, что ей пришлось почти полностью уничтожить свою женскую гордость, спрятать ее так глубоко в своей душе, чтобы суметь ежедневно переносить осознание факта, что она является любимой, но далеко не единственной женщиной для своего мужа.

В остальном же все было просто замечательно. Летом дом заполнялся гостями: многочисленные братья и сестры Павла Федоровича, включая и Леонида Федоровича с Юлией Романовной, обожали проводить отпуск у них, а дети так вообще жили там все летние каникулы напролет, находя для себя уйму всего интересного и не скучая ни единой минуты. В летние месяцы в доме одновременно могло проживать по десять-двенадцать человек. В конце дня все собирались за одним большим столом в гостиной на ужин, а несколько раз в неделю, как правило, после бани, устраивались вечерние посиделки на улице вокруг костра с обязательными шашлыками и арбузом. В эти месяца дом Павла Федоровича и Тамары Сергеевны оживал, наполнялся шумом, приятной суетой, детским смехом и энергией. Ощущение полной, счастливой жизни не покидало хозяев.

По натуре своей Павел Федорович был человек очень общительный, открытый, улыбчивый и приветливый. Ко всему прочему, обладая той аурой, которая присуща самодостаточной и успешной личности, он излучал море положительных и воодушевляющих эмоций только одним своим видом, не говоря уже о поведении и речи. Но самыми главными его качествами были искренняя доброта и отзывчивость. Когда он встречал какого-нибудь, хоть мало-мальски знакомого человека, он радовался ему как близкому родственнику и готов был с ним чуть ли не обниматься. Если же при этом случайно встреченный знакомый сетовал на свои текущие финансовые затруднения, Павел Федорович, иной раз даже не зная имени человека с которым разговаривает, мог сходу предложить ему работу у себя в магазине или на участке, с оплатой существенно превышающей справедливую за подобный труд. Помимо же бизнеса, который Павел Федорович вел совместно со своей супругой, он, будучи человеком необычайно коммуникабельным, активно занимался общественной деятельностью и одно время даже избирался депутатом в районную думу. По причине все той же доброты и простодушия он на добровольных началах принимал участие в судьбе многих проектов: выделял личные средства на ремонт городской школы и детского сада, предоставлял для администрации города товары по льготной цене и даже построил несколько автобусных остановок. Все кто знал Павла Федоровича (а это было большинство жителей города и многие в районном центре) очень любили его и всегда рады были видеть.

Единственным человеком, который был недоволен альтруизмом Павла Федоровича, являлась Тамара Сергеевна. Ведя всю бухгалтерию предприятия, она видела, как пагубно отражалось на их бизнесе великодушие ее мужа, который помогал всем направо и налево без разбора и непременно в убыток себе. Павел Федорович же в бухгалтерию вникать совершенно не хотел, отчего по многим вопросам бизнеса супруги кардинально расходились во мнениях. Первое время это зачастую приводило к спорам и ссорам между ними, но Тамара Сергеевна выросла в семье, где с мужем жене не принято было спорить, и, стараясь избегать конфликтов, она со временем приспособилась не перечить Павлу Федоровичу явно, позволяя ему поступать так, как он пожелает. Постепенно смирившись с безрассудными тратами эксцентричного супруга и приняв их за неизбежные издержки, Тамара Сергеевна вполне довольствовалась тем, что полностью контролировала финансовую деятельность их предприятия и во многом вела бизнес по-своему.

К тому времени город пребывал уже в самом плачевном состоянии – страна перешла к свободному рынку и продукция гидролизного завода оказалась никому не нужна. Новым собственникам фабрики, которые получили ее от государства почти задаром, стало выгодней обанкротить предприятие и распродать оборудование, чем приспосабливать к рыночным условиям, вкладывать деньги на модернизацию и искать новые рынки сбыта. На завод оперативно был назначен новый директор и дело пошло: завод потихоньку распродавался, а параллельно этому процессу в самом центре города прямо напротив администрации начал расти огромный коттедж директора, так что к тому времени, когда завод окончательно закрыли, коттедж был достроен. Этот коттедж представлял собой собранный из красивого рифленого кирпича куб с совершенно одинаковыми сторонами, всем своим видом кричащий об отсутствии хоть какого-то намека на оригинальность у его хозяина. Коттедж окружал двухметровый забор, тоже из рифленого кирпича, а на всех окнах (как на первом, так и на втором этаже) имелись металлические решетки с такими мелкими ячейками, что через них не смогла бы протиснуться даже кошка.

С закрытого завода лишившиеся работы местные жители постепенно начали растаскивать еще остававшийся там металлический лом, и за несколько лет от многоцехового здания остался только железобетонный каркас и дымовая труба. Зато лесопилка процветала; вокруг нее появилось еще несколько подобных, и вместе они стали отгружать лес такими объемами, что к ним специально подвели тупиковую ветку от проходившей недалеко железной дороги. Но лесопилкам не требовалось много работников и люди принялись покидать город. Сначала разъехалась молодежь, а когда стало ясно, что гидролизный завод закрыли окончательно, начали уезжать все, кто был еще в состоянии найти себе хоть какую-нибудь работу в другом месте.

Чутко ощущая положение дел в своем предприятии, Тамара Сергеевна вовремя заметила падение выручки в магазине и сразу поняла, что ситуация будет только ухудшаться. С большим трудом она все-таки сумела убедить Павла Федоровича открыть павильон на рынке в районном центре, деятельность которого пообещала вести самостоятельно без помощи мужа. Павильон сразу стал приносить прибыль: дела шли отлично, но вскоре события в их семье начали развиваться совершенно непредсказуемо и со стремительной быстротой.

Все началось, когда дочери, окончив школу, уехали учиться в университет в N-ск и супруги остались жить вдвоем. Дом опустел, и Павел Федорович, который за все эти годы до такой степени привык уже к сложившемуся порядку вещей, что он казался ему вечным, неожиданно для себя понял – всему когда-нибудь приходит конец. Взглянув на жизнь с этой, совершенно новой для себя точки зрения, Павел Федорович принялся пересматривать все свои ценности и ориентиры. К тому времени ему уже перевалило за пятьдесят, и он вдруг осознал, что время его неумолимо уходит. Заглядывая вперед, он не видел ничего, что могло бы произойти в его жизни значимого, но ощущал еще в себе силы и способности на свершения. Его начал невыносимо раздражать устоявшийся порядок вещей. Дни вдруг стали до безобразия похожи один на другой. Дом-работа, дом-работа. При этом и дома и на работе он постоянно находился рядом с одним человеком – Тамарой Сергеевной, и именно в ней, в своем браке он несознательно начал видеть причину, которая тормозила его движение, связывала руки и не давала наполнить жизнь свершениями, в которых он вдруг ощутил такую сильную потребность. Он стал неразговорчив, неприветлив и раздражителен в общении с женой, которая с каждым днем отмечала все новые и новые перемены в своем муже, но никак не могла понять причины этих перемен. На все ее попытки попробовать разобраться в ситуации Павел Федорович только еще больше раздражался, и вскоре дошло до того, что супруги могли по целым дням не разговаривать друг с другом. Мысль о тех немногих оставшихся у него годах, о последней возможности сделать что-то, не отпускала Павла Федоровича. Каждый день, просыпаясь по утрам, он спрашивал себя: «Неужели это все? Неужели это все, на что я был способен, и мне остается сейчас только дожидаться неминуемой старости, не имея никакого выбора, ни малейшей возможности изменить свою жизнь?». И в это самое время появилась она.

Еще учась в младших классах, Павел Федорович подружился с девочкой, с которой у него установились настоящие сердечные отношения. Они помогали друг другу делать домашние задания, часто гуляли и играли вдвоем, а в классе он защищал ее от нападок других мальчишек. Возникшие чувства нежной детской глубокой привязанности они пронесли до самого окончания школы и все в округе уже пророчили им дальнейшую семейную жизнь, но после школы Павел Федорович поехал учиться в институт, затем ушел в армию, а когда вернулся в родной город, то своей суженой там уже не нашел. Правда в городе осталась жить ее мать, но она была не в своем уме и толком ничего не могла объяснить. Люди поговаривали, что девушка уехала учиться куда-то на запад страны, и, потосковав некоторое время, Павел Федорович принялся устраивать свою жизнь. Постепенно воспоминания о былой любви отошли на второй план, а потом и вовсе забылись.

И вот, спустя много лет, в тот момент, когда Павел Федорович находился в совершенном смятении и мучительном поиске возможности изменить свою жизнь, придать ей импульс для новых свершений и действий, он узнал о том, что его школьная любовь вернулась в город. Он тут же разыскал ее, и они договорились о встрече. При встрече выяснилось, что когда он служил в армии, она поступила в институт в К-ске, но недоучилась и, отчислившись по собственному желанию, устроилась работать на фабрику, где познакомилась со своим будущим мужем, от которого у нее родился сын. Во время перестройки она уволилась, открыла свое дело и занялась торговлей. Бизнес ее процветал, но не так давно муж неожиданно умер, а год назад сын уехал в Петербург учиться, и она решила вернуться в родной город, чтобы поддержать мать, которой в последнее время сделалось совсем худо. История жизни школьной подруги потрясла Павла Федоровича до глубины души: он не мог не заметить насколько схожими были их судьбы и тут же предложил ей встречаться. Женщина сняла квартиру в городе, и Павел Федорович стал регулярно наведываться к ней. Эти отношения взбудоражили его жизнь, вдохнули в нее свежесть, придали ей яркость и наполнили эмоциями. Павел Федорович влюбился и совершенно потерял голову.

Все в городе наперебой обсуждали связь Павла Федоровича со своей школьной возлюбленной и, конечно же, об этих встречах узнала Тамара Сергеевна. Сложившаяся ситуация оказалась для нее очень необычной: до этого супруг никогда ни одну свою любовницу не обхаживал так подолгу и все его многочисленные измены носили скорее спонтанный, случайный характер. Теперь же, чем больше времени проходило, тем сильнее он увлекался этой женщиной. Очень скоро Тамара Сергеевна начала сталкиваться на улице с новоиспеченной любовницей своего мужа, которая вела себя по отношении к ней надменно, даже дерзко, будто она являлась не любовницей, а как раз таки законной супругой Павла Федоровича. Это не на шутку обеспокоило Тамару Сергеевну и она, решившись пойти на откровенный разговор, рассказала мужу все что знала, красноречиво выразив при этом свои наболевшие переживания. Раньше Павел Федорович, подсознательно считая измену более безнравственным поступком, нежели обман жены, после подобного разговора прекратил бы на время свои гуляния и задавленный чувством вины стал бы уделять больше внимания супруге. Именно на это и рассчитывала Тамара Сергеевна, но вопреки ее ожиданиям все обернулось совсем иначе. В этот раз Павел Федорович вовсе не считал свою измену безнравственным поступком и, более того, полностью оправдал ее для себя. Единственной причиной, по которой он продолжал обманывать супругу и скрывать свою любовную связь на стороне, было нежелание брать на себя тяжелую ношу инициатора расставания и выходить на столь сложный разговор с женой. Когда же Тамара Сергеевна сама призналась, что ей обо всем известно, она тем самым разрешила последнюю проблему, тяготившую Павла Федоровича – с облегчением воспринял он это известие, решив, что раз супруге все известно, то теперь его совесть абсолютно чиста.

Павел Федорович начал встречаться с любовницей все чаще и дошло до того, что перестал ночевать дома. Так продолжалось еще некоторое время и в один момент терпение Тамары Сергеевны закончилось – она купила квартиру в районном центре и, забрав свои вещи, переехала жить туда. При этом подавать на развод она не стала, а решила выждать время и посмотреть на реакцию мужа. Если бы тот вскорости пришел к ней и попросил вернуться, то она бы простила его, и в глубине души Тамара Сергеевна продолжала надеяться именно на такой вариант развития событий; но как только она съехала, Павел Федорович тут же предложил своей любовнице перебраться к нему. Однако пассия не согласилась переезжать, а заявила, что жить в доме с женатым мужчиной она не может; если же он разведется с Тамарой Сергеевной, то это будет уже совсем другое дело. Недолго думая Павел Федорович подал на развод, узнав о котором Тамара Сергеевна потеряла последнюю надежду и, собравшись силами, принялась делить с мужем совместное имущество и бизнес. В результате довольно быстро и без особого участия со стороны влюбленного Павла Федоровича, желавшего расстаться с женой как можно скорее, чтобы, наконец, перевезти к себе возлюбленную, было решено, что Тамаре Сергеевне отойдет квартира и место на рынке в районном центре, а ему останется дом и магазине в городе.

Сразу после развода любовница переехала к Павлу Федоровичу и на некоторое время все более-менее успокоилось. Но где-то через полгода по городу снова поползли толки. Среди жителей начали ходить слухи, что новая женщина Павла Федоровича на самом-то деле несносная «бабенка», не в пример хозяйственной Тамаре Сергеевне, и тот сейчас стирает себе все сам, сам убирается в огромном доме, готовит и ведет хозяйство, что сроду никогда не делал; она же только отдыхает и живет в свое удовольствие. Внешне Павел Федорович действительно заметно изменился: лицо его похудело и приобрело какой-то болезненно-желтый цвет, кожа на нем обвисла, глаза и щеки впали; в считанные месяцы от некогда свежего и бравого мужчины осталась лишь неизменно-жизнерадостная улыбка. Вскоре он распродал всю скотину, о которой в последнее время редко вспоминал, и которая по несколько суток могла оставаться некормленой в неубранных и ужасно смердящих стойлах и стайках. Дом и хозяйство тоже начали потихоньку хиреть, но самые большие проблемы начались для него в бизнесе.

После раздела имущества стало очевидно, что успех магазина Павла Федоровича был заслугой исключительно Тамары Сергеевны. Он, конечно, взял на работу грамотного бухгалтера, который вместо нее занялся финансами предприятия, но основная проблема заключалась отнюдь не в этом, и даже не в беспредельной расточительности Павла Федоровича, а в том, что он совершенно не способен был вести дела. Он был увлекающимся, эмоциональным, открытым и доверчивым человеком, и им с легкостью манипулировали продавцы на оптовых базах, где он закупался. Достаточно было поставщику расхвалить ему какой-нибудь залежавшийся, не пользующийся популярностью товар, расписать в ярких красках о том насколько он полезен и востребован, как Павел Федорович тут же проникался и загорался идеей, а загоревшись, приступал к делу без колебаний, закупая зараз целыми партиями. Тамара Сергеевна же, напротив, очень хорошо чувствовала спрос и закупала только то, что отлично продавалось, со временем научившись искусно сдерживать пагубные инициативы супруга. При разделе имущества Тамара Сергеевна тоже оказалась совсем не промах. Помимо того, что ей достался уже раскрученный павильон в районном центре, а Павлу Федоровичу магазин в вымирающем городе, так она забрала еще самый ходовой товар, оставив бывшему мужу его навесные замки, дверные петли, цепи – в общем, все то, что почти не продавалось, а только без толку пылилось на складе. Однако и тогда дела в магазине еще вполне можно было поправить, но с годами ум Павла Федоровича стал уже не такой живой и пытливый как в детстве, а такие преимущества зрелого возраста как внимание и усидчивость он не сумел в себе развить. Всю свою жизнь проведя в удовольствии и занимаясь тем, чем хотел, Павел Федорович в свои пятьдесят лет так и остался уверенным, что все благополучие и успех приходили к нему само собой, просто в силу его гениальности, и любая проблема ему нипочем. Всегда так было и почему же сейчас должно было быть по-другому? Он даже не научился водить машину, не считая это необходимым для себя и говоря на этот счет, что всегда при желании сможет нанять водителя. Павел Федорович продолжал вести бизнес импульсивно и необдуманно. Очень скоро в магазин к нему перестали заходить покупатели – торговля почти остановилась.

Когда родственники Павла Федоровича (включая и Леонида Федоровича) узнали обо всей затруднительности его положения, то не на шутку обеспокоились. Справедливо заключив, что главной причиной вызвавшей эти крайне неприятные обстоятельства была его новая возлюбленная, и усомнившись в том, что он в состоянии трезво оценивать ситуацию, они решили разобраться, наконец, в чем там дело и отправиться к нему на помощь. «План по спасению» был уже разработан, как вдруг нежданно-негаданно пришла весть о том, что Павел Федорович, наконец, расстался со своей любовницей, которая не просто ушла из его дома, а вообще уехала из города. Узнав об этом, все вздохнули с облегчением: казалось, жизнь Павла Федоровича должна была наладиться.

Но не прошло и месяца, как к Тамаре Сергеевне заявился мужчина, предъявив расписку, согласно которой Павел Федорович должен был ему полтора миллиона рублей. Мужчина объяснил, что никак не может добиться возвращения долга, а так как она забрала при разводе часть бизнеса и дела ее сейчас идут очень неплохо, он потребовал от нее погасить задолженность. Тамара Сергеевна, конечно, не поддалась на такой откровенный шантаж и вежливо объяснила визитеру, что за долги бывшего мужа она расплачиваться не собирается, но при этом не на шутку встревожилась и вечером того же дня поехала к Павлу Федоровичу. Тот признался, что действительно не так давно занял эти деньги, однако поспешил заверить жену, что ситуация находится у него под контролем, что долг он обязательно вернет, а приходивший к ней мужчина просто не правильно его понял. Эти объяснения несколько успокоили Тамару Сергеевну, но в большей степени из-за того, что она хотела успокоиться; в глубине же души она чувствовала, что дело обстоит намного серьезнее, чем представил его Павел Федорович, однако принять эту тревожную мысль ее сознание отказывалось. Через некоторое время стало известно, что Павел Федорович продал свой магазин, и Тамара Сергеевна, конечно несколько расстроившись за бывшего супруга, все-таки восприняла это известие с облегчением, полагая, что вопрос с долгом был теперь решен окончательно.

На самом деле все только начиналось. Когда новость о том, что магазин продан, стала общеизвестной, к Тамаре Сергеевне начали наведываться один разъяренный заемщик за другим: у каждого из них были миллионные расписки, выданные Павлом Федоровичем, и все требовали погасить его задолженность. Отчаявшиеся кредиторы вели себя более чем настойчиво, и дело дошло до анонимных, а порой и совершенно прямых угроз в ее адрес. Вконец растерянная и напуганная она позвонила Павлу Федоровичу, и тот признался ей, что залез в долги, которые вернуть сейчас не в состоянии и поэтому должен уехать на некоторое время. Больше на ее звонки он не отвечал, а когда она приехала к нему домой, то застала там только их старого дворового цепного пса Азора, воющего с голоду под запертой калиткой.

Сопоставляя все факты, Тамара Сергеевна не могла взять в голову, когда ее бывший муж назанимал столько денег, зачем ему это было надо и куда он их дел. Люди поговаривали, что Павел Федорович получая под расписки деньги, все их отдавал своей любовнице, а та якобы приобрела на них несколько квартир в Петербурге; по другой версии, она купила не квартиры, а торговую базу в пригороде северной столицы. Доподлинно неизвестно насколько правдивы были эти слухи, но что было совершенно точно, так это многомилионные задолженности Павла Федоровича. Через несколько дней Тамару Сергеевну пригласили в полицию, где ей предъявили целую стопку заявлений на ее бывшего супруга в связи с неоплатой им огромных долгов, рассказали, что дом он переписал на одного из кредиторов в счет своей задолженности, что вскоре после этого он бесследно исчез, что сейчас находится в розыске и на последок предупредили за ответственность в случае его укрывательства.

После посещения полицейского участка Тамара Сергеевна, желая сообщить мужу о том, что его уже разыскивает полиция, попыталась связаться с ним через родственников и знакомых, но никто из них ничего не мог сказать о его текущем местонахождении. Все решили, что Павел Федорович, понимая, что терять ему уже абсолютно нечего, скрылся от должников в каком-нибудь отдаленном уголке необъятной родины. Никто не ожидал получить от него вестей по крайней мере в ближайшие несколько лет, и уж точно никто из присутствующих сейчас в квартире Леонида Федоровича и Юлии Романовны не рассчитывал, что в этот самый вечер Павел Федорович так запросто возьмет и нанесет им столь внезапный визит.

IV

– Здра-а-авствуйте, здравств… Ни-иче-его себе! – прервав приветствие, весело воскликнул Павел Федорович, входя в зал. – Да у вас здесь настоящее застолье! Это я удачно заглянул!

Он прошел и поприветствовал рукопожатиями по кругу всех присутствующих мужчин: сначала Романа, потом Леонида Федоровича, Майского и в самом конце – Дульцова.

– Павел Федорович, – представился он, протягивая Дульцову руку.

– Артем, – ответил тот, заметно взбодрившись и повеселев после появления в комнате совершенно незнакомого ему человека.

И действительно от одного только взгляда на Павла Федоровича настроение не могло не улучшиться: лицо его сияло приветливой и доброй улыбкой, голос звучал громко, движения были уверенными и четкими. Аура жизни и энергии как будто окружала его и заряжала воздух самым отличным настроением, так что даже Леонид Федорович испытал некоторое облегчение за брата, увидев его пребывающим в своем привычном расположении духа.

– А это кто здесь такой? – спросил Павел Федорович, присев на корточки и поравнявшись с Алиной взглядом. – Помнишь меня?

– Помню, – по-детски лукаво улыбнувшись, кротко ответила Алина, смущенно наклонив головку вниз и несколько набок.

– Взрослая какая стала! Это тебе, – сказал он, вытаскивая из кармана брюк шоколадку и протягивая ее Алине.

– Спасибо.

– Что? Мне местечко найдется? – поднимаясь, обратился Павел Федорович к Марине, которая стояла рядом и умиленно улыбаясь, наблюдала за искренними эмоциями своей дочери.

– Конечно. Сейчас я еще один стул принесу, – засуетилась она и хотела уже пойти на кухню, как ее неожиданно остановил Дульцов.

– Не надо, Марина. Я уже ухожу.

– Зачем? Мы все поместимся, – сказал Павел Федорович.

– Нет-нет! Мне действительно уже пора идти, – произнес Дульцов с умоляющим видом человека, которого какие-то внешние обстоятельства вынуждают покинуть компанию, хотя сам он уходить решительно не хочет. Он поблагодарил за ужин и, попрощавшись разом со всеми присутствующими, вышел в коридор.

Роман решил проводить друга и последовал за ним, но кроме него никто, казалось, не придал уходу Дульцова особого значения – все внимание собравшихся было приковано к Павлу Федоровичу, который разместился в освободившемся кресле. Марина принесла ему из кухни чистую тарелку и приборы, а сразу вслед за ней, проводив Дульцова, в зал вернулся Роман.

Павел Федорович сидел на самом краешке кресла, почти полностью водрузив руки на стол и оставив без опоры одни только локти. Он был одет в черные брюки и темно-синюю рубашку, сшитую из какого-то особенно тонкого материала, с короткими рукавами и рисунком в виде белых вертикальных полос. Телосложение Павел Федорович имел такое же крепкое, как и у своего старшего брата: широкую грудь, большие развитые плечи и крупные руки, которые на удивление были совершенно гладкими, без каких-либо признаков растительности на предплечьях. Но если брат представлял из себя маленького крепыша, то Павел Федорович благодаря своему высокому росту имел вид настоящего богатыря, сильно, впрочем, смазанный большим, как у женщины на последнем сроке беременности и довольно прилично свисающим над ремнем животом. Лицо Павла Федоровича было овальное, вполне поджарое, но черты имело отнюдь не утонченные: мощные надбровные дуги четко выделялись на лбу, волевой подбородок выдавался несколько вперед. Переносица его вверху в районе бровей была широкая и массивная, но книзу как бы сужалась; при этом профиль носа был идеально прямой. Русые и длинные по мужским меркам волосы лежали на его голове шапкой; равномерно расходясь во все стороны, они полностью закрывали уши и половину высокого лба. Выражение лица Павла Федоровича было очень довольное – он широко улыбался, так что щеки его от носа и до подбородка по обеим сторонам вокруг рта прорезали две глубокие складки. Улыбка у него была открытая и по-настоящему блестящая: на верхней челюсти у Павла Федоровича имелось только два своих зуба, остальные же были сделаны из какого-то металла серебристого цвета и ярко переливались на свету. Он выглядел веселым, но в его внешности за это время произошли столь разительные перемены, что этого не могли не заметить все собравшиеся, которые хорошо помнили его всего каких-то полтора года назад. С того времени лицо Павла Федоровича заметно похудело, кожа утратила былую свежесть и приобрела светло-желтый оттенок, не говоря уже о его новых зубах, которые особенно сильно бросались в глаза когда он что-то говорил или смеялся.

– Сколько всего вкусного! – с этими словами Павел Федорович хлопнул руками, и, в предвкушении потерев их одну о другую, принялся накладывать себе на тарелку салат. – А я как раз проголодался. Только с дороги.

– Дядя Паша, попробуйте вот этот, – сказала Марина, подавая ему тарелку с другим салатом. – Очень вкусный.

– Это с чем? – спросил он, подозрительно посмотрев на предлагаемое блюдо.

– С яйцом, креветками…

– Ты что, Мариночка! – воскликнул Павел Федорович, отвернувшись от протянутого блюда, поджав голову в плечи, зажмурив глаза и при этом чуть не расхохотавшись. Со стороны эта его реакция выглядела более чем странно: как будто он одновременно испугался, сжался в ожидании удара, и услышал очень смешную шутку. – Я такое есть не буду!

– Почему? Он очень вкусный, – вымолвила ничего не понимающая Марина, машинально отдернув от него тарелку с салатом и даже несколько перепугавшись такой реакции.

– Я однажды зашел в магазин, а там эти креветки живые в аквариуме плавали, похожие на каких-то отвратительных огромных волосатых тараканов! Мне прямо там, в магазине, чуть плохо не стало. И после этого я их не ем! – сказал Павел Федорович, так ярко, насыщенно и иронично передавая свои эмоции, что все дружно засмеялись.

– Дядя Паша, выпьешь? – спросил у него Майский, держа уже в руках бутылку с водкой.

– Давай! А что отмечаете?

– Мое увольнение, – сказал Роман.

– Уволился? Где-то другое место себе приметил?

– Нет. Сам на себя работать буду.

– Сам на себя? А чем хочешь заняться?

– Торговлей. Первое время решили с другом (с Артемом, который вот только ушел) возить товар с Китая и здесь продавать.

– Правильно, Ромка. Что тебе сидеть в этой конторе? Мне рассказывали, какой у вас там бардак твориться, – продолжал Павел Федорович в своей прежней эмоциональной манере. – Самое надежное – это схема купил-продал. Приобрел товар – и тут же сбыл его, только товар должен быть ходовой, не какая-нибудь чепуха. Ведь посмотри сейчас какая ситуация: все склады, магазины завалены, продукции переизбыток, экономику разогрели, а производят всякую ерунду, которая даже и не нужна вовсе. В магазин тут зашел – чего только нет. Спиночесалку продают! Палка такая с зазубринами, чтобы спину себе чесать, если приспичит. Ой, чудеса-а-а! Спросил у продавца как эти спиночесалки идут – ни одну, говорит, еще не продали. Ха-ха-ха! И для производства подобной ерунды предприятия кредитов понабрали. Да что предприятия, посмотри – все в кредитах сидят. Люди разучились по средствам жить. Скоро рухнет эта экономика изобилия, вся мишура облетит, и на землю вернемся, к настоящему труду, как наши предки жили. Вот увидишь.

По обыкновению с большим напором излагая свои мысли, Павел Федорович делал это не назидательно, а как-то добродушно, с неизменной улыбкой на лице. Слушать его было интересно, так что Майский, Роман и Марина вовсю веселились во время его речи, но их приподнятое настроение разделяли далеко не все присутствующие за столом.

– Ты в N-ск надолго или проездом? – вдруг спросил Леонид Федорович с недовольным выражением лица, пытаясь показать брату, что у них есть куда более важные темы для разговора.

– Я думаю надолго, – беспечно отвечал Павел Федорович. Он лишь мельком взглянул на брата, и как ни в чем не бывало, принялся делать себе бутерброд, шустро накладывать на кусок хлеба ломтики мясной нарезки.

– Где остановишься?

– У дочек.

– Ты был уже у них?

– Нет, первым делом к вам заглянул.

– А они вообще знают, что ты в городе?

– Вряд ли. По крайней мере, я им об этом не говорил, – после этого Павел Федорович широко улыбнулся, усмотрев, по-видимому, нечто забавное в своем высказывании и взглянул на Романа с Мариной, но те сидели сейчас совершенно серьезные.

– Что у тебя с зубами случилось? – спросил Леонид Федорович. Его уже начало нервировать беспечное отношение Павла Федоровича к их разговору, и он решил придать общению больше серьезности, постаравшись задеть, и может даже пристыдить брата своим замечанием.

– Выпали, – тут же ответил Павел Федорович, совершенно не смутившись столь бестактному вопросу, а наоборот, даже обрадовавшись тому, что разговор коснулся этой темы. – Семь зубов за полгода выпали! Но, я вам скажу, стоматологические клиники сейчас – это что-то. Все для клиента: музыка играет, кондиционер, все чистенько, врачи приветливые… У меня же вверху почти ничего не осталось; я прихожу к врачу, она посмотрела и спокойно говорит: «Без проблем все сделаем, зубы будут как свои». Я обрадовался, успокоился, а она тут же при мне смету прикинула. Когда я на ее расчеты взглянул – ба-атюшки-и! Я даже сначала не понял, что она мне стоимость моих зубов показывает. Я грузовик для магазина дешевле купил, чем он хотел с меня за зубы взять. Нет, говорю ей, мне это не подходит, и тут началось. Оказывается, она предложила самый дорогой вариант – с цирконием; если же поставить керамику, то стоить будут меньше, а выглядеть почти также – как настоящие; золотые еще дешевле. Но в итоге я решил сделать металлические. Какая, думаю, разница, как выглядят, главное чтобы жевать можно было, – после этих слов Павел Федорович остановился и с задумчивым видом уставился на свою тарелку. Но пауза продлилась не больше секунды: тут же поняв, что затянувшееся молчание снова может привести к столь тягостным для него расспросам Леонида Федоровича, он сделал над собой усилие, приободрился и с еще большим, чем прежде, воодушевлением продолжил свой рассказ. – Я же боюсь всех этих стоматологов до ужаса. Ставьте, говорю, мне общий наркоз иначе не дамся. Они мне укол поставили, я отключился, а когда пришел в себя, то почти все уже было сделано. Почему в моем детстве медицина не была на таком уровне, как сейчас? Я может быть тогда и вовсе стоматологов не боялся.

– Тамара говорила, ты дом переписал, – сказал Леонид Федорович, когда Павел Федорович остановился. По выражению его лица было заметно, что его очень задело то, что брат с удовольствием беседует на всякие отвлеченные темы, не собираясь, похоже, и вовсе объясниться с ним.

– Да переписал.

– А остальная задол…

– Ой, Юля-я! – воскликнул Павел Федорович, как бы невзначай прервав брата. – Ты сегодня свое фирменное блюдо приготовила. Я обожаю твою запеченную курицу! – восторженно произнес он и принялся накладывать себе на тарелку куски куриного мяса и вареную картошку.

Юлия Романовна никак не отреагировала на столь лестное замечание. Вообще, все время с того момента, как Павел Федорович появился в зале, она сидела не проронив ни слова, с совершенно каменным выражением лица внимательно наблюдая за ним.

– А остальной долг ты отдал? – снова вернулся к прерванной фразе Леонид Федорович. Он повторил свои слова настойчиво и твердо, так что на этот раз Павел Федорович понял – от расспросов брата ему никуда не деться и как ни крути, но объясниться все равно придется.

– Нет, – ответил он уже с более сосредоточенным и серьезным видом.

– Продал-то все, что было?

– Да. Ничего не осталось.

– Ты в курсе, что тебя разыскивают? И не только полиция.

– Они меня не найдут. О том, что я в N-ске знаете только вы, и больше никто.

– Тамаре тоже ничего не говорил?

– Завтра ей позвоню, когда телефонный номер сменю. Кстати, на старый можете больше не звонить.

– Мы и не знали старый номер. Ну и что теперь думаешь делать?

– Сейчас присматриваюсь чем бы заняться – есть уже несколько идей на примете. Партнер нужен, с кем можно было бы дело начать, – сказал Павел Федорович.

После этих слов Майский, до этого внимательно его слушавший, вдруг оживился и включился в разговор.

– Дядя Паша, а что за идеи? – спросил он с нескрываемым любопытством.

– Торговля… Книги…

– Книги? – удивленно повторил Майский.

– Там такие прибыли, Максимка-а! – начал Павел Федорович, снова воодушевляясь; по всему было видно, что эта идея его очень увлекла, и не раз уже обдумывал он возможные варианты ее реализации. – Эти последние полгода я жил в А-ске и работал там торговым агентом в крупной книжной компании. Ездил с каталогами и книгами по организациям и квартирам и предлагал их приобрести. Так вот эта книжная компания представляла собой большой склад, на котором такие агенты как я, брали книги под реализацию, получая свой доход в виде процента с продаж. Мы работали исключительно на процентах; не имели никакой фиксированной зарплаты. Представляешь, какой бизнес у этой компании?! Никаких издержек на персонал – затраты только на аренду склада и непосредственно на покупку книг. А еще же можно и с торговыми точками работать. Сразу, конечно, такой склад открыть будет накладно, но если начать с небольшого магазинчика, то, думаю, года через два это будет уже вполне по силам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.