Александр Николаевич Смирнов
Как закалялась корпоративная культура

© Смирнов А.Н., 2020

© Оформление. ООО «СилаУма – Паблишер», 2020

От автора

27 лет до ухода на заслуженный отдых я проработал в российском автомобильном холдинге – компании «Рольф», куда пришел 21 апреля 1992 года автомехаником, четырнадцатым по счету. Попал туда совершенно случайно из «оборонки», когда многие молодые и энергичные ребята после распада Советского Союза и стагнации производств и КБ искали работу.

В то время я был начальником крупного сборочного цеха в центральном конструкторском бюро «Алмаз» (нынешний «Алмаз-Антей»), но судьба распорядилась так, что в компании «Рольф» я начал путь рядовым автомехаником, а уже через два с половиной года стал директором дилерского центра.

Заключительные шесть лет в компании, где работало уже более восьми тысяч человек, я занимал должность советника по корпоративной культуре. Когда осенью 2012 года руководство предложило мне заниматься этим, я задумался. Что это? Как? Что надо делать? Но подумав пару часов, я сказал генеральному директору: «А давай попробуем!»

Не скрою, была мысль: поработаю три-четыре месяца, посмотрю, что получится, а там посмотрим. Но… опять судьба. Она распорядилась предоставить мне возможность шесть с половиной лет развивать, поддерживать и распространять корпоративную культуру в многотысячном коллективе компании, заряжая других и заряжаясь от них.

В словосочетании «корпоративная культура» главное слово – это «культура». Википедия говорит, что «культура – это набор правил, которые предписывают человеку определенное поведение с присущими ему переживаниями и мыслями, оказывая на него тем самым управленческое воздействие».

На самом деле у слова «культура» очень много разных определений. Считается, что человек, который много читает и ходит в театр, культурный по определению. Несомненно, это так. Но если речь о корпоративной культуре, которая присуща конкретной организации, то ее надо, что называется, понимать, уметь о ней рассказать, а тем более – показать.

За время работы в компании «Рольф» я понял, так сказать, «ощутил кожей» эту культуру, что дало мне прекрасную возможность стать советником по ее развитию и продвижению. Но для того, чтобы вот так чувствовать культуру корпоративную, надо понимать культуру человеческую. Понимать, почему, как и зачем люди совершают те или иные действия. Добрые и не очень, бескорыстные и безжалостные, любые.

Тому, как это понимание зарождалось у меня с детства и до сего дня, и посвящена эта книга. Она позволит тебе, благодарный читатель, взглянуть на свою жизнь под ракурсом способности быть уважаемым и понимаемым другими людьми, порой даже незнакомыми, которые твои слова воспринимают и добровольно следуют им. Уверенность в своих словах идет у человека изнутри. И только в случае полного соответствия личного содержания и формы повествования возникает отклик ваших идей у других людей.

А содержанием человек наполняется (или не наполняется) после конкретного события или примера, на который, возможно, только он один и обратил внимание. Иначе говоря, усвоил этот урок и сделал его своим достоянием на всю жизнь. Именно поэтому я буду приводить примеры из своей жизни, которые сформировали меня. Искренне надеюсь, более того – уверен, что по мере чтения вы будете накладывать мои или аналогичные свои примеры на личное восприятие, формируя и укрепляя в себе новые поведенческие навыки, которые однозначно усилят ваши личностные качества и способность влиять на других людей.

Интересного и полезного чтения!

Александр Смирнов

Часть 1
Ваш сын – вор

Себя я хорошо помню лет с четырех. В то время мы с родителями и сестрой (она старше меня на два года) жили на Цветном бульваре, там я и родился. Немного о том времени. Наши с супругой родители (к огромному нашему сожалению, уже не живущие на этом свете) не были москвичами, но поскольку мои отец и тесть были кадровыми военными, они получили назначение в Москву. Я родился уже в Москве, а будущая супруга приехала в Москву со своими родителями с Дальнего Востока чуть позже.

Мы четыре года жили в десятиметровой комнате в двухэтажном доме барачного типа прямо напротив цирка. Мама моего приятеля-соседа иногда пропускала нас через задний двор и уголок зверей за кулисы (она работала в цирке уборщицей), и мы оттуда через щелочку смотрели на акробатов и клоунов. Подолгу не получалось, минут по двадцать всего.

Все жилые комнаты в доме (до наших дней он не сохранился) располагались на втором этаже. Десять комнат с одной стороны и десять с другой. Одна кухня с графиком пользования плитой для каждой семьи, один туалет, куда вечно стояла очередь, и… черный ход во двор, где в основном и проходил наш ребячий досуг. Это – середина пятидесятых годов прошлого столетия. Отец, молодой офицер, служил, мама была дома. Кушали мы строго по висящему на кухонной стене графику приготовления пищи, а вот с туалетом у нас, детей, была проблема. Взрослые терпеливо стояли в очереди, а мы вечно ныли: «Дядя Ваня, тетя Маша, пропусти-и-и-те».

Так что, будучи маленьким мальчиком, я увидел, что, когда ты живешь среди людей, надо уважать тех, кто живет с тобой рядом, и соблюдать принятые правила общежития. Осознал я это уже гораздо позже.

Только у одной (!) семьи из двадцати был телевизор, часто выходивший из строя, – уникальной марки КВН-49 с огромной линзой перед маленьким экраном, в которой был налит глицерин или вода. Телефона не было ни у кого. Когда необходимо было по тревоге вызвать военных, таких как мой отец, то прибегал нарочный – солдатик с запечатанным пакетом или словесным приказом.

Так вот, о телевизоре. Та единственная семья счастливых его обладателей разрешала всем детям нашего дома раз в неделю, в пятницу в шесть вечера, прийти к ним в комнату со своим стулом, тихо сесть и посмотреть мульт-фильм. Мы, малыши, набивались в маленькую комнату и как завороженные смотрели черно-белый мультик на крошечном экране. И как же нам не хотелось уходить из этой волшебной комнаты, где стояло такое электронное чудо весом в тридцать кило!

Когда мне исполнилось пять, отец получил ордер на чуть бо´льшую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире на Хорошевском шоссе. Это было здорово! Комната в четырнадцать квадратных метров, кухня десять, длиннющий коридор, газовая колонка в ванной комнате и высокие потолки – 3,75 метра. Но опять же, не было у нас ни телефона, ни телевизора.

В соседней комнате жила семья: бабушка Клавдия Дмитриевна, полковник дядя Володя – ее сын, его жена тетя Вера и их дочь Ирка, которой было два с половиной года, она ходила в садик. У них был черно-белый телевизор на четырех ножках, а их пузатый холодильник ЗИЛ стоял посередине длинного общего коридора. У нас холодильника не было, да и мебель в нашей комнате была довольно скромная. Добрая красивая тетя Вера разрешала мне два-три раза в неделю вечером у них вместе с их Иркой смотреть «Спокойной ночи, малыши!», чему я был несказанно рад.

Так получилось, что в детский сад я не ходил. Почему? Даже моя мама в уже зрелом возрасте мне не смогла этого объяснить. Папа был все время на службе, мама работала кассиром в маленькой булочной на Беговой улице, а я все время был дома один. Если вы помните историю Москвы, то как раз в это время по улицам разгуливал маньяк – знаменитый Мосгаз, и нам запрещали открывать двери кому бы то ни было. Наше поколение еще называли «дети с ключом на шее»: когда мы выходили на улицу, ключ от квартиры и в самом деле висел на шее на веревочке. У меня был точно такой, и когда я возвращался домой, а в квартире никого не было, то долго стоял у входной двери, потому что не мог дотянуться до замка, было высоко. Так я стоял до тех пор, пока кто-нибудь из верхних соседей не проходил мимо и не помогал мне открыть.

Да, уже в пять лет я ходил на улицу один и гулял рядом с домом или во дворе с деревянной горкой посередине. В каждом дворе был дворник, который знал все и всех. Он очень строго следил за порядком, и мы его страшно боялись: у него была огромная метла, а вечером он мог и сообщить родителям о нашем плохом поведении. Наказание было простое – стояние в углу лицом к стене. Два часа. Это правда.

Уже в наши дни я регулярно приезжаю на велосипеде туда, подолгу стою под окнами нашей квартиры номер 85 на втором этаже, непременно захожу во двор, который в детстве мне казался огромным, а сейчас маленький, но всегда очень чистый и аккуратный.

Мы жили довольно скромно. Чтобы было понятнее, скажу, что мандарины мы с сестрой видели только раз в году – на Новый год, когда мама их вешала на елку. Для детей нашего поколения Новый год был настоящим праздником: в этот день мы ели мандарины и шоколадные конфеты. В остальное время о подобных вкусностях мы могли только мечтать. Ну разве что в день рождения что-то еще сладенькое перепадет.

Итак, днем я оставался дома один и, когда все взрослые расходились по своим делам, бродил по длинному коридору, кухне, своей комнате, иногда заглядывая в замочную скважину в соседскую – она закрывалась на ключ. И каждый раз я проходил мимо холодильника. Как-то раз ради интереса открыл дверь этого урчащего «пузача». Напомню, что мне было около пяти.

Сказать, что я обомлел, – не сказать ничего. Там лежало много разной вкусноты, но что я прекрасно помню даже сейчас – яблоки, которые лежали в нижнем прозрачном ящике. Много. Они были такие красивые, как описывал Пушкин в «Сказке о мертвой царевне». Яркие, сочные, желто-красные, лоснящиеся. Я замер. Такой вкусной красоты я еще не видел. Мне так захотелось этого яблока, что я даже описать это сейчас не могу. Я закрыл дверь и пошел в свою комнату.

Весь мир превратился в ящик с яблоками. Я больше ни о чем другом не мог думать. Но они – чужие. Они не у нас. Но я очень хочу. Как быть? Время идет, и скоро соседи вернутся, а сейчас холодильник стоит один, а яблок там много. Очень много. Я снова подхожу к холодильнику, открываю дверцу, беру самое красивое яблоко, немного перемешиваю их сверху и ухожу в свою комнату.

Несколько минут я смотрел на это яблоко. Потом его вытер чем-то и… съел. Я никогда в жизни не ел ничего более вкусного. Мне кажется, что даже сейчас я чувствую его сладость и аромат. Вечером, когда обе семьи уже были дома, я ждал, что что-то произойдет, но ничего не случилось. А на следующий день я опять остался дома один. Сходил погулять, а когда вернулся, то подошел опять к чужому холодильнику. Прошли сутки, а ящик с яблоками продолжал стоять у меня перед глазами. Я открыл дверцу, взял еще одно яблоко и пошел в нашу комнату.

Второе яблоко я съел быстрее, чем первое, и уже с меньшим трепетом – ведь в прошлый раз ничего не случилось. То же самое произошло и на третий день. Я успокоился совсем, а когда на четвертый день уверенно подошел к холодильнику за очередным яблоком, то увидел, что холодильник обвязан вокруг тонкой металлической цепочкой, застегнутой возле ручки на маленький замок. Я еще подумал: «Ну какие же странные соседи!»

Наступил вечер. Клавдия Дмитриевна привела Ирку из садика, пришла тетя Вера и чуть позже дядя Володя в красивой форме полковника. Мой папа был тогда старшим лейтенантом. Выйдя в коридор, я натолкнулся на тетю Веру. Она спросила, дома ли моя мама. Я ответил, что нет. Тетя Вера сказала мне, чтобы я передал маме, чтобы она зашла вечером к ним и взяла меня с собой. Мама приходила с работы в половине восьмого. Для меня всегда приход в комнату к соседям был приятным моментом. Они жили очень хорошо: уютная, большого размера комната с дорогой мебелью, телевизором и постоянными конфетами на столе.

Мама пришла с работы вовремя, уставшая, и я ей сказал, что нас ждут соседи. Мама ответила, что сейчас умоется, переоденется – и пойдем. Я с нетерпением ждал этого момента.

Когда мама была готова, мы постучали в дверь комнаты соседей – и услышали: «Войдите». Клавдия Дмитриевна, дядя Володя и Ирка сидели на диване лицом к нам, а тетя Вера на стуле рядом. Мы с мамой прикрыли дверь и встали перед соседями. Тетя Вера посмотрела сначала на меня, потом маме в глаза и сказала то, что я помню всю жизнь: «Елена Захаровна, знаете ли вы, что ваш сын – вор?»

Мама пошатнулась, я взял ее за руку, и мы посмотрели в глаза друг другу. Я никому не пожелаю увидеть такие глаза своей матери. В них были боль, отчаяние, унижение, мука, бессилие. За свои двадцать восемь лет моя мама впервые чувствовала себя столь униженной, стоя перед семьей полковника, где четыре пары глаз буквально впились в нее. Затем тетя Вера в деталях рассказала маме про мою любовь к их яблокам.

Я не буду описывать заслуженное мною наказание после этой унизительной для нашей семьи встречи. Но в пять лет я вколотил в свое сознание главную мысль и главный принцип жизни:

Воровать я не буду никогда. Моя мама не заслужила того, чтобы ее сын был вором. Воровать нельзя!

Рекомендации автора

● Уважайте коллег. Тех, с кем вы работаете рядом. Только тогда вы сами будете уважаемым.

● Не прощайте воровство. Укравший однажды обязательно украдет еще раз. Об этом договаривайтесь «на входе».

Часть 2
Скажи мне, кто твои друзья

Так мы и жили в пятиэтажке на Хорошевке. Ближайшей станцией метро была «Краснопресненская». Сиреневой ветки метро, как и многих других, тогда еще не было, они были запущены гораздо позже. На улицах часто появлялись старьевщики и точильщики, криками оповещая жителей района о своем прибытии. Точильщики ходили по этажам, неся станки с ножным приводом, и точили за копейки все, что им давали. Но я больше любил старьевщиков, потому что им можно было за игрушку – маленькую обезьянку на резинке – отдать старую обувь или белье. И я постоянно просил маму дать мне что-нибудь из ненужного, чего, как вы сами понимаете, у нас и не было.

Деньги до реформы 1961 года были еще старые, образца 1947 года. Из-за большого размера в народе их даже называли «сталинские портянки». Когда мой папа один раз в месяц приносил домой зарплату и вываливал деньги на стол (обычно это были купюры мелкого достоинства), они превращались в гору. Военные в советское время получали хорошие деньги и составляли элиту общества. А фраза «слово офицера» имела реальный вес. В таксофоне на улице звонок стоил 15 копеек, а в каждом троллейбусе и автобусе сидел злобный кондуктор, который «обилечивал» пассажиров. Проехать зайцем было практически невозможно. Над головой у кондуктора была натянута веревочка, которая вела в кабину водителя, и пока кондуктор не дернет за нее, троллейбус или автобус не отправлялся. Грудь кондуктора была украшена кучей билетных рулонов разного цвета, так как проезд до разных мест стоил по-разному.

Я же, пятилетний мальчик, продолжал один гулять во дворе. Как-то раз нашел на улице серебристую круглую детальку с двумя отводами. Я ходил и у многих спрашивал, но никто не мог ответить, что это такое. Родители тоже не знали. Только поздно вечером сосед дядя Володя мне сказал, что это транзистор П3Б. Он служил в инженерных войсках, и благодаря ему я начал еще в детстве разбираться в электрике, что гораздо позже и предопределило мою дальнейшую жизнь.

Как-то, гуляя возле свалки недалеко от помойки, я нашел огромный металлический счетчик с большой серебряной ручкой, который устанавливался в такси. Я покрутил ручку, и счетчик начал «отсчитывать» копейки и рубли. Для справки: в каждом такси стоял такой счетчик, его включал водитель при посадке пассажира. Я же в детстве на такси проехал всего пару раз. Для нас это было дорого.

Я сидел в соседнем дворе и наслаждался счетчиком, когда ко мне подошел парень года на три-четыре старше меня и попросил показать ему эту мою находку. Мы познакомились. Парня звали Жора Семенов, и позже я узнал, что он был местный хулиган, держащий в страхе здешнюю детвору. Он учился во втором классе (моя старшая сестра – в первом) в 643-й средней школе – сейчас она в современном разноцветном здании рядом со станцией метро «Полежаевская».

Жора оказался страстным радиолюбителем и уже самостоятельно собирал разные радиосхемы. Как ни странно, мы с Жорой на какое-то время стали друзьями. Во втором классе моя сестра училась вместе с Жорой, потому что из-за низкой успеваемости его оставили на второй год, а потом и еще на один. С Жорой практически никто не дружил, все боялись, а мы с ним на почве радиолюбительства сошлись. Он начал меня учить – и научил так, что в шесть лет на базе найденного транзистора я самостоятельно собрал первый в своей жизни детекторный приемник. Когда в наушнике от уличного таксофона, подключенного к коллектору транзистора, я услышал голос диктора, счастью моему не было предела. Вечером я, ложась спать, залезал под одеяло, прикручивал провод «заземления» к зачищенному крючку комнатной батареи и полночи слушал радио. Мне было неважно, передавали ли там новости или пели песни.

Я слушал «свой приемник»! Именно с той поры в течение 32 лет у меня было хобби – радиолюбительство. Перестал я им заниматься сразу по приходе в «Рольф». Так получилось.

Жора жил через три дома от моего, с задней стороны нашей школы, и мы несколько раз в неделю у него вдвоем паяли разные схемы. Ему девять лет, мне шесть – вот такие радиолюбители. Жора мне казался гением и прекрасным учителем. Я так и не понял, почему все его считали хулиганом.

Как-то раз летом мы в очередной раз были у него дома. Он паял, сидя за столом, а я стоял сзади и наблюдал за его действиями, с удовольствием вдыхая аромат канифоли. Жора выполнил последнюю пайку и, держа паяльник в левой руке, включил приемник. Раздался голос диктора, мы вскрикнули от радости, и я сказал: «Жора, какой же ты молодец!» Жора обернулся ко мне через левое плечо, чтобы ответить, – и раскаленное жало паяльника с капелькой расплавленного олова на конце попадает мне прямо в левый глаз. Я зажмурился и закричал от страшной боли. Итак, мы вдвоем дома у Жоры, взрослых нет, у меня травма глаза, и мы не понимаем, что с ним. Я непрерывно ору. К счастью, в Жорином доме на первом этаже была детская поликлиника. Жора схватил меня за руку, кое-как одел и повел туда. Здесь надо отметить, что в советское время попасть к врачу-специалисту, в частности окулисту, было целой проблемой. Перед кабинетом сидела толпа родителей с детьми. Я ничего этого не видел, конечно, только слышал их крики, когда Жора тащил меня через их толпу (напомню, ему было только девять лет!), громко крича: «У меня раненый!»

Что делал со мной врач, я, конечно, не видел, но мне казалось, что из глаза все время что-то вытекает. Жидкости было очень много. Врач наложил повязку и сказал, чтобы я пришел к нему через десять дней.

Жора отвел меня домой, открыл моим ключом дверь и уложил в кровать. После этого он пошел в булочную на Беговую, где работала моя мама, и все ей рассказал.

Только недели через полторы я смог приоткрыть глаза – после того как доктор скальпелем разрезал слипшиеся веки.

Вот такие бывают хулиганы, внутри которых – настоящий ДРУГ. Такой вывод я сделал гораздо позже. Я не помню многих имен из моего детства, но Жору помню всегда. Они с родителями позже переехали на другую квартиру, и мы потерялись.

По прошествии многих лет зрение на этом глазу – единица! И я считаю это результатом того, как поступил Жора, спасая меня, своего друга. Конечно, «хулиган» Жора мог бы научить меня и другим жизненным премудростям, но именно он не только на 32 года вперед увлек меня интересным делом, но и показал, что такое ДРУЖБА.

Примерно через полгода у нас в квартире установили телефон. Телефоны в то время в первую очередь ставили семьям военных. Московские номера были шестизначными и начинались не с цифры, а с буквы. У нас был номер Г-4-37… Телефоны в нашей и соседней квартире были спаренные, и когда там разговаривали, мы уже это делать не могли.

В 1960 году я пошел в первый класс. Был я «продленочником»: поскольку наши с сестрой родители работали, первые два класса после уроков я был в школе на продленке. Домой приходил только в пять-шесть вечера.

В 1961 году в стране произошли два события. 1 января – знаменитая денежная реформа. «Сталинские портянки» по курсу 10:1 были заменены на «хрущевские фантики» – так называли денежные купюры образца 1961 года.

А главное событие – 12 апреля 1961 года: полет Юрия Гагарина в космос.

Это была среда, учебный день. Я сидел на уроке русского языка в первом классе 643-й школы. Где-то в районе одиннадцати часов утра включился классный репродуктор, и диктор Юрий Левитан сообщил стране о первом в мире космонавте Юрии Гагарине и первом космическом полете. Тетрадки и учебники полетели вверх, школа наполнилась криками «ура!», и мы все высыпали на Хорошевское шоссе, перегородив проезд редким автомобилям.

Народу было море, у всех глаза – в небо: «Где ты, дядя Юра?» Это был праздник всей страны. Мы – первые в мире! Толпа ликовала весь день. Все мальчишки сразу захотели быть космонавтами, Юрий Гагарин превратился в символ нашего поколения, а имя Юрий в 1961 году стало самым массовым.

И еще немного про дружбу. Пять лет, с первого по пятый класс, я отучился в этой школе. В 1964 году отец получил давно желанный ордер в военный городок возле Серебряного Бора, в хрущевку. Для всех семей военных, которые въезжали пусть в маленькую, но отдельную квартиру, это был праздник. Пятый этаж, пусть без лифта, балкон! Здесь я пошел в шестой класс новой, только что выстроенной 593-й школы, после ее окончания поступил в технический вуз, который с перерывом на двухгодичную службу в армии благополучно окончил.

В обеих школах и в разных группах института я всегда входил в костяк класса или группы. В него иногда включались новые люди, отключались случайные, но в целом этот актив коллектива сохранялся до окончания каждого учебного заведения. И всякий раз я убеждался в силе костяка, его возможностях и способностях определять «стратегию и политику» класса или группы. Костяк составлял примерно 30–40 % всего коллектива, но к нему прислушивались все: и остальные учащиеся, и даже учителя. То же самое было и во время моей службы в армии, но об этом расскажу чуть позже.

Я четко понял, что в любом коллективе обязательно должен быть костяк, актив объединенных общими взглядами и ценностями людей, у которых есть один-два добровольно признанных ими лидера. Не назначенных им сверху, а сформировавшихся внутри силой их личностных качеств. Это важно.

Рекомендации автора

● Дорожите настоящей дружбой.

● Используя свои личные качества, будьте всегда в костяке коллектива.

Часть 3
«Доброго здоровья»

Как я уже говорил, мои родители происходили не из Москвы, куда они приехали позже. Отец был родом из Костромской области, а мама из Брянской – старинного русского города Мглин, которому в 2020 году исполнилось 878 лет. Мама появилась на свет 22 апреля, в день рождения Ленина, поэтому ее назвали Леной. Название города связывают с окружавшими его в прошлом сумрачными, мглистыми лесами. В этом городе жили мои бабушка с дедушкой, там прошло все мое «летнее детство», потому что каждые самые длинные в году каникулы мы с сестрой проводили у них. В местной речушке Судынке, чуть не утонув, я научился плавать. Родители привозили нас туда сразу после окончания учебного года, а забирали за несколько дней до начала следующего.

Я очень любил и люблю своих родителей, грущу, что их нет с нами, но бабушка и дедушка по маминой линии были и остаются для меня главным жизненным примером, хотя тогда, мальчишкой, я этого еще не понимал. Благодаря им я такой, как есть. Они были в городе очень уважаемыми людьми, их все знали. К моему огромному сожалению, мне мало что про них известно, потому что они давно уже ушли из жизни.

Они всю жизнь работали. Дедушка – на разных должностях, последнее время председателем колхоза. Когда началась война, ушел партизанить в брянские леса. Как-то во время очередных каникул я увидел у него глубоко в шкафу старый солдатский ремень. С одной его стороны было небольшое отверстие от пули, а с другой – вырванный кусок. Спросил у дедушки: «Что это?» А он в ответ: «Это меня так ранило». Пуля прошла навылет, не задев жизненно важные органы, и на выходе сильно повредила тело и ремень. Дедушка был смешной, забавный. Правда, он был сильно болен – страдал диабетом, от которого в итоге и умер. Бабушка пережила его всего на полгода, умерла, скорее всего, от тоски. Любимые мои!

У деда был двухведерный медный самовар, который он раз в неделю чистил белым песком. Самовар стоял на столе, внутри тлели и потрескивали лучины. Дедушка наливал в тонкий стакан с подстаканником еще бурлящую воду и пил чай вприкуску с сахаром, который он специальными щипчиками откалывал от огромного куска.

Бабушка всю жизнь проработала в школе. Она преподавала русский язык и литературу, что меня мало радовало, потому что все каникулы она заставляла меня читать разные книги по программе, типа «Война и мир», сидеть за которыми мне совсем не хотелось. Хотелось – Александра Дюма и Майн Рида, которых я читал тайком. Позже бабушка стала завучем. Она была награждена орденом Трудового Красного Знамени. У деда тоже было много наград, но я их уже не помню.

У моих «старичков» было трое детей: две дочери и сын Аркадий, который погиб на фронте в первые дни войны, и я его не знал. Бабушка и дедушка, когда про него говорили, вспоминая, всегда плакали. Старшую дочь звали Тамара. У нее были две дочери – мои двоюродные сестры. Младшая дочь, Лена, – наша мама.

Когда мы приезжали на каникулы к бабушке, моя старшая сестра обычно самостоятельно выбирала себе занятия, а я чаще бывал с бабушкой и ходил с ней за руку на базар, в магазин и по ее знакомым. Это было забавно. Бабушку знали все в городе. Когда по дороге кто-нибудь встречался из ее знакомых, то каждый раз, глядя на меня, на бабушкиного внука, этот знакомый или знакомая спрашивали: «Евдокия Георгиевна, это Тамарин?» – а бабушка с улыбкой отвечала: «Нет, это – Ленин».

Мы, дети послевоенного времени, выросли на имени Ленин. И меня после бабушкиных слов накрывала волна гордости и значимости. Я – Ленин. Только ради этого мне, шести-семи-восьмилетнему мальчику, хотелось идти за ручку с бабушкой, доставляя ей и себе удовольствие. Но вся эта глава посвящена немного другому, гораздо более значимому и важному. Тому, что предопределило мое дальнейшее отношение к людям. И неважно, знакомым или нет. Людям!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.