Клавдия Владимировна Лукашевич
Из деревни…
 (Акуля)

I

Холодный, хмурый день поздней осени. Ревет ветер, срывает желтые листья, подымает пыль столбом… Свинцовые тучи заволакивают небо. По проселочной дороге плетется одинокая путница с небольшим узелком за плечами, – плетется она тихо, печально опустив голову.

Путница взошла на гору и остановилась, спустила узелок с плеча на траву около камня и обернулась в ту сторону, где вдали под горою раскинулось село, блестел крест сельской церкви, виднелись скромные могилы. Крупные слезы одна за другой так и покатились по лицу девушки.

Она была очень молода, одета в синюю деревенскую поддевку, пестрый сарафан, сапоги с подковами и ярко-красный с зелеными разводами платок на голове. Полное, румяное, миловидное лицо девушки было заплакано и выражало затаенную грусть. Она стала креститься порывисто и скоро…

– Прощай, матушка родимая, прощай, батюшка-кормилец… Гляньте, родненькие, с того света на свое дитятко, благословите сироту в путь-дорогу… – певуче причитала девушка. – Ох, горько покинуть вас… Прощай, родная сторонка… – Девушка припала к земле, плакала и целовала ее.

Ветер ревел и злился сильнее. Одинокая путница снова поплелась по дороге. Гора скрыла от нее и село, и погост, а впереди дорога узкой полосой уходила в лес.

Вот загромыхала телега, вдали показалась пегая лошаденка, проехал старик на возу сена… Путница на ходу молча поклонилась ему в пояс…

Старик проехал было мимо, но, спохватившись, попридержал лошадь.

– Эй, красавица!.. Поди-кось ко мне, милая… Никак Акуля Петрушихина?

Девушка вернулась.

– Да, дедушка Мирон. Я самая.

– Не признал, касатка, не серчай… Стар, плохо вижу…

– Ничего, дедушка.

– В Питер идешь, болезная?

– Иду, дедушка… Боязно, знаешь, – голос девушки задрожал.

– Терпи, девонька… Не убивайся… Бог не оставит.

– Терпела я немало в братнем доме, дедушка Мирон, терпела… Слыхал, поди, какое было мое житье!

– Что делать, Акуля… Крутая у вас невестка-то, нравная, Господь с ней. – Старик задумался.

– Не помню я зла… Племянников жаль: всех их выходила… Болит сердце-то по них… – Акуля заплакала.

– Не тумань ясных очей… Придут и красные дни. Береги себя… Помни, на какое житье благословили тебя родители…

– Разве можно забыть, дедушка! – промолвила тихо Акуля.

– Богобоязненные твои родители, Акуля, редкие, можно сказать, люди по нынешним временам!

– Да, у батюшки с матушкой знала я ласку да тепло, а теперь увидала одно горе да слезы… Ох, тяжко, дедушка, сироте. Сердце так и ноет, так и сосет…

– Не крушись, дитятко! Царица Небесная – твоя заступница! Есть на свете и жалостливые люди… Надоумят, помогут…

– Спасибо, дедушка Мирон, на добром слове… Будто и на душе полегче стало…

– Я что ж… я тебя жалеючи, милая…

– Вот, дедушка… как с господами-то я речь поведу? Боязно!..

– Не чуждайся господ, касатка… Говори таково ласковенько, скромненько…и ладно будет…

– Боязно!!! Господа не нам чета, – вздохнула Акуля и покачала головой.

– Как же ты доберешься, Акуля?

– Да по чугунке, дедушка… Может, земляков ветречу… Добрых людей поспрошу… Сказывают, через день-два и в Питере буду.

– Помоги тебе Христос, милая! Добрый путь!

– Прости, дедушка!.. Кланяйся на селе всем… всем… – голос Акули дрогнул, и она закрылась рукавом.

– Прости, лапушка… Бог с тобой!

– Не поминай лихом, дедушка Мирон, коли в чем по молодости, провинилась… Не гневись!..

Старик дернул вожжами; опять побежала лошаденка; поскрипывая, застучала телега.

Акуля долго стояла неподвижно и, пока старик не скрылся, провожала его печальным взглядом.

II

В небольшой гостиной горела лампа и приятным светом обливала красную, шелковую мебель, портьеры, в золоченых рамах олеографии по стенам и цветы на окнах; на диване перед круглым столом, покрытым бархатной пестрой скатертью сидела немолодая дама; она ела яблоко и раскладывала пасьянс.

Дама эта была полная, румяная и белая: на руках – множество колец и браслетов, в ушах – большие золотые серьги.

В комнату вбежал, подпрыгивая, мальчик лет 12, тоже очень полный, румяный и, как две капли воды, похожий на сидевшую даму.

– Мамаша, там на кухне новая кухарка пришла наниматься, – сказал мальчик.

– Фу ты, как они мне надоели! И все-то они гроша медного не стоят!

– Молодая, курносая… Такая смешная! В красном сарафане с зелеными разводами. Просто деревенщина! – рассказывал, смеясь, мальчик.

– Ну, зови ее, Петя, сюда. Да присмотри, чтобы она чего мимоходом не стащила!

В комнату боязливо, неуклюже ступая, вошла Акуля. Одета она была по-деревенски, но чистенько: рубашка белая с пышными рукавами, сарафан домотканный; толстая русая коса спускалась ниже пояса и была завязана розовой ленточкой. Девушка от волнения и страха мяла в руках передник и пугливо озиралась. Войдя в комнату, она перекрестилась широким крестом на икону и сказала:

– Здравствуйте!

– Ты откуда, голубушка? – приняв важный вид, спросила ее барыня.

– Из деревни мы… Прямо из деревни, милая, – отвечала поспешно девушка, обнажив улыбкой белые, ровные зубы и кивая головой.

– Что ж ты умеешь делать?

– А все, милая, умею делать…

Мальчик, стоявший у окна, громко фыркнул. Акуля обернулась и удивленно посмотрела на него.

– Это твой будет паренек? – спросила она, указывая пальцем на Петю.

– Да, это мой сын. Что ж ты умеешь и стряпать, и стирать, и гладить? – спросила насмешливо барыня.

– Может, и не потрафлю… А что покажешь, то и умею… Я рада стараться, милая…

– По-моему, ты ровнехонько ничего не смыслишь… Вы, деревенские, очень зазнались и воображаете о себе невесть что… Вас приучишь, а вы потом какую-нибудь гадость сделаете господам…

– Пошто ж, милая! Насчет этого не сумлевайся.

– Как тебя зовут?

– Акулей звать.

– Ну, вот что, Акулина. Мне нужна работница хорошая, честная… Я не намерена прислугу даром хлебом кормить… Тебе придется все делать: стряпать, стирать, гладить, полы мыть. Петю в школу провожать. Жалованья тебе – два рубля в месяц, горячее – со стола. Завтра можешь перебраться.

– Я рада стараться, милая… рада…

– Прежде всего ты должна выучиться говорить и не тыкать мне. Какая я тебе – «милая»?! Я для тебя – барыня. Мой сын тоже для тебя не «паренек», а барин, понимаешь?

– Как не понять! Говорить, как хошь, так и буду…

– Ну, хорошо, ступай. Завтра переедешь.

– Вот-то деревенщина!.. – сказал ей вслед Петя, громко рассмеялся и стал прыгать по комнате, как молодой теленок весной.

Акулина поступила на место. Жутко и тоскливо показалось ей, после деревенского простора, после зеленых лесов и полей, после вольного воздуха, в полутемной, крошечной кухне, в жаре и чаду…

Барыня ее, купчиха Анфиса Петровна, оказалась вспыльчивой и сварливой. Сам барин, Пахом Федулович, кроме своего магазина и барышей, знать ничего не хотел. Разве придет когда «выпивши» да нашумит.

Петя был избалован, отлынивал от ученья, целыми днями ничего не делал, валялся по диванам, по кушеткам, и больше всего на свете любил сладко поесть.

Анфиса Петровна целыми днями кричала на молоденькую кухарку: ничего толком не покажет, а требует, бранит и сердится.

– Как ты сапоги чистишь, Акулька? Тебе говорю – не так…

Акуля не знала, как и приняться-то ей за чистку сапог.

– Что ты подаешь, бестолковая? Смотри, в полоскательную чашку соус кладешь!.. О, и терпенье же надо с тобой!

У Акули не ладилось непривычное дело, она портила вещи, ломала и била посуду.

Барыня себя не помнила от гнева, подбегала и дергала девушку за косу.

– Деревенщина, мужичка! Противная девчонка! Ты и вся-то не стоишь того, что ты мне перебила. Выгоню я тебя вон…

Акуля боялась своей барыни как огня и, заслышав ее шаги, вся тряслась от страха.

Петя постоянно подсматривал за кухаркой и жаловался матери.

– Мама! Акулина опять что-то ест. Она, кажется, из кастрюли доставала…

Анфиса Петровна с гневом влетала в кухню.

– Акулька, ты, кажется, воображаешь, что в гостиницу поступила?! У тебя кусок изо рта не выходит!.. Как смела ты, обжора, в кастрюлю лазить за жарким? Вы разорить хотите господ!..

– Барыня, да я хлебца кусочек взяла… Вот посмотрите… посолила и ем.

– На вас хлеба не напасешься. Давно тебя надо вон выгнать…

Акулина молчала как убитая, но нелегко было ей. Она спала в углу в кухне на войлоке и на своей жесткой постели много слез пролила по деревне, и прошлая ее жизнь казалась ей теперь такой хорошей.

Один раз Петя позвал Акулину к матери с каким-то особенным видом…

– Иди-ка, иди, голубушка… Посмотрим… – таинственно стращал он; а когда девушка проходила по коридорчику, Петя шепнул ей: «Воровка».

Акуля вздрогнула, точно кто ее ударил кнутом. Что это значит?

– Петя, закрой все двери, – приказала Анфиса Петровна, когда они вошли в комнату.

Акулине стало почему-то страшно.

– Послушай, Акулина, мы с тобой говорим наедине… У меня пропали пять рублей… я их вчера тут на комоде оставила… Не видела ли ты их?

– Куда же им пропасть! Заложили вы их, барыня… Пошарьте – найдутся, – тихо проговорила Акулина и бросилась обыскивать комнату.

– Пожалуйста, не беспокойся, я искала везде сама… Кроме тебя, никто не входил в комнату… И ты должна признаться, где деньги?

– Да разве я знаю? Что вы, барыня?! Христос с вами! Я и в глаза-то их не видела!

– Деньги у тебя! Понимаешь? Ты их украла, – медленно и раздельно произнесла Анфиса Петровна, подойдя к кухарке и глядя не нее в упор.

Акулина взвыла на всю комнату.

– Я?! Я?! Пошто ж так обижать? Разве у меня на шее креста нет!?

– Предупреждаю тебя, Акулина, я заявлю в полицию, и там рассудят…

Девушка повалилась в ноги, горько рыдая.

– Не погубите, барыня… желанная… не брала я… и не видела… Ох, не погубите… пожалейте…

Акулина больше всего на свете боялась полиции и участка.

– Вон пошла из комнаты! – крикнула разгневанная барыня.

– Еще не сознается?! Воровка! – сказал запальчиво Петя.

Акулину вызвали в участок. Начались допросы, дома ее обыскали.

– У нас и в роду-то этого нет!.. Родители бы в могилках повернулись, кабы да я такую срамоту сделала… Ишь ты, грех какой!.. Сиротинка я горькая, – причитала, рыдая, девушка на все расспросы.

Улик в воровстве не было, и Акулю отпустили. Она была покойна, потому что не знала за собою никакой вины, а на самом деле было и горько и обидно.

В это время Анфиса Петровна нашла свои пять рублей, она сама же засунула их в книгу, а книгу поставила на этажерку и забыла. Сконфузилась она наедине с собой, но не нашла в себе достаточно мужества, чтобы снять подозрение с невинной девушки.

«Вот еще, перед девчонкой унижаться? Не велика беда!» – подумала она и решила поскорее отказать Акулине.

– Ищи себе, Акулина, другое место. Ко мне поступает старая кухарка, – солгала она. – Я тебе должна десять рублей; четыре я вычитаю за разбитую посуду, за порванные полотенца: вот остальные, и уходи с Богом!

Дело было перед праздником, перед Рождеством. Собрала Акуля свой узелок и, затаив в душе обиду на несправедливость людей, покинула свое первое место.

– Прощайте, барыня, прощайте, Петенька, – сказала она в дверях.

Никто не ответил ей.

Оскорбленная девушка молча вышла на улицу.

На улице было шумно и весело: стоял легкий мороз, сверкал белый снег, выпавший накануне, неслись и поскрипывали сани… Народ спешил с покупками в самом веселом настроении… Чего-чего, только не было выставлено в окнах магазинов, а у каждой зеленной лавки – целые леса елок…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.