Ирина Кавинская
Каникулы

Серия «Это личное!»

© И. Кавинская, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Пролог

В спертом воздухе палаты все еще отчетливо ощущался тяжелый запах крови. Его не могли перебить даже пары спирта, настолько едкие, что, едва войдя, я зажмурилась. Я впервые оказалась наедине с Ним. Он спал, но я знала, что скоро наконец посмотрю в Его глаза. Он откроет их, чтобы увидеть меня.

Моя мать едва не убила Его. Моя мама. Почему так трудно теперь называть ее так? Мама. Она ведь ни в чем не виновата. Виноват только Он. Но я спасла Его. Знает ли Он об этом?

«Пастор читает души. Ему известно все».

Если так, то лучше мне не смотреть в Его глаза. Только этого уже не изменить. Веки на обескровленном лице задрожали и сморщились. По спине пробежал холодок. Я увижу его прямо сейчас. Тот самый взгляд, которым Он смотрел на меня с портрета в последний раз. Взгляд голодного паука.

Накануне

Самолет затрясся, и тофу, предложенный корейскими авиалиниями на обед, разом поднялся из желудка, горечью подступив к горлу.

– Уважаемые пассажиры, наш полет проходит в зоне турбулентности, – послышался бодрый голос бортпроводницы. – Просим вас оставаться на местах и пристегнуть ремни безопасности.

Следом одна из стюардесс, молоденькая кореянка с непроницаемой восточной улыбкой на кукольном личике, прошла по салону. Она остановилась у моего кресла.

– Гвенчансымникка? – обратилась она ко мне, видимо заметив мое перекошенное лицо, и тут же повторила вопрос по-английски: – Ар ю окей?

– Гвенчанае, – ответила за меня Катя, и замок ремня безопасности защелкнулся у меня на поясе.

Как хорошо иметь старшую сестру! Особенно сестру-двойняшку.

Стюардесса с сомнением вгляделась в мое лицо, но я энергично закивала, подтверждая Катины слова о том, что со мной все в порядке. Напрягая шею, я кивала, изо всех сил стараясь сдержать тошноту. Со стороны это, наверное, походило на нервный тик, но стюардесса не задавала больше вопросов, переключившись на пару пожилых корейцев, игравших в карты на соседнем ряду.

– Чего трясешься? – пихнула меня в бок сестра. – Сказали же – всего лишь турбулентность. Мы же не падаем!

В этот момент сердце ухнуло, а внутренности из живота разом подпрыгнули и вжались в грудную клетку – самолет провалился в воздушную яму. Я закусила губу и посмотрела на Катю: «Ты в этом уверена?»

– Ну конечно! – Как обычно, она поняла меня без слов. – Посмотри на них, страха ни в одном глазу!

Она кивнула в сторону сидевших по другую сторону прохода: мужчина как ни в чем не бывало тасовал колоду карт, а женщина раскладывала откидной столик, который полминуты назад убрала по просьбе стюардессы. Внутри всколыхнулось раздражение – неужели сложно в такой ситуации следовать просьбам экипажа? – но всего на секунду. Самолет дернулся и закачался, как будто неведомая сила толкала его то в один, то в другой бок. Картежники подняли откидной стол и взялись за руки.

– Пока не выпали кислородные маски, еще не конец! – шепнула сестра, посмеиваясь.

Она не ждала ответа, зная, что от страха я замыкаюсь в себе и из меня слова не вытянешь. В этом мы с Катей похожи. «И что я только забыла в этой Корее? – думала я. – Последний месяц летних каникул, универ не за горами – уж лучше бы в Турцию какую-нибудь! Три часа, и мы там – уже на пляже бы валялись…»

От кондиционера веяло неприятным холодом, но, сколько я ни щелкала выключателем, струя сухого и ледяного воздуха продолжала дуть прямо в лицо. Выглянув в проход между рядами, я поискала глазами стюардессу, но она уже вернулась в отсек для экипажа в центре салона. Вдруг самолет пошел мелкой дрожью, а потом задергался, подпрыгивая то вверх, то вниз. Стюардесса быстро уселась на откидной стульчик, пристегнулась, а потом закрыла глаза и беззвучно зашевелила губами. Кондиционер больше не волновал меня – похолодело все внутри.

Я вцепилась в подлокотники и вперила взгляд в откидной столик. «Спасательный жилет под вашим креслом» – гласила надпись с правой стороны от механизма защелкивания. Осознав ее значение, я пожалела, что понимаю корейский. Как хорошо было бы сейчас смотреть на буквы хангыля – корейского алфавита, – как тогда, когда я еще не знала этого языка. В рисунке стройных, как бамбуковые стебли, букв – никакого смысла, только умиротворение. Самолет вновь тряхнуло, и я едва не впечаталась лбом в злополучную надпись.

Мы с Катей наполовину кореянки. Наша мама родилась в семье переселенцев с Корейского полуострова, заброшенных в СССР волной эмиграции в первой половине двадцатого века. Всю жизнь она прожила в Москве, здесь же встретила папу и вышла замуж.

Мама побывала в Корее лишь однажды, двадцать лет назад, когда ее как потомка этнических корейцев пригласили в молодежный лагерь «Лидеры новой Азии». Побывав там, Азии мама навсегда предпочла Европу.

Теперь в этот лагерь направлялись мы с сестрой.

Катя получила письмо с приглашением вскоре после того, как объявили результаты международного экзамена по корейскому языку ТОПИК, который курирует посольство Южной Кореи. Мы обе сдали третий уровень из шести, но результат Кати был лучшим из всех сдававших. Посольство решило поощрить ее поездкой в лагерь, а меня пригласили за компанию.

От радости мы наварили целую кастрюлю рамена, так что запах корейского доширака стоял по всей квартире, и объедались им до вечера. А потом пришла мама.

– Каждый год кто-то сдает ТОПИК, – резюмировала она. – Каждый год кто-то становится лучшим. Я не вижу причин для эйфории. И я не вижу причин оставлять в раковине такую гору посуды, – а потом обратилась ко мне: – Рая, ты ведь тоже сдала?

– Да, но у меня только семьдесят пять процентов, – ответила я.

– Семьдесят пять – прекрасный результат, – улыбнулась мама.

Она улыбалась искренне, и это было ужасно. У меня снова возникло щемящее чувство, как будто я – памятник, водруженный на чужой пьедестал.

Всякий раз, когда мама принижала Катины успехи, мне хотелось провалиться сквозь землю. И всякий раз я удивлялась, почему сестра молчит? Почему не скажет прямо все, о чем думали мы обе? Но и я молчала. И даже папа. Никто из нас не мог произнести ни слова под пристальным немигающим взглядом матери.

Самолет вдруг подпрыгнул и ухнул вниз, так что заложило уши. Это вернуло меня к реальности, я стиснула подлокотники, но влажные ладони скользили. Повернув голову, я взглянула на сестру и не поверила глазам: Катя тихо посапывала в соседнем кресле. Для двойняшек мы слишком разные. Мы и внешне-то похожи друг на друга не больше, чем любые другие родные сестры. Катя – копия мамы, настоящая кореянка. Маленькая, хрупкая, с фарфоровой кожей и узким лицом. Я – хоть и темноволосая, но скуластая, да еще и с крупным папиным носом. Обычно те, кто не знаком с моей семьей, и не догадываются, что у меня корейские корни. Поэтому я не удивилась, когда на входе в самолет проводницы поприветствовали нас с сестрой на разных языках.

Не трясло уже по меньшей мере пару минут, и, когда погасло табло «Пристегните ремни», я наконец выдохнула, а тело разом обмякло, распластавшись в кресле. Как по команде проснулась Катя и сразу достала ноутбук. Из ее наушников зазвучали бодрые ритмы кей-попа, а на экране запрыгали в немыслимых сценических кульбитах звезды всея Азии – корейские «айдолы» «Би Ти Эс».

Минуту спустя вокруг кипела жизнь. Корейцы – а их на нашем рейсе было большинство – вставали с кресел, разминая ноги, вызывали стюардесс, требуя кто воды, а кто и спиртного, и бурно обсуждали пережитое, перемежая речь излюбленными «Айгу!» и «Ащщ!», которые выражают крайнюю степень любых чувств. Очередь в туалет протянулась через весь салон.

Наш рейс задержался на два часа, и, когда самолет шел на посадку в международном аэропорту «Инчхон», уже спустились сумерки. Город внизу раскинулся огромной паутиной огней.

В зале прилета нас встретил мужчина лет сорока – таких здесь называют аджосси – дядечка. Он держал в руках табличку с нашими именами, написанными буквами хангыля. Получилось что-то вроде «Кадерина и Раиса Комыллеба». Моя фамилия Комлева. Хорошо, что особенности местного произношения не сказались на имени, – весь ближайший месяц мне предстояло слышать его от корейцев.

В ответ на наше приветствие встречавший несколько раз отрывисто поклонился и быстро зашагал к выходу. Никаких дежурных вопросов из серии «Как прошел ваш полет?» Что ж, в Корее принято, чтобы инициатива в общении исходила от старших, поэтому мы молча пошли следом.

На парковке он погрузил наши чемоданы в черно-серый мини-вэн «киа», пока мы размещались внутри.

– Извините, а сколько нам ехать? – спросила Катя по-корейски, когда он уселся в водительское кресло.

Аджосси сверкнул взглядом в зеркале заднего вида:

– Четыре часа.

– Так долго! – не удержалась я, но он не ответил.

Мы выехали со стоянки.

– А мы будем проезжать через Сеул? – спросила Катя, таращась по сторонам.

– Нет, – отрезал он.

Сестра разочарованно поджала губы. За окном, вдали от трассы, в сгустившихся сумерках вырастало яркое скопление огней – это, конечно, и был Сеул. Там ждали вожделенные Мендон, Намдемун и всемирно известный теперь Каннам. Но мы ехали мимо. Полосы света от придорожных фонарей скользили по лицу, а веки медленно слипались.

Я проснулась, вздрогнув всем телом, и, схватив ртом воздух, захлебнулась собственным дыханием. Секунду спустя глаза адаптировались к темноте, и я увидела сестру. Она спала на соседнем сиденье.

Ощущение провала во времени заставило напрячься, и я принялась судорожно шарить в сумке в поисках телефона, когда заметила цифры, светившиеся на приборной панели зеленым неоном: 23:05. Мы провели в пути уже больше четырех часов. Во рту пересохло. Я нащупала в сумке бутылку воды и отхлебнула глоток.

Мини-вэн ехал медленно, но то и дело подпрыгивал, как будто дорога была изрыта выбоинами. Прислонившись вплотную к стеклу, я попыталась разглядеть в окружавшем нас мраке хоть что-то. Черные деревья высокой стеной. Лес.

В этот момент машина затормозила и проснулась Катя.

– Приехали? – спросила она меня, протирая глаза, а затем повторила вопрос по-корейски, обращаясь уже к водителю.

– Да, – кивнул он.

Но никакого лагеря я не видела. Нас окружал лес. И темнота.

– Дальше дороги нет, нужно идти пешком, – сообщил аджосси.

Мы с сестрой переглянулись. Катя ответила на мои мысли:

– Это лагерь, стилизованный под традиционную корейскую деревню. Логично, что он не в центре Сеула.

«Не в центре Сеула» – мягко сказано. Хорошо бы понимать, где мы.

– А где мы находимся? – озвучила мои мысли сестра. – Что это за местность?

– Чолланам-до, – ответил он. – Провинция Чолланам.

Катя достала телефон, но гугл-карты не загружались – сети не было.

– Далеко еще до лагеря? – спросила я.

Вопрос – попытка самоуспокоения, ведь независимо от ответа, придется верить ему на слово.

– Не больше часа ходьбы, – ответил наш провожатый и вышел из машины.

Мы с сестрой снова переглянулись: не похоже, чтобы он шутил.

Живот предательски заурчал, когда я выбиралась из мини-вэна. Катя пошарила по карманам рюкзака:

– У меня только конфеты, которые давали в полете. Надо было взять каких-нибудь снеков в аэропорту.

Я махнула рукой:

– До места бы добраться.

– Луна! Какая огромная! – Катя указала на небо.

Действительно огромная и ярко-желтая, как мощный прожектор. Непроглядный мрак, который еще пару минут назад я видела из окна машины, казалось, расступился.

Вдруг пронзительный визг, раздавшийся откуда-то сверху, заставил меня вздрогнуть. Мгновение спустя быстро захлопали крылья. Ночная птица. Катя успокаивающе погладила меня по плечу: «Здорово, что мы вместе».

Дорога и правда обрывалась там, где остановился мини-вэн. Дальше вела тропа, которая терялась, углубляясь в лес. Аджосси достал из багажника наши чемоданы и поставил на землю перед нами. Похоже, нас ожидал не самый легкий путь.

Наш провожатый быстро зашагал по тропе, а мы, подхватив вещи, поспешили за ним. Катин багаж был вдвое больше моего, и – готова поспорить – она пожалела об этом уже в самом начале пути. Тропа была изрыта корнями, колесики то и дело застревали, приходилось либо нести чемодан в руках, либо тащить волоком.

Мы обе быстро выдохлись: сказывалась усталость от полета и голод, однако аджосси и не думал замедляться. И вот ведь странно, стоило нам отстать, как мрак леса сгущался вокруг. Лунный свет будто следовал за нашим проводником. До тех пор пока мы наступали ему на пятки, глаза различали каждый сучок на десяток метров вокруг, но стоило ему уйти вперед, как темнота подступала к нам с сестрой, окружая тревожными звуками ночного леса.

Подгоняемая страхом, я стремилась держаться как можно ближе к нему. До того момента, как оттянутые чемоданом руки и ватные ноги напомнили о времени: мы шли уже гораздо больше часа.

Я оглянулась на Катю и заметила, что она отстала. Сестра ковыляла, перетаскивая чемодан рывками с одного места на другое. Она удерживала его одной рукой, а во второй светился экран мобильного.

– Уже полпервого ночи! – прошептала она, поравнявшись со мной. – Где этот долбаный лагерь? Куда он нас тащит?

Мне тоже хотелось это знать.

Аджосси, от которого мы отстали уже на пару десятков метров, вдруг остановился и повернулся к нам.

– Если что, – быстро зашептала Катя, – бросай вещи и беги.

– Что?! Куда?

– Я говорю, если он нападет, бежим в разные стороны. И не трать силы на крики – здесь никто не услышит!

По спине пробежал холодок: неужели она и правда думает, что он…

Эту мысль оборвал яркий свет фонаря, прорезавший темноту за его спиной. Затем послышался звонкий голос, поприветствовавший нас по-корейски. От осознания, что голос женский, от сердца отлегло.

– Ну наконец-то, девочки мои, как вы, должно быть, устали! – заговорила женщина.

Среди вкрадчивой тишины ночного леса ее высокий голос резал слух.

– Меня зовут Ли Джи Хе, я администратор лагеря. – Женщина поклонилась, приблизившись к нам. – Зовите меня Джи Хе или просто онни.

Онни – с ударением на второй слог – так корейские девушки называют старших сестер и близких подруг старшего возраста. На вид ей было лет тридцать, а значит, она вполне могла бы быть нашей онни, но язык не поворачивался назвать абсолютно незнакомого человека так же, как я с детства привыкла – хоть и в шутку – называть сестру.

К тому же мне понравилось ее имя – Джи Хе. По-корейски оно созвучно слову «мудрость». А фамилия Ли, традиционно предшествующая имени, делала его мелодичным, по-настоящему женственным. Вот только ей совсем не шло это имя. Худая и слишком высокая для кореянки, она двигалась немного неуклюже, как будто не вполне уверенно управлялась со своими чересчур длинными конечностями.

Мы поклонились в ответ и назвали наши имена. Аджосси, до сих пор стоявший рядом, вдруг зашагал прочь – туда, откуда мы пришли. Чжи Хе не обратила на это никакого внимания.

– Прекрасно, прекрасно, – вновь заговорила она, освещая дорогу фонарем и увлекая нас за собой. – Мы уже почти на месте. Сюда, вот сюда…

Тропа петляла и местами была завалена ельником. По временам мне казалось, что мы шли прямо через чащу.

– Вам обязательно понравится у нас, – продолжала Джи Хе, – добраться сюда непросто, но вы даже не представляете, что вас ждет!

Она не смолкала весь остаток пути до лагеря. Признаться, я не понимала и половины из того, что слышала. Катя, судя по ее отрешенному виду, и вовсе не слушала. Мы обе валились с ног от усталости и поэтому выдохнули, когда лес расступился, уступив место залитой лунным светом поляне, на которой возвышались постройки в традиционном корейском стиле.

Восемь домов-ханоков стояли по четырем сторонам света по два в ряд. Миниатюрные деревянные домики с островерхой крышей с загнутыми кверху углами и окнами, затянутыми рисовой бумагой, словно сошли с картинки «Загадочная и прекрасная Азия». Вокруг были еще постройки, но Джи Хе повела нас к одному из ханоков. В нос ударил запах костра: на площадке между домами было свежее кострище, вокруг которого стояло несколько низких деревянных скамеек. Еще пахло соевым соусом и кимчи – запахи, по которым в Москве легко отыскать корейский «щиктан» – кафешку.

Джи Хе поклонилась, приглашая нас войти в ханок. Мы поднялись на крыльцо, но, когда я попыталась втащить чемодан в дом, она остановила меня:

– Оставьте все здесь, вы слишком устали, чтобы разбирать чемоданы.

– Но нам надо переодеться, – возразила я.

– Не волнуйтесь, я приготовила для вас все необходимое. А сумки я отнесу на склад. Разберете их завтра. У вас будет время для этого.

Спорить не было ни сил, ни желания. Мы оставили чемоданы у крыльца и прошли внутрь. На полу единственной – и довольно тесной – комнаты были расстелены два матраса, покрытые цветастыми простынями. На каждом лежала небольшая подушка, тонкий плед и комплект чистой одежды. Рядом стояли две пиалы с водой и лежали белоснежные полотенца.

Традиционный уклад накладывал свой отпечаток: туалета в доме не было. Джи Хе проводила нас к невысокому деревянному сарайчику, который стоял поодаль от основных построек, ближе к лесу. На подходе в нос ударил острый запах аммиака – даже в темноте найти это место было нетрудно. Оказавшись внутри, я увидела высокую деревянную ступень с прорезью посередине. Первая мысль – заинстаграмить это чудо. Но усталость взяла верх.

Вернувшись в дом, я протерла лицо и грудь влажным полотенцем и переоделась. Комплект вещей, приготовленный для нас, состоял из черных тренировочных штанов и розовых футболок с надписью на корейском: «Молодость – сила будущего». Силы меня, казалось, покинули навсегда. Катя засопела, едва ее голова коснулась подушки, я тоже отключилась мгновенно.

Меня разбудил вой. Протяжный, сиплый, переходящий в стон. «Где я?» Сердце зашлось, как от быстрого бега. «Кто здесь?» По коже пробежали мурашки. Наконец глаза привыкли к темноте: никого. Катя спала, отвернувшись к стене. Действительно ли я слышала вой? Или мне приснилось? На бумажных окнах качались тени. До ушей не доносилось ни звука, кроме скрипа ветвей и вкрадчивого шороха листвы. Они и убаюкали меня.

День первый

Бом! Гулкий звук удара по металлу заставил меня подскочить. Бом! Бом!

– Доброе утро! – послышался с улицы звонкий голос Джи Хе. – Лагерь, просыпаемся! Всем доброе утро!

За окном было темно. Я попыталась нашарить рукой телефон, но хоть убей не помнила, куда сунула его.

– Чего так орать-то? – Катя терла заспанные глаза. – Сколько времени, вообще?

– Не знаю, – отозвалась я.

– Мы только легли! – негодовала сестра.

Я приоткрыла дверь и выглянула на улицу. Ночь уже прошла, уступив место предрассветным сумеркам. Где-то далеко за лесом по небу скользили красноватые отсветы.

Джи Хе снова ударила в гонг:

– Подъем! Подъем! Через пять минут все собираемся у дома новеньких!

Я быстро захлопнула дверь. В Катином рюкзаке нашлась расческа, и мы кое-как привели в порядок растрепавшиеся за ночь волосы и даже успели наскоро умыться до того, как зажглись фонари и на нашем крыльце началось движение.

Когда мы вышли, на пороге уже ждала Джи Хе и еще несколько человек. Остальные подходили, шаркая шлепанцами, надетыми на босу ногу, зевая и потягиваясь. Никого здесь, похоже, не вдохновил такой ранний подъем.

Всего их было десять, не считая Джи Хе. Шесть парней и четыре девушки. Все примерно нашего возраста, по виду не старше двадцати, и одеты одинаково – в треники и футболки, различавшиеся только цветом: у девушек – розовые, у парней – синие. Джи Хе выступила вперед:

– Итак, сегодня у нас в лагере пополнение. Из России к нам приехали две замечательные девушки – Катя и Рая. Пожалуйста, девочки, представьтесь.

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Сестра нашлась быстрее.

– Всем здравствуйте! – сказала она с поклоном. – Я – Катя, мне девятнадцать. Это моя младшая сестра Рая.

Она указала на меня, и я тоже поклонилась.

– Это не заметно с первого взгляда, но мы – двойняшки, – продолжила сестра. – Я учусь на врача, а сестра – будущий архитектор. Мы выросли в России, но наша мама из семьи этнических корейцев. Наш прадед в тридцатые годы двадцатого века воевал за освобождение Кореи от японской оккупации. Он возглавлял партизанский отряд. Когда японцы назначили награду за его голову, он вынужден был вместе с семьей скрыться в СССР. Там родилась наша бабушка. Позже она вышла замуж за деда – тоже эмигранта с Корейского полуострова.

Джи Хе кивала и улыбалась, слушая, остальные стояли не шелохнувшись. Когда Катя рассказывала о том, что корейский язык не родной для нас и заранее извинялась за ужасное произношение, один из парней неприятно скривился. Высокий и мощный, как бык, в футболке, едва не трещавшей по швам на накачанном торсе, он выделялся среди остальных еще и обесцвеченными на манер кей-поп айдолов волосами, торчавшими в разные стороны. В его взгляде сквозила отталкивающая самоуверенность – про таких корейцы говорят «и от молнии прикурит».

Рядом с ним и чуть позади стоял парень пониже. Тоже крашеный, но в огненно-рыжий цвет. Парень то и дело потягивался, поеживался, переминался с ноги на ногу, как будто не мог и секунды устоять спокойно, да еще и жевал что-то. Я почувствовала, как засосало под ложечкой.

Когда Катя закончила, вперед вышли две девушки. Маленькие, неистово улыбающиеся, они по всем канонам азиатской мимимишности держались за руки. Ответное приветствие превзошло наши ожидания: девушки начали петь.

Это была своеобразная велкам-песня, смысл которой сводился к тому, что без нас все здесь были одиноки, и теперь всех нас вместе ждет новая жизнь. Девушки пели громко и старательно тянули высокие ноты. Джи Хе в такт размахивала длинными руками, словно дирижируя. Несколько раз она делала остальным знаки, пытаясь привлечь их к пению, но больше никто не присоединился.

Когда песня закончилась, повисла тишина. Спустя несколько секунд я наконец сообразила, что надо бы поблагодарить девушек. И кроме дежурного «камсамнида» – «спасибо», я добавила фразу, которую корейцы обычно произносят при первом знакомстве, когда попадают в незнакомый коллектив. Дословно она переводится как «Позаботьтесь обо мне!» и означает, что новенький как бы вверяет свою судьбу окружающим его людям. Я произнесла ее с поклоном, обращаясь ко всем. В ответ поклонились только Джи Хе и девушки-мимимишки.

Снова повисла неловкая пауза, которую прервала Джи Хе, предложив остальным представиться. В соответствии с корейской традицией в этом, как и во всем остальном, преимущество имеют старшие. Старшим оказался плечистый блондин. Его звали Пак Чан Мин. Назвав свое имя, он лишь усмехнулся в ответ на наше «Приятно познакомиться!» и отошел в сторону. Да уж, сама вежливость…

Следом шаг к нам сделал рыжий парень, стоявший рядом с блондином, но его опередил другой, и крашеный отступил, зыркнув на того исподлобья. Подошедший был высоким и крепким. От него, как и от Чан Мина, веяло силой, но он не казался перекачанным. Копна иссиня-черных волос, прямые брови и мужественное широкое лицо. И – неожиданно – родинка на щеке. Со Ю Джон. Я знала, что запомню его.

Ю Джон поздоровался сдержанно, но вежливо. А следом подошел рыжий. Не прекращая жевать, он представился, перемежая слова чавканьем. У меня живот скрутило от голода. Нам Тэк Бом. Неприятное имя, как и он сам.

Один за другим представились все остальные. Большинство казались абсолютно равнодушными. Кланяясь нам, одни зевали, другие чесались, третьи ковырялись в носу. И конечно, спали на ходу. Искренне радовались нашему приезду, похоже, только мимимишки. Они подошли последними, и мы узнали их имена: Чон Су А и Кан Ха Енг. Джи Хе попросила их до завтрака провести для нас экскурсию по лагерю, и девушки охотно согласились.

Я решила, что на этом общий сбор был окончен, но не тут-то было. Джи Хе объявила начало «Церемонии приветствия», и все присутствовавшие разом выстроились в ряд спиной к нам. Заметив, что мы с Катей все еще стояли на крыльце, Джи Хе поманила нас рукой. Мы пристроились к остальным.

Только теперь я заметила фотографию в широкой деревянной раме, закрепленную на информационном стенде с противоположной стороны двора. С портрета улыбался пожилой мужчина с густыми, но абсолютно белыми волосами. Его улыбка напоминала мышечный спазм: улыбался только рот, а взгляд с прищуром из-под толстых, словно мохнатые гусеницы, бровей в тусклом свете фонарей казался хищным.

– Каждый день в лагере начинается с того, что мы приветствуем нашего лидера – Ким Тэ Хо, основателя молодежного движения и нашей общины, – пояснила Джи Хе, указывая на портрет. – Сегодня вы присоединились к нам впервые и поэтому пойдете в конце. Просто повторяйте за остальными.

Мы с сестрой наблюдали, как каждый из присутствовавших вслед за Джи Хе по очереди подходил к стенду с фотографией и кланялся в пояс.

– Вполне себе по-корейски, – шепнула мне Катя, – кланяться фотке!

Мы с сестрой подошли последними. Под взглядами остальных мы обе поклонились портрету, и Катя отрывисто хихикнула. Джи Хе сверкнула на нас негодующим взглядом, но промолчала. Мне стало не по себе.

«Церемония приветствия» завершилась, и нас ждала экскурсия по лагерю. Су А и Ха Енг начали ее тут же, у стенда. Рядом с фотографией был закреплен лист ватмана, расчерченный по дням недели. Расписание. Узким ровным почерком Джи Хе заполняла графы ежедневно, распределяя время на занятия танцами, тхэквондо и английским языком. Все классы вел кто-то из живших в лагере, и каждый день расписание менялось. Свободного времени почти не было. Уже сейчас все были чем-то заняты: одни подметали территорию лагеря, другие ходили по ханокам, собирая постельное белье для стирки, третьи помогали на кухне.

Постройка, которую занимала кухня, была оформлена в традиционном стиле и стояла в паре десятков метров от жилых домиков. От ханока, в котором нас поселили, она отличалась лишь большим размером и стеклами, заменявшими рисовую бумагу на окнах. Столовая находилась здесь же, в смежном помещении.

Здание опоясывал плотный ряд массивных глиняных чанов – несколько таких же я видела во дворе, рядом с нашим ханоком. Ха Енг рассказала, что в них хранятся заготовленные впрок соевый соус, соевая паста и кимчи. Значит, накануне я не ошиблась, уловив знакомые запахи. Теперь, когда я ощутила их вновь вперемешку с ароматами, тянувшимися с кухни, живот зашелся протяжным урчанием. Катя понимающе взглянула на меня – мы обе толком не ели уже почти сутки.

Рядом с кухней располагались склад продуктов и медпункт. Эти два здания отличались от других: вместо крыши-пагоды с загнутыми кверху углами у них были обычные покатые крыши, покрытые черепицей. Поодаль стояло здание администрации, в котором, как рассказала Су А, находился кабинет Джи Хе. Она жила там же, в небольшой пристройке. Все остальные размещались в ханоках таких же, как наш, – в каждом по два человека.

Последним мы увидели деревянный барак душевых, к которому примыкала прачечная. Он располагался сразу за кухней. До завтрака еще было время, и мы с Катей решили провести его в душе.

Хлипкая дверь с защелкой-крючком, запах отсыревшего дерева, выцветшие клеенчатые шторки и неровный напор прохладной воды – но и это казалось счастьем после наших ночных приключений. Су А выдала каждой из нас по четыре свежие футболки с надписью: «Молодость – сила будущего». Все в лагере носили такие, как она объяснила, «чтобы почувствовать наше единство». Я сомневалась, что футболка способна помочь, но спорить не стала.

Тем временем Ха Енг принесла наши чемоданы и вместо безразмерных треников мы с Катей наконец-то натянули привычные джинсы. Разобрать вещи было решено уже после завтрака.

Мобильная связь не ловила, Интернета тоже не было. Меня беспокоило, что мы не могли сообщить родителям о том, что приехали в лагерь, – в последний раз я писала маме из аэропорта, сразу после прилета. Но Джи Хе сказала, что уже связалась с ней по телефону, указанному в анкете (подавая документы в лагерь, мы действительно оставляли контактные данные всех членов семьи). Джи Хе объяснила маме, что мы не сможем выйти на связь, и, по ее словам, та отреагировала спокойно.

Но на нашу просьбу купить нам местные сим-карты Джи Хе ответила отказом.

– По правилам лагеря, мы не пользуемся Интернетом и другими способами общения с внешним миром во время пребывания здесь, – сообщила она.

Вот это новости!

– Но в лагере действует внутренняя сеть для того, чтобы каждое утро вы могли получать перечень заданий на день, – добавила Джи Хе. – Я буду присылать его каждой из вас в какао-ток.

М-да… Мы с Катей обменялись взглядами, сказав все друг другу без слов.

«Ну что за?..» – закатила глаза сестра.

«Ты же знаешь, со своим уставом в чужой монастырь…» – развела руками я.

«Да это не монастырь, а концлагерь какой-то!»

И все же придется потерпеть.

Первое время без Интернета я постоянно ловила себя на ощущении, будто часть меня потеряна. Привычка в любой ситуации тянуться в карман за смартфоном прошла не сразу, заставив помучиться осознанием собственной беспомощности. Я решила тогда, что корейцы вряд ли смогут придумать что-то более странное, чем это дурацкое правило, но я их недооценила.

Когда мы высушили волосы, было только восемь утра, а значит, встали мы не позже шести. Небо уже посветлело, но солнце не спешило освещать лагерь – плотная стена леса укрывала его тенью, оберегая, как тайну. Впереди ждал вожделенный завтрак.

Пряный аромат защекотал нос, едва мы вошли в столовую, и рот мгновенно наполнился слюной. Нам пришлось подождать, пока все рассядутся, прежде чем занять места за длинным столом. Джи Хе сидела во главе, а мы оказались на отшибе, напротив Су А и Ха Енг.

Урчание моего живота не могло заглушить даже общее «Приятного аппетита!». Спустя мгновение я уже жевала кимпаб – традиционный корейский ролл с говядиной и овощами. Мы с сестрой счастливо переглядывались, набивая рты смесью салатов из черных грибов, спаржи и ростков фасоли. Грибы забавно хрустели на зубах, спаржа была на редкость сочной, а фасоль довольно пряной.

Мы обе были знакомы с корейской кухней не понаслышке: у нас дома часто готовились традиционные блюда, а у мамы получалось фантастическое кимчи. Но теперь я могла поклясться, что в жизни не пробовала ничего вкуснее. Видимо, дело было в приправах, потому что даже самый обыкновенный соус кочудян, который готовится из перца и соевой пасты, здесь казался совершенно другим на вкус. Необычным его делал сладковатый привкус, который имела и вся остальная еда. В России даже в традиционных щиктанах не попробуешь ничего подобного.

– Жаль, нет морковки по-корейски, – шепнула Катя, и мы обе прыснули со смеху.

Су А вопросительно посмотрела на нас. Пришлось объяснить, что в России самым известным корейским блюдом считается тонко нарезанная морковь с чесноком и перцем, приправленная уксусом.

– Но мы не едим такого… – пожала плечами Су А.

Мы снова засмеялись. Я рассказала, что морковка по-корейски – изобретение так называемых «советских корейцев» – эмигрантов, таких же, как наш прадед. Покинув родину, они вынуждены были на новом месте готовить привычные блюда из тех продуктов, что были доступны.

– О, я хочу попробовать это! – теперь смеялась и Су А.

Изумительные паровые пирожки пегодя таяли во рту. Я не заметила, как опустела моя тарелка с рисом, но не решилась попросить добавки. Ха Енг, сидевшая рядом, похоже, заметила это, потому что тут же принесла новую порцию. Они с Су А отличные девчонки. Вообще, мне, похоже, начинало здесь нравиться. Вот что значит поесть!

Не только мы с Катей, но и все остальные за завтраком заметно оживились: болтали, накладывали друг другу еду, смеялись и дружно нахваливали повара – им оказалась Да Вун, студентка сеульского кулинарного колледжа. Она таращила свои чересчур огромные для кореянки глаза, демонстрируя удивление, хотя должна была бы уже привыкнуть к похвалам, – как сказала Су А, чаще всего готовила в лагере именно она.

Позже я узнала, что в подарок на школьный выпускной семья Да Вун вручила ей вожделенный сертификат на блефаропластику, и ее широко распахнутые глаза были результатом операции. Вообще, многое из того, что я видела здесь, было не тем, чем казалось. Но тогда я и не догадывалась об этом.

После завтрака все разошлись кто куда, и у каждого было задание: выкос травы вокруг лагеря, мытье душевых и туалета, заготовка хвороста для вечернего костра. Мы с Катей помогали Да Вун убирать со стола и мыть посуду. Су А тоже осталась с нами, а Ха Енг ушла сразу после завтрака.

– Сегодня она в клинике, – сообщила Су А, складывая тарелки в огромную раковину, – вернется только после ужина.

– В клинике? – переспросила я, не уверенная, что правильно расслышала ее из-за шума воды.

Су А кивнула.

– Завтра отправят Ан Джуна, потом меня, а потом, если потребуется, пойдете вы.

– Это что – волонтерство? – спросила Катя, счищая с тарелки остатки налипшего риса в пакет для органических отходов.

Су А с сомнением взглянула на нее, как будто не вполне поняв вопрос, но ответила прежде, чем Катя повторила его:

– Да… Да. Точно, волонтерство.

– И что, эта клиника находится где-то здесь? – удивилась я.

– Да, – вновь кивнула Су А. – Неподалеку.

– Надо же! Казалось, тут такая глушь…

– Рая, сходи, пожалуйста, за кимчи, – перебила меня Да Вун, проверявшая наличие продуктов для приготовления обеда. – Видела большие глиняные горшки на улице?

Я кивнула.

– Возьми из любого. Нужно, чтобы кимчи постояло немного на воздухе. На обед будет суп кимчиччиге, когда его готовят, дают кимчи немного подышать.

Я улыбнулась – мама тоже так делала. Да Вун выдала мне большую алюминиевую кастрюлю, которую мне предстояло заполнить острой капустой. Я вышла из кухни и прошла через столовую к выходу.

Но стоило мне ступить на крыльцо, как послышался лязг цепи и приглушенный рык, а затем, словно из-под земли, передо мной выросло нечто черное, косматое и настолько огромное, что кастрюля выпала из моих рук и, со звоном ударившись о ступени, покатилась по земле.

Собака обнюхала кастрюлю и оскалилась, уставившись на меня. Я приросла к месту. Цепь тянулась из-за угла и свободно волочилась по земле – привязана ли она вообще? Я попятилась назад, но оступилась и чуть не упала, больно ударившись спиной о дверной косяк. Пес рванулся ко мне и, вскочив на ступени, зашелся лаем.

Я сжалась в комок, готовясь к худшему, но цепь вдруг натянулась, оттащив собаку назад: пес пятился, неуклюже переставляя лапы и царапая доски ступеней. Из-за угла, наматывая цепь на кулак, появился накачанный парень – Чан Мин. Его победоносное выражение лица не сулило ничего хорошего. Он пнул кастрюлю, преградившую ему дорогу, и она отскочила от крыльца, отлетев еще дальше.

Я сделала шаг вперед, рассчитывая, что он удержит собаку, пока я подниму кастрюлю, но вместо этого он ослабил хватку, и пес вновь рванулся ко мне, рыча и скалясь. Я отступила назад.

– Чан Мин, ты не мог бы придержать ее? Мне нужно поднять кастрюлю, – обратилась я к нему.

– Сонбэнним, – отозвался он.

– Что? – Я не сразу сообразила.

– Обращайся ко мне «сонбэнним»!

Вот идиотка. Старших в Корее называют «сонбэ» или – более вежливо – «сонбэнним». Я же обратилась к нему по имени, и, хотя говорила в подчеркнуто вежливом стиле, его, похоже, это не устроило.

Пес ощерился, обнажив мощные челюсти, и вновь натянул цепь до отказа, устремившись ко мне.

– Сонбэнним, – произнесла я, – пожалуйста, уберите собаку.

Несколько мгновений он смотрел на меня. Я не знала, что случится в следующую секунду: сдержит ли он собаку или, наоборот, спустит с цепи. «Неужели догадался и делает это специально?»

– Сальджу! – заорал Чан Мин, подзывая пса. – Домой, Сальджу! Домой!

Он дернул цепь, и пес попятился назад, все еще упираясь мощными лапами и не спуская с меня налитых кровью глаз. Чан Мин вновь и вновь натягивал цепь, увлекая собаку за угол. Но, даже когда они оба скрылись из виду, я не могла пошевелиться еще несколько секунд.

На кухне уже успели хватиться меня, когда я наконец вернулась, держа в руках пустую и испачканную землей кастрюлю. Узнав о моей встрече с собакой, Да Вун подняла к потолку огромные глаза.

– Сонбэ всегда так, – сказала она. – Знает, что все тут боятся Сальджу, но выпускает его гулять по лагерю.

– А где он живет? – спросила я.

– Вон его будка, – Да Вун указала на окно: – Ближе к лесу.

Мы с сестрой подошли к окну: неподалеку возвышалось неказистое нагромождение потемневших досок. Су А и Ха Енг, показывая нам лагерь, предусмотрительно обошли это место стороной.

– И это будка? – удивилась сестра. – Скорее стойло, туда и лошадь влезет! Похоже, он крупной породы.

Да Вун ответила, но корейское название породы ни о чем не сказало сестре.

– Волкодав, – сказала я по-русски.

Катя бросила на меня изумленный взгляд. Она знала, что я впадаю в ступор при виде любой собаки крупнее терьера. А теперь знает и Чан Мин.

– Почему ему разрешают держать здесь собаку, если все боятся ее? – спросила сестра.

– Кто-то слышал волчий вой совсем рядом с лагерем, – ответила Су А, – с тех пор как Сальджу здесь, волки не подходят так близко.

– Ага, – засмеялась Да Вун, – теперь воет только Сальджу, причем ночи напролет, – это просто кошмар какой-то! Засыпает только под утро и дрыхнет потом почти целый день!

– Так вот почему он не в духе, – сказала я. – Спать, наверное, хочет.

– Он всегда такой, даже если проспит до вечера, – ответила Да Вун.

«Какой пес, такой и хозяин», – я подавила нервный смешок, но вскоре засмеялась по-настоящему. Над собой, над Чан Мином и его надменным «сонбэнним»… Я хохотала вместе с остальными и чувствовала, как внутреннее напряжение отпускает.

Мы едва не опоздали на лекцию, которая стояла в нашем расписании следующим пунктом. Девушка, чье имя я не запомнила утром, оказалась студенткой исторического факультета университета Кенджу. В следующие два часа она должна была рассказать нам о роли легенд в корейской истории.

Мы сидели на поляне возле лагеря, прямо на траве, и слушали о том, как верховный бог Хванун вступил в брак с медведицей и они произвели на свет сына по имени Тангун, который основал корейскую нацию. Эта история, а особенно напоминавший птичий щебет голос рассказчицы и ее сосредоточенное выражение лица, когда она деловито поправляла на переносице огромные очки, рассказывая байку, достоверную не больше, чем сказка о золотой рыбке, насмешили меня так, что я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Катя, сидевшая рядом со мной, тоже сотрясалась всем телом, прикрывая рот рукой. Мы обе выдохнули, когда лекция в конце концов закончилась.

Свободное время до обеда мы собирались использовать для того, чтобы разобрать чемоданы, но вместо этого скакали по комнате, распевая песни Катиных любимых «Би Ти Эс» и подражая их фирменным движениям и томным взглядам, которые адресовали друг другу. Время обеда застало нас валявшимися на полу, среди вороха мятой одежды.

Кимчиччиге был бесподобен. И снова манящий пряный аромат с примесью сладости. Мы заедали суп мягким рисом и паровыми пирожками. Корейская привычка шумно есть, о которой мы, конечно, знали, вдруг разом передалась и нам. Да и как можно есть такую вкуснятину, не смакуя каждый кусочек! Мы самозабвенно чавкали и разбрызгивали суп, отхлебывая его прямо из толстых глиняных мисок. Я заметила, что остальные наблюдали за нами. Они смеялись, когда мы морщились, не рассчитав порцию особенно острых закусок. Я тоже давилась со смеху. Хохотала так, что сводило скулы и живот. Но странно, мой собственный смех отдавался эхом в ушах и звучал как чужой. Надрывный, истеричный.

После обеда для корейцев был запланирован урок английского, а для нас с Катей – урок корейского. Разбившись на пары, мы должны были рассказывать друг другу о себе. Мне в пару достался парень с родинкой – Ю Джон.

Мы сидели на траве друг напротив друга, скрестив ноги по-турецки, и почти беспрерывно смеялись. Он говорил, но я понимала через слово и только и повторяла: «Тащи ханбон марэ чусее!» – «Пожалуйста, повтори еще раз!»

Я называла его сонбэнним, и это выходило просто и естественно – совсем не так, как до этого с Чан Мином. Меня смешила его быстрая речь, превращавшаяся в моей голове в кашу, его непослушная челка, то и дело падавшая на глаза. В один из моментов я наклонилась вперед, согнувшись пополам от хохота, и он сделал такое же движение. Мы едва не столкнулись. От него пахло деревом и костром – терпкие мужские запахи. В животе что-то связалось в тугой узел. Ю Джон вновь посмотрел на меня, но совсем не так, как до сих пор. Он больше не смеялся. Это был долгий и обволакивающий взгляд. Взгляд, которым мужчина смотрит на женщину.

После занятия Су А пригласила всех девушек лагеря к себе в комнату. Не было только Ха Енг, которая должна была вернуться из клиники после ужина. Готовясь к мастер-классу по национальным корейским танцам, каждая могла выбрать и примерить ханбок. Этот традиционный наряд из цветного шелка состоит из сарафана с двойной юбкой до пола, поверх которого надевается укороченная рубашка на длинных лентах-завязках. Ленты принято завязывать изящным узлом, и Су А помогла каждой из нас его соорудить.

Мы с сестрой собрали волосы на затылке и украсили пучки длинными тонкими заколками-шпильками – точно такую прическу носит мама. Любуясь на сестру, я вспоминала ее: с такой прической Катя походила скорее на мамину сестру-двойняшку, чем на мою. Да Вун и Мин Ю – та, что рассказывала о легендах, – носили короткие стрижки, поэтому не заморачивались с прическами. А Су А заплела волосы в косу, украсив ее небольшими заколками-бабочками.

Она собиралась научить нас танцевать пучечум – традиционный танец с веерами – и начала с того, что включила видео на ноутбуке, для того чтобы мы смогли познакомиться с танцем. Я уже видела, как танцевали пучечум русские девушки, занимавшиеся вместе с нами на курсах корейского. Это было прошлой зимой на Соллаль – корейский Новый год. Но тогда я мало обращала внимание на детали. Теперь же пришлось.

От известного во всем мире японского танца с веерами пучечум сильно отличался. И прежде всего размером вееров – они были огромными. Каждая из танцовщиц держала по два, и оба веера, словно продолжения рук, участвовали в каждом движении. Танцуя, девушки разворачивали веера так, что, соединяясь, они превращались в огромных пестрых бабочек. А когда танцовщицы становились в круг, попеременно поднимая веера над головой и опуская вниз, сцена расцветала экзотическим цветком с трепещущими на ветру лепестками.

Веера оказались не только большими, но и тяжелыми. Даже просто открыть и закрыть каждый одним движением кисти было непросто, а ведь девушки во время танца проделывали это раз за разом. Су А сказала, что прежде всего мы должны освоить это движение и научиться делать вращения, попеременно поднимая и опуская веера. Тренироваться было решено на поляне у лагеря. К моему ужасу, обнаружилось, что всего в десятке метров парни играли в футбол.

Когда мы появились – в ярких ханбоках, с прическами, – Тэк Бом подскочил к Чан Мину и что-то зашептал ему на ухо. Тот оскалился, и его взгляд скользнул по мне. «Конечно, обсуждают нас с Катей». Я отвернулась.

Су А начала танцевать, повторяя движение, которое мы должны были разучить. Раз – веера раскрываются в ее руках. Два – она делает поворот вокруг себя. Три – продолжая вращаться, она поднимает трепещущие веера над головой. Четыре – все так же в движении веера опускаются вниз.

У меня закружилась голова. Но не от ее танца. Еще один взгляд прожигал мне спину. Даже не обернувшись, я знала, что на меня смотрел Ю Джон. «Нельзя смотреть на него, иначе точно собьюсь». Я сделала несколько вращений, полностью забыв о веерах. Идиотка.

Су А, смеясь, сделала мне замечание. Я посмотрела на Катю. У нее дела обстояли не лучше. Мы обе были не ахти какими танцовщицами: балетная школа закрыла для нас свои двери через неделю после начала занятий – не было данных.

А вот у Да Вун и Мин Ю получалось. Они кружились легко, почти не сходя с места. Даже веера порхали в их руках сносно, хотя и не так изящно, как у Су А. Но, в конце концов, для них это был далеко не первый опыт – они уже две недели провели в лагере и, по-хорошему, должны были бы выучить пучечум наизусть.

Я решилась-таки продолжить. Оборот. Еще оборот. И еще один. Голова пошла кругом, но я попыталась сосредоточиться, поднимая вверх веера… Все обернулись на треск порванной ткани: я наступила на подол нижней юбки и тюфяком повалилась на землю. Выпавший из рук веер отлетел в сторону. Сквозь шепот и смешки я услышала приближающиеся шаги, но боялась поднять глаза, понимая, кого увижу. Так и есть – Ю Джон. Он протягивал мне веер, стоя примерно в метре от меня.

Я вскочила на ноги и, придерживая порванную юбку одной рукой, другой потянулась за веером. Щеки горели. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Надо сделать вид, что все в порядке, а потом поблагодарить его и отойти в сторону! Но что это? Я уже несколько секунд тянула веер к себе, но Ю Джон не отдавал его.

Все уставились на нас. «Ну что ты творишь? – думала я. – Отдай же его, неужели не понимаешь, что мне не до заигрывания?» Я подняла глаза и встретилась с ним умоляющим взглядом. Но в его глазах не было ни капли интереса, только… Что это? Возмущение?

Он взглядом показал мне на руки. Я все еще держала протянутый мне веер одной рукой.

– Двумя, – едва слышно произнес он. – Ты должна взять его двумя руками.

На миг я впала в ступор, а потом наконец сообразила, о чем он. Да вы все тут чокнутые! Неужели так сложно забыть про этот проклятый восточный этикет хотя бы на минуту? Я схватила веер обеими руками и рванула к себе. «Придурок! – пронеслось в голове. – Даже не думай больше смотреть в мою сторону!»

Провожаемая приглушенными смешками, я зашагала в лагерь, придерживая волочившуюся по земле юбку.

Мне ужасно не хотелось участвовать в вечерних посиделках у костра. Да и вообще никакого желания не было выходить из дома. Но пришлось: не выйти означало признать, что происшествие на танцах меня задело. Я же решила делать вид, будто меня все это не волнует. Ничего не случилось. Абсолютно ничего.

Когда мы собирались, сестра украдкой поглядывала в мою сторону, но я старалась вести себя как обычно. Накинув поверх футболок толстовки, привезенные из дома, мы вышли во двор.

Большинство уже сидели на деревянных скамейках у костра. Пока мы усаживались, мои глаза скользнули по лицам, ни на ком не задерживаясь, но я заметила Ю Джона – он сидел почти напротив. Отсветы пламени костра бесенятами плясали в его глазах. Он не смотрел в мою сторону. Я тоже отвернулась. «Вести себя как обычно».

Наш ужин состоял из остатков завтрака и обеда, которые Да Вун разложила на низком столике рядом с костром. Я взяла порцию стеклянной лапши, на которую меня не хватило за обедом. Боже, как же это вкусно! Переживания как-то разом отступили.

Оказалось, корейцы обожают страшные истории, особенно рассказанные у костра в окружении ночного леса. В такой обстановке то, над чем в другой ситуации вы бы посмеялись, действительно пугает. Наблюдая за рассказчиками – а рассказывали все желающие по очереди, – я видела, как загорались их глаза, когда они изображали нападающих монстров, вскидывая растопыренные пальцы над головой. Их речь ускорялась, дыхание учащалось. Из-за этого я временами не понимала их, теряя нить рассказа, и тогда мне было совсем не страшно. Но одну историю я запомнила.

Ее рассказал Чан Мин. Говоря, он не обращался ни к кому конкретно, но в то же время успевал украдкой взглянуть на всех, сидевших у костра. И эти быстрые взгляды как бы намекали каждому, что история адресована именно ему. Да, наверное, так было со всеми. Но тогда я не думала об этом. Я смотрела в лицо рассказчика сквозь марево костра и верила, что он говорил только со мной.

– Во времена династии Чосон жила девушка, которая была помешана на собственной красоте, – начал он. – Она день и ночь гляделась в зеркало, натиралась травяными эликсирами и прикладывала к коже ткань, пропитанную ароматными маслами. Как-то раз знахарь посоветовал ей верное средство для сохранения красоты и молодости – семена кунжута. Он сказал, что, добавив их в воду во время принятия ванны, она навсегда сохранит кожу упругой и гладкой. Но он предостерег – нельзя принимать такую ванну дольше десяти минут. Однако девушка не послушалась. Желая усилить обещанный эффект, она нарочно не следила за временем, а наоборот, решила принимать ванну как можно дольше. Разомлев в теплой воде, она уснула. А когда проснулась, обнаружила, что вода в лохани окрасилась багровым. Семена кунжута проросли в поры ее кожи, покрыв ее ужасными волдырями, из которых сочилась кровь. Семья девушки обнаружила ее потерявшей рассудок. Она сидела на полу в бане и, раздирая собственную кожу, одно за другим ногтями выковыривала кунжутные семена.

Когда Чан Мин закончил, на мгновение повисла тишина. Я слышала только потрескивание пламени и шум леса за спиной. От огня шел жар, а спину холодил прохладный ночной ветер. Он заставил меня поежиться, или это был рассказ Чан Мина? Я не знала этого. Одно было точно: в тот вечер мои эмоции были ярче, чем когда бы то ни было до сих пор.

Наконец молчание кто-то прервал, и все начали бурно обсуждать историю, то и дело вставляя любимое «Айгу!» и еще десяток сленговых словечек, значения которых я не знала. Я молчала, потерявшись взглядом среди танца языков пламени. Говорят, созерцание огня успокаивает. Это не так. Наоборот, в тот вечер оно распаляло внутри меня послевкусие страха, пробуждая какое-то смутное предчувствие. Тревожное и горячее.

История Чан Мина была единогласно признана лучшей, и никто не решился рассказать другую, претендуя на то, что она окажется страшнее. Начались танцы.

Похоже, так здесь проходил каждый вечер. Пощекотав нервы страшилками, корейцы хотели расслабиться, и тут на помощь приходили любимые айдол-группы. Одна за другой потянулась вереница уже успевших набить оскомину хитов: «Шайни», «Би Ти Эс», «Экзо», «Герлз Дженерейшен»…

Моя сестра обожает «Би Ти Эс». Когда зазвучало знакомое «Ты не можешь заставить меня не любить себя», она присоединилась к остальным девчонкам и начала танцевать. Трое парней, чьих имен я не запомнила, тоже отплясывали на площадке рядом с костром. Чан Мин и Тэк Бом куда-то испарились. Сидели только я и… Ю Джон. Он смотрел на меня. Снова как тогда, на уроке корейского. Дышать вдруг стало тяжело, как будто вместо воздуха я вдохнула жар разделявшего нас костра. О нет! Нет-нет, только не это! Я вскочила с места и, влившись в толпу танцующих, спряталась от его взгляда за стеной из двигающихся тел.

Потеряв Ю Джона из вида, я расслабилась. Танец захватил меня. А потом стало очень смешно. Смех распирал изнутри, щекотал горло. Все вокруг улыбались друг другу, а я заливалась хохотом, едва не сгибаясь пополам. В груди заболело, но я продолжала смеяться. Из меня выходило все напряжение этого безумно длинного дня. Я дышала прерывисто, заглатывая воздух в перерывах между приступами хохота. Катя тоже заливисто смеялась, обнимая меня за плечи.

Все вокруг плыло перед глазами, лица, тела кружились бешеным круговоротом. На мгновение мне показалось, что среди счастливых смеявшихся лиц я видела и еще одно, с другим выражение. Лицо в слезах. Кто это? Я не смогла понять. Лицо промелькнуло и исчезло. А я продолжала кружиться в танце и вскоре перестала различать, какая песня играет, забыла, кто со мной рядом, и даже собственное тело уже не ощущала своим. Я вся была частью музыки, плыла по ее волнам, растворившись в ней.

Ночью мне снилось, как мы летели в Корею. Самолет ужасно трясло, и было холодно. Как же выключить этот чертов кондиционер? Стюардесса подошла и, вытянув руку над моим креслом, щелкнула кнопкой выключателя. Что это? Ее рука… Вся кожа сплошь покрыта багровыми волдырями. Из них сочится кровь. Капля за каплей падает на мое лицо, льется прямо в глаза, но я не в силах увернуться. Я хочу закричать, но боюсь разжать губы, чтобы кровь не залилась в рот. В груди давит, к горлу подступает тошнота…

Я распахнула глаза. За окном было темно, ночь еще не прошла. Машинально ощупав собственные руки, я едва не вскрикнула. Господи, что это? И разом выдохнула – всего лишь мурашки.

Снова это странное чувство – меня словно распирало изнутри. Это все еще сон или… К горлу разом подступила горечь, и меня вывернуло. Потом еще и еще раз. Проснулась Катя и включила фонарик на мобильном. Футболка и постельное белье – рвота была повсюду.

– Что с тобой? Тебе плохо? – быстро заговорила сестра.

Я отрицательно покачала головой. Теперь, когда внутри больше не давило, мне стало лучше. Я сняла футболку и слезла с матраса, принявшись сворачивать грязные простыню и плед, но от резких движений закружилась голова, и я осела на пол.

– Сиди, я уберу, – сказала Катя, – хочешь воды?

Я кивнула. Катя быстро достала из сумки початую бутылку, купленную еще в московском дьюти-фри, и протянула мне. Я сделала глоток. Вот теперь действительно легче. Что это было? Непривычная еда? Или, может, инфекция?

Мобильный, стоявший на беззвучном режиме, вдруг засветился: мне в какао-ток кто-то написал. Я взяла телефон и открыла сообщение. Закрытый номер. В сообщении было видео. Я щелкнула «плей» и застыла.

Это было снято накануне вечером. Мы все на площадке вокруг костра. Я хорошо помнила, мы тогда танцевали, но на видео этого не было. Было другое. Под звуки кей-попа я, сестра и все остальные валялись на земле, корчась, словно в конвульсиях. Мы судорожно царапали землю, хватались друг за друга, бешено хохотали. Мы с сестрой выкрикивали что-то не своими голосами и без остановки дергались. Волна озноба побежала по коже.

Видео длилось всего полминуты, и, когда закончилось, я все еще не верила собственным глазам. Но была не в силах нажать на повтор. Я смотрела на сестру и не могла произнести ни слова. А она сказала только одно:

– Секта.

Следом ее тоже вывернуло. Катю рвало, а у меня не было сил даже пошевелиться. Тело разбила ужасная слабость, я сильно потела. Я еще не успела надеть чистую футболку, по коже ручьями струился пот, и я замерзала. Вокруг стоял кислый запах рвоты, но в нем я чувствовала примесь какой-то сладости. Тот же сладкий запах, который так манил вчера, просачиваясь с кухни.

Они отравили нас.

Мы ползали по залитому рвотой полу и кутались во все, что попадалось под руку, но продолжали трястись в ознобе. Тело ломило, а мысли путались.

Мне полегчало, когда тьма за окном уже сменилась предрассветными сумерками. С улицы слышался протяжный вой. Катя дремала, завернувшись в грязный плед. Я растолкала ее.

– Скоро рассвет. Будет гонг, – быстро начала я. – Надо бежать отсюда!

– Куда? Ты знаешь, где мы? – ослабевшим голосом спросила она.

Я покачала головой: нет.

– Последствия отравления могут оказаться куда хуже, чем то, что уже было. В таком состоянии далеко мы не уйдем.

– Что же делать? – едва не плакала я.

– Даже если мы вообще не будем есть, понадобится не меньше суток, чтобы организм хоть как-то пришел в себя. За это время нужно выяснить, где мы, и добыть нормальной еды. Тогда можно будет бежать.

– Мне совсем не хочется есть, – призналась я.

– Понятное дело! Голод вернется часов через двенадцать.

– Когда мы сможем сбежать отсюда?

– Надеюсь, следующей ночью. Сейчас без вариантов: вокруг лес на многие километры, а мы с тобой еле живые.

Я кивнула. Даже подняться оказалось непросто: ноги стали ватными. Но мы заставили себя встать и наскоро начали убираться. Упаковав грязные вещи в полиэтиленовый мешок, проветрили дом и переоделись в чистое.

Мы решили делать вид, что ничего не знаем о вчерашней вакханалии. Было ясно: тот, кто прислал видео, хотел помочь нам, открыв глаза на то, что происходит вокруг, но, кто он, мы не знали, и доверять могли лишь друг другу. Нас заманили в глушь, обманом напичкали отравленной едой. Чтобы спастись, побег нужно было хорошо спланировать: в лагере шестеро крепких парней, кто знает, что они могут сделать, если мы попытаемся сбежать и попадемся.

Радовало одно – нас с Катей не разлучили. Вдвоем мы справимся, по-другому не может быть. Мы сбежим. Обязательно сбежим вместе.

Было решено отказаться от завтрака, сославшись на проблемы с желудком. В конце концов, эти сектанты должны знать, как действует их отрава, и не будут удивлены, если мы сообщим, что ночью нам обеим стало плохо. Во всем виновата непривычная еда – так мы скажем.

И начнем готовиться к побегу.

День второй

Бом! Бом! Звуки гонга эхом отдавались в голове. Мы выждали время, чтобы появиться во дворе не первыми. Ступив на крыльцо, я почувствовала, как ступени едва не уплыли из-под ног. Сердце бешено заколотилось. Вдох-выдох. Спокойно. Никто из них не должен понять, что мы все знаем. Нужно вести себя как все.

«Все» выглядели так же, как вчера: зевали, ежась от утренней прохлады, и терли заспанные глаза. На нас никто не обращал внимания.

Утро началось с «церемонии приветствия». Джи Хе отвесила поклон портрету лидера, а вслед за ней потянулись и остальные. Мы с Катей, как и вчера, шли в самом конце. Поклонившись как можно более почтительно, сестра отошла в сторону, и я в точности повторила ее движение: медленный поясной поклон. Поднимая голову, я встретилась взглядом с портретом. Его глаза. Они смотрели по-другому. Вчера в них не было ничего, кроме хищной жесткости. Теперь же в них застыла насмешка. «Он знает про нас. Он все знает, – промелькнуло в голове, но я тут же отбросила эту мысль: – Такого не может быть. Это бред. Все из-за их отравы».

Первый вопрос, который задала Джи Хе после окончания церемонии, был адресован нам с Катей. Она спросила, как мы провели ночь. Безобидный вопрос хозяина гостю. Или… Вопрос с подвохом? Все уставились на нас, и Катя призналась:

– По правде, Раю стошнило, и мне тоже было плохо ночью. Похоже, это последствия тяжелого перелета, ну и, конечно, непривычная пища.

Ответ оказался верным.

– Да-да, – затараторила Джи Хе, по-сестрински обнимая меня за плечи длинными тощими руками, – вам ко всему здесь придется привыкнуть. Все новое, это бывает…

Я натянула на лицо вялую улыбку.

– Честно говоря, – начала я, – мне совсем не хочется есть… Тошнило так сильно… Я думаю, сегодня мне придется пропустить завтрак…

Сестра больно ущипнула меня, но было уже поздно, лицо Джи Хе вытянулось, а глаза впились в меня цепкими крючками.

– Нет-нет, – сказала она, – ни в коем случае! Тебе кажется, что ты не голодна, но, девочка моя, ты так слаба после такой ужасной ночи. Нет уж, ты должна позавтракать. Обязательно должна! А пока отдохните у себя – до завтрака я освобождаю от заданий вас обоих.

Протестовать было бесполезно, излишняя настойчивость могла вызвать подозрения. Джи Хе продолжала пялиться на меня, напряженно сощурив глаза, словно собиралась взглядом расколоть мой череп и, забравшись прямиком в мозг, покопаться в нем своими нервными пальцами. Я поклонилась и молча кивнула.

– Так сложно было промолчать? – вскипела Катя, когда мы оказались в комнате. – Теперь она глаз с тебя не спустит, пока ты не впихнешь в себя всю ту дрянь, что они набадяжили!

Я чувствовала себя полной идиоткой.

– Прости, – выдавила я, – хотела как лучше.

– Знаешь что? Не умеешь врать – не открывай рта! – рявкнула сестра.

– Но мы же в любом случае не собирались есть…

– Да, но сказать об этом надо было не так и не тогда!

Мне пришлось согласиться.

– Давай решим: говорим и делаем только то, о чем договорились друг с другом, – сказала Катя.

– Хорошо, – отозвалась я. – Буду молчать.

– Рая, я не прошу тебя молчать! Веди себя как обычно. Как вчера – как будто ты не видела запись. У тебя просто разболелся живот, и все!

– Я поняла.

То, что мы не могли сбежать сразу, было ужасно. Скрываться, притворяться – это не мое. Но меня все еще мутило, да и Катя, на первый взгляд казавшаяся бодрее, была бледна как полотно и то и дело опиралась на стену, чтобы удержаться на ногах. Да уж, отрава у них что надо.

– Как ты думаешь, что это было? – спросила я.

Сестра уставилась на меня в непонимании.

– Я про еду. Что они туда добавили?

– Понятия не имею, – она пожала плечами. – В лучшем случае какую-то дурман-траву – помнишь, как весело нам было? В худшем – яд или легкий наркотик.

– Но почему с остальными все в порядке?

– Привыкание. Они все уже давно подсели на это. Это сектанты, Рая. Они не такие, как мы. Ты ведь тоже заметила, какие все здесь странные. Начиная с этой нелепой утренней церемонии. Господи! И как я сразу не поняла!

– Заметила, но… Я думала, ну, знаешь, они ведь корейцы… Другой менталитет, и все такое.

Сестра шумно выдохнула. Ослабшая от действия яда, она все равно была собранной. Тело напряжено, как сжатая пружина, движения быстрые, отрывистые, взгляд цепкий и жесткий. Она – боец. Она – стратег. Она всегда была первой: и в рождении, и в жизни. Она вытащит нас отсюда. Главное теперь не высовываться.

– Главное теперь раздобыть воды, – сказала Катя. – Чистой.

– Да уж, пить ужасно хочется, – согласилась я.

Всю воду, что оставалась у нас, я уже выпила, но во рту было сухо, как будто нёбо покрылось пленкой.

– Тут уж не до питья, – отрезала сестра, – вода нужна, чтобы промыть желудок после того, как поедим.

– Промыть желудок? Как это?

– Пьешь и вызываешь рвоту. Два пальца на язык – никогда не пробовала?

– Не приходилось.

От мысли, что меня опять будет рвать, по конечностям разлилась неприятная слабость.

– После завтрака нужно будет как можно скорее избавиться от съеденного, чтобы отрава не успела всосаться в кровь, – сказала Катя.

Она порылась в чемодане и вынула дорожную аптечку. Достав оттуда упаковку активированного угля, она протянула мне две таблетки.

– Прими после того, как тебя вырвет, – сказала она. – Могу дать только две, хотя это доза для котенка. У меня всего одна пачка, и то не полная, а надо растянуть на все приемы пищи. Ты, конечно, не взяла с собой лекарства?

Я покачала головой: в конце концов, именно она – будущий врач. Катя снова перерыла содержимое аптечки:

– Все остальное бесполезно.

Подтаявшие в ладони таблетки оставили на пальцах черный след. Я поспешила спрятать их в карман толстовки.

Сестра еще раз покопалась в чемодане и, вытряхнув белье из плотного пакета-майки, вышла из дома, захватив его и две пол-литровые бутылки из-под воды – единственную тару, что у нас была. Вскоре она вернулась, наполнив водой не только бутылки, но и пакет. Я выпучила глаза:

– Откуда ты взяла воду?

– Из душа.

– Из душа?! Ты предлагаешь ее пить? Да ведь нам только хуже станет!

Катя повесила пакет на настенный крючок для одежды и бросила внутрь несколько таблеток активированного угля. Затем она сунула по таблетке в каждую из бутылок.

– Уголь хоть как-то обеззаразит воду, – объяснила сестра. – Нельзя просить у них – вода тоже может быть отравлена. Пей понемногу, надо экономить.

Катя набросила толстовку на крючок поверх пакета так, чтобы спрятать его. В следующую секунду на пороге возникли Су А и Ха Енг.

– Как вы? – с приторной улыбкой спросила Су А.

Ха Енг стояла рядом с отсутствующим видом. А ведь еще вчера они обе казались нормальными.

– Рае лучше, – сообщила Катя. – Но слабость еще не прошла.

Сама Катя выглядела уже вполне сносно.

– Сейчас время завтрака, – сказала Су А, обращаясь ко мне. – Рая, идем вместе, покушаешь, и тебе сразу станет лучше.

Я напрягла лицо, растянув губы в улыбке. Хотелось послать их обеих куда подальше, но даже думать о таком я себе запретила. Нельзя выдавать себя!

На подходе к столовой в нос ударил знакомый пряный и сладковатый аромат. Я напряглась, сдерживая рвотный позыв. Мы вошли сразу вслед за Чан Мином, который на пороге замер как вкопанный, так что я едва не впечаталась в его широченную спину. Нас ждала занимательная сцена.

За столом уже сидели все остальные: Мин Ю, Да Вун, Тэк Бом, трое парней, чьих имен я не помнила, и Ю Джон. «Сонбэнним» появился на пороге, а младшие уже едят – немыслимо. Заметив Чан Мина, застывшего в дверях с перекошенным лицом, завтракавшие едва не выронили палочки. Один за другим они начали подниматься, виновато потупившись и неловко отталкивая стулья.

– Сонбэнним, – залепетал Тэк Бом, – мы думали, вы уехали вместе с нуной…

Нуна – это он про Джи Хе. «Интересно, надолго ли она уехала?»

Чан Мин не удостоил Тэк Бома даже взглядом. Его налитые кровью глаза пожирали человека, все еще сидевшего за столом. Единственного, кто продолжал жевать, словно не замечая его. Ю Джона.

Несколько долгих секунд прошли в абсолютной тишине. Наконец Чан Мин подошел к столу. Он выглядел так, как будто был готов одним рывком перевернуть его. По правде говоря, я ждала этого, в надежде, что есть не придется. Но «сонбэнним» проглотил обиду. Дернув стул на себя, он уселся за стол. Все остальные тоже поспешили занять свои места.

Однако напряжение не спало, даже когда послышался стук палочек и чавканье. Чан Мин смотрел на Ю Джона, как удав на кролика. А тот продолжал поглощать завтрак, не обращая на него никакого внимания. Я снова думала о нем. «Кто же ты такой, Ю Джон? На чьей ты стороне?» И отвечала самой себе: «Он сектант, такой же, как они все. Просто забудь о нем!» Катя перехватила мой взгляд и скосила глаза в сторону Чан Мина. Этот взгляд говорил: «Похоже, у них тут не все гладко. Тем лучше. Так мы незаметнее».

Внутри все содрогалось от мысли, что придется есть. Но сестра отчаянно подталкивала меня локтем, намекая, что не стоит рассиживаться. Сама она мужественно жевала рис и маринованные соевые ростки, да еще и успевала подкладывать еду сидевшей напротив Су А – проявляла сестринскую заботу. Прямо-таки настоящая «донсен» – любящая младшая сестренка.

Я положила в тарелку кимпаб и салаты и зависла над ними еще на полминуты. Я даже шевелила челюстями, делая вид, что жую, но взять в рот эту отраву была не в силах. Мне повезло, что напряжение, повисшее из-за неловкой ситуации в начале, заставляло всех смотреть исключительно в собственные тарелки. Меня не замечали. Схватив салфетку, я украдкой смахнула в нее часть салатов и затолкала в карман. Остальное, давясь, впихнула в себя. Теперь надо было сбежать оттуда. Мне повезло – предлог скоро представился.

Ха Енг, все это время сидевшая словно в трансе, вдруг ни с того ни с сего затряслась в рыданиях. Мы с сестрой переглянулись и до того, как Су А успела произнести хоть слово, подскочили к ней.

– Ха Енг, что случилось, ты плохо себя чувствуешь? – наперебой затараторили мы. – Мы поможем, давай мы отведем тебя в комнату!

Ха Енг поднялась, поддерживаемая нами за плечи, и поплелась к выходу. Су А провожала нас благодарным взглядом, а вот остальные едва взглянули в нашу сторону. Похоже, им было плевать на плачущую девушку.

Ведя Ха Енг к ханоку, в котором они жили с Су А, мы с Катей обменивались торжествующими взглядами: все получилось как нельзя лучше. Ха Енг продолжала молчать в ответ на все наши расспросы и, войдя в комнату, тут же улеглась на матрас и отвернулась к стене. Мы поспешили выйти и со всех ног бросились к себе.

Схватив бутылки с водой, мы понеслись в туалет. Там мы пили и вызывали рвоту до тех пор, пока не почувствовали, что в желудке не осталось ни кусочка этой отравы. Запах аммиака, насквозь пропитавший деревянные стены, резал нос, а горечь, поднимавшаяся к горлу, сама по себе была тошнотворной.

– В следующий раз уйдем подальше в лес. Здесь могут услышать, – зашептала Катя.

Бом! Бом! Звук гонга заставил меня вздрогнуть. Мы наскоро проглотили таблетки активированного угля и выскочили на улицу.

Джи Хе уже успела вернуться и приглашала всех на лекцию. Мы забросили пустые бутылки в дом и направились в столовую – в этот раз лекция должна была пройти там. Когда мы вошли, стол уже был чист, и на нем стоял проектор для презентации. Все, кроме Ха Енг, были в сборе. Лекцию вела сама Джи Хе.

Уже с первых слов стало ясно, что это была не лекция – проповедь. Джи Хе рассказала о том, как была потеряна в юности, как сбежала от родителей и бродяжничала, напиваясь в неблагополучных районах Пусана, где она тогда жила. А потом ее спасло слово Ким Тэ Хо, которое и мы теперь должны принять.

Говоря, она едва не плакала, и я могла поклясться, что она не врет. Но… Неужели этому Ким Тэ Хо мало адептов? Зачем ему еще и мы?

Снова и снова Джи Хе повторяла, что мы должны открыться для учения, которое несет Ким Тэ Хо и которое, по ее словам, уже живет в нас. Джи Хе называла Ким Тэ Хо словом «могса». Его значения мы с сестрой не знали – помогли слайды. Рассказывая о международной деятельности того, что она до сих пор называла «молодежное движение „Лидеры новой Азии“», Джи Хе показала слайд, на котором Ким Тэ Хо сидел за круглым столом в окружении людей европейской внешности. Перед ним стояла табличка с именем на двух языках. По-корейски было написано: «Ким Тэ Хо могса». А по-английски: «Пастор Тэ Хо Ким».

Сомнений не осталось – мы оказались в лагере сектантов. Но несмотря на это, ни тогда, ни после мы не слышали ни от кого здесь о Боге. Это удивило меня, а позже я узнала, что даже само слово «Бог» позволено произносить только Пастору. Он один благословлен нести высшую волю. Ему одному она открыта и доступна. И так же, как о Боге, никто здесь не говорил и о нем самом. Все, что рассказывала нам Джи Хе, и все, что могли обсуждать остальные, – слова проповедей, сказанные Пастором когда-то. И ни слова о нем. Кто он на самом деле и где он сейчас – спрашивать было бесполезно. «Пастор всегда с нами», «Пастор в каждом из нас», «Пастор совсем рядом». До поры до времени все это звучало сектантским бредом, которому я не придавала значения. Тогда я думала только о том, как сбежать.

Наши знания о месте, где мы находились, ограничивались названием провинции. Где конкретно в Чолланам-до располагался лагерь и что еще было поблизости, мы не имели понятия. Мы не знали даже, как далеко находится так называемая «клиника», принимающая работников-волонтеров из лагеря, и как туда добраться. К тому же мы не были уверены, что нам вообще стоит там появляться: «клиника» могла оказаться и не больницей вовсе, а подразделением секты.

Мы должны были найти путь к ближайшему населенному пункту, откуда ходит транспорт до Сеула или другого крупного города. И выход был один – идти наугад через лес. А чтобы не быть пойманными, отправляться нужно было ночью.

Впереди был целый день, и мы решили раздобыть еды впрок, чтобы в пути не голодать. Сейчас от одной мысли о еде меня начинало мутить, но слабость, которая то и дело разливалась в теле, давала понять, что долго без еды я не продержусь. Моя собственная физиология работала против меня – я из тех людей, кто плохо переносит голод. Я не поправляюсь независимо от того, что и в каких количествах ем, – и это было поводом для зависти всех моих подружек до тех пор, пока они не узнавали, что, пропустив завтрак, к обеду я едва держусь на ногах.

А здесь физическая слабость стала непозволительной роскошью – и я, и Катя получили от Джи Хе список поручений на день, и до обеда мне предстояло собирать в лесу хворост для костра, пока сестра убирает территорию лагеря. Но сразу после лекции нас ждало кое-что поинтереснее – мастер-класс по стрельбе из лука, который должен был провести Ю Джон. Еще до завтрака я видела, как он вколачивал на поляне у лагеря древки с круглыми мишенями. Теперь все сгрудились возле них и ждали нас.

– Ошибки лучника, – заговорил Ю Джон, когда все были в сборе, – начинаются с неправильной стойки. Корпус должен быть развернут перпендикулярно мишени, а ваше плечо – указывать на нее. Стопы на ширине плеч.

Ю Джон встал напротив одной из мишеней. Он поднял лук одной рукой, а другой натянул тетиву, одновременно удерживая стрелу.

– Обратите внимание на то, как я держу лук, – сказал он. – Ваша левая рука должна захватить рукоять так, чтобы не только большой палец, а вся ваша кисть смотрела на вас. Иначе нагрузка на большой палец будет слишком сильной. Тетиву мы натягиваем не четырьмя, а тремя пальцами.

Он отпустил тетиву, так и не выстрелив, и повернулся к нам, как будто желая удостовериться, что мы слушали внимательно. Никто не отвлекался.

– Натягивая тетиву, следите за тем, чтобы локоть уходил в сторону и вверх. В положении перед выстрелом он должен оказаться выше плеча. Используйте при натягивании силу бицепсов. Вот так.

Он снова натянул тетиву, и я заметила, как напряглись мышцы на его руке.

– Держим лук ровно и плавно отпускаем тетиву.

Свист стрелы прорезал воздух. В яблочко. Ю Джон опустил лук и повернулся к нам.

– Вперед, – скомандовал он, кивая в сторону лежавших на земле луков.

Один за другим мы подходили и поднимали их. Лук оказался довольно тяжелым – для стрельбы требовалась сила. Каждый из нас выбрал себе мишень и встал напротив. Ю Джон прохаживался между нами, наблюдая за тем, как мы занимали исходную позицию. Он попросил Тэк Бома расставить ноги пошире, а Мин Ю – слегка согнуть руку. Мимо меня прошел молча.

Первая стрела просвистела еще до того, как я успела натянуть тетиву. Чан Мин. И конечно, точно в цель. Он с вызовом посмотрел на Ю Джона:

– Может, пока детишки учатся, взрослые померяются силами?

– Ты попал в цель, я тоже, – отозвался Ю Джон. – Есть ли смысл состязаться?

– Я хочу обойти тренера, – ответил Чан Мин.

– Ю Джон – мастер спорта по стрельбе из лука, – шепнула мне Су А, стоявшая рядом. – Он второй по меткости в лагере.

Я кивнула с выражением уважительного удивления. «А первый, значит, Чан Мин. И конечно, он хочет, чтобы об этом узнали все».

– Валяй, – произнес Ю Джон, глядя на него.

Чан Мин достал из кармана яблоко и подбросил, тут же вновь поймав той же рукой.

– Тэк Бом! – позвал он, кивнув в сторону мишени.

Тэк Бом замялся, косясь на расчерченное цветными кругами поле.

– Сонбэнним, я… – промямлил он, но осекся, вдруг прекратив жевать и задергавшись еще сильнее, чем обычно.

Только теперь я сообразила, чего хотел от него Чан Мин. Он точно не в себе – в двадцать первом веке предлагать человеку стать подставкой для мишени! Вдруг Су А вышла вперед. Мы все уставились на нее.

– Я готова, – спокойно сказала она, – при одном условии: первым стреляет Ю Джон.

Чан Мин кивнул, кривя губы в ухмылке, бросил яблоко Су А – она на лету поймала его – и отступил назад с театральным поклоном, уступая место Ю Джону. Су А тем временем прошла к мишени.

Все мы наблюдали за ней, и не знаю, как остальные, но я не могла поверить, что она действительно сделает это. Но Су А, спокойная как истукан, подойдя вплотную к мишени, развернулась к ней спиной и пристроила яблоко себе на голову. Благодаря ее небольшому росту яблоко оказалось аккурат по центру щитка, уместившись в центральном круге мишени. «Да вы все тут чокнутые!» – мелькнуло в мозгу. Эта мысль посетила меня уже не впервые.

Ю Джон сделал шаг назад и встал в стойку, готовясь выстрелить. Он будет стрелять? Он правда выстрелит в нее?! И как только ей не страшно?

Ю Джон натянул тетиву, и все затаили дыхание. Су А, кажется, тоже не дышала. Я слышала, как мое сердце отстукивало в висках так, как будто это я стояла на ее месте, а лучник целился не в яблоко, а в меня.

Вжжих! Стрела сорвалась с места и в один миг рассекла яблоко на части – мякоть сочными ошметками разлетелась по сторонам. Ю Джон выдохнул и опустил лук. Только теперь я заметила, что на лбу у него выступила испарина. Он тоже боялся. Боялся за Су А.

Но настоящий страх я увидела на его лице, когда позицию стрелка занял Чан Мин. Что и говорить, мы все напряглись, когда он, словно играючи, вздернул лук. Он выглядел так, как будто перед ним не Су А, а обычная мишень. Просто мишень – не более. Су А же по-прежнему казалась спокойной. Ни тени страха или сомнения не появилось на ее лице – похоже, она доверяла Чан Мину не меньше, чем Ю Джону.

Яблока больше не было. Чан Мин должен был попасть в считаные сантиметры пространства между головой Су А и стрелой Ю Джона, торчавшей из щитка мишени. Сделай он это – он бы победил.

Но, похоже, вовсе не победа привлекала Чан Мина. Когда я смотрела на Ю Джона, бледного, напряженного чуть ли не до дрожи и вперившего немигающий взгляд в Су А, я видела – вот что нужно Чан Мину. Ему доставляло удовольствие видеть страх своего соперника.

Впрочем, судя по тому, как Чан Мин готовился к выстрелу, он был вовсе не так хладнокровен, как хотел казаться. Пальцы его руки, удерживавшие натянутую тетиву, едва заметно дрожали. Он выцеливал точку, куда должна была угодить стрела, долго и тщательно. В какой-то момент я даже подумала, что он сомневался, стоит ли стрелять, и готов был опустить лук, но… Тетива зазвенела, и стрела воткнулась в мишень прямо над головой Су А. В то мгновение мне показалось, будто я услышала сдавленный вскрик, но кричала не девушка – это был голос Ю Джона.

Когда Су А шагнула в сторону от мишени, оставив две стрелы торчать точно одна под другой, все мы выдохнули. Поединок был окончен, и Чан Мин крутил лук в руках, самодовольно оглядывая нас, как вдруг… Су А провела рукой по волосам и подняла ее, развернув ладонью к нам. На пальцах была кровь. Ю Джон бросился к ней.

Задев Су А, Чан Мин, конечно, проиграл, но, похоже, это не сильно его расстроило. При виде перепуганного Ю Джона, который крутился возле Су А, дрожащими пальцами перебирая волосы на ее макушке, он, похоже, испытывал наслаждение. По крайней мере его лицо, перекошенное в плотоядной усмешке, выглядело очень довольным. Он не забыл утренний случай в столовой.

Су А уверяла всех, что получила лишь небольшую царапину, но Чан Мин вызвался проводить ее в медпункт. Я думала, Ю Джон набросится на него после этих слов – так он изменился в лице, – но, к моему удивлению, он сдержался. Ему нужно было продолжать мастер-класс. И он продолжил. Стоило Су А и Чан Мину скрыться из виду, как он, казалось, и думать забыл о произошедшем. Как ни в чем не бывало расхаживал он между нами, помогая каждому занять правильную позицию для стрельбы.

Раззадоренная этим странным поединком, я тоже хотела попробовать свои силы. Мне казалось, что стоит мне отпустить тетиву, как стрела просвистит точно в цель. Я уже видела мысленным взором момент, когда стрела поражает центр мишени и Ю Джон ошеломленно смотрит на меня.

Ащщ! Как больно! Я выстрелила, но тетива дернулась, хлестнув по щеке, а стрела улетела вперед метра на полтора и воткнулась в землю. Остальные были заняты собой и не обратили внимания, но Ю Джон тут же подошел.

– Больно? – спросил он, глядя на мою раскрасневшуюся щеку.

Я прижала к щеке ладонь. Еще как больно! Ю Джон приблизился и сделал жест, как будто хотел отнять мою руку, но не решился. Я убрала ее. Надеюсь, лицо не распухнет.

– Левую руку нужно немного согнуть, – заговорил Ю Джон, – вот так.

Он взял меня за локоть левой руки и отвел его чуть в сторону.

– Теперь – целься.

Он подал мне стрелу и, установив ее, я натянула тетиву. Я уже хотела стрелять, когда Ю Джон жестом остановил меня. Он подошел сзади и встал вплотную ко мне – так, как будто собирался стрелять вместо меня из-за моей спины. Он надавил на мое левое плечо, заставив опустить его вниз, и коснулся правой руки, отводя локоть в сторону. Потом дотронулся до моей талии, разворачивая корпус в сторону от мишени. Его дыхание скользнуло по моей шее, и по спине пробежал электрический разряд.

– Стреляй на выдохе! – скомандовал он, отпуская руки.

На выдохе – легко сказать! От его близости дыхание сбилось, но я сделала усилие, чтобы набрать в рот побольше воздуха, и, зажмурившись, выпустила стрелу наугад. Вжих! Стрела воткнулась в мишень прямо у кромки центрального круга. Вот это да! Либо он волшебник, либо… «Я умею собраться в стрессовой ситуации». Этой мыслью я польстила самой себе, а Ю Джон победоносно смотрел на меня, словно говоря: «Вот видишь!» Я кивнула: «Спасибо!» Он вдруг всмотрелся в мое лицо:

– Щека покраснела сильнее. Неужели… так сильно ударила тетива?

До обеда оставалось полтора часа, когда мастер-класс закончился. Но, прежде чем мы разошлись, появилась Ха Енг в сопровождении Джи Хе.

Я была уверена, что Ха Енг-то уж точно освободят от заданий после истерики в столовой, но ошиблась – Джи Хе сообщила, что она отправится за хворостом вместе со мной.

– Есть интересы общины, и есть – твои собственные, – отчитывала она Ха Енг, блуждавшую глазами по вытоптанной траве. – Ты знаешь, что должно быть в приоритете. Миссия каждого здесь – служение друг другу. Все вы – братья и сестры. Звенья одной цепи. Ослабнет одно звено, и цепь порвется. А мы не можем допустить этого. Только не сейчас, когда от вас зависит так много. Все, что созидалось лидером годами, теперь в ваших руках. Я вижу, что ты думаешь только о себе, когда все вокруг тебя выбрали путь служения общине. Ты понимаешь это?

У Джи Хе была интересная манера: она не кричала, когда злилась. Не ругалась. Она говорила с чудовищным спокойствием, чеканя слова. Это был тот самый случай, когда ледяному тону я предпочла бы крик. Крик бьет наотмашь, и уже через миг боль отступает, а этот ядовитый тон режет ножом. Медленно. Вызывая желание сделать что угодно, лишь бы это прекратилось.

Джи Хе произнесла целую тираду, но то, что она хотела сказать, выразили не слова. Она твердила: «Не оправдала доверия», «Не ценишь общину, которая дала тебе все», «Не умеешь служить другим». Но ее манера речи, тон голоса и взгляд говорили: «Мы все здесь идеальные, а ты не такая. Ты – хуже. Ты – изгой. Ты – ничтожество».

Я думала, только мама так умеет. Да, я вспоминала ее, пока Ха Енг, потупившись, краснела под всеобщими взглядами. Ненавижу такое, но давно привыкла молчать. Отчитывая Катю, мама лишь сильнее озлоблялась, стоило мне вступиться. Я перестала это делать еще в детстве и от этого чувствовала ничтожеством себя. Лишь однажды, не так давно, я не выдержала и очень пожалела.

Катя не возвращалась домой всю ночь. Накануне вечером она позвонила маме и сказала, что останется у нашей общей подруги, с которой они собирались допоздна готовиться к зачету. Но полчаса спустя, возвращаясь с работы, мама встретила ту самую подругу в метро в компании совсем других людей. Она не перезвонила Кате. Ничего не сказала мне. Папа был в командировке и не знает о случившемся до сих пор. В тот вечер дома было непривычно тихо.

Мама дождалась утреннего возвращения сестры. Она не кричала. Вообще не произнесла ни слова. Даже не шипела, как обычно. Я выбежала из комнаты на хлесткий звук удара и Катин вскрик. Унизительно и гадко – вот как это было.

Мама не спрашивала, где и с кем Катя провела ночь: сестра рассказала сама. С парнем – ее однокурсником по медицинскому. Он приходил к нам домой, мама знала его. Услышав об этом, она снова влепила сестре пощечину.

Тогда я не выдержала и встала между ними. Сказала, что ничего плохого не случилось. Что Катя соврала, чтобы мама не переживала. А Сережа… Я тоже знала его, и он всерьез ухаживал за сестрой, так что рано или поздно… Мама не дослушала. Она оттолкнула меня и принялась в каком-то диком исступлении хлестать сестру по щекам. Пытаясь прекратить это, я схватила маму за руки и на миг перехватила ее горевший не человеческой – змеиной – злобой взгляд, как вдруг… Ужасная догадка мелькнула в мозгу: ночь, проведенная с парнем, была лишь предлогом. Меня передернуло от осознания: мама ненавидит мою сестру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.