Ольга Баскова
Тиара скифского царя

© Баскова О., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Одесса, 1875 г.

Маленький худенький мальчик с огромными черными глазами, обрамленными густыми ресницами, младший сын сапожника, сидел на скамье в сапожной будке отца и уныло смотрел на сапог, который отец наказал ему починить.

Этот сапог принес приказчик торговой лавки, поручив заменить стертые каблуки и подошву.

Пожилой сапожник Яков Гойдман считался лучшим на всей Молдаванке, и ему охотно несли обувь все, кто не мог себе позволить выбросить прохудившиеся и почти негодные ботинки, ношенные уже несколько сезонов.

Хороший сапожник считался в Одессе одним из главных персонажей быта. И верно. Прекрасную импортную обувь не достать, одесситы со скромными доходами не чуждались починки, зная, уж дядя Яков настоящий мастер и сделает на славу.

И Яков делал на славу. Если кто-нибудь из клиентов оставался подождать, Гойдман усаживал его на табурет, от жесткого сидения на котором потом болели ягодицы, брал в руки сапог или ботинок – и начиналось священнодействие.

Посетитель, щуря глаза от тусклого желтого света маленькой лампочки, вдыхал терпкий запах герани, смешанный с запахом кожи и сапожного клея, оглядывал деревянные этажерки, ломившиеся от разной обуви. На квадратном деревянном столе горками высились набойки, подковки, подошвы, кожаные заготовки, баночки с кремом…

Сам Яков, с длинными спутанными седыми волосами, перехваченными кожаной лентой, восседая на таком же табурете, в измазанной кремом рубашке, в длинном фартуке и грязных штанах, орудовал маленьким молоточком. Мозолистые руки сапожника напоминали руки ювелира или часовых дел мастера. Миниатюрные тонкие гвоздики ловко входили в кожу, остальные дожидались своей очереди во рту Якова. Иногда дело доходило до толстой иглы-шила, которой он сшивал порванные бока.

Клиентов всегда подкупала его деловитость, дотошность и неторопливость. Он знал и любил свое дело – об этом говорила вся Молдаванка. И не только потому, что Яков ни разу не испортил изделие, напротив, всегда выдавал «конфетку», но и потому, что он просиживал в маленькой сапожной будке и в летнюю жару, и в зимнюю стужу, травясь запахом кожи и клея. А еще Якова любили за то, что он никогда не жаловался, никогда не рассказывал о своих проблемах, зато всегда шутил – а в Одессе шутки многого стоят!

Шутки Якова знала вся Молдаванка, может быть, они были известны и за ее пределами. Вот почему клиенты порой дожидались починки своей обуви в его будке. Иногда дядя Яков такое скажет – живот надорвешь. Зато никто никогда не слышал от него бранных слов, даже когда старый Гойдман случайно попадал себе молотком по пальцу.

Но время шло, сапожник старел и потихоньку приучал к любимому делу сыновей, которых было ни много ни мало пятеро.

Старший, Мойша, наверное, родился сапожником и вскоре вовсю помогал отцу. Второй и третий подрабатывали грузчиками в порту, а самые младшие, Шепсель и Лейба, не радели ни к какой работе.

– Пусть сначала поучатся в школе, – заступалась за них мать, горбоносая Софа. – А потом и помогать тебе станут.

Но Яков видел: эти не станут. И к учебе-то они особо не радели. Да и какая там учеба в местном хедере при синагоге? «Талмуд» читать научились да деньги считать – вот и вся учеба. А еще сказок где-то наслушались – как быстро разбогатеть.

Вот и сидели целыми днями на крыльце дома и фантазировали, вместо того чтобы родителям помочь.

Сегодня Яков не выдержал и силой привел младшего, Шепселя, в лавку. Он было ухватил за шиворот и Лейбу, но тот ловко вывернулся и скрылся в многочисленных дворах Молдаванки.

Маленький худой Шепсель поупирался немного, но, поняв, что натруженные мозолистые руки отца не собираются его отпускать, покорно поплелся в будку.

– Я уже показывал, как нужно забивать маленькие гвоздики, – назидательно сказал Яков, кидая на колени Шепселю сапог приказчика, – и ты пробовал делать это. Пусть на первых порах будет трудно, пусть ты не раз попадешь себе по пальцам – ничего страшного. Только так из тебя получится хороший сапожник.

Мальчик скривился, будто от зубной боли, и это не ускользнуло от отца.

– Я знаю, вы с Лейбой вбили в свои дурные головы, что можно быстро разбогатеть, – усмехнулся он, доставая с полки ботинок, просивший «каши». – Для этого вам нужно, по крайней мере, найти клад, потому что у нас нет богатых родственников, которые вот так, вдруг, оставят нам наследство.

Шепсель прищурился, презрительно глядя на отца.

– Ты волком на меня не смотри, – буркнул Яков. – Сапожное дело тоже доход приносит. Я один шесть ртов кормил. Так что выбрось из головы всякую дурь и принимайся за работу.

Отвернувшись от мальчика, он сел на свой табурет с лоснившимся сиденьем и принялся колдовать над ботинками.

Шепсель покорно сунул в рот тонкие гвоздики, как это делал отец, тонкими детскими пальцами взял один из них, приставил к подошве и, замахнувшись молотком, со всей силы ударил себе по пальцам.

Глава 2

Дивногорск, наши дни

Лиза сидела у окна, глядя, как капли дождя рисуют причудливые узоры на оконном стекле, и морщилась, словно капли попадали ей в глаза.

Ей тоже хотелось плакать, как небеса, такими же горючими слезами, но слез давно уже не было. Она вновь и вновь вспоминала прошлую жизнь, когда была замужем за Сергеем.

Ох, те далекие и ужасные девяностые годы! Родители-алкоголики продали и пропили квартиру, и их семья оказалась выброшенной на улицу.

Приютила бабушка, постоянно жаловавшаяся на здоровье и на сына-алкоголика и такую же невестку, не желавших работать. Да и где работать, если единственный завод в их городе закрылся?

Лиза окончила всего девять классов, хотя неплохо училась и мечтала поступить в институт, потом ПТУ, где получила профессию швеи, хотя терпеть не могла шить.

– Ты должна идти только на швею, – напутствовала бабушка. – Всегда будешь с деньгами на кусок хлеба с маслом.

Однако старушка ошибалась. Лиза пробовала устроиться в единственное в городе ателье, но хозяевам требовалась классная портниха, которая смогла бы шить вещи не хуже заграничных – это и собирался делать хозяин – выдавать за заграничные, стоило только прикрепить этикетку.

Ее нежелание и отсутствие нужных навыков было сразу замечено, и в тот же день Лизу уволили. Оставалось одно – пойти на улицу и обслуживать клиентов в грязных туалетах на вокзале, потому что все мало-мальски приличные места даже для такой работы были распределены.

На вокзале она и познакомилась с Сергеем, типичным бритоголовым братком с тупым выражением лица, увидевшим ее возле туалета – худенькую девчонку с маленькой грудью, с огромными синими глазами, со страхом смотревшую на мужчин.

Он подошел к ней и взял за руку.

– Пойдем?

Лиза задрожала, и это не ускользнуло от мужчины.

– У тебя что, в первый раз?

Она кивнула.

– Врешь, – усмехнулся Сергей. – Я вижу тебя здесь не первый раз.

Лиза снова кивнула:

– Да, но я все не решалась… Я не хочу этим заниматься… Но у меня нет выхода.

Он фыркнул, крутанув толстой, как у быка, шеей.

– Ну, это вы все говорите. Пойдем, нужно когда-нибудь начинать. Я сомневаюсь, что ты сможешь заработать другим способом.

Мужчина потянул ее не в мужской туалет, куда обычно направлялись ее подруги по несчастью, а в привокзальную гостиницу.

Он снял номер с широкой кроватью, душем и туалетом, заставил ее помыться, а потом, когда она вышла из душевой с сияющей от чистоты кожей, хрюкнул, как свинья, и навалился на нее, вдавливая телом в кровать.

Ее пронзила острая боль, она истошно закричала, но Сергей, закрыв ей рот пахнувшей дорогим одеколоном рукой, продолжал ее насиловать, не обращая внимания на крики и стоны.

Потом, откинувшись на подушки, обессиленный, вспотевший, удивленно произнес:

– А ты действительно девушка. Вон крови сколько натекло, придется платить за простыни.

Она еще корчилась от боли, но смогла выдавить:

– Я же говорила…

– Говорила, говорила, да я не поверил, – буркнул он и положил на тумбочку сто долларов.

Лиза, раскрыв полуслепые от боли глаза, смотрела на зеленую бумажку, не чувствуя радости. А впрочем, какая радость? Ей от этих денег мало что достанется. Все пропьют алкаши-родители.

Словно угадав ее мысли, быкообразный Сергей сказал:

– Я хочу, чтобы ты купила хорошую одежду. Но, видимо, родители не дадут тебе этого сделать. Они алкоголики, да?

– Да, – прошелестела она и всхлипнула.

– Тогда пойдем со мной, и я куплю тебе все, что нужно. – Он поднялся с постели, не пытаясь прикрыть нагое сильное тело. – Слушай, ты мне понравилась. Мне до смерти надоели испорченные девки. Ты не такая. Я хочу, чтобы ты переехала ко мне сейчас. Зачем тянуть, если я все равно заберу тебя отсюда?

Она ничего не отвечала, не зная, хорошо или плохо для нее то, что предлагал этот мужчина.

Он заметил ее колебания и усмехнулся.

– Любая из таких, как ты, сочла бы это подарком судьбы, – произнес он, улыбаясь. – А ты… Что же тебе мешает? Если твоей семье понадобятся деньги, я буду давать их. Тебе не придется больше искать клиентов.

Она закивала быстро, как китайский болванчик:

– Да, да, я согласна.

– Тогда одевайся.

Выйдя из гостиницы (Лиза заметила, как он щедро заплатил за испачканные простыни), они направились в магазин, где продавалась одежда, и Сергей сам выбрал и платья, и кофточки, и брюки – все на свой вкус.

Выходя из примерочной, она замечала огонек вожделения в его желтых кошачьих глазах… Он хотел ее, и она старалась думать об этом без отвращения, но не получалось. А потом он посадил ее в серебристый «Мерседес» и повез к себе.

Его двухэтажный коттедж – простое квадратное строение – находился за городом. Справа неожиданно высились горы, уходящие в облака; на крутых склонах между ними пряталась старая бумажная фабрика с высокими трубами красного кирпича, слева расстилалась степь, плавно уходившая в лес.

Пахло полевыми цветами и сухой травой, и Лизе показалось, что в этом краю очень голубое небо – такого голубого она никогда не видела.

Открыв ворота, Сергей подтолкнул ее к дому, а сам пошел ставить машину в гараж.

Лиза присела на корточки у маленькой клумбы с засохшими цветами и прошептала:

– Бедные вы мои… И я бедная…

Не успели они войти в дом, как он снова набросился на нее, потом попросил небрежно:

– Приготовь что-нибудь пожрать. Холодильник забит до отказа. Готовить-то хоть умеешь?

Да, готовить Лиза умела и любила. Она кинулась на кухню, радуясь возможности побыть в одиночестве, отыскала в морозилке мякоть свинины, в шкафчике – муку, в пакете на кухне – лук и картошку, принялась делать отбивные, удивляясь обилию кухонной утвари.

Похоже, все, что рекламировали по телевизору, Сергей тут же приобретал, хотя никогда не пользовался. Вещи были совсем новыми.

Лиза вспомнила убогую кухню бабушкиной квартиры, закопченные кастрюли, всегда жирные тарелки, которые следовало бы уже не мыть, а чистить, как сковороду с отломанной ручкой, – в общем, кричащую бедность, и ей стало грустно.

Бабушка с детства учила ее жить честно и не брать чужое – и в результате оказалась в нищете. А этот мужчина… О, в девяностые не было человека, который не знал, чем занимаются бритоголовые ребята.

– А чем так вкусно пахнет? – поинтересовался Сергей, входя в кухню. – Какие красивые отбивные! – Он глотнул слюну. – Не хуже, чем в ресторане. Надеюсь, и на вкус они как ресторанные.

– Домашняя пища всегда отличалась от ресторанной, – проговорила Лиза. – Но, я надеюсь, вам понравится.

Он захохотал так громко, что зазвенела посуда.

– Вот чудачка… Мы уже дважды переспали, а она мне выкает. Впрочем, да, мадемуазель, мы дважды переспали, а я еще не знаю, как вас зовут. Меня – Сергей.

Она назвала свое имя, вспомнив, что когда-то учительница русского языка и литературы и их классная руководительница сказала, глядя на нее:

– В десятом классе мы будем изучать «Дворянское гнездо» Тургенева. Главная героиня этого произведения – Лиза Калитина. Знаешь, читая этот роман, я представляла ее именно такой, как ты.

Лиза не ждала, что он скажет что-нибудь по поводу ее имени: Сергей вряд ли, кроме «Муму», читал другие произведения Тургенева, однако он произнес:

– Красивое имя. – Мужчина приподнял крышку фритюрницы. – О, у нас еще и картошечка? Когда же будем кушать?

– Еще минут пятнадцать, – пообещала Лиза, и он кивнул:

– Хорошо. Пойду принесу вино.

А потом он помог ей накрыть стол, наверное боясь, что она разобьет дорогие тарелки, и жадно ел, нахваливая:

– Очень, очень вкусно. С тобой я сэкономлю большие деньги на ресторанах. Правда, ты не умеешь заниматься любовью, и в этом твой минус. Но я тебя научу. Нельзя уметь сразу все. – Он шумно рыгнул и даже не попросил прощения. – Нельзя взять невинную девушку и требовать от нее знаний опытной путаны. Это понимаю даже я. А теперь в душ – и в постель.

Она была рада, когда он наконец оставил в покое ее измученное тело и захрапел.

Лиза хотела подумать, что ей делать дальше, но неожиданно провалилась в сон и проснулась только в полночь, когда Сергей грубо разбудил ее.

– Вставай. Собери что-нибудь пожрать. Мне пора на работу.

Что это за работа, Лиза догадывалась.

Глава 3

Одесса, 1875 г.

– Говорю я тебе, Софа, никудышные у нас два последних сына. – Яков пил желтоватый чай с хлебом. – Работать не хотят, а деньги хотят. А где, спрашивается, возьмешь деньги, если не работаешь? Ты можешь мне ответить?

Горбоносая нескладная жена вздыхала:

– Маленькие они еще. Подрастут – все поймут.

Сапожник фыркал, как лошадь:

– Ой ли? Как ни печально признать, из них ничего путного не получится. Они пойдут по кривой дорожке, вот увидишь.

Жена скалилась, показывая длинные редкие лошадиные зубы.

– Не у всех призвание быть сапожником. Я бы мечтала, чтобы мальчики получили хорошее образование.

– На какие такие шиши, Софа? – изумлялся Гойдман, проводя рукой по хрящеватому носу, из узких ноздрей которого выглядывала щетина. – Я с утра до вечера сижу в сапожной лавке, и эта работа не делает меня миллионером. Но я не беру чужое, как наши воры, мне достаточно своего.

– Что же ты предлагаешь? – Как мудрая еврейская жена, Софа почти не спорила с мужем.

– Я предлагаю не пустить их на улицу сегодня, – твердо решил Яков. – Они не заслужили отдых. – Он встал, стряхнув крошки с синеватых губ. – Сейчас так им и скажу.

Женщина ничего не ответила, и Яков, который всегда принимал ее молчание как согласие, открыл дверь в детскую.

Лейба и Шепсель сидели на кровати и смотрели на отца злыми черными глазенками. Младший сосал ушибленные пальцы, отзывавшиеся тупой болью.

– Мы с матерью решили сегодня наказать вас, – торжественно объявил отец. – Вы просидите в своей комнате до утра. Если завтра вы будете отлынивать от работы, как сегодня, снова не пойдете на улицу. Вам понятно?

Сыновья переглянулись, но ничего не ответили. Они понимали, что сейчас отец сильнее, что они могут сбежать отсюда, только придумав какую-нибудь уловку.

– Вам понятно? – повысил голос Яков.

Лейба ответил первым:

– Понятно, папа.

– Но я работал сегодня. – От волнения Шепсель прикусил больной палец и поморщился. Боль сделала его смелее. – И я старался. Ты рассказывал нам, что когда-то тоже попадал себе по пальцам. Завтра я не смогу работать.

Яков с шумом втянул в себя воздух и крякнул:

– Нет, голубчик, я сотни, нет, тысячи раз ударял себя по пальцам, и это было больно, но я стонал и продолжал работать. Ушибленные пальцы – это не повод бездельничать. Ты, Лейба, будешь помогать брату. Завтра мы снова отправимся в лавку. А пока… – Он вышел из комнаты, повернув ключ в замке.

Шепсель вытащил пальцы изо рта и плюнул на пыльный старый половик.

– Я думал, побежим в порт, – грустно сказал он.

– Я тоже так думал, – вторил ему Лейба. – Говорили, сегодня приходит заграничный корабль. То-то интересно было бы посмотреть.

Шепсель шмыгнул носом. Братья любили просто гулять по своему родному городу, ходить по дворам, перекидываться парой шутливых словечек со словоохотливыми еврейками, вступить в короткую схватку с мальчишками их района, с каждым годом становившегося все больше.

Пожилые завсегдатаи узких одесских дворов любили вспоминать прошлое и много рассказывали о Молдаванке. В начале восемнадцатого века это было поселение, состоявшее из пары десятков двухэтажных домов барачного типа. В них жили биндюжники: мелкие работники, сапожники и бедные лавочники – в общем, далеко не богатый люд. Когда в тысяча восемьсот двадцатом году поселок присоединили к городу, к двухэтажным баракам начали лепить пристройки, кто из камня, кто из дерева – короче говоря, из подручных материалов.

Район немного облагородили представители дворянского рода, переехавшие из Харькова. Они первые посадили деревья, чтобы серые улочки смотрелись веселее. Местные жители, подражая им, сажали виноград и плющ, которые так оплели дома, что, казалось, если ударить топором по толстому стволу, деревянная постройка тут же упадет вместе с виноградной или плющевой лозой.

Жители таких двориков были гостеприимными. Свадьба или похороны становились событием для всей Молдаванки. Огромный стол выставляли во двор, если позволяла погода (если же погодные условия оставляли желать лучшего, всех тащили на галерею по старым скрипучим лестницам) – и начиналось представление либо со смехом, либо с плачем.

Детям всегда доставался лучший кусок, и братья Гойдманы считали себя счастливыми, если попадали на такие мероприятия. На свадьбах их угощали конфетами – редкое лакомство в их доме.

Сегодня отец лишил их сразу нескольких удовольствий: побазарить с тетками, подраться с соседскими мальчишками и получить какое-нибудь лакомство.

Шепсель прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

– Завтра придется тащиться в сапожную будку, будь она проклята. Я не высижу второй день в этой комнате.

Лейба ничего не ответил. Несмотря на то что он был старше брата на два года, верховодил младший, отличавшийся более живым и гибким умом.

– Тебе тоже придется идти со мной, – буркнул Шепсель. – Или предпочитаешь поселиться тут навечно?

Брат захрустел пальцами. От этой вредной привычки его тщетно пытались отучить родители.

– Давай сбежим из дома, – вдруг предложил он и открыл рот, будто испугался собственной смелости.

– И куда? – усмехнулся Шепсель. – Куда мы побежим? Без денег далеко не уйдешь. Нам придется браться за любую работу, чтобы не умереть с голоду. – Он покачал головой и взглянул на брата не по-детски серьезно. – Нет, пока мы не решим, как сможем самостоятельно заработать деньги, нечего и дергаться. – Шепсель подул на больные пальцы. – Хочешь не хочешь – в будку идти придется.

Лейба кивнул:

– Ты прав. Но когда-нибудь мы сбежим?

– Когда-нибудь обязательно, – пообещал младший и лег на кровать, стараясь собраться с мыслями.

Ему сейчас одиннадцать, Лейбе – тринадцать. Конечно, они могут пристроиться в порту или стать разносчиками газет. Но грузчики и разносчики получали копейки, которые многие из них тут же пропивали, не донося до дома. К тому же им придется где-то жить…

Нет, если и бежать от деспотичного отца, только года через три. Тогда они смогут найти место получше, скажем, в какой-нибудь лавке помогать продавцам или хозяину. А потом, изучив торговлю, открыть собственное дело. Предлагать товары совсем не трудно, это тебе не забивать гвозди и не надрываться под грузами.

– Лейба, нам нужно потерпеть еще несколько лет, – сказал он, трогая брата за руку. – Зато потом мы развернемся, я тебе обещаю. Я тебе обещаю, что мы никогда не будем сидеть в сапожной лавке, согнувшись крючком, никогда не будем донашивать одежду после кого-то, как мы это делаем сейчас. Мы не будем ранить наши ноги о камни, потому что сможем позволить себе нанимать экипажи. И, даю тебе слово, станем завсегдатаями самых модных ресторанов, которые наш отец никогда не видел в глаза.

Лейба недоверчиво взглянул на брата:

– Ты собираешься искать клад?

Шепсель улыбнулся, обнажив мелкие, как у хорька, зубы.

– Это было бы неплохо, только сейчас я не знаю, где его искать. – Он зевнул. – И потом, это тоже непростое дело. Много ли нароешь старой лопатой, что стоит в нашем сарае? Нет, как ни крути, придется потерпеть еще пару лет. Если вбивать гвозди в подошвы станет для нас совсем невмоготу, мы попросим отца найти нам другую работу.

– Как Самуил и Изя? – Лейба часто задышал. – Они ненамного старше нас, а у них уже больные спины. Я не понимаю, почему наши братья работают грузчиками. Если выбирать между грузами и гвоздями, я бы выбрал последнее.

Шепсель пожал плечами. Он и понимал, и не понимал братьев, надрывавшихся в порту, но они заверяли родителей, что такая жизнь им по душе.

Иногда они садились на крыльцо дома и начинали рассказывать о жизни в порту.

О, там кипела своя жизнь! Красавцы-пароходы, пробуждавшие мечты о прекрасных дальних странах, чопорные богатые пассажиры, разношерстные команды иностранных судов и суденышек: смуглые турки, персы, горбоносые греки.

Матросы ловко, как обезьяны, лазали по канатам, лопотали что-то на своем языке, грузчики, глазевшие на них в короткие минуты передышки, когда от тяжести груза начинало ломить спину, ничего не понимали, но их забавляла эта незатейливая картинка.

Закончив работу, все садились возле кнехтов, чтобы перекусить, выкладывая на засаленные газеты все, что могли купить на скудный заработок: черный хлеб, селедку, с которой порой приходилось стряхивать махорку, огурцы, помидоры. Украшением стола, конечно, была бутылка пива или водки, припасенная кем-то из работяг.

Братья Гойдманы пили мало, помня строгий наказ отца, но с удовольствием слушали шутки, порой довольно скабрезные, пересыпанные грубыми словечками.

В такой компании они чувствовали себя взрослыми, солнце опалило их белую нежную кожу, сделав ее шершавой и грубой, как та, из которой отец шил ботинки для небогатых клиентов. Длинные тонкие руки налились, мускулистые спины привлекали внимание девушек.

Нет, старшим братьям определенно нравилась работа в порту.

«Сапожная мастерская и порт – это две большие разницы» – так говорили они и гордо смотрели на остальных.

Лейба и Шепсель слушали их сначала завороженно, представляя порт волшебным миром, но потом, повзрослев, лишь скептически ухмылялись: они знали, что пойдут другим путем, по другой дороге, но предпочитали помалкивать об этом.

Глава 4

Дивногорск, наши дни

Человек привыкает ко всему или почти ко всему. Потихоньку и Лиза привыкала к своему положению, но не знала, радоваться или огорчаться.

С одной стороны, для нее наконец началась сытая жизнь, она даже могла немного помогать родителям, от радости запившим еще больше. Сергей одевал ее как куклу, она готовила еду из дорогих продуктов, однако было еще и во-вторых, и это во-вторых включало в себя грандиозные пьянки Сергея, кончавшиеся стрельбой по бутылкам во дворе или ее избиением.

Когда мужчина, что называется, входил в раж, он забывал, что перед ним хрупкая девчонка, которой еще нет шестнадцати лет, и ей доставалось крепко, по-мужски.

Лиза лишь закрывала лицо от его ударов (иногда он пускал в ход ноги, и кроссовки больно врезались в ее худое тело), она потеряла счет синякам и переломам.

Протрезвев, Сергей и не думал извиняться, сгребал ее в охапку, как одну из вещей своего дома, и вез к знакомому травматологу, который, воровато озираясь по сторонам, накладывал ей гипс или перебинтовывал.

– Ты бы поосторожнее, Сережа, – напутствовал он сожителя. – Девчонка – кожа да кости. Убьешь когда-нибудь.

Предостережения доктора на него не действовали.

– Это проститутка, ты понимаешь? – Он масляно улыбался и сжимал кулак размером с голову теленка. – Грязная вокзальная проститутка. Да она должна целовать мне ноги за то, что я вытащил ее из грязи.

– Но не убивать же ее за это, – возражал доктор, манипулируя с Лизиными ранами.

– Все равно они кончают этим. – Сергей махал рукой, клал на столик пару зеленых, и они ехали в коттедж.

– Зачем ты привез меня сюда, если я тебе противна? – однажды спросила она. – Да, мне пришлось зарабатывать таким путем. Но я не успела… Появился ты. Ты взял меня девушкой, и тебе это прекрасно известно.

Он ухмыльнулся:

– Да, и это я сразу понял. Захотелось чего-то свеженького, невинного… а теперь ты для меня – лишь одна из них.

– Тогда отпусти меня, – просила девушка, но Сергей качал головой:

– Нет, дорогая. Ты мне еще не отработала.

– И долго? – интересовалась Лиза.

– Может, всю оставшуюся жизнь. – Он хватал ее за плечо, на котором красовался свежий синяк, и тащил в постель, а она глотала слезы и подчинялась унизительному совокуплению.

Иногда Сергей приводил гостей, таких же братков, как сам, с такими же девушками, как она, только, похоже, давно потерявшими невинность, и Лиза накрывала стол. Часто все это кончалось избиением несчастных женщин, которые, спрятавшись в предбаннике от разъяренных водкой сожителей, жаловались друг другу на судьбу.

– Ты же понимаешь, чем занимается твой благоверный, – объясняла ей Наташа, сожительница бугая Кости. – Мой иногда рассказывает, а иногда разговаривает во сне. Брр. – Она поежилась. – Лучше, конечно, этого не слышать. Они убийцы, понимаешь, и воры. Грабят и убивают. А убивают порой с особой жестокостью. Вот и расслабляются потом.

Лиза бледнела.

– Когда-нибудь они убьют и нас, – тихо говорила она, и девушки кивали.

– Скорее всего.

– Но тогда… – Лиза прижимала к горлу маленькие кулачки, – нужно бежать.

Они смеялись.

– Да куда ты убежишь? Все равно отыщет. Это для них раз плюнуть. Да и не хочется возвращаться к прошлой жизни. – Наташа вздыхала. – Лучше Костика потерпеть. Все-таки на «бэхе» черной возит и шмотки за валюту покупает. Да в ресторанах в лучших часто обедаем. За это и умереть не жалко.

Лиза была другого мнения. Умирать ей не хотелось, она и не жила еще. Пятнадцать лет – разве это возраст?

– А милиция? – робко говорила она. – Однажды их могут арестовать.

Девчонки хохотали, словно она сморозила что-то до одури забавное.

– Милиция? А тебе твой ничего не рассказывал? Да она же вся у них с руки кормится, – пояснила Наташа. – Если когда-нибудь возникнет вопрос, арестовать твоего Серегу или честного человека, милиция арестует второго. Тебе понятно?

Ей было все понятно и от этого горько.

Глава 5

Одесса, 1890 г.

Как и предполагал Шепсель, им пришлось поработать на отца ровно три года. Из родного дома не пришлось бежать, вызвав гнев Якова: судьба распорядилась иначе.

Болезнь унесла в могилу сначала горбоносую добрую Софу, в последние минуты жизни сетовавшую, что она оставляет мальчиков и любимого мужа, а потом и самого Якова, пережившего жену всего на полгода. Сапожную будку захватил старший брат, неплохой мастер, жена которого (и где он отыскал такое страшилище?) невзлюбила своих родственников, не желавших помогать ее супругу.

Мойша, пряча глаза, посоветовал младшим братьям уехать и снабдил их суммой на первое время.

Разумеется, сумма была невелика, но ни у Шепселя, ни у Лейбы к нему не было претензий. Они знали, какой доход приносила мастерская.

Чувствуя вину, Мойша отдал почти все, что у него было, не боясь скандала с женой.

Перед уходом из дома Шепсель еще раз пересчитал деньги и подумал, что с ними делать. Конечно, для открытия лавки этого было мало.

Однако Гойдманы не стали ворами и убийцами, какими славился их родной город. Может быть, сказалось воспитание родителей, может быть, своеобразный кодекс чести, созданный жителями Молдаванки, но они попробовали заработать относительно честным трудом.

Юноши отправились по домам своих друзей и соседей, горько плакали, сетовали на несчастную судьбу, и сердобольные одесситы, которые всегда помогали своим, к деньгам Мойши прибавили кругленькую сумму. Как говорится, с миру по нитке…

И братья Гойдманы открыли лавку. Чтобы удержаться на плаву, они не брезговали и контрабандными товарами, однако торговля порой приносила больше убытков, чем прибыли.

Умный Шепсель не спал ночами, пытаясь спасти бизнес, но вынужден был развести руками и признать поражение. Чтобы крупно заработать, нужно и торговать по-крупному, но братья не могли себе этого позволить. Деньги, вырученные от контрабандных товаров, почти целиком забирали воры, их поставщики.

– Мы не тем торгуем, – однажды сказал он Лейбе. – И вообще занялись не тем делом. Скажи, что мы имеем? Пшик на постном масле? – Гойдман-младший загнул толстый указательный палец. – Однажды мы перепродали жемчужное ожерелье вдовы резника – и получили десять копеек. – Он загнул средний, хрустнувший в суставе. – Потом закупили мешок капусты и очень долго ждали выгоды от тети Леси. Ждали так долго, что не дождались, шоб она так жила. А сейчас получаем копейки от продажи лаврового листа. И это ты таки называешь торговлей?

Брат опустил плечи. Последнее время он ходил как в воду опущенный, и Шепсель понимал: все от того, что Лейба не боец и не стратег. Он просто хороший исполнитель – и все, от него никогда не услышишь ничего путного. Его, как собачонку, нужно вести на поводке, обещая вкусную и сытную еду. Но если он ее не получит, тут же впадет в депрессию и будет часами лежать на стареньком диване в душной каморке, вперив глаза в засиженный мухами потолок.

– Ты хочешь сказать, нам нужно возвращаться к сапожному делу? – с тоской спросил Лейба, и его глаза увлажнились.

Младший брат рассмеялся и сунул ему под нос скомканную газету:

– На, почитай на досуге. Впрочем, я расскажу тебе в двух словах об одной интересной статейке, на которую напал. В эту газетенку не первой свежести галантерейщик завернул мне мыло. Помнишь ли ты что-нибудь об археологе Шлимане?

Лейба наморщил желтоватый лоб. Он всегда был туповатым, и раввин, учивший братьев грамоте, сетовал, что парень долго не мог запомнить буквы и пересказать «Талмуд».

– Что-то вроде слышал. – Юноша изобразил работу мысли, но быстро сдался. – Слышал, но забыл. Кто это?

Шепсель хлопнул брата по плечу:

– Да, бедный рабби. Ты действительно бываешь безнадежен. Несколько лет назад вся Одесса говорила о троянском кладе, который отыскал немецкий археолог. Ну, теперь припоминаешь?

Лейба усиленно закивал, но пустые черные глаза ничего не выражали, и Шепсель терпеливо, как учитель, стал объяснять:

– Генрих Шлиман – археолог-самоучка. Его жизнь чем-то похожа на нашу. С четырнадцати лет он корячился в лавке почти целый день, но оставил это дело, уехал в Голландию, а потом в Россию, где открыл собственную фирму и разбогател. Казалось бы, чего еще нужно? Но нет, он начал изучать древнегреческий и прочитал Гомера.

– Кого? – переспросил недалекий Лейба и сунул в нос указательный палец.

– Гомера, – повторил брат, – был такой древнегреческий автор, написавший «Илиаду» и «Одиссею».

По пустым глазам Лейбы Шепсель понял, что все это для него пустой звук, но старший брат не стал переспрашивать. Он хотел дождаться, пока младший расскажет о том, что задумал. Вот тут-то не будет никаких фамилий, просто описание того, что им предстоит сделать.

– В поэме Гомера «Илиада», – продолжал Шепсель, – рассказывается о Троянской войне. Когда-то существовало такое государство – Троя. Греки объявили ему войну и сожгли дотла. Долгое время считалось, что Троя – просто выдумка Гомера, но Шлиман поклялся ее найти и нашел. – Он вздохнул и причмокнул губами. – Представляешь, сколько сокровищ он выудил из земли вместе с другим археологом? Троя обогатила их самих, детей, внуков и правнуков. Помнишь, наш отец говорил: «Чтобы быстро разбогатеть, нужно найти клад». Но тогда у нас не было ни копейки, и мы были слишком малы, чтобы пускаться в опасное путешествие. Но теперь мы взрослые и… – Шепсель улыбнулся. – У нас есть какие-никакие, но деньги. Они позволят не умереть с голоду на раскопках.

Глаза Лейбы впервые загорелись, взгляд стал осмысленным.

– А еще мы можем продать эту лавку и потом купить другую, – воскликнул он, но брат покачал головой:

– А вот этого мы как раз-таки не станем делать. Я уже говорил тебе, что мы просто не тем торгуем. «Лавка братьев Гойдманов» останется, только товары в ней будут другими. Один антиквариат – и ничего больше. – Он подошел к брату, обнял его и крепко прижал к широкой груди.

Лейба поднял густые черные брови:

– Но где мы возьмем этот антиквариат? Разве у нас есть деньги на его приобретение?

Шепсель расхохотался. Туповатый брат ничего не понял из его рассказа. Зря он тратил время, знакомя его с историей Шлимана.

– На антиквариат у нас никогда не хватит денег. – Младший Гойдман хлопнул братца по плечу. – Это нам и не нужно. Мы сами добудем его.

До несчастного Лейбы все еще не доходило: для его мозга такие комбинации были сложны.

– Но где добудем? Ты же сам сказал, что этот археолог раскопал город и унес все клады.

– На наше счастье, на свете существует не только Троя, – рассудительно ответил Шепсель. – Ты не поверишь, братишка, но возле Очакова, который, как тебе известно, совсем неподалеку от Одессы, обнаружены древнегреческие города. Думаю, под землей немерено ценностей. Пожалуй, ты все же прав: мы продадим лавку в Одессе и купим в Очакове – вот и все. А потом наполним ее товаром, да таким, что пальчики оближешь. Ты готов поработать киркой и лопатой? Знаешь, дорогой, ценности не грибы и после дождичка из земли не покажутся. Придется попотеть, чтобы заработать наш первый миллион. А еще я мечтаю сделаться антикваром с именем. Мне позарез нужно научиться отличать подделку от подлинника и знать как можно больше об археологии. – Он поднял глаза кверху. – О, ты не представляешь, как я благодарен нашей матери за то, что она отдала нас рабби. Благодаря ему я умею читать, и это мне очень пригодится. – Шепсель достал сверток и выудил книгу в потрепанном переплете. – Знаешь, что это, мой бедный братишка? Учебник по археологии. Мне подарил его известный коллекционер Генрих фон Штерн. Не спрашивай, как мне удалось втереться к нему в доверие и понравиться. С сегодняшнего дня я стану изучать эту книгу, как «Талмуд».

Лейба впервые за время разговора посмотрел на брата с восхищением. Что ни говори, а он мозг, его младший братишка.

– Я готов попотеть, – воскликнул он, и братья снова обнялись.

Воображение рисовало картины старинных сундуков, набитых золотыми монетами. Да что там монетами! Шлиман получал неплохие деньги и за надгробные плиты.

– Мы начнем с Ольвии, – деловито произнес Шепсель. – Недаром ее называют местом Ста Могил. Поверь, там есть много чего ценного.

Глава 6

Дивногорск, наши дни

Время шло, Лиза так и жила в этом коттедже, ни жена и ни любовница, так, что-то непонятное.

Теперь Лиза не боялась ничего в этой жизни. Синяки и ссадины не заживали, однако она научилась чувствовать его настроение и вовремя прятаться в предбаннике, и травматолог вот уже несколько месяцев не накладывал гипс. А еще она чувствовала, что надоела Сергею (он часто приводил в дом проституток. И где только находил таких прожженных), совокуплялся с ними на диване в гостиной, не стесняясь ее. А еще с интересом поглядывал на соседскую девушку, дочку профессора, построившего коттедж рядом, и в его взгляде Лиза видела что-то новое. На нее он, во всяком случае, так никогда не смотрел.

– Тебе нравится Света? – однажды спросила она, и Сергей кивнул:

– Ага, нравится.

– Так женись на ней и отпусти меня, – вдруг выпалила Лиза, дивясь своей храбрости.

Он усмехнулся как-то задумчиво и грустно, как человек, а не как браток Серега.

– Ты спятила? Тебе известно, какая пропасть лежит между нами. Я рэкетир, а она дочь профессора, к тому же образованная. Меня убить могут в любую минуту или посадить. Думаешь, я от себя без ума? Ошибаешься. Вот если бы я был депутат или честный бизнесмен, кем я и собираюсь стать в будущем, она бы с радостью пошла за меня. А пока я вынужден проводить время с такими, как ты.

Лиза горестно вздыхала.

– На мне ты тоже не женишься. И у нас никогда не будет детей.

– Какие дети? – Он потряс ее за плечи и заглянул в синие глаза. – Если вдруг залетишь от меня, попробуй скрыть. Убью.

Как назло, она залетела через две недели, и он повез ее на аборт.

Усталый врач предупредил его:

– Первая беременность. Вполне возможно, что последняя.

– Ну и пусть. – Он упрямо сжал губы. – Таким, как она, детей иметь противопоказано.

Лиза дрожала в углу и думала о том, что ее никто не спрашивает.

В тот день она лишилась возможности иметь детей.

Глава 7

Очаков, 1890 г.

Шепсель, в отличие от флегматичного Лейбы, всегда был энергичен и напорист.

Не откладывая в долгий ящик он на следующий день уже занимался продажей лавки и нашел покупателей. Мужчины ударили по рукам, хотя предложенная цена была явно заниженной.

Младший Гойдман не стал торговаться впервые в жизни. Ему казалось, что промедление смерти подобно.

Весть о Клондайке неподалеку от Одессы уже давно обсуждалась на каждой улице, и к Очакову потянулись другие кладоискатели. И уже тысячи бесценных находок поступали на черные рынки, некоторые – для того, чтобы быть утерянными безвозвратно.

Шепсель не знал, что на съезде археологов в Тифлисе ситуация на раскопках греческого полиса была названа критической. Впрочем, если бы даже и знал, это не помешало бы ему поехать в Парутино, село, возле которого и обнаружили остатки Ольвии, но прежде немного побродить по Очакову, чтобы составить представление о городе, где им предстояло жить.

Этот провинциальный городок, с церковью – довольно нелепым строением, переделанным из мечети, маяком, оптическим телеграфом, тоже неказистым, ведущим, как говорили жители, свой младенческий лепет с Николаевом, и каким-то пустым двухэтажным зданием, хорошо смотрелся только с моря.

Еще год назад те, кому удавалось прожить здесь хотя бы неделю, уверяли, что трудно представить что-нибудь скучнее и печальнее. На маленьких улочках не было никакого движения, гостям радовались, как манне небесной, надеясь, что продастся лишняя булка на базаре. Торговлей, как и в Одессе, заправляли евреи.

Кладоискатели немного оживили забытый богом городок, засуетились торговцы, забегали рыбаки, которые до этого возили свои богатые уловы сельди в Одессу и ближайшие городки.

Ольвия словно сделала из Очакова другое поселение, и братья решили, что здесь вполне можно пожить до того момента, пока удача не набьет золотом их пустые карманы.

Побродив по Очакову, они отправились в степь возле Парутино, на место многочисленных раскопок, в поисках своего счастья, и оно их разочаровало в первые секунды.

Окинув печальным взглядом уже местами взрыхленную сухую каменистую почву, против которой лопата и кирка казались ему бесполезными инструментами, Лейба загрустил и сел на камень, с досадой бросив пиджак в пыль.

– И ты собираешься рыть здесь? – спросил он брата, и в его голосе уже не было слышно воодушевления.

Шепсель скривил тонкие губы и провел рукой по вспотевшим жидким черным волосам.

– Так я и знал, – буркнул он. – Ты всегда был слабаком и жил только за мой счет. Сначала я, младший брат, помогал тебе в отцовской будке, потому что у тебя не хватало ума вбить гвоздь в подошву, потом я открыл лавку и сам договаривался с поставщиками, а ты сидел в углу и пил чай. Да, иногда ты поднимался, чтобы предложить покупателям товары, но скажи, сколько ты продал сам? Мне всегда приходилось вмешиваться, чтобы довести до конца начатое тобой дело. Теперь у меня появился план, как можно разбогатеть, стоит только немного потрудиться – и тебе это уже не нравится. Другой бы на твоем месте немедленно схватил бы лопату, чтобы ценности, которые еще остались в этой земле, не достались конкурентам. Это наша Троя, понимаешь ты или нет? Наша возможность разбогатеть и стать известными антикварами. – Он взял в руку кирку и стукнул по каменистой почве, подняв серую пыль. – По твоему тупому лицу я вижу, что ты не понимаешь ничего. А раз так, я тебя не удерживаю. Можешь ступать на все четыре стороны. Я дам-таки тебе денег, но с одним условием: чтобы больше я тебя не видел. С тобой я чувствую себя биндюжником, вынужденным вечно тащить тяжелый груз.

Он еще раз стукнул киркой и повернулся к брату спиной.

Заложив руки за спину и облизывая толстые губы, что он делал в минуты волнения, Лейба задумался. Что ни говори, а речь младшего брата не содержала преувеличений. В их братском союзе мозгом был именно Шепсель, и благодаря ему удавалось выпутываться из сложных ситуаций и зарабатывать деньги. Что бы делал сейчас Лейба, если бы не было Шепселя? Об этом не хотелось и думать.

Через минуту он уже решил, что не сдвинется с места, и если младшему брату угодно заставить его грызть эту сухую каменистую почву, что ж, он готов на это.

Молча подойдя к лопате, сиротливо лежавшей в пыли, он поднял ее и постучал по камню. Послышался неприятный тупой звук, и парень поморщился:

– Где копать, Шепсель?

Младший Гойдман отозвался, даже не повернувшись (он прекрасно знал, что его братишка никуда не денется):

– Видишь тот дуб? Возле него нетронутый участок земли. Начинаем с этого места. И скинь рубаху. В такую жару ты быстро вспотеешь. Кроме того, пока мы не имеем возможности приобрести что-нибудь приличное из одежды.

Лейба послушно скинул мокрую от пота рубашку и, поплевав на руки, с силой вонзил лопату в твердую каменную землю. Шепсель последовал его примеру.

Словно металлическая, серая земля поддавалась неохотно, едкая пыль забиралась в глаза, выкачивая слезы, хрустела на зубах, покрывала потные лица. Но увлеченные братья ничего не замечали, однако сегодня был не их день.

После шестичасовой работы младший выудил из ямы глиняный черепок, явно от древней амфоры – и только. Но Шепсель обрадовался находке как ребенок, хотя черепок годился лишь для мусорной кучи. Такой не купит ни один коллекционер, даже если верить сказкам о толпе богатых бездельников, готовых выложить сотню рублей за никчемную безделушку.

Лейбе повезло чуть больше. Он наткнулся на каменную кладку древнегреческого жилища и радостно закричал.

Братья знали: каждый год искатели открывали все новые дворцы и погребения, находя в них ювелирные изделия, керамические вазы и мрамор.

Но им не повезло: это оказались просто камни. Ни монет, ни сокровищ – ничего они не увидели.

Шепсель принялся копать более остервенело, словно пытаясь перехитрить судьбу, Лейба не отставал.

Через несколько часов, выбившись из сил, братья вылезли из ямы и уселись под ветвями дуба, чтобы перекусить. Запасливый Шепсель достал из узелка кусок хлеба, дешевую серую чесночную колбасу, издававшую пронзительный запах, пару помидоров и огурцов и бутылку с родниковой водой.

Свежий воздух нагнал аппетит, Лейба схватил нож, чтобы поделить нехитрую трапезу, но громкий голос, будто раздавшийся с небес, заставил их вздрогнуть и бросить продукты на мешок.

Братья подняли головы. Их окружили молодые – не старше их, – но довольно крепкие ребята с мускулистыми большими руками и дочерна загорелыми лицами, на которых читалось недовольство. Судя по пыльным старым штанам, они тоже усердно пытались откопать клад, и присутствие чужаков не входило в их планы.

Трусливый Лейба задрожал и закрыл лицо руками, ожидая драки. Шепсель не моргнул и глазом, спокойно рассматривая непрошеных гостей, с презрением глядевших на новичков, а потом спросил с достоинством:

– И шо вы имеете нам сказать, ребята?

Белобрысый гигант, самый высокий и плечистый, толкнув Лейбу, наступил на помидор, и тот, разорвавшись, как бомба, обрызгал землю красной юшкой.

– Откуда вы приперлись? – поинтересовался он и сжал кулаки. – Известно ли вам, что эта территория давно поделена? Вы вторглись на наш участок.

Шепсель взял раздавленный помидор, сокрушенно посмотрел на него и забросил в кусты.

– Серьезно? – грустно спросил он. – И вы, молодой человек, имеете документ, где черным по белому сказано, что эта земля принадлежит вам? Будьте добры, покажите мне его, а заодно и ваш паспорт. Если это так, мы немедленно соберем наши пожитки и уйдем. Итак, я жду.

Загорелое лицо гиганта налилось кровью. По всему, он не ожидал от новичков такой наглости. И действительно, неслыханная наглость… Мало того что этот несчастный еврейчик посягнул на их территорию, он, судя по всему, не боялся их, хотя трое здоровяков легко могли расправиться с двумя хлюпиками.

– Здесь землей владеет тот, кто первым пришел на нее, – буркнул белобрысый.

Жара и тяжелая работа разморили его, начинать драку не хотелось. Хотелось, чтобы эти невесть откуда взявшиеся людишки просто ушли, но они не торопились этого делать.

Главарь набрал в грудь воздуха и выпалил:

– Если вы сию минуту не уберетесь отсюда, мы поможем вам это сделать. И тогда пеняйте на себя. У меня и у моих ребят тяжелые кулаки.

Насмерть перепуганный Лейба дернул брата за руку.

– Шепсель, давай уберемся, пока не поздно.

Младший будто его не услышал.

– Господа, мы участвовали в боях на Молдаванке. – Он вдруг улыбнулся как-то по-детски. – О, судя по всему, вы не имеете и представления об одесской Молдаванке – и зря. Почему вы думаете, что не получите отпор?

Белобрысый хмыкнул и повернулся к своим приятелям.

– Ребята, видит бог, я не хотел кровопролития. Но эти евреи явно не понимают, что здесь лишние. Давайте поможем им уйти.

Парни загигикали, кто-то схватил Лейбу за шиворот, поднял на ноги и принялся отвешивать тумаки.

– Брат, не сдавайся. – Шепсель еще пытался его напутствовать, но это было бесполезно.

Двое здоровяков повалили несчастного на землю, и в ход пошли ноги. Щуплого Шепселя атаковал сам белобрысый. Его крепкий кулак врезался в нос Шепселя, и кровь брызнула на грудь, как жидкость из раздавленного помидора.

– Вы нанесли мне обиду, – пробормотал младший Гойдман, вытирая кровь, и вдруг, подняв с земли камень, стал медленно наступать на главаря. – А вот теперь, милейший, я расшибу вашу дурную голову. Вы нехороший человек. Только нехороший человек попирает законы гостеприимства.

Белобрысый оскалил крупные лошадиные зубы, явно не ожидая подтверждения слов коротышки, но в ту же секунду сильный удар по уху заставил его покачнуться и осесть на землю. Он уже не мог подняться, лишь озирался по сторонам, его круглые серые глаза остекленели и налились кровью.

Шепсель бросился к остроносому чернявому парню, которого сразу окрестил Вороном. Ворон довольно невежливо мутузил Лейбу, и несчастный брат никак не мог подняться на ноги, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Меткий удар в ухо свалил и Ворона, Шепсель помог брату подняться, и они погнались за третьим, вовремя понявшим, что лучшее в такой ситуации – скорее унести ноги. Потом братья Гойдманы подняли за шиворот белобрысого и Ворона и, доведя их до маленькой рощицы, пинками придали ускорение.

– Сегодняшний бой мы выиграли, братишка. – Шепсель сокрушенно взирал на испорченный растоптанный обед. – Мы сделали с ними то, что греки с троянцами. Но, чувствую, он далеко не последний. Мой тебе совет: не нужно сразу по-собачьи ложиться на спину и поднимать лапы вверх. Эти господа бьют не больнее, чем Сема с Молдаванки. А если вспомнить, как нам доставалось порой от нашего соседа, старого полуслепого Наума…

Лейба, вытирая кровь, сочившуюся из царапины на лбу, кивнул и поднял бутылку с водой.

– Нас могли убить, – прошептал он, сделав хороший глоток теплой, не утолявшей жажду воды, – ты прав, эти могут не прийти, но придут другие.

– Черт возьми, – выругался младший брат и оглянулся по сторонам. – Ну, скажи на милость, почему я не вижу полицейских? Это поселок, и тут должна быть полиция. Разве ей неизвестно, что происходит в округе? Если нет, то скоро все будет завалено трупами. Не думаю, что начальство погладит за это по головке.

Лейба кивнул.

Тогда братья еще не знали, что полиция давно была в курсе всех драк, которые происходили на территории раскопок, и не вмешивалась в них.

Один раз полицейским все же пришлось поработать, но тогда насмерть забили молодую пару, и стражи порядка быстро отыскали виновных. Больше таких случаев не было. Вот почему многие кладоискатели, а особенно местные, жители села Парутино, вели себя нагло, по-хозяйски.

Братья Гойдман оказались первыми, к которым парутинцы почувствовали уважение. Во-первых, они получили достойный отпор, что ни говори, а силу тут уважали, во-вторых, уже подружившись с Гойдманами, сочли их грамотными и образованными и с удовольствием слушали рассказы Шепселя об археологии и о древнегреческой Ольвии, почерпнутые младшим братом из книги, подаренной антикваром Штерном.

Братья взяли патент на закупки, открыли антикварную лавку в Очакове, но оказалось, что продавать-то особо и нечего.

За год они накопали множество черепков, которые некоторые коллекционеры все же брали за сущие копейки, и пару серебряных монет. Вырученных денег едва хватало на прокорм. К тому же кроме местных крестьян их заприметил и местный урядник – уникальный взяточник.

«Дармоглот», – прозвал его Лейба, но братья не могли не давать на лапу представителю правоохранительных органов. Они по-прежнему ходили в обносках, жили впроголодь и по-прежнему надеялись отыскать Трою.

Глава 8

Дивногорск, наши дни

Время продолжало бежать, с каждым годом все быстрее. В компании братков постоянно убывало, почти каждые полгода кого-нибудь хоронили.

А потом разом кончилась их власть, и у тех, кто остался в живых, судьба сложилась по-разному. Одни поднакопили денег и рванули за границу, а газеты запестрели статьями об их богатой жизни и бесславной кончине. Другие остались на родине и стали доедать то, что накопили, в результате пропив и проев все и превратившись в агрессивных алкоголиков. Третьи оделись с иголочки и принялись думать, каким бизнесом заняться. Бизнес обещал деньги и власть.

Сергей относился к третьим. Ему неожиданно повезло, вместе с парочкой друзей они отжали доходный бизнес, и их жизнь стала еще сытнее и богаче.

Жизнь Лизы изменилась в один прекрасный день.

– Собирай вещи и катись из моего дома, – сказал ей Сергей. – Я не какой-нибудь подонок, я тебя без гроша не оставлю. Мне, если хочешь знать, даже тебя жаль. Но я теперь известный в городе предприниматель. Вдруг кто-нибудь узнает, что я живу с проституткой?

– Но почему кто-то должен узнать? – Да, ее жизнь с Сергеем была нелегкой, но она цеплялась за возможность остаться с этим человеком, в тепле, как могла. – И почему я проститутка? Тебе же известно, что до тебя…

Он усмехнулся:

– Да кому это интересно? В газетах напишут, что ты стояла на вокзале в ожидании клиентов. Это будет такая бомба… Ты сломаешь мою карьеру. Да и вообще… Какая мы пара? Тебе известно, что на днях я поступил в институт? У меня большое будущее, и жена мне нужна другая. Жена… Теперь со мной будет любая. А ты была так, на время, поэтому я на тебе и не женился. Так что, будь добра, иди и собирай вещи.

Лиза подошла к нему и попыталась обнять грузное, пахнувшее дорогим парфюмом тело:

– Сережа, что люди будут говорить обо мне, зависит только от тебя. Я тоже могу поступить в институт, когда-то я хорошо училась в школе. У тебя есть деньги, почему бы тебе не помочь? Ты сам поступил за деньги, в этом я уверена. Ты же давно забыл школьную программу.

Он побагровел и оттолкнул ее:

– Давай быстрее. С такими, как ты, я не собираюсь разговаривать. И сказал же, что на улице тебя не брошу. Сейчас я подвезу тебя в твою новую хату. Я подумал, что ты все же была рядом в самое трудное для меня время и негоже тебе побираться на улице. Начнешь новую жизнь в трешке.

Он посмотрел на Лизу, пытаясь отыскать радость в синих глазах, но ее не было – лишь пустота.

– Давай. – Сергей взял ее за локоть и подвел к шкафу, где висела ее одежда. – Быстрее, быстрее.

Она принялась бросать вещи в чемодан, который сожитель заботливо раскрыл, ни о чем не думая и ни на что не реагируя, как робот.

Всю дорогу до новой квартиры Лиза сидела молча на заднем сиденье новой машины, тупо глядя на пробегающие улицы, потом, когда они остановились и вышли из машины, как сомнамбула, пошла за Сергеем на второй этаж и очнулась от оцепенения только тогда, когда за сожителем захлопнулась дверь. Наверное, навсегда.

Глава 9

Парутино, 1891 г.

Прошел год, братья копали каждый день и в жару, и в холод. Кожа на их лицах задубела, их не пугал ни снег, ни дождь, они упрямо шли к мечте, к своей Трое, воображая себя новоявленными Шлиманами, но Троя не показывалась.

Однажды, перегревшись на солнце, тихий и всегда покорный Лейба не выдержал. Он сжал кулаки с кровавыми мозолями, швырнул лопату в кусты и, оскалившись, как шакал, пошел на брата, которого всегда почитал и слушался.

Шепсель, увидев безумный блеск в черных глазах Лейбы, тоже перестал копать и напрягся, готовый к худшему. Он ждал, что бедняга в конце концов взорвется. Год бесплодной работы – многовато для любого одессита, тем более для его старшего брата.

– Ты говорил, что мы разбогатеем. – Лейба шипел угрожающе, как змея, пот, как кровь из раны, сочился из пор его лица, уголок его рта, покрытого серой пылью, дергался, на губах пузырилась белая пена. – А еще ты говорил, что мы станем известными археологами и антикварами. – Он стукнул себя по выпуклому лбу, оставив след грязных пальцев. – И я был идиотом, потому что верил тебе. Как называется это место, братец? Сто могил? Еще год такой работы – и его окрестят местом Сто одной могилы, моей, понимаешь? – Лейба поднял голову, посмотрел в небо, безмятежно голубое, по которому проплывало одинокое облачко, похожее на старую монету, и расхохотался, размазывая соленый, как морской ветер, мутный пот. – О, я идиот. Только идиот упрямо продолжает идти к своей цели, хотя каждая вещь, каждый камешек, каждая пылинка говорит ему, что это бесполезно. Здесь ничего нет. Нет – и все.

– Ты действительно идиот. – Шепсель сплюнул в серую пыль и растоптал слюну, превратившуюся в комок грязи. – Тебе прекрасно известно, сколько археологов обогатились в Ольвии.

– Сейчас мне на это глубоко наплевать, – отозвался брат. В его глазах по-прежнему горел недобрый огонек. – Кончено, братишка. Я не собираюсь больше ишачить. Я знаю, что дурак, но поговорка «Работа дураков любит» не про меня. По мне, лучше иметь дело с проходимкой тетей Лесей и торговать лавровым листом, чем дышать грязью и грезить о мифических сокровищах. – Он прижал руку к бешено бьющемуся сердцу. – Представляю, как смеялась бы над нами Молдаванка.

– Ты хочешь соскочить, когда у нас только-только пошли дела? – поинтересовался Шепсель, поддевая носком мелкий белый камень. – Когда мы уже продали несколько монет, кучу черепков и пару мраморных могильных плит? Чем же ты собираешься заняться? Только не нужно заливать, что ты готов снова таскать мешки с капустой. Насколько я тебя знаю, ты никогда не радел ни к какой работе.

Лейба скривился:

– В гробокопатели я точно не нанимался. Так что прощай, братишка. Я возвращаюсь в Одессу. Там, по крайней мере, у меня есть братья, которые помогут первое время, не давая мне в руки лопату. Богатей сам, если хочешь.

Он круто развернулся и пошел, оставляя в пыли следы больших ступней.

Шепсель хотел громко послать его к черту, но его хитрый мозг работал, как всегда, безукоризненно, и он сразу сообразил, что в одиночку ему не выжить. Его тут же выдавят местные и приезжие. Дармоглот урядник позаботится о том, чтобы он не заработал и ломаного гроша.

– Лейба, подожди. – Он кинулся вслед и схватил брата за плечо. – Лейба, прошу тебя, потерпи еще немного. Если в течение еще одного года мы не разбогатеем, даю слово, мы вернемся в Одессу. Я придумаю, чем нам заняться.

Старший брат лишь презрительно усмехнулся:

– Таки да, ты даешь слово, только я тебе уже не верю. На этой проклятой земле я потерял последние силы. Дай мне уйти, Шепсель, дай уйти по-хорошему.

– А если не дам? – В вопросе младшего Гойдмана прозвучала угроза, и Лейба, почувствовав это, сжал кулачищи.

– Тогда я уйду сам. Мне не хотелось бы драться с тобой, как с местной босотой.

Он с силой толкнул брата в грудь, и щуплый Шепсель еле удержался на ногах.

– Ах, вот ты как? – Он заскрипел зубами, смуглое лицо налилось кровью. – Слушай, недаром наши родители считали тебя недоноском.

Лейба глотал раскаленный воздух, как вытащенная на берег рыба.

– Как ты меня назвал?

– Недоносок. – Кулак Шепселя опередил кулак старшего брата лишь на долю секунды и успел впечататься в длинный нос с горбинкой. Брызнувшая кровь, как жидкость из раздавленного гнилого томата, сразу охладила Лейбу.

– Больно, дурак. – Он достал грязную тряпку, служившую ему платком, и приложил к носу.

– Прости, братишка, но ты не оставил мне выбора. – Шепсель подошел к котомке и вынул бутылку с водой. – Держи, умойся. Нам нужно быть вместе, неужели ты это еще не понял?

– Я понял только то, что мы здесь ничего не найдем, – вздохнул Лейба, и недобрый огонек в его глазах погас, словно его затушили водой. – Не всем быть Шлиманами. Тебе ли не знать, сколько археологов до него пытались найти эту проклятую Трою… Мы сгнием здесь, но счастье нам не улыбнется.

Шепсель вздохнул, вспомнив слова отца о еврейском счастье, которое переменчиво, как погода, и, чтобы сменить тему разговора, указал брату на могильную мраморную плиту, выкопанную утром:

– Как думаешь, за нее сколько удастся выручить?

– Не больше, чем за предыдущую. – Лейба подошел к куску мрамора и осмотрел его еще раз с видом знатока. – Хватит на еду и оплату жилья.

– И все же побольше, чем за черепки… – Шепсель вдруг осекся и странно посмотрел на брата. Губы его задрожали, глаза заблестели. – Послушай меня, Лейба. Ты видел, что счастливчики гребут за эти плиты большие деньги.

– Счастливчики – это те, кто напал на мраморную жилу и выкапывает их по пять штук в день, – буркнул брат.

Младший Гойдман кивнул. Его тонкие артистические пальцы прошлись по куску мрамора, потрогали древнегреческие надписи.

– Скажи, можно ли отличить этот мрамор от современного? – вдруг спросил он, слегка побледнев.

Лейба пожал плечами:

– По мне, так не очень. Этот выглядит старее.

– Наверное, и кусок современного мрамора можно сделать старее. – Шепсель провел грязной рукой по лицу, оставив серую полосу на потной щеке.

Брат насторожился:

– Зачем ты спрашиваешь?

Младший Гойдман придвинулся к нему и прошептал:

– Раз так, нам ничего не стоит подделать несколько плит.

Туповатый Лейба сразу понял, чем хочет заняться его братишка.

– Ты понимаешь, к чему это может привести? – спросил он.

Шепсель махнул рукой:

– Таки да, понимаю. Ни к чему такому, что позволит полиции посадить нас в тюрьму.

– Где ты возьмешь мрамор, как будешь делать плиты? – не отставал старший брат. – Ты немного изучил древнегреческий, но этого мало, чтобы делать надписи.

Шепсель усмехнулся:

– Дорогой, мы недаром обзавелись многими знакомыми в Очакове. Помнишь, совсем недавно мы пили с Яшей Нахумовичем? Он, правда, стоил мне больше, чем я рассчитывал, – выпил две бутылки водки вместо одной, – но это неважно. Ты помнишь, чем он занимается?

Лейба наморщил большой лоб, на котором тяжелая работа гробокопателя уже оставила свои следы в виде глубоких морщин.

– Он много лет делает памятники для очаковского кладбища.

– И, заметь, лучшие памятники! – Шепсель дернул себя за пыльный рыжеватый тараканий ус. – Ну, скажи, что ему стоит соорудить могильную плиту или обломок колонны, имея в распоряжении куски мрамора? Для него это плевое дело.

Лейба открыл рот и стал похож на недоразвитого мальчишку.

– Ты хочешь сказать, на этом можно заработать?

– Вот в чем вопрос. – Младший брат деловито потер руки. – Ты прав, современный мрамор заметно отличается от старого. Это говорит только о том, что нам нужен еще один специалист. Наверняка есть технологии, которые позволят состарить кусок камня. Ну и, напоследок, мы обзаведемся человеком, знающим древнегреческий. Он и сделает надписи.

Лейба закусил полную нижнюю губу и отогнал муху, норовившую усесться на его горбатый материнский нос.

– А ведь может выгореть! – Он шлепнул себя по колену. – Может, может, братишка. Ты голова!

Шепсель отряхнул запыленные брюки и поднял котомку и лопаты.

– На сегодня работа окончена. Мы немедленно отправляемся к Нахумовичу. Думаю, старик согласится, если мы посулим ему хорошие деньги. От них, как известно, еще никто не отказывался.

Они медленно пошли по дороге в город, и младший Гойдман подумал: как правильно он делал, пытаясь прослыть известным антикваром в Очакове. День и ночь, не ленясь, он штудировал учебник Штерна, находил другие книги по археологии, и вскоре о нем заговорили как о грамотном специалисте.

Молва всегда бежит впереди паровоза, к нему шли люди, чтобы он оценил антикварные вещи, и Шепсель старался не ударить лицом в грязь. И таки да, пока ему это удавалось.

Глава 10

Дивногорск, наши дни

А потом потянулась унылая, серая жизнь.

Когда закончились деньги, которые оставил сожитель, Лиза поняла, что нужно искать работу. Она не представляла, куда отправиться, потому что умела только готовить, убирать и ублажать в постели. Готовить… Братки говорили, что это у нее неплохо получается.

Может быть, попробовать устроиться в ресторан или кафе? Однако везде требовали диплом кулинарного училища.

Ей казалось это странным: кто-то с дипломом, может быть, готовил гораздо хуже ее, однако администрация не желала проверить ее способности, просто чеканила металлическим голосом:

– Вы нам не подходите.

Помотавшись по городу и отчаявшись устроиться поваром, она вспомнила о втором достоинстве – ее квартира всегда сверкала чистотой.

Здесь повезло больше: ее взяли в клининговую компанию, и она смогла сносно зарабатывать на жизнь.

В это время в ее серой жизни и появился он… Игорь. Она познакомилась с ним в кафе, в которое иногда заходила выпить кофе после трудной работы.

Он сидел за столиком у входа, опустив голову, а рядом стояла бутылка водки, опустошенная наполовину.

Проходя мимо, Лиза нечаянно задела его, и мужчина вскинул голову. В его взгляде было что-то жалкое, детское, беззащитное, и женщина остановилась и наклонилась к нему:

– У вас что-то произошло?

– А вам до этого есть дело? – не очень любезно откликнулся он и оскалился. – Когда мне понадобится помощь психолога, я дам вам знать.

Лиза не привыкла навязываться, наоборот, она всегда избегала этого.

– Ну, извините.

Мужчина неожиданно схватил ее за руку:

– Подождите… У меня действительно случилось несчастье, и мне нужно выговориться. Садитесь. Будете водку?

Лиза замотала головой:

– Я не пью. Только кофе.

– Окей. – Он кликнул официантку, полную, рыжеволосую, довольно аппетитную девицу, и заказал мясное ассорти и кофе с пирожным.

– Как вас зовут? – Когда она увидела его лицо совсем близко от своего, ей показалось, что он намного моложе ее – ей к тому времени перевалило за сорок, слегка, но все-таки. А ему лет тридцать, не больше. Но какой красивый, как похож на Тома Круза! Черные волосы, высокий лоб, орлиный нос… Наверное, он воспринимает ее как прохожую тетку, которой, как матери или старшей сестре, можно излить душу. Ну и пусть…

– Меня зовут Игорь, – мужчина улыбнулся тепло, по-дружески, – а вас?

– Лиза.

Он снова улыбнулся:

– Мое любимое имя. Такое красивое, нежное, как и вы сами.

– Зачем вы мне льстите? – удивилась Лиза. – Это необязательно. Как и необязательно платить за меня. У меня есть деньги.

– Да? Как интересно. – Игорь щелкнул пальцами. – А у меня, знаете, с ними негусто. Скоро будет совсем плохо. И все потому, что сегодня меня уволили.

– Вас уволили? – Лиза заморгала, не зная, какой реакции он ждал от нее. – Но это же поправимо. Вы устроитесь на другую работу – и все.

На его красивом лице появилось злое выражение.

– Лезете в психологи, а ничего не понимаете. Такой работы я больше не найду. Никогда.

– Кем же вы работали? – удивилась она, рассматривая маленькую корзиночку – пирожное, которое принесла официантка. Эти пирожные она очень любила, и бабушка часто покупала ей их в далеком детстве.

– Летчиком, – отозвался он неохотно. – Сегодня меня выгнали из компании. За пьянство.

Она взглянула на него, не зная, что говорить, и Игорь поправился:

– Не думайте, я не алкоголик. Но в тот день у друга родился сын, и я выпил с утра – так получилось. В рейс меня отправляли как первого пилота. А тут проверка – и все. Вы слышали, на днях упал самолет? Вот проверка и нагрянула, совершенно неожиданно.

Она промолчала, что летчик – это тот же водитель, который обязан быть трезвым.

Он разгадал ее мысли: наверное, об этом подумал бы любой на ее месте.

– Да никто бы от этого не пострадал, поверьте. Но они меня уволили и сказали, что я им обязан за то, что не по статье, а по собственному.

– Видите, как хорошо, – тут же подхватила Лиза. – Это значит, что вы можете устроиться в другую компанию.

– Это значит, что я уже никуда не устроюсь, – буркнул Игорь. – Слышали такое выражение – сарафанное радио? Мои коллеги разнесут эту весть по всему летному миру. С самолетами завязано, понимаете?

Она промолчала.

– Это значит, что завязано и со мной, – продолжал он, – ибо больше я ничего не умею, да и не хочу уметь. Я летчик – и точка. Либо летать, либо… Другого варианта для меня нет.

– Может быть, просто нужно подождать? – спросила она деликатно. – Просто подождать – и все. История забудется, и вы сможете летать.

Он посмотрел на нее и усмехнулся:

– А жить на что? Слава богу, у меня нет детей, и жена сбежала три года назад. Но и я что-то должен есть и пить. Да и оплачивать квартиру тоже.

Лизе стало его нестерпимо жалко, хотя она зарекалась не жалеть мужчин.

– Вы можете пожить у меня. – Женщина не заметила, как слова сорвались с ее языка. – У меня целых три комнаты. А вашу квартиру будете сдавать. На вырученные деньги можете покупать продукты. И учтите, что я на вас не претендую. Я тоже совершенно одна, но это не значит, что вы должны оказывать мне услуги сексуального характера.

– А для меня это было бы приятно. – Он поправил волосы. – Вы что, пустите в квартиру незнакомого мужчину? Что, если вся моя история – жалкая выдумка?

Лиза покачала головой.

– Я не психолог, но чувствую людей, – ответила она серьезно. – Но паспорт у вас проверю, если вы не возражаете. Да и красть у меня особо нечего. Когда-то были драгоценности, но я проела их в нелегкое время. Так что живу я более чем скромно. Впрочем, сами увидите. Ну что, идемте?

Он широко улыбнулся, и возле серых глаз собрались морщинки.

– Давайте сначала доедим. За это придется платить, а я не люблю выбрасывать деньги на ветер.

– Давайте, – согласилась она. – Не знала, что в этом кафе такие вкусные пирожные. Кофе здесь пью часто, а сладкое никогда не заказывала.

– Если вы бережете фигуру, напрасно теряете время. – Он подмигнул. – У вас она идеальная.

«Игорь не добавил: «Для вашего возраста», – отметила про себя Лиза.

Может быть, она не казалась ему такой старой? Или на безрыбье и рак – рыба? Впрочем, какое безрыбье, она сама предложила ему пожить в ее квартире.

– Нет, дело не в фигуре, просто так получилось. – Лиза покраснела и быстро доела маленькое, пахнувшее детством пирожное.

Игорь не встал, пока не опустошил блюдо с нарезкой.

Лиза заметила, что он помедлил, прежде чем бросить в плетеную корзинку, в которой официантка принесла счет, деньги, и она подошла к стойке бармена, где всегда расплачивалась картой.

Мужчина не сказал ни слова, будто бы и не заметил этого.

– Ну, показывайте ваши хоромы. – Он предложил ей руку, и женщина с благодарностью оперлась на нее.

Она почувствовала: в ее жизни наконец снова появился мужчина. Может быть, ненадолго, может быть, как квартирант, но зато она не будет такой одинокой, какой была все эти годы.

Глава 11

Очаков, 1891 г.

Яков Нахумович, считавшийся в Очакове лучшим камнерезом и скульптором в одном лице, маленький, шарообразный, с короткими кривыми ножками, с выпученными рачьими грязно-зелеными глазками и толстой короткой шеей с выпуклым затылком, заросшим курчавыми седыми волосами, в то время как круглая голова с каждым годом становилась все более и более гладкой, колдовал над памятником жене одного очаковского чиновника. Убитый горем муж требовал мраморный постамент и ангела, скорбно восседавшего на этом постаменте в позе Роденовского мыслителя.

Все это было под силу опытному мастеру, однако вдовец хотел, чтобы у ангела было лицо его обожаемой Церцилии, и вот тут Нахумовичу приходилось дергать себя за остатки волос, чтобы придумать, как выкрутиться из щекотливого положения.

Дело в том, что покойная Циля была далеко не красавица, точнее, она была уродлива, как тысяча чертей, и если несчастному ангелу вылепить ее нос, то памятник увидят со всех концов кладбища. Ко всему прочему, Господь дал ей острый подбородок, выпуклые глаза, толстые негритянские губы и жесткие курчавые волосы.

Яков никогда не видел, чтобы ангелов изображали с таким лицом, недаром же существует выражение: «Ангельская внешность, ангельское личико». Но как сказать об этом чиновнику?

Хитрый Нахумович деликатно поинтересовался: что, если ангел будет не совсем с лицом покойницы, однако вдовец оставался непреклонным. Только лицо его обожаемой жены! Тут он пускался в воспоминания, рассказывая мастеру о том, каким ангелом была его благоверная, хотя весь Очаков знал мужеподобную чиновницу, иногда поколачивавшую своего муженька.

Когда братья Гойдманы вошли в небольшую мастерскую Нахумовича, сплошь уставленную заготовками и кусками мрамора и гранита, Яков в который раз отбрасывал в сторону рисунок ангела.

– Яша, мое тебе почтение. – Шепсель снял котелок и шутливо поклонился. – Вижу, ты занят очень важным делом. Не окажешь ли нам честь, приняв нас? – Он поднял с пола листок с рисунком и расхохотался: – Никогда не видел ангела с чисто еврейским лицом. Он пришел к тебе во сне? Предупреждаю тебя как хороший друг: эта картина не будет иметь успеха. – Младший Гойдман прищурился. – И, сдается мне, этот ангел сильно смахивает на покойницу Козолупенко. Сознайся, она была твоей музой?

– Скорее проклятый Козолупенко хочет, чтобы она стала моей музой, – буркнул старик. – В его пустую голову влезла мысль, что ненаглядная Циля должна быть увековечена в образе ангела.

Братья переглянулись и расхохотались.

– Насколько я помню эту особу, она не отличалась ни ангельской внешностью, ни ангельским поведением, – встрял Лейба.

Нахумович вздохнул:

– Теперь вы представляете, как тяжела моя работа?

– Держу пари, он заплатит сущие гроши, – усмехнулся Шепсель. – Этот хохол известен всему Очакову как скупердяй.

Нахумович поднял на него миндалевидные глаза, в которых читалась вся скорбь его народа:

– Таки да, он уже заплатил гроши, но при этом желает, чтобы я на месяц стал Микеланджело.

Шепсель хлопнул в ладоши. Яков вздрогнул и поморщился:

– И чего ты хулиганишь?

– Знаешь, мы к тебе почти с аналогичным предложением. – Младший Гойдман засмеялся. – Только мы хотим предложить тебе лавры не итальянца, а грека. По-моему, их скульптуры не хуже. Впрочем, тебе известно, что в эпоху Возрождения все черпали из античности.

– Тебе нужен памятник в виде храма Артемиды? – поинтересовался старик, снова пытаясь сделать набросок ангела.

Шепсель покачал головой:

– Если я окажусь на небесах раньше тебя, позаботься о том, чтобы на моей могиле не было вот этого. – Он ткнул пальцем в рисунок. – Нет, уважаемый, мы к тебе с другим предложением. Нам нужно, чтобы ты на время стал древнегреческим скульптором и делал для нас могильные мраморные плиты и колонны. Впрочем, последние сойдут и в разбитом виде. На их обломки тоже есть спрос.

Нахумович замотал головой:

– Я ничего не понимаю. Какие могильные плиты, зачем?

Шепсель заметил в стороне табурет и, придвинув его к столу мастера, уселся, закинув ногу на ногу. Лейба примостился на обломок гранита.

– Все зависит от того, хочешь ли ты хорошо заработать. – Шепсель приблизил губы к уху скульптора, морщась от крепкого старческого запаха, и жесткие седые волосы, выраставшие прямо из ушной раковины, кольнули его в нос. – Мы предлагаем тебе начать изготовлять подделки. Видишь ли, спрос на антиквариат не падает, зато в этой земле самого антиквариата становится все меньше и меньше.

Старик шумно вдохнул воздух через тонкие ноздри длинного хрящеватого носа.

– Хотите попасть в полицию? – спросил он. – Да, да, вы, ребята, хотите сесть в тюрьму, я это чувствую. Мало того, вы потащите туда несчастного Нахумовича, обремененного огромной семьей.

Шепсель усмехнулся:

– Обремененный семьей Нахумович не желает облегчить ее положение, – сказал он весело. – Что, если у меня есть план и я знаю, как выкрутиться, если уж нам и придется оказаться в полиции?

Яков был непреклонен:

– Старый Нахумович не пойдет на мошенничество. Оно мине не надо.

Шепсель щелкнул пальцами:

– Да ты хотя бы выслушай меня. Твоя роль в нашем деле будет совсем незначительной. Ты делаешь плиту или колонну из мрамора. Далее в игру вступает специалист по древнегреческому языку. Он помогает нам выбить надписи, потом мы состариваем мрамор – и коллекционеры хватают его за милую душу. Я думаю, за одну плиту можно заработать рублей двести-триста. Барыш делим на четверых. Если мы наладим производство, через полгода станем очень состоятельными людьми.

Скульптор молчал, не зная, что ответить. Воображение рисовало радужные картины. Если Шепсель в своем уме, действительно за полгода можно сделать целое состояние. И тогда его обожаемые дети и жена наконец купят себе дорогие обновки, а он сможет приобрести дом у моря, который давно присмотрел.

Шепсель почувствовал, что мастер колеблется, и продолжил атаку:

– Все дело в том, где найти подходящего человека, знатока древнегреческого языка? В этом городе мы мало кого знаем. У тебя никого нет на примете?

Яков наморщил лоб, сделавшись похожим на Бабу-ягу, и вдруг кивнул:

– Допустим, я знаю такого человека. Только предупреждаю, что это большой пройдоха.

Шепсель усмехнулся:

– Для такого дела нам не нужен честный человек. Кто он?

– Один столичный студент – историк Семен Колтунович, – пояснил мастер, вспомнив молодого человека, часто наведывавшегося к нему в дни своих приездов. – Он ежегодно бывает здесь и так же, как и вы, гоняется за археологическим материалом, но не потому, что это интересно ему как историку. Он хочет заработать так же, как и вы.

Шепсель потер подбородок, заросший двухдневной щетиной.

– Историк, Яша, это очень хорошо. Как думаешь, он сумеет состарить мрамор?

Старик пожал круглыми плечами:

– Этого я сказать не могу. Но думаю, ему известны такие технологии. Впрочем, скоро можете спросить у него сами. Завтра он собирался ко мне заскочить. Заходите утром, часиков в девять, и вы найдете его в моей мастерской.

– Вот дела! – подал голос Лейба, до этого внимательно слушавший диалог мастера и своего пройдохи-братца. – Мне начинает казаться, что еврейское счастье поворачивается к нам лицом.

Шепсель взглянул на рисунок ангела, и все трое расхохотались.

Семен Колтунович оказался молодым человеком лет двадцати с лишним, очень высоким и худым, как колодезный журавель, с длинными грязными иссиня-черными волосами, длинным тонким носом, массивный кончик которого был загнут книзу, чуть раскосыми глазами цвета вороньего крыла и бледным лицом затворника.

Услышав, что хотят от него Гойдманы, он расхохотался, показав желтые зубы с прорехой между выпиравшими передними.

– Вы собираетесь таким образом дурить народ? – Историк щелкнул длинными пальцами артиста или скрипача, продемонстрировав траурную кайму под ногтями. – Смею вас уверить, вы не первые в этом бизнесе. Многие делали то же, но зарабатывали меньше, чем рассчитывали.

– Это почему же? – Шепселю было неприятно, что тщательно выверенный план начинает рушиться. Выходит, в нише, которую они облюбовали для себя, уже есть народ?

– Вы предложите мне старить ваш якобы антиквариат и делать на нем надписи на древнегреческом, – продолжал Семен, проведя рукой по давно не мытым волосам, с которых посыпалась перхоть. – Но хочу сразу предупредить, что это чревато последствиями. Видите ли, господа, я не знаю древнегреческий в совершенстве. В гимназии я не особо ретиво относился к этому предмету, а в институте мы мало им занимаемся. Если сказать короче, у меня большие пробелы в грамматике. Ну, скажем, не такие большие, как у гимназиста Саши, которого парочка мошен… – Он осекся, посмотрев на враз окаменевшее лицо Шепселя, взгляд которого не сулил ничего хорошего, и продолжил, поправив себя: – Парочка якобы археологов наняла для подобной работы. Однажды какой-то черепок вызвал подозрение у их клиентов, и они, не будь дураками, отправились к антикварам. Те посоветовали обратиться к профессору, знатоку древнегреческого, и светило не только нашел множество ошибок в грамматике, но и точно определил, в каком классе гимназии учился Саша. В общем, бизнес этих так называемых археологов рухнул, а репутация пострадала. Им пришлось покинуть Очаков, потому что никто во всей округе больше не хотел иметь с ними дел.

Лейба и Нахумович посмотрели на Шепселя, восседавшего на старом табурете. К их удивлению, на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Что вы скажете о подлинных знатоках древнегреческого в Очакове или, может быть, в Одессе? – спокойно спросил он.

Семен покачал головой:

– К сожалению, их мало, и каждый дорожит своей репутацией. Они получают хорошие деньги за консультации, поэтому никогда не согласятся участвовать в аферах.

Младший Гойдман встал и положил на тощее плечо Семена свою тяжелую ладонь:

– Тогда этим придется заняться тебе, мой мальчик. Первое время мы будем очень хорошо платить тебе, чтобы ты купил учебники и совершенствовал древнегреческий.

Семен фыркнул, как недовольный конь:

– Не получится. Я все равно буду делать ошибки. Зачем мне этот гембель?

Последняя фраза окончательно убедила Гойдмана-младшего, что перед ним одессит, изо всех сил пытавшийся продемонстрировать говор второй столицы России.

Но разве можно спрятать Одессу за пазуху? Нет, никому это еще не удавалось, потому что Одесса – это не просто приморский город, это целая страна, живут в ней одесситы – целая национальность.

Встреча с земляком очень обрадовала Шепселя. Он знал: обычно, если два одесссита собирались вместе, афера складывалась сама собой. Во всяком случае, так бывало у них на Молдаванке.

– Если человек говорит: «Не получится», у него действительно ничего не получается, – назидательно ответил Гойдман. – Вот что я скажу тебе, мой мальчик. Идея настолько хороша, хотя и не нова, что я не собираюсь от нее отказываться. Мне нужно подумать, как внести новизну в этот бизнес и как выкрутиться без ущерба для репутации, если кто-то из недоверчивых клиентов пожелает обратиться к знатоку древнегреческого. Пока у меня… – Он вдруг осекся и посмотрел на внезапно распахнувшуюся дверь.

На пороге стояла девушка, идеал еврейской красоты, тонкая, стройная, длинноногая, с огромными черными глазами в обрамлении длинных загнутых ресниц. Будто выведенные углем, красиво очерченные брови дугами выделялись на матовом лбу, густые черные волнистые волосы («Наверное, мягкие и шелковистые на ощупь», – подумал Шепсель, испытывая желание прикоснуться к ним) падали на плечи, как меховая накидка. Полные красные губы улыбались, приоткрывая белые ровные зубки.

Шепсель подумал, что он никогда еще не видел таких красавиц, хотя в Одессе было немало привлекательных девушек, широкобедрых и грудастых.

Смутившись при виде незнакомцев, красотка, так легко и быстро поразившая его сердце, подошла к Якову и положила перед ним сверток:

– Дядя, это просила передать тетя Сарра. А еще она сказала, чтобы ты обязательно выпил чаю с хворостом. Нельзя так много работать и сидеть голодным.

– Передай тете, что я обязательно съем то, что она мне прислала. – Старик повернулся к гостям: – Знакомьтесь, господа. Моя племянница Малка. Не правда ли, красавица? Счастье тому парню, за которого она согласится выйти замуж. А вам нечего пялиться на ее тухес.

Малка зарделась, и на четко очерченных скулах загорелись два алых пятна.

– Ох, дядя, ты и скажешь. Я не хочу выходить замуж. Мне так хорошо с тобой и тетей Саррой.

Однако смоляные глазки лукаво блестели, и мужчинам стало ясно, что она хитрит. Какая же девушка не хочет замуж!

– Если у вас уже потекли слюни, – хитрый мастер заметил, что Шепсель и его приятели не отрываясь смотрят на его племянницу, – лучше их утереть. Вон в той куче валяется много грязных тряпок. Родители Малки умерли, и мы вырастили бедняжку, поэтому в ответе за ее судьбу. Я хочу выдать ее за богатого человека. Моя девочка ни в чем не должна знать отказа. Она принесет мужу лучшее, что у нее есть, – красоту и молодость.

«Она будет моей, – мелькнуло в голове Шепселя, но он сделал равнодушное лицо, чтобы старик не догадался о его чувствах. Впрочем, старый хитрец наверняка все понял. Не один Гойдман был обречен вздыхать по первой красотке города. – Ты прав, старый осел. Она выйдет за богатого, потому что я планирую разбогатеть. И ты не будешь противиться нашему счастью, я знаю».

– Ну, иди, иди. – Яков легонько подтолкнул племянницу к выходу, как бы опасаясь, что восхищенные мужские взгляды испортят ее красоту, сотрут с лица очарование молодости и свежесть. – У нас тут свои разговоры.

Легко, как птичка, Малка выпорхнула из мастерской, и Шепсель, стряхнув с себя оцепенение, обратился к Семену, с глуповатым выражением лица переминавшемуся с ноги на ногу:

– Итак, с древнегреческим все понятно. Скажи, ты знаешь, как состарить мрамор?

Колтунович кивнул, и перхоть снова, как пыль, полетела по воздуху:

– Здесь нет ничего сложного. Вазу, например, можно разбить и склеить заново, да и вообще любую вещь можно поместить в такие условия, чтобы она покрылась окислами, как предметы, которые долго пролежали в земле. Кроме того, есть способ состарить мрамор с помощью помета.

Мужчины переглянулись и расхохотались.

Студент обиделся:

– Сразу видно неучей. Об этом способе знают многие.

– Что ты сказал, недоделок? – Лейба, не любивший, когда над ним смеялись, уже сжимал кулачищи, готовясь опустить один из них на голову несчастного Семена, но Шепсель остановил брата:

– Ша, перестань, сейчас не время выяснять отношения. – Он перевел взгляд на Нахумовича. – Яков, что там принесла твоя племянница? Может быть, ты сделаешь чай и угостишь всех нас? Что мы имеем в свертке?

Не спрашивая разрешения, он дернул за край газеты, в которую жена Нахумовича что-то завернула супругу, и улыбнулся:

– Хворост. Прекрасно, я обожаю его. Итак, старик, ставь на огонь самовар, и мы вместе покумекаем, как заработать. Как говорится, одна голова хорошо… Кстати, под сладкое лучше думается. В общем, люди, давайте делать мнение.

Яков не стал спорить, развел угли в старом самоваре, и вскоре компания мирно пила чай и обговаривала детали облапошивания клиентов.

– Поддельные вещи нельзя продавать поодиночке, – предложил Семен, и Шепсель подумал, что голова у этого малого варит неплохо. – Нужно перемешивать их с подлинниками. Если кто-то захочет проверить подлинность антикварной вещи, меньше вероятности, что он начнет с подделки.

– Я имею вам сказать, – Гойдман отодвинул стакан с недопитым желтым чаем, – у меня тоже есть мысль, как шлифануть чьи-нибудь уши. Вам известно, сколько парутинских крестьян копается в земле, посягая на наше с вами недолговечное еврейское счастье. Угомоните мои таланты, но я знаю, как делать ажур.

– Шо ты имеешь нам сказать? – спросил Яков с интересом.

Семен тряхнул длинными патлами и навострил бледные уши.

– Продавать подделки с подлинниками – мысль более чем разумная, – серьезно начал Шепсель. – Но все же гораздо убедительнее, если черепки принесут крестьяне. У меня есть одна такая на примете. – Он вспомнил молодую крестьянку Анюту, жену буяна Сереги, с которым они нашли общий язык. За бутылку Серега был готов одолжить Гойдману свою жену на пару ночей. – Нужно только все хорошо продумать. Допустим, некая Анна из Парутина будет сидеть на скамейке за нашей лавкой, и, как только к нам войдут покупатели, она сразу шмыгнет следом и разложит свои находки. Согласитесь, гораздо убедительнее, если их будем предлагать не мы, а крестьяне, которые якобы собственноручно достали их из земли. К тому же Анна хороша собою, и покупатели будут в основном глазеть на нее, а не на ценности.

Нахумович с шумом втянул воздух и кивнул:

– Идея хорошая. Но если все-таки поймают?

Шепсель очаровательно улыбнулся:

– Оставьте головную боль своему другу Гойдману. А теперь, молодые люди, к делу. – Он отшвырнул в сторону чертеж с ангелом. – Ой, вей мир, уберите этого ангела, через него мне становится совсем плохо. Давайте подумаем, что и когда мы сможем выбросить на рынок.

Четыре головы склонились над столом Нахумовича, и новоявленные антиквары принялись рассуждать, какие вещи выпихнуть первыми и как скоро они это смогут сделать.

Когда подельники наконец остановились на обломке колонны и могильной плите, пользовавшимися большим спросом, Лейба дернул брата за рукав запыленной рубашки и прошептал:

– Пора пропустить по стаканчику. В горле пересохло. Айда в кабак.

– Подожди меня возле мастерской. – Шепсель махнул рукой. – Мне нужно переговорить с Яковом с глазу на глаз.

– С чего бы это? – Брат подозрительно нахмурился, но вдруг улыбнулся: – О, ты же у нас ценитель женской красоты. А что мы имеем? Мы имеем прекрасную племянницу Нахумовича. Я прав?

Младший Гойдман покраснел:

– Ну, допустим. Давай исчезни вместе с этим долговязым студентом.

Лейба, подмигнув Шепселю, взял Семена под руку, попрощался со скульптором, и они вышли в духоту июльского дня.

Старик надел очки с толстыми стеклами и придвинул листок с ангелом.

– Шо ты имеешь мне сказать? – спросил он, кусая карандаш и удивляясь, почему Шепсель не уходит.

– Шо б ты сказал, если бы я посватался к твоей племяннице? – Шепсель не любил ходить вокруг да около, когда дело касалось таких серьезных вопросов.

Нахумович окинул его с ног до головы оценивающим взглядом, видимо, остался не очень доволен и покачал головой:

– Не катит. Малка у нас королева, и ей требуется король. Я сказал, моя девочка никогда не будет жить в бедности.

– После того, что мы придумали, моя жена не будет жить в бедности, как и я, – парировал Шепсель. – И тебе это известно. В среднем мы станем зарабатывать по сто рублей в день. Я набью свои карманы деньгами, куплю Малке меховое манто и осыплю золотыми украшениями.

Яков посмотрел на него, и очки в роговой оправе поползли к кончику тонкого носа.

– Сначала, молодой человек, набей карманы, а потом приходи к моей Малке.

Младший Гойдман оскалился. Для него эта фраза звучала как согласие. Карманы будут набиты монетой – в этом он был готов поклясться памятью родителей.

– То есть, если я разбогатею, ты таки благословишь нас?

– Если ты раньше не отправишься на каторгу, – съязвил старик и, дав понять, что разговор окончен, принялся рисовать постамент для памятника.

– На том и порешим. – Шепсель с горделивой осанкой и сияющими глазами вышел из мастерской.

Лейба покорно ждал его, сидя на обломке мрамора.

– Шо сказал этот человек? – спросил он с интересом и сплюнул. – Думаю, отказал. Малка для него королева, да вот ты не прынц.

Младший Гойдман покачал головой:

– Чтобы жениться на его племяннице, мне всего-навсего нужно разбогатеть, что я и собираюсь сделать.

Он обнял брата за плечи, и они отправились в соседний кабак, чтобы пропустить несколько рюмок водки и еще раз обговорить детали предприятия.

Глава 12

Дивногорск, наши дни

Оказавшись в ее хоромах, Игорь шумно вздохнул и потянулся:

– А у тебя модерновая хата… Так, кажется, сказал герой какого-то фильма… И ты живешь одна? Серьезно, никакого мужа нет и в помине?

Лиза покачала головой:

– Мы уже перешли на «ты»? Впрочем, не возражаю. А муж… Был, да весь вышел.

– И детей нет? – допытывался он, шагая по квартире и ища глазами фотографии, которых тоже не было.

– Я же сказала, что одна, – холодно ответила Лиза, которой надоел такой допрос. – И запомни: я не из тех женщин, которые, имея мужа, приглашают в дом посторонних мужчин.

– Интересно, почему же вы расстались? – Он заглянул в ее синие глаза, ставшие вдруг двумя льдинками, и потряс головой. – Извини. Проклятое любопытство.

– А почему ты расстался с женой? – спросила она, отворачиваясь.

– Потому что она гуляла, когда я находился в рейсах – только и всего, – просто ответил он. – Такое бывает.

Лиза улыбнулась:

– Да что мы все о грустном? У меня есть отличные отбивные с клюквенным соусом, грибами и картошкой. Разогреть?

Он замотал головой:

– Мы только что ели. Я думаю, тебе лучше показать мне мою комнату.

– Вот. – Лиза открыла дверь в маленькую спальню с одинокой кроватью. – На ней никто никогда не спал. Так уж получилось. – Она зевнула и торопливо прикрыла рот рукой. – Извини. Устала. Завтра рано вставать на работу.

Он сел в кресло и взял журнал с рекламой косметики, который ей всучили на улице.

– А где ты работаешь, если не секрет?

Лиза расхохоталась и сразу помолодела.

– У меня прозаическая работа, в отличие от твоей. Я уборщица.

– Уборщица? – От удивления Игорь даже приподнялся. – Жизнь заставила?

– Можно сказать и так, – кивнула женщина. – Только у меня нет образования, девять классов – и все. Муж не хотел, чтобы я училась, а потом это стало одной из причин, по которой он меня бросил.

– Понятно, тема закрыта. – Игорь встал, подошел к ней и обнял. – Знаешь, спасибо тебе. Ты первый нормальный человек, встреченный мною за долгие годы. Не знаю, получится ли у нас что-нибудь…

Она вырвалась из его объятий:

– Я привела тебя сюда вовсе не потому, что искала мужчину. Просто пожалела. Такое бывает.

– Кстати, ты хотела видеть. – Он порылся в кармане брюк и достал паспорт. – Вот, держи. Ты можешь запереться от меня на все засовы – действительно, мало ли что наговорит в кафе незнакомый человек, – но я не прикоснусь к тебе и пальцем. Я уважаю гостеприимство.

Лиза раскрыла паспорт и прочитала: «Борисов Игорь Геннадьевич. Год рождения…» Черт возьми, моложе ее на восемь лет.

«Зачем я об этом подумала?» Она вернула ему паспорт с каменным лицом, убеждая себя, что ей не нужен любовник. Просто от жалости. И все.

– Спокойной ночи. – Когда он скрылся за дверью, женщина села на диван и улыбнулась.

Глава 13

Очаков, 1891 г.

Два богато одетых господина средних лет, немного постояв на пороге лавки братьев Гойдман, все же зашли внутрь.

Тотчас призывно зазвонил колокольчик, и сам Шепсель, в чистой белой рубашке и малиновой жилетке – сама респектабельность! – вышел им навстречу, широко улыбаясь.

– Я рад видеть вас у себя, господа. Если вы не знаете, меня зовут Шепсель Гойдман. Я антиквар. В нашей лавке к покупателям относятся с большим вниманием и уважением. Скажите мне, что бы вы хотели приобрести?

Господа переглянулись. Один, небольшого роста, розовощекий, седоватый и очень представительный, начал первым:

– Мы обошли много лавок, но ни в одной сегодня не было могильной мраморной плиты. Вы не представляете, как она нам нужна. Ради нее мы и приехали так далеко, из Санкт-Петербурга.

Шепсель состроил печальную гримасу, но душа его ликовала. Удача сама шла ему в руки. Не далее как вчера Семен выбил надписи на состаренном мраморе. Получилось очень даже ничего, во всяком случае, сам Гойдман-младший не мог бы отличить подделку от оригинала. Анна с мужем уже сидели на скамейке в маленьком садике, разбитом позади лавки, под молодой сливой, тонкие ветки которой еще не давали тени, и терпеливо ждали условного сигнала.

– К моему большому сожалению, господа, у меня тоже нет могильной плиты, – сказал он, грустно вздохнув. – Это ходовой товар, но он попадается не каждый день. Мы с моим братом пока ничего такого не обнаружили. Надеюсь, что…

В дверь постучали. Лейба подал Анне и ее мужу сигнал, и крестьяне вошли в лавку, волоча тяжелую могильную плиту.

Анюта, стройная миниатюрная брюнетка с ямочками на щеках, в цветастом платье и белом платке, оттенявшем ее смуглое лукавое личико, мельком взглянула на господ и обратилась к Шепселю:

– Господин Гойдман, это мы нашли сегодня. Сколько вы дадите за плиту?

Господа заволновались. Шепсель надел очки точь-в-точь как у старого Якова Нахумовича и наклонился к плите.

– На какой глубине вы ее отыскали? – поинтересовался он, ощупывая мрамор и удовлетворительно крякая.

– Метра два-три, – встрял муж, туповатый детина с плоским прыщавым лицом.

– Понятно, – кивнул Шепсель. – Значит, век пятый нашей эры. Что ж, я беру у вас вашу находку.

– Вы действительно уверены, что это древнегреческая могильная плита? – вмешался представительный господин.

Шепсель развел руками, как бы давая понять, что ошибки здесь не может быть никакой.

– Тогда позвольте. – Розовощекий выдвинулся вперед и достал бумажник. – Скажите, сколько она стоит?

– Вы уважаемые люди, – по лицу Гойдмана-младшего расползлась масляная улыбка. – Я отдам ее вам за двести пятьдесят рублей. Согласитесь, господа, это недорого. В соседней лавке с вас содрали бы четыреста, но мы не запросим столько. Нам очень важно иметь постоянных клиентов, которые бы нам доверяли. И нам очень важно, чтобы вы пришли к нам еще. Или приехали с другого конца России.

Клиенты переглянулись. Гойдман видел, что его льстивые слова пришлись им по душе.

– Согласны! – воскликнул второй, тоже седоватый, но с бледным лицом – заложник сырого питерского климата. – Мы берем товар.

Через несколько минут покупатели, очень довольные, вышли из лавки, а Шепсель и Лейба, не менее радостные, протянули Анюте пятьдесят рублей.

– Ты их честно заработала, – сказал ей Лейба и повернулся к брату: – Шо мы имеем сегодня еще?

– Три обломка древнегреческой колонны, – отозвался Шепсель. – Кстати, тоже ходовой товар. Я думаю, он у нас не залежится. Анюта, никуда не уходи.

Крестьянка кивнула и отправилась в садик. Туповатый муженек, как тень, поплелся за ней, но не успели они примоститься под сливой, как снова услышали условный сигнал.

Шепсель оказался прав. Товар не залежался. Покупатели не обходили лавку, и деньги к проходимцам текли рекой. И не жалкие копейки, которые они когда-то выручали от продажи леденцов и лаврушки. Сотни, сотни и сотни, постепенно складывавшиеся в тысячи.

Глава 14

Дивногорск, наши дни

Игорь оказался культурным и ненавязчивым жильцом.

Утром он принес ей нехитрый завтрак, состоявший из тостов, густо намазанных маслом, и яиц всмятку.

– Я не стал сильно ковыряться в твоем холодильнике, – объявил он с порога. – Но решил, что даже такой набор продуктов позволит тебе не торопиться на работу. Ты можешь пить кофе и блаженствовать.

Лиза вспомнила, что ей предстоит уборка огромной квартиры своей постоянной клиентки, и вздохнула:

– Не до блаженства. Но все равно спасибо. Ключи я оставлю тебе. Чем планируешь заняться?

– Знаешь, я проснулся очень рано и раздумывал над твоими словами, – признался он. – Действительно, мне стоит поискать работу. Пусть на первых порах она будет не очень престижной. Но я не могу позволить тебе ишачить на двоих, тем более когда один – здоровый мужик, с блеском проходивший все медкомиссии.

– И правильно, – согласилась Лиза, допивая кофе и запахивая халат. – Вдруг подвернется что-нибудь подходящее?

Она прошла в ванну, где вскоре заурчал душ, а Игорь плюхнулся в мягкое кресло.

По правде говоря, идти никуда не хотелось. Он не обманывал эту малознакомую добрую женщину, он хотел летать, потому что это было его призванием. Остальная работа вызывала отвращение. Неужели и ему придется стать уборщиком, хотя бы и на время?

Она вышла из душа помолодевшая, с сияющей кожей.

– Кстати, ты можешь сдать квартиру. Это тоже дополнительный заработок.

Он усмехнулся:

– Небольшой. У меня всего однушка. Когда мы продали с моей бывшей трешку и разделили ее пополам, я остался в однушке, в самом плохом районе нашего города. Все собирался сделать ремонт, но, – Игорь виновато развел руками, – так и не сподобился. А теперь и вообще недосуг. Кстати, и машину пришлось оставить ей. Тогда я не возражал, думал: ей она нужнее.

Лиза подошла к нему и провела рукой по его черным волосам.

– Все еще будет хорошо, – сказала она твердо, – вот увидишь.

Мужчина отмахнулся:

– Посмотрим. Ладно, я побежал.

– Подожди, я с тобой. – Они вышли вместе, и Лиза дала ему ключи. – Я уверена, ты придешь раньше меня.

В голове мелькнула мысль, что, возможно, она совершает глупость. Да, ей стало жалко человека, но она о нем ничего не знала. А кроме поговорок, прославляющих добрые дела, есть и другие, например «добро наказуемо».

«Что он вынесет из моей квартиры? – успокоила себя женщина. – Старую мебель? Ей давно пора на свалку. У меня нет тайников, где бы я прятала сбережения на черный день. Ничего у меня нет».

– До вечера. – Женщина улыбнулась и направилась к остановке, чувствуя, что он стоит и смотрит ей вслед.

Глава 15

Очаков, 1891 г.

Несмотря на начало сентября, осень не позолотила ни одного листа на деревьях, трава пожухла еще в июле, дни и ночи оставались такими же жаркими, как и в августе.

Шепсель сидел на камне, глядя в яму (они с Лейбой продолжали раскопки только для отвода глаз) пустым взглядом, и думал только об одном, вернее, об одной.

Однажды запавшая в душу, Малка не давала спокойно спать, занимала его мысли днем и ночью, казалось, постоянно находилась рядом, протягивала во сне ему сочные губы для поцелуя, но с рассветом исчезала, и он вставал усталый и раздраженный.

В последнее время Шепселя не радовала прибыль. Ему хотелось обладать красавицей, но он не знал, как к ней подступиться. Несколько раз, встречая ее по дороге к мастерской Нахумовича, он пробовал заговорить, однако девушка отделывалась незначащими фразами или просто молчала, вероятно помня наказы дяди.

Старый Яков не уставал говорить Шепселю:

– Ну не пара ты нашей Малке. Ну набьешь карманы деньгами, а на поверку все равно жулик, мошенник. Ты никогда не заработаешь кусок хлеба честно, а это значит, что рано или поздно окажешься в тюрьме. Я не для того вложил душу в мою девочку, чтобы отдать ее уголовнику.

Шепсель вспыхивал, как спичка, испытывая большое желание ударить скульптора по лысевшей голове.

– Сам-то разве не этим же промышляешь? Купил бы ты своей Сарре меховое манто, если бы не наш антиквариат?

Яков презрительно фыркал и сплевывал:

– И все же я скульптор и зарабатывал без ваших афер. А кто ты? Недоучка-сапожник? Шепсель, по-хорошему тебя прошу: не раскатывай губу на мою Малку.

И младший Гойдман решил больше не разговаривать со стариком. Он хотел подкараулить Малку где-нибудь подальше от дядиной мастерской, чтобы девушка выслушала его признания.

Да, именно признания. Младшему Гойдману не хотелось ходить вокруг да около, как когда-то говорил его отец: «Шоб да, так нет». Красавица должна знать, как он к ней относится и что готов для нее сделать.

А чтобы она не сомневалась в его словах, Шепсель купил у ювелира дорогое кольцо с бриллиантом и сережки. Не у каждой девушки в Очакове есть такие украшения. Он искренне надеялся, что растопит лед в сердце неприступной красавицы.

Только бы выдался удобный случай, только бы выдался, и уж он своего не упустит. Во всяком случае, постарается.

– О чем думаешь, брат? – Лейба, вернувшись из лавки, опустился возле него и коснулся рукой его пиджака. – А, знаю, о своей зазнобе. Крепко же она запала тебе в душу.

Шепсель хотел отшутиться, но промолчал.

– Я бы на твоем месте присмотрел кого другого, – дружески посоветовал Лейба. – Не отдаст ее тебе старый Яков, хоть и делает с нами щахер-махер. Кто мы в его глазах? Босяки одесские. А он скульптор, уважаемый человек. Принеси ему десять килограммов скифского золота – и то не увидишь Малку.

Шепсель грустно вздохнул:

– А другая мне не нужна, Лейба. Только ее и хочу, о ней дни и ночи думаю.

Брат поцокал языком.

– Знаю одно проверенное средство. Давай пойдем в кабак. Выпьем водки – и забудешь Малку хотя бы на время.

Шепсель махнул рукой, словно рубил воздух:

– А пошли.

Он отряхнул штаны, и братья зашагали к городу.

Когда закончилась вздыбленная раскопками земля, потянулись поля и огороды, на которых, как муравьи, копались жители города. Они неустанно сеяли, сажали и возделывали, а потом несли на рынок плоды своих трудов: огромные сахарные арбузы с желтыми и белыми боками, продолговатые дыни, сладкие как мед, желтую морковь, развесистую капусту, петрушку, лук, чеснок.

– Может, на ярмарку заглянем? – спросил Лейба, вытирая пот, градом катившийся с его загорелого лица. – Дед Петро горилку принесет. Ух и хороша у него горилка, враз тебе мозги прочистит.

Шепсель ничего не ответил, но покорно последовал за братом. Если бы они не знали, в каком месте обычно проводилась ярмарка, все равно отыскали бы ее по гулу. Она гудела, словно пчелиный улей, продавцы наперебой расхваливали товары, а придирчивые покупатели осматривали их и даже пробовали на зуб.

Очаковская ярмарка была похожа и не похожа на ярмарки, которые проводились по всей России. Крупные ярмарки продолжались долго: от двух недель и до полутора месяцев, и купить на них можно было что угодно. Здесь же работали балаганы, артисты развлекали публику песнями и кукольными представлениями, а стражи порядка наблюдали за всем, готовые пресечь любое нарушение.

Очаковская ярмарка не отличалась размахом и поэтому гудела всего неделю. Никаких балаганов и скоморохов здесь не было и в помине, зато, как скоморох, но с серьезным лицом, крутился красноносый урядник, и братья видели, как купцы совали ему в карман красные бумажки. Однако дармоглот свое дело тоже знал, и на очаковской ярмарке еще не было случаев воровства или хулиганства.

Как в других городах, это место играло важную информационную роль. Жители соседних деревень обменивались новостями, общались с торговцами из других городов, решившими привезти свои товары почему-то в этот забытый уголок.

Лейба, потянув воздух длинным носом, будто учуяв запах горилки, потащил брата на поиски деда Петра, и Шепсель не возражал, дал увлечь себя в веселый водоворот с шутками и песнями, но вдруг остановился как вкопанный.

У высокого рыжего парня, державшего короб с бусами, стояла Малка и выбирала товар. Парень, чмокая красными губами, расхваливал его, наклонившись к уху, шептал что-то красавице, и крупные завитки волос у виска трепетали от его дыхания.

Младший Гойдман сжал кулаки, ревность охватила его целиком, и если бы не Лейба, тоже увидевший эту картинку, он накинулся бы на рыжего торговца и извалял бы его в пыли.

– Тише, тише, брат, – прошелестел Лейба. – Он всего лишь хочет подороже продать товар. Он мало чем отличается от нас, разве продает товар помельче и подешевле. Пойдем купим горилку.

Шепсель выхватил свою руку из цепких мокрых ладоней Лейбы:

– Иди сам. Я подожду тебя здесь.

Старший Гойдман усмехнулся, показав желтые зубы, и растворился в толпе. Младший не отрывал глаз от красавицы. Рыжий прохвост таки всучил ей какое-то дешевое ожерелье, и Малка, украсив им свою нежную смуглую шею, пошла дальше по рядам, уже без интереса разглядывая товар.

Шепсель в три прыжка нагнал ее.

– Здравствуйте, – вежливо обратился он к ней, краснея (она всегда заставляла его смущаться). – Как поживаете? Увидев вас здесь, я не мог не подойти.

Красавица презрительно надула пухлые губки:

– И напрасно сделали. Шли бы своей дорогой.

– Очень трудно пройти мимо такой красавицы, как вы. – Он весь трепетал, как былинка на сильном ветру. – Я видел, вы купили бусы. Позвольте полюбопытствовать, зачем вы это сделали? Они дешевые и совсем не для вас.

Малка усмехнулась:

– А что для меня? Бриллиантовое ожерелье?

Шепсель щелкнул пальцами. Девушка, сама того не подозревая, направила разговор в нужное ему русло.

– Если вы согласитесь заглянуть ко мне в лавку, вы увидите кое-что достойное вас, – заговорил он торжественно и проникновенно. – И если оно вам понравится, я с удовольствием подарю вам.

Впервые в ее черных глазах-угольках загорелся интерес.

– О чем вы говорите, господин Гойдман?

Он подмигнул:

– Пойдемте, и вы сами все увидите.

Девушка заколебалась. С одной стороны, она хорошо помнила наказ дяди не общаться с братьями-мошенниками, но с другой – женское любопытство победило.

«В конце концов, – подумала девушка, – почему дядя сам с ними общается, если считает нечестными людьми?»

– Хорошо, господин Гойдман, – ответила Малка и опустила ресницы. – Я загляну к вам на минуточку. Только на минуточку – не больше. Вы же знаете, как к нашему общению относится Яков.

Лицо Шепселя озарила радостная улыбка. Первый шаг к сближению с красавицей был сделан, и, если он не допустит ошибки, она выйдет за него замуж.

Бросив многозначительный взгляд на Лейбу, выбиравшего чесночную колбасу к горилке, он провел девушку сквозь гудевший улей ярмарки, и вскоре они оказались в лавке.

Шепсель усадил ее в кресло, смахнув пыль с подлокотников, и попросил:

– Подождите меня пару секунд. Уверяю вас, вы не пожалеете.

Он бросился в чулан, где бережно хранил кольцо и серьги, и вскоре предстал перед гостьей, держа в вытянутых руках две коробочки из красного бархата.

– Соблаговолите принять от меня скромные подарки. – От волнения мужчина заговорил красиво, сам не ожидая от себя такого красноречия.

Малка сразу хотела отказаться, но старый знакомый – любопытство – не позволил ей этого сделать, и она, бережно приняв их в свои маленькие белые ручки, открыла сначала одну коробочку, с кольцом.

Шепсель отдернул запыленную занавеску, чтобы в комнату проник луч сентябрьского солнца, уже не такого яркого, как летнее, но позволявшего увидеть радугу бриллианта, и Малка вскрикнула от восхищения:

– Ах, как красиво!

Полюбовавшись кольцом, она положила его в коробочку и хотела поставить на стол, но Гойдман запротестовал:

– Зачем вы это делаете? Прошу вас, наденьте на палец.

Малка послушалась, кольцо на ее среднем пальце смотрелось как влитое, и Шепсель обрадовался, что угадал размер.

– Вот теперь поглядите, что в другой коробочке.

Бриллиантовые серьги поразили ее больше, чем кольцо. А когда Шепсель помог ей надеть их, она кинулась к зеркалу и прошептала:

– Какая прелесть!

– Вам действительно нравится? – Гойдман был доволен собой. – Тогда это ваше. В общем, я и не скрываю, что купил это для вас. Я знал, как относится ко мне ваш дядя, но надеялся, что однажды вы переступите порог моей скромной лавки.

Она покраснела.

– Господин Гойдман, я не могу это принять. Мне придется объяснять моему дяде, откуда у меня такие вещи.

– Это действительно серьезно, когда незнакомый молодой человек дарит драгоценности девушке, – согласился Шепсель. – Но когда жених преподносит это своей невесте – что здесь плохого?

Она с изумлением посмотрела на него, ожидая шутливой улыбки, но антиквар был серьезен.

– Я несколько раз просил вашей руки у Якова. Но старый пройдоха считает, что я недостаточно хорош для вас, что вы выйдете замуж только за наследного принца. – Он вздохнул и приложил руку к сильно бьющемуся сердцу. – Да, я согласен с ним, вы достойны быть королевой. Но давайте рассуждать здраво: в наших краях вам не найти человека, который осыпал бы вас золотом. Кроме меня.

Малка захлопала длинными ресницами и переспросила:

– Кроме вас?

– Да, кроме меня, – повторил Гойдман более твердо. – Я богат и готов тратить деньги только на вас. У вас будет самое дорогое меховое манто, самые крупные бриллианты, платья мы закажем из Парижа. Мои деньги удовлетворят любое ваше желание. И при этом я требую взамен немного любви.

Она молчала, пораженная таким пылким признанием.

– Сам я люблю вас безумно, – продолжал Шепсель и вдруг упал на колени и обнял ее ноги. – Я думаю о вас день и ночь, вы вошли в мое сердце и душу, я не могу без вас жить. Малка, прошу вас, не убивайте во мне надежду.

Он опустил голову, а девушка, зардевшаяся, как мак, теперь уже по-другому смотрела на торговца антиквариатом. Его пылкость передалась и ей, и она почувствовала желание обнять его, сказать что-нибудь хорошее. Ну почему дядя не хочет, чтобы она общалась с господином Гойдманом? Он молод, привлекателен, богат и вполне достоин ее семьи, хотя старый Яков и говорит, что братья Гойдман не весть какое сокровище.

– Вы станете моей женой? – Шепсель по-прежнему не поднимал голову, и она прикоснулась тонкими пальчиками к его волосам.

– Дядя никогда не согласится.

– Что мне дядя? – воскликнул мужчина и вскочил на ноги. – Я женюсь на вас, а не на вашем дяде. В конце концов, мы можем убежать с вами в Одессу и там пожениться. А когда вернемся сюда, что сможет сделать ваша семья? Что ей останется сделать? Только благословить на счастливую семейную жизнь.

Малка вздохнула:

– Это неправильно. Так нельзя.

– Ну почему? – Шепсель взял ее за руку, почувствовав, как она пылает. – Многие так делают. Или вы считаете, что я недостоин вас?

– Да нет, конечно же, достойны, – Малка закусила губу, – но так не принято, и вы сами об этом знаете. Давайте я еще раз попробую поговорить с дядей. – Она сняла с себя украшения и положила их в коробки. – Обещаю, если мне не удастся уговорить дядю и тетю, я что-нибудь придумаю.

– О, моя королева! – Он хотел снова опуститься на колени, но девушка остановила его:

– Прошу вас, не нужно, господин Гойдман. Мне пора. Если кто-нибудь заметит, что я была у вас в лавке одна и расскажет дяде, разговора с ним не получится.

Лицо Шепселя приняло покорное выражение.

– Идите, любовь моя, – грустно сказал он, – мне не хочется вас отпускать, но другого выхода нет. Бросьтесь к ногам Якова, умоляйте его и возвращайтесь сюда с хорошей вестью. Одному богу будет известно, как я стану ждать вас, молиться за вас и переживать.

Ему хотелось схватить ее в объятия, но он не посмел этого сделать. Ее полные губы, волнистые мягкие волосы, глаза Мадонны – все сводило с ума.

– До свидания, господин Гойдман. – Стоя на пороге, Малка махнула ему на прощанье и улыбнулась. – О моем разговоре с дядей вы узнаете сразу.

– Я так надеюсь. – Шепсель снова приложил руку к сердцу, но девушка уже упорхнула, словно яркая птичка.

Мужчина подошел к окну и задернул занавеску, оставив лишь маленькую щелку. Настырный солнечный луч будто не хотел покидать лавку, бился в щель, на нем словно оседали пылинки, кружившиеся по помещению, но Шепсель ничего не замечал.

Свет раздражал его, и он опустился в кресло, прикрыв рукой глаза. В такой позе и застал его Лейба с двумя бутылками горилки в руках и кругом чесночной колбасы в кармане брюк.

– Шо, братишка, ушла твоя краля? – Он бросил все на стол. – И черт с ней. Давай поедим.

Шепсель отнял руку от побледневшего лица и сжал кулаки.

– Никогда не говори ничего плохого об этой женщине, – прошептал он. – Слышишь? Никогда, или я превращу твой длинный еврейский нос в кровавую кашу.

Лейба осекся. Брат давно уже не разговаривал с ним в таком тоне.

– Да пожалуйста. – Он достал из кармана нож, вытер о штаны и принялся резать колбасу. – Не хочешь – вообще можешь ничего не рассказывать.

– Она должна поговорить с Яковом. – Младший Гойдман понимал, что не сможет носить все в себе – слишком тяжел груз. – Лейба, прости меня и помолись со мной. Малка должна быть моей.

Глава 16

Дивногорск, наши дни

Игорь шел по освещенной ранним летним солнцем улице и подставлял бледное лицо слабым лучам. Он думал о незнакомой женщине, так неожиданно пожалевшей его и даже предложившей кров, а также о том, что она, вероятно, не раз пожалела о своем поступке, хотя из ее квартиры действительно ничего не вынесешь.

В общем, ворам там не поживиться, а он не вор и ни словом не обманул ее.

Ну, почти не обманул, если уж быть таким точным. Мужчина действительно расстался со своей женой несколько лет назад, оказавшись вдруг в однушке на окраине города, только супруга Валентина подала на развод, потому что ей надоели его бесконечные пьянки и измены.

Не было ни одной стюардессы, к которой не приставал ее благоверный. Одна, совсем молоденькая, даже пожаловалась на него дирекции. Его вызвали, пожурили – и только, тогда этому не придали особого значения. Все знали: Игорь классный летчик и способен посадить самолет без сучка без задоринки в самых сложных условиях.

Да, начальство к нему благоволило, его собирались сделать командиром экипажа, но тут вмешался завистник Шурка Остряков, маленький остроносый тип с прилизанными мышиными волосами, который и спровоцировал эту проверку, хотя ни один человек не сказал ему об этом.

Игорь знал: он не ошибается. Шурка не обладал его талантами, но ему не терпелось занять его место – и, скорее всего, он его получил.

В тот злополучный день Шурка сам вынудил его выпить, сказав, что его жена родила (позже выяснилось, что это ложь). Остряков и сам хорошо приложился к бутылке, только в тот день никуда не летел, и отдуваться пришлось Игорю. Он знал: если бы на днях не произошла страшная трагедия с самолетом их авиакомпании, ему все сошло бы с рук. Но, как назло, он попал под раздачу, и дирекция не без сожаления указала ему на дверь, лишив таким образом средств к существованию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.