Анджей Иконников-Галицкий
Святые и дурачок

© Анджей Иконников-Галицкий, 2020

© ООО «Литературная матрица», 2020

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2020

© А. Веселов, оформление, 2020

* * *

На горе близ Эфеса

Невысокие средиземноморские сосны на склоне горы. Среди них на прогалинке – бревенчатый домик под соломенной кровлей. В дальней от нас стороне этого пространства стволы сосен расступаются и меж ветвей виднеется море. Всё чисто и прозрачно, так что даже можно почувствовать свежесть горного воздуха и услышать шуршание сосновой хвои. Со стороны, где мы, к домику подвивается тропа и упирается в трёхступенчатое крылечко, устланное разноцветными ковриками. На крыльце на стуле с невысокой спинкой сидит женщина с очень светлым лицом – настолько светлым, что его черты становятся неуловимы. Голова, плечи, руки укрыты широким тёмным платком. Она сидит неподвижно, смотрит в нашу сторону. Может быть, она что-то вспоминает, или о чём-то думает, или к чему-то прислушивается. Окружающая её тишина усугубляется щебетанием птиц и мягким шумом сосновых ветвей.

В эту симфонию вплетается новый звук: шаги по каменистому грунту. Из древесного сумрака на свет по тропе выходит человек лет тридцати пяти. Он чуть выше среднего роста, худощав, темнобород, моложав, одет в простой светлый хитон с синей каймой. Лицо удлинённое, тонкий нос, высокий лоб; в волосах и бороде явственна седина. Он устал от долгого подъёма. За ним, чуть выше и поодаль, в воздухе движется сотканная из света фигура: белая одежда, крылья, человеческий лик. Путник вступает в пространство поляны, а световая фигура замирает как негатив его тени на фоне сосен.

Пришедший. Радуйся, Благодатная!

Мария. И тебе радоваться, Иоаннушка! Как хорошо, как это чудно, что ты пришёл!

Иоанн. Внизу жарко, в городе душно, шумно. А поднимешься по этой дороге – и тишина, и прохлада. Мир здесь у тебя.

Обнимаются: он припадает к её плечу, она целует его в макушку. Белый хитон на фоне тёмного платка.

Мария. Устал, отдышись. Садись, милый. Сейчас принесу чем порадоваться.

Уходит в дом. Иоанн садится на ступень крыльца, отирает лоб рукавом хитона.

Иоанн. Здесь легко и чисто. Как хорошо дышится! Можно даже забыть, что там, внизу – город в малярийном болоте и бедные, бедные люди… Бродят и горланят, как будто их чем-то таким опоили. Слепые и глухие – как ими же выставленные идолы. Там – душно и тяжко, там все всего боятся и от страха грызут друг друга. У них – последнее время. «И как вы слышали, что придет антихрист, и теперь появилось много антихристов, то мы и познаём из того, что последнее время»… Там мир во зле лежит. Бедные, мучающие себя люди. А здесь – небо.

Мария возвращается с кувшином в одной руке и подносом в другой. На подносе – белый круг хлеба, чаша и виноград.

Мария. Вот, утоли голод, выпей вина. Хиосское.

Иоанн. Ого! Откуда у тебя такое диво?

Мария. Это Лука: навестил меня полгода назад и, добрый мой, привёз на ослике корзину всякой снеди и мех вина. С чистой водой хорошо будет.

Ударяет ладонью по камню, красующемуся возле стены дома. Из камня тотчас брызгает чистая струя и начинает бить фонтанчик искристой воды.

Иоанн (берёт хлеб). Возьмите, ешьте, вот тело Моё, за вас преломляемое… (Разламывает хлеб и оставляет на подносе. Берёт чашу, наполняет её водой на треть, доливает вином.) Пейте, вот кровь Моя Нового завета, за вас и за многих изливаемая… Благослови, Учитель.

Мария. Благословенно царство Отца Твоего и Духа.

Отламывают понемногу от хлеба, едят; отпивают вина. Ангел на фоне деревьев становится выше и склоняется над ними.

Иоанн. Один египтянин, из верных, привёз письмо от Филиппа: он собирается к нам в Эфес и, если Бог даст путь благоприятен, скоро навестит тебя. Какой хлеб! Ты одна так умеешь.

Мария. Ешь, милый. Как хорошо, что ты пришёл! Мне очень нужно видеть тебя.

Иоанн. И вино: поднимает как на крыльях.

Мария. Иоанн, милый, ты пришёл сюда, потому что я этого хотела. А мне нужно было, потому что нам с тобой оправляться в путь. Мой Сын скоро возьмёт меня к себе, и Его воля, чтобы мы и первые ученики собрались в Иерусалиме. Чтобы собрались двенадцать.

Иоанн. Как это будет? Всех раскидало по свету. Хорошо, Филиппа, Петра, Иакова моего и другого – этих найдём… Фаддей, говорят, где-то в Месопотамии, у парфян – о нём, может, знает Симон… А где Матфей? Где Фома? Где Андрей? О Варфоломее тоже давно ничего не слышно.

Мария. Как это будет… Как – не знаю, но будет.

Иоанн. Да.

Мария. Когда пришёл ко мне ангел… Там, в Назарете, у колодца… И я не могла взять в толк, как это будет – как у меня Сын родится… Но это случилось. И я уже тогда знала, что случится. Как было страшно! И как радостно!

Иоанн. Совершенная любовь изгоняет страх.

Мария. Да.

Иоанн. Странно: люди всё мучаются неведением будущего, всё ухищряются, чтобы заглянуть за какую-то завесу… А нет ничего яснее будущего. Будет суд и будет бессмертие. Суд в том, что свет пришел в мир, но люди более возлюбили тьму… А тот, кто в правде, идет к свету. Всё во всём – Учитель, и мы вокруг него, в свете. Как в тот раз, с Иаковом и Петром на горе. Удивительный был свет, необъяснимый – тихий, входящий в душу и плоть: поднимает и уносит к теплу – как отец несёт на руках новорождённого младенца.

Мария. И как я шла к Елисавете рассказать ей о своей беременности.

Иоанн. И когда мы стояли – там… и видели крест… и Его на кресте, и был этот трескучий ужас, и всё сжирала наползающая тьма – и вот свет во тьме светит…

Мария. И тьма разодралась как завеса…

Иоанн. Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь, потому что любим братьев; не любящий брата пребывает в смерти.

Мария. Мы заболтались с тобой. Надо готовиться.

Ангел склоняется и накрывает их крыльями. Всё – поляна, домик, сосны – тонет в свете, становится невидимым.

Из света по краю проступают образы людей; сначала туманные, они становятся всё чётче, обретают контур и цвет. Мы даже узнаём их: вот апостол Пётр в зелёном хитоне и золотистом гиматии, вот Павел (высокий лысый лоб, вьющаяся борода), вот Андрей Первозванный, Иоанн, Филипп, Фома… За ними, уже не так ясно, как будто световые облака, видны другие фигуры – их множество, сонм. Посередине вылепляется из света ложе, на нём – лежащая женщина, Та Самая. И тут мы видим, что над ней в одеждах, блистающих как горный снег, стоит Сын и Учитель – а мы даже и не заметили, как Он появился. И на руках у Него маленький светлый младенчик…

Контуры становятся жёстче, цвета отчётливее, и всё увиденное нами превращается в икону.

Перед огромной, во всё видимое пространство иконой Успения появляется человек в современной одежде. Назовём его Автор.

Автор начинает: сначала читает то ли стих, то ли молитву.

И МОЛЮСЯ ЯКО ИОНА: ОТ ТЛИ, БОЖЕ, ВОЗВЕДИ МЯ!

Молитву пролию

ко Господу.

Жизнь дожёвываю –

последнюю горстку.

Похожу да сяду.

Глядь – она и вся.

И живот мой аду

приближися.

В белое никуда

тянет тень мою.

Како преда-

хомся тлению?

Был умён, красив.

Не слышишь, не видишь.

Яко земля еси

и в землю отидеши.

Как это будет?

Облачком в свет вечерний.

Плоть мою полюбят

мухи да черви.

А душу-то куда дену?

Ни сумы, ни кармана нет.

В пасть? В геенну? Демону?

Так камнем и канет.

Бедный я человек!

Нет мне покою.

Зачёркиваю черновик,

Котомку пакую.

Ощупываю висок.

Пульса нет даже.

Беженец на восток,

в бездну и дальше.

Как незрячий на звук –

тыкаюсь, тяну горсти.

Из глубины воззвах:

Услыши мя, Господи!

Никому не признаюсь.

Только Тебе поведаю.

Нет мне пристанища

на земле – тускло, ветрено.

Тянет холодом, прахом

в щели смердит люто.

Люди не любят правды.

Не любо мне в людях.

Ты один у меня,

прибежище и надежда,

жизнь, как воду из камня,

высекший мне однажды.

Мне душу-коптилку

зажгли – и задули.

Молитву, как птицу,

держу на ладони.

Теплится тремоло

в чаше веков

ветру тления

наперекор.

До смерти и далее,

в вечную сень –

надгробное рыдание

творяще песнь…

Закончив ритмическую речь, Автор переходит к повествованию.

В начале. Рождение веры

Помощник и Покровитель бысть мне

во спасение,

Сей мой Бог, и прославлю Его,

Бог отца моего, и вознесу Его:

славно бо прославися.

Бытия чтение

Предупреждаю сразу: я не скажу вам ничего нового.

Заполошный, суетный мир требует новизны и, услышав новое, тут же забывает его так же безнадёжно, как не помнит старое. Повторённое же миллион раз становится как бы воздухом, которым мы дышим, не замечая и не задумываясь.

Но дышим же! И если по какой-нибудь случайной причине (например, выйдя из духоты на свежесть) вдруг ощутим этот всегда окружающий нас воздух, то почувствуем и обновление, и свободу, и за плечами что-то вроде крылышек.

Поэтому я начну с того, что было повторено в уши человеческие не миллионы, не миллиарды, а несчётное число раз.

В начале сотворил Бог небо и землю.

Обычно эту фразу понимают с последнего слова. Земля – мир вещей и явлений, в котором мы живём, мир начал и концов. А что такое небо? Как известно, человек отличается от всех животных тем, что смотрит в небо. Животные – все, даже птицы – смотрят в землю или в порождения земли: комариков, мух, облака. Небо как таковое их не интересует, потому что в нём ничего нет. Человек же смотрит в эту пустоту, и может смотреть часами. Он там видит бесконечность. Небо, если убрать с него все порождения земли и все родственные земле явления, представляет собой бесконечность. Пространство, которое нигде и везде. Поэтому Бог в нашем представлении – на небе: вроде и нигде, но всюду. Вот Он создал мир вещей, но прежде – само пространство, через которое является нам.

Однако вернёмся к заданной фразе. Там есть первое слово: «в начале». Характеристика времени. То есть прежде пространства Бог сотворил время. Оно – первое творение Божие, и поэтому оно парадоксально: не вмещается в другие творения, в том числе и в наше сознание.

Для нас время – некая данность, о которой мы стараемся не думать, как звери стараются не смотреть в небо. Нам даже кажется, что мы про него всё знаем. Ну, например, знаем, что оно равномерно и однонаправленно, для всех одинаково. Но так ли это? Я сейчас имею в виду не физико-математические картины и не известный парадокс: время есть, но его нет, потому что прошлого уже нет, будущего ещё нет, а настоящее превращается в прошлое прежде, чем мы успеваем его уловить. Я имею в виду вот что. Время по-разному существует снаружи человека и в нём, внутри его сознания.

Когда я родился?

Вот простой вопрос: «Когда для меня началось время?»

Наверно, когда я родился.

А когда я родился?

Конечно, когда-то я задал этот вопрос своим близким. И близкие мне ответили: «Ты родился 16 ноября 1961 года». Может быть, даже час назвали. Я им поверил. И с тех пор не сомневаюсь: для своих близких и для всего окружающего мира я родился именно тогда.

Но что произошло во мне самом в тот промозглый и тёмный осенний день? Настолько ничего, что я даже этого не запомнил. Когда же началось время внутри меня, в моём сознании? Очевидно, тогда, когда появились первые воспоминания. Во всяком случае, до этого момента нельзя утверждать, что я внутренний пребывал во времени.

Я по-новому родился, когда стал помнить.

И вот интересно: что это за такие первые воспоминания? Когда они возникли из небытия?

Здесь мы сталкиваемся с ещё одной неожиданностью. Обычно время понимают как прямую линию, как шампур, на который нанизаны кусочки событий. Строгий порядок: сначала первое, потом второе, потом третье… А может быть, время – сеть? Непростое переплетение линий? На это указывает тот факт, что во времени моё сознание путается. Я вот никак не могу точно указать, какие из моих воспоминаний самые ранние. А раз не могу я, то не сможет никто иной уверенно это установить. Конечно, Бог, но Он вне времени. Он, как рыбак, любую рыбку выпутает из временно́й сети.

Я могу приблизительно определить возраст моих первых воспоминаний, используя инструменты – сумму заимствованных мною из внешнего мира знаний. Я вот знаю, что в первые годы моей жизни мама и родственники жили в Дачном – таком садово-огородном предместье Ленинграда. У нас была комната в коммуналке и дом в Дачном, только что отстроенный заново после войны. Естественно, мама с ребёнком обитала там. Потом государство решило дом уничтожить, чтобы на его месте выстроить жилой массив. Дачное у нас просто отобрали и даже ничего не сунули взамен. Это случилось в конце 1964 года, осенью. Между тем ряд моих воспоминаний включает в себя Дачное: участок, огороженный штакетником, канавку перед ним, горбатый мостик, калитку, кусты и деревья, дом и, наконец, людей на этом фоне. Среди подобных картин есть одна, сама по себе не особо значимая. Я вижу комнату, деревянный пол, дверь и, кажется, часть веранды. На полу рассыпаны яблоки. Значит, это осень, причём её середина: так рассыпают яблоки долгохранящихся поздних сортов, чтобы они подсохли, в конце сентября – октябре. Маловероятно, чтобы это происходило в последний дачнинский год: тогда, наверно, было не до яблок, вовсю паковали вещи. Стало быть, осень 1963 года. Мне ещё нет двух лет.

Получается, что внутреннее моё рождение совершилось на 23-м или 24-м месяце после внешнего. И первыми увиденными мною были вот эти плоды земные.

Впрочем, «совершилось» – несколько не то слово. Что, собственно, совершилось? Малыш-карапуз притопал неловкими ножками в пустую комнату, где по полу раскиданы антоновки и штрифели. Лучше сказать, что с этого началось моё внутреннее рождение. А ещё лучше: продолжилось моё рождение. То есть рождение – не событие, а процесс.

Интересно: когда же этот процесс заканчивается?

Этот вопрос отложим на потом.

Интересно, почему запечатлелось именно это?

Интересно также: что следующее можно поставить в ряд событий, знаменующих моё рождение?

Отбрасывая милые, но второстепенные воспоминания, останавливаюсь вот на каком моменте. Я вдруг понимаю, что это – я. Я очень ясно помню, как это произошло. На сей раз в комнате той самой коммунальной квартиры (старинной, барской, до революции принадлежавшей моему прадеду). Комната – то, что осталась у нас после потери Дачного. Я в колготочках и коротких штанишках сижу с ногами на диване. (И диван этот помню: ветхий, от прабабушкиной обстановки, белый в цветочек.) Сижу, и во мне возникает (как будто входит откуда-то и становится передо мной) знание, что это – я, что меня зовут Андрюша, что мне пять лет, что вот это – одна моя, именно моя нога, а вот это – другая (не уверен, мог ли тогда определить, какая правая, какая левая). То есть произошло осознание себя как отдельного существа. И своего тела как именно своего, и своей мысли как именно своей. До этого момента воспоминания принадлежат не мне, а неизвестно кому – как будто снимает камера слежения.

И вот что примечательно. По сохранившимся моим детским бумаженциям вижу, что это осознание себя произошло примерно в то же время (в те же пять лет), когда начались рисунки. До этого – обезьяньи каляки-маляки, коими испорчены форзацы многих попавшихся в мои ручонки книг. А тут – корявые и неуклюжие, но узнаваемые изображения: человечки, которые куда-то идут, машинки, в которых кто-то едет, подобия животных и цветков. Осознание себя совпадает по времени с первыми попытками создания образов.

Примерно к этому же возрасту – не меньше четырёх, не больше шести лет – относится ещё одно значимое явление. Дело было в деревне Бронка. Там мы снимали на лето жильё, чтобы удрать из душной тараканьей коммуналки. Теперь на Бронной горе коттеджный посёлок довольно-таки гнусного вида, а тогда была настоящая деревня, с коровами, курами, поросятами, с душистыми лугами и прекрасным видом на Финский залив и Кронштадт.

Как-то раз я поцарапал пальчик или что-то такое с ним сделал – ушиб, занозил, – точно не помню. Было не больно, скорее как-то необычно, и я побежал показывать пальчик бабушке. Не знаю уж почему, но моя бабушка, не религиозная, но уважавшая Закон Божий, при виде моего поднятого вверх перста воскликнула:

– Что это, Господи Иисусе?

Меня это ужасно насмешило. Тоже не знаю почему. Наверно, это созвучие «дисусе». А может быть, комичное выражение бабушкиного лица. Я отсмеялся сколько мог. А потом, как это свойственно детям, почувствовал потребность поделиться своим весельем с другом. И побежал к Екатерине Афанасьевне.

Екатерина Афанасьевна – хозяйка, у которой мы снимали летние комнатки, именуемые дачей. Ей зашло далеко за сорок, у неё были братья и племянники, но своих детей не было. И мы с ней очень подружились. Я ходил за ней всюду, разговаривал обо всём; она учила меня поливать яблони, полоть морковку, окучивать картошку, кормить поросёнка – в общем, заниматься всеми теми безумно интересными делами, из которых состоит деревенская жизнь. На сей раз я прибежал к ней, когда она обедала: хлебала какой-то супчик, заедая хрустящим молодым луком. Она сидела за столом, а над её головой на полочке горел огонёк и стояла икона. Что такое икона, я знал: у нас такие были дома, и на них такое же странное изображение бородатого человека с удивительными глазами. Но у нас иконы скрывались, где-то припрятанные, и огоньки перед ними не горели. Я быстро поведал о смешных бабушкиных словах. Екатерина Афанасьевна не рассмеялась. Она даже как будто испугалась. Лицо её, всегда обращённое ко мне доброй, улыбчивой стороной, сделалось серьёзным. И она сказала незнакомым мне голосом, в котором слышалось страдание:

– Не надо так шутить, нельзя: Боженька рассердится.

И приподняла правую руку вверх, то ли указывая на икону, то ли защищаясь от невидимой угрозы.

Поясню тому, кто не в курсе: шестидесятые годы – апогей советского безбожия. Дети вроде меня ничего не слышали про Бога, их родители с молодым энтузиазмом в Бога не верили, а бабушки боялись о Боге вспоминать. Моя бабушка и её сестра, моя крёстная, которые вдвоём занимались моим воспитанием, не придерживались коммунистического богоборчества, в себе сохраняли островки веры, но говорить об этом вслух, да ещё с ребёнком – не могли. Они пережили тридцатые годы и знали, к чему такие разговоры ведут. Поэтому я ничего не понял – кто рассердится и за что.

Екатерина Афанасьевна не стала развивать тему. Я, видимо, покрутился вокруг её стола и отправился восвояси. Я вышел обескураженный. Я впервые узнал, что есть некто такой Боженька, мнение Которого важнее всего, важнее даже моего веселья, и что Он как-то связан с теми забавными словами, которые произнесла моя бабушка. «Боженька» и «Господи Иисусе» соединились в моём недоуменном сознании с иконой и огоньком над головой Екатерины Афанасьевны.

Мне были явлены три факта. Первый: есть Тот, Кто всегда нас видит, всем управляет, даёт цену нам и нашим поступкам – Отец, которого я не знал до этого (мой отец умер в год потери Дачного). Второй факт: Господь Иисус от Отца пришёл ко мне, маленькому; и Он, Иисус, вызывает во мне невероятное соединение чувств радости (смех), страха и сострадания. То ли я сострадаю Ему, потому что сам Его чем-то обидел, то ли Он сострадает мне, моему пальчику. И третий факт: огонёк, горящий над головой человека, знающего про первые два.

Что это было, если не рождение веры – рождение в вере?

Вера – имя

Мою маму звали Вера. И бабушку звали Вера. Для меня слово «вера» было именем прежде, чем обернуться понятием. Имя – часть бытия своего носителя. Вот кто-то рядом со мной произнёс:

– Вера!

И из небытия (из соседней, например, комнаты, которую я не вижу и не знаю, что там, и есть ли там что-то) является милый мне человек: бабушка. Или мама.

В этом смысле мне повезло. Из самого раннего детского опыта я знал, что вера имеет вполне определённый образ. Вот из чего складывается в моём сознании образ другого человека? Из его внешности и его действий. Говоря языком физики: из материальных частиц и энергетических импульсов, сопряжённых в определённом, неповторимом порядке. Так и вера: она – материальна и действенна; она – образ жизни. Причём такой образ, через который, как через волшебный кристалл, видно всё, что по-настоящему имеет быть. И исчезает, делается невидимым всё ложное.

Частью моего детского образа жизни были праздники.

Например, Пасха.

К тому времени, когда произошла эта история с «Господи Иисусе», я уже знал, что бывает Пасха. Опять-таки праздновалась она у нас не по-церковному, а по-домашнему. Бабушка с мамой обычно ходили к началу пасхальной заутрени, на крестный ход, но меня с собой не брали. Я только фиксировал в памяти, что есть особая ночь, когда можно не ложиться вовремя спать, когда нужно дождаться маму с бабушкой. То, что они ушли куда-то в такое неурочное время, – уже само по себе необычно. Ещё необычнее, что их нужно дождаться (ходили в Спасо-Преображенский собор, единственный действующий в округе, это минут двадцать ходьбы от нашего дома), что они придут в каком-то особом, никак не объяснимом настроении, что все будут с ними целоваться, а потом есть такую белую красивую пищу, которая называется «пасха». К этому всему следовало готовиться и, в частности, заниматься приготовлением пасхи. Ещё за неделю ставили проращивать овёс, и на подоконнике в коробочке появлялись весёлые зелёненькие человечки – травинки. Потом крёстная ходила на рынок и покупала приятную всячину: творог, масло, яйца, сливки. Потом с этим всем начиналась трудная и радостная возня, в которой и мне полагалось участвовать. Творог протирали через сито, сливки взбивали венчиком, масло растирали до полужидкого состояния, всё это поэтапно смешивали с сахаром и яичными желтками (в мои обязанности входило перемешивание деревянной ложкой строго в одном направлении). Толкли в ступе какие-то пряности, которые при этом весело пощёлкивали. Добавляли их в смесь. Так проходило, наверно, до половины дня. Потом ещё красили яйца во всякие весёлые цвета старинными дореволюционными красками, хранившимися в особой коробочке. Потом выкладывали желтовато-белую смесь в пирамидальную форму с рельефными крестами и убирали надолго в холод.

До того самого момента, когда бабушка и мама вернутся из своего загадочного ночного странствия. И все начнут целоваться. И приговаривать: «Христос воскресе!»

Я, конечно, понятия не имел, что значит это присловье. Просто звуки. Во всём остальном течении жизни имя Христа не упоминалось. Или упоминалось тайком от меня, или незаметно, и я просто не фиксировал его в сознании. Оно являлось именно в сочетании с «воскресе», вместе с особенным выражением лиц, радостной вознёй, бессонной ночью, нежнейше-вкуснейшей пищей.

– Господи Иисусе!

– Христос воскресе!

Встреча с именем Божиим.

Если сказать:

– Вера! – то из-за стенки или иной перегородки, отделяющей нас от небытия, появится бабушка или мама.

А если сказать:

– Господи Иисусе Христе! – то появится Иисус Христос.

Тот самый, который воскрес, который пожалел мой пальчик, которого и я почему-то жалею и боюсь, как бы он на меня не рассердился.

«Кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него».

Я в коротких штанишках сижу на диване с ногами и понимаю, что это я и мне пять лет.

Осуществление ожидаемого

У веры есть одна особенность. Она рождается и не умирает. Всё остальное, что рождается, – умирает. Кроме веры. Я, родившийся 16 ноября 1961 года, умру. А я, родившийся в вере, – не умру.

Вера не имеет предела во времени.

Невозможно отказаться от веры, избавиться от веры или каким-то иным образом лишиться веры. Когда говорят: «Я (он) потерял веру», – это риторическая фигура. На самом деле, либо веры не было (то есть я ещё в ней не родился), либо я временно перестал её ощущать. Последнее не страшно: ведь я, пока здоров, не ощущаю свои лёгкие, но просто дышу ими. Веру мы тоже начинаем ощущать в беде, как больные лёгкие – когда перед нами открывается пропасть смерти.

Это и понятно, потому что у веры есть одно действие. Она даёт возможность любить. Поверил – полюбил. А любовь – антоним смерти. Всё, что спасает от смерти, как от индивидуальной, так и от всеобщей, – любовь.

Слово «любовь» сильно испорчено культурными контекстами. Но суть от этого не меняется.

Инстинктивное противодействие смерти, которое уже есть начало любви, было во мне раньше веры. Когда я, крохотный, в первый раз, чтобы не умереть, потянулся к материнской груди, ухватился за неё, присосался к ней – это уже было начало любви. Младенец инстинктивно любит мать, потому что она – непосредственная его защита от смерти. Но в этом не было ещё меня – было тельце, была слепая и бессловесная душоночка, но не было памяти и воли.

Когда в моей памяти впервые запечатлелось состояние любви?

Тогда же, когда появилось осознание себя и вера в то, что невидимо.

Я позову:

– Мама!

И из невидимого пространства за стеной появится моя мама Вера. И это мне необходимо, потому что я её люблю. Не потому, что хочу поесть и спастись от голодной смерти. А потому, что это необходимо всему моему существу – не только тому, которое родилось в ноябре, а больше именно тому, которое родилось в вере. Если этого не случится, то мне будет страшно, тоскливо, хотя ничто мне вроде бы не угрожает.

Мой отец умер, когда мне исполнилось три года (я об этом не знал и не мог знать, потому что дети не понимают, что значит «умер»; впрочем, и взрослые не понимают). В это же время в нашей семье произошли и другие передряги. А дальше получилось так: мама вышла замуж и уехала с новым мужем в Таллин. А я остался с бабушкой и крёстной в Ленинграде. Почему так получилось – объяснять сложно и неинтересно. По ряду причин. Никто в таком раскладе виноват не был. Но вдруг оказалось, что мамы нет за стенкой и чтобы она пришла – нужно звать долго и всякими непростыми способами. Например, по телефону. Или нарисовать рисунок – цветочек, или собаку, или человечка, – а бабушка вложит его в конверт и отнесёт куда-то. А потом ждать.

Может быть, это обстоятельство заставило потрудиться: осознать себя и почувствовать, что новообретённому мне недостаточно самого себя. Необходимо, чтобы со мной вместе существовал ещё кое-кто, и эта необходимость выражается словом «люблю».

– Кого ты больше любишь, маму, или?..

Тут взрослые, регулярно задававшие сей вопрос, немного осекались. Но бодро продолжали:

– …или папу? …или бабушку? … или Коку (то есть крёстную)?

Что тут ответить? Я уже знал, что люблю их всех: и бабушку, и Коку… Но маму как-то ещё дополнительно. И она меня любит и придёт из невидимого пространства. Только надо долго ждать.

Такое ожидание, в котором нет конечного сомнения (есть сомнение: сегодня ли? завтра ли? – но нет сомнения, что будет), называется «надежда».

Носительницы имён Вера, Надежда, Любовь и София празднуют именины в один день: 30 сентября (17 сентября по церковному календарю). Так как у нас в этот день были две именинницы Веры, то праздник праздновался как общий, семейный и даже родовой. Собиралась вся родня и близкие друзья семьи. Готовились почти как к Пасхе: ходили на рынок, перемывали посуду, раздвигали стол, пекли и варили… Я, слоняясь между взрослых, слышал (может быть, мне на мои вопросы и отвечали):

– Что за день такой?

– Святых Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

На именины мама всегда приезжала из Таллина. Это была большая радость: гораздо бо́льшая, чем, например, от новой игрушки.

Я, конечно, не знал, кто такие святые. Но получалось: радость и осуществление надежды происходят от святых Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Значит, святые – очень хорошие, очень необходимые. Я их люблю. И они меня любят.

Первая встреча со святыми.

Теперь отвлечёмся от детских воспоминаний и предадимся историческим.

Имитация веры

Заставить любить – невозможно. Это понимают, кажется, все – даже те, у кого власть.

А как насчёт «заставить верить»?

Притворная любовь очень скоро разоблачит себя. А делать вид, что веришь, можно весьма долго и успешно. Можно и самого себя обмануть: «Да верю я, верю, только отстаньте». И сжиться с этой мыслью. И на все вопросы искренно отвечать «я православный!», или «я католик!», или «я коммунист!» – не будучи ни тем, ни другим, ни третьим.

Веру можно симулировать, а значит, и навязать. Конечно, не истинную веру, а её имитацию. Вера, навязанная массам людей, называется государственной идеологией.

В императорской России практически всё население – можно считать, сто процентов – принадлежало к той или иной религиозной конфессии. В паспортах обязательно заполнялась строка «вероисповедание». При переписи населения в 1897 году почти три четверти жителей Российской империи назвали себя православными – это примерно 87 миллионов человек. К 1917 году количество православных увеличилось ещё миллионов на двадцать-тридцать. Все они регулярно исповедовались и причащались, о чём выдавались соответствующие справки. Без справки об исповеди (хотя бы раз в три года) нельзя было вступить в законный брак; возникали и другие правовые ограничения. Так что исповедовались все. Вечером в среду перед Великим четвергом выстраивались длинные очереди к церковным дверям. Исповедаться и причаститься в Великий четверг считалось обязательным. Были, конечно, такие, кто этого не делал, но даже в среде интеллигенции, которая любит до всего «своим умом дойти», они выглядели отщепенцами и опасными вольнодумцами. Там же, где люди жили в рамках жёсткой организации – на больших заводах, угольных шахтах или в армии, – православных в эти дни водили к аналою строем. «Первая рота, в церковь на исповедь шагом марш!» То же самое совершалось и во время Мировой войны, и в тылу, и на фронтовых позициях, в траншеях или в поле.

И ведь никто не сопротивлялся. Вернее, сопротивлялись – отстаивали своё неверие – единицы: буквально единицы на миллионы. Все остальные смиренно склоняли головы под священническую епитрахиль, благочестиво целовали крест и Евангелие, благоговейно подходили к Чаше.

Вот бы посмотреть на это! Какое сильное, дивное чувство! Истинно верующий православный народ, многочисленный, как песок морской, несокрушимый в единстве своей веры!

И вот настал 1917 год.

В 1917 году Пасха пришлась на 2 апреля (15 апреля по новому стилю), а Великий четверг – на 30 марта (12 апреля).

За четыре недели до этого случилась революция, император отрёкся от престола, явилась полная свобода. Никто никого не заставлял ничего делать. Впервые солдат не повели по команде к батюшкам. Кто сам хотел – тот пошёл.

И вот, по приблизительным данным, на фронте, в сени смертной, на исповедь и к причастию из числа нижних чинов пошёл каждый десятый. Десять процентов. Остальные девяносто процентов не захотели. Они не заинтересовались Тайной вечерей, не ощутили крестных страданий, не почувствовали потребности очиститься перед Пасхой и встретить воскресшего Христа. То есть они не были христианами.

Вычтем из этой суммы мусульман и прочих иноверцев, которые среди нижних чинов русской армии составляли примерно четверть. Получается, что две трети солдат и унтер-офицеров именовались православными, но на самом деле таковыми не являлись.

В них, внутри, не было веры; вера была им навязана снаружи.

Думаю, что примерно такой же была ситуация во всём русском обществе. Дальнейшие события это подтвердили.

Загадка крушения православной Руси и превращение её в страну воинствующего атеизма перестаёт быть загадкой. Две трети православных только числились таковыми, на самом же деле вера была им навязана. Это была не вера, а государственная идеология. Они стряхнули её с себя, как освобождённый пленник стряхивает разрезанную верёвку.

Правда, ненадолго. Скоро, очень скоро их скрутили верёвками куда более жёсткими: советской идеологией.

Думаю так. Истинно верующих православных в России было не 120 миллионов, а, может быть, миллионов десять-пятнадцать, считая женщин и детей. Убеждённых врагов веры, безбожников, марксистов – ещё того меньше, может быть, миллионов пять, а может быть, миллион. Но это всё были отборные бойцы, и у них имелась программа, как устроить будущее всеобщее счастье без Бога. Поэтому они смогли подчинить и в значительной части перетащить на свою сторону огромную массу людей, не имеющих веры. И этой массой задавили верующих. Почти даже истребили их.

Потом, однако, оказалось, что всеобщее счастье не получается, что оно отодвигается куда-то в неопределённую даль и на пути к нему множество ужасных препятствий, преодоление коих требует непосильного труда и бесконечных жертв. Огромную массу неверующих людей можно было тащить в такое будущее только силком, на верёвке. Строится новая государственная идеология – настоящие стальные узы, – не то что нудное и мягкое царское принуждение. Этими канатами скручивают всех советских людей.

И вот что интересно: люди, масса (та самая, которая без внутренней веры), в общем-то, охотно принимает сии оковы. Вера, как говорит апостол, есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. А совсем без ожиданий и без попыток заглянуть за пыльную завесу видимого мира жить уж больно тоскливо. Если нет живой веры, так пусть будет хотя бы её тень, чертёж, имитация – государственная идеология. Вот почему так стремительно разрастаются ряды коммунистической партии, вот почему восьмиклассники поголовно вступают в комсомол, а четвероклассники – в пионеры. И все произносят слова дежурных клятв: «Я, такой-сякой, вступая в ряды… Перед лицом своих товарищей… Любить Родину… Как завещал великий Ленин… Как учит коммунистическая партия…»

Потом наступает момент, когда и эти узы лопаются и их стряхивают с ещё большим азартом и топчут с ожесточением. Но из того, что исчезло принуждение к вере, совсем не следует, что появилась настоящая вера. За первоначальной эйфорией следует растерянность, ощущение пустоты и – острая потребность в новой массовой имитации веры.

Скоропослушница

Я был в пионерах. И в комсомоле. И даже с энтузиазмом.

Дети вообще легко принимают любые правила игры.

Это происходит оттого, что в детях жива исконная человеческая потребность в вере. Она потом, по мере взросления, засыхает, а в детях жива. А вот знания – во что верить – у детей нет. Нет умения отличать правду от лжи. Это состояние называется «доверчивость». И ещё есть более отчётливое, чем у взрослых, стремление быть похваленным, получить хорошую оценку. И вообще, быть как люди – то есть как все.

Поэтому мы, дети, охотно и радостно вступали в эти самые «ряды». И учились ходить строем под пионерский барабан. И петь пионерские песни. И носить белую пионерскую рубашку с красным галстуком. И называться «член совета отряда», «председатель совета дружины», «учебный сектор», «культурно-массовый сектор». Попозже всё то же самое переносилось в комсомол, только гуще замешивалось.

Но за всеми маршами, песнями, речёвками и стенгазетами таилась пустота. Светлое будущее так и не наступило, и взрослые это уже понимали. Они продолжали играть с нами в привычную игру, потому что не знали, чем нас занять; пилили железную гирю, как Паниковский, для вида. И в комсомольском переходном возрасте, когда начинаются поиски истины, в душу потихоньку закрадывалось страшное чувство, что нас обманывают. Взрослый мир врёт цинично. И от нас того же хочет.

Это настолько неприятно, что надо что-то делать.

А теперь я расскажу, как пришёл к Скоропослушнице.

Хотя я этого не помню.

В деталях и в обстоятельствах не помню. Просто я стал гулять в Лавру. Когда и почему – не помню опять-таки. Чего-то не хватало: какого-то воздуха, который обретался там.

А что такое была Александро-Невская Лавра в те позднесоветские годы? Действующий собор как остров посреди грязного, хмурого моря. Или как пленный линкор в окружении пиратских шхун. Путь к нему крив и угрюм – через лужи, между двумя кладбищами, переделанными в музеи, под крики чёрных птиц: галок и ворон. В бывших монастырских корпусах – какие-то невнятные советские учреждения, наполненные с девяти утра до шести вечера серыми служащими, мужчинами и женщинами. Утром эти серые текли туда, вечером оттуда. Перед собором – большое кладбище (третье по счёту), утопающее в грязи, утыканное островерхими советскими стелами со звёздами и, кажется, без единого креста. Если пройти Лавру насквозь, протиснуться между обшарпанными строениями неизвестного назначения – откроется Обводный канал, дымный и безлюдный. Справа – психдиспансер, слева громада элеватора и туманный невский простор. Пойдёшь в ту сторону – попадёшь опять на кладбище – Никольское, запущенное, заросшее кустарником, с осквернёнными склепами и покосившимися крестами. Потоптавшись меж обломанных оградок и куч прошлогодних листьев, мы возвращаемся к Троицкому собору.

Не то чтобы собор спорил с окружающей его действительностью или как-то противостоял ей – тоже тяжёлый, молчаливый, угрюмоватый. Но достаточно поставить ногу на первую ступень его огромной паперти, чтобы почувствовать нечто необычное: переход невидимой границы. Выше, перед массивной дверью, неумолимо хочется перекреститься. Входишь внутрь – и попадаешь в иное пространство, сумрачное, гулкое, высокое и покойное, пахнущее свечами и вечностью. Там – те же люди, но другая пластика их движений, другие лица – отдалённо похожие на иконы. И много икон, совершенно разных; некоторые – старого письма, некоторые – как картины в Эрмитаже.

Из этого подвижного сумрака выступил и встретил меня Её лик.

У нас в Лавре две иконы Богородицы Скоропослушницы: одна – точный список афонской, другая – особенная, именуемая Невской. Почитаема Невская, в бело-золотом киоте возле алтаря; к ней идут, перед ней всегда есть кто-нибудь; в большие праздники к ней, бывает, не протолкнуться. А другая таится в боковом сумраке, слева от главного нефа. Обе иконы смотрят прямо в ум и сердце: человеческая красота и, я бы сказал, обаяние лика Богоматери создаёт какой-то особенный продукт – излучение веры.

Меня почему-то притянула к себе та, что в сумраке. Я подходил и к Невской, останавливался перед ней (молиться ещё не умел, не догадывался как). Но потом шёл к той, второй. И стоял долго.

Что тут происходило? Вспоминая, думаю, что это можно назвать исхождением невидимого света. В сумраке. Свет этот недоступен глазу, но его пьёт душа – так же, как умирающий пил бы живую воду. Жизнь возвращается, но не та, что ушла, а другая, новая. И настаёт покой.

На высокогорьях, на альпийских лугах, когда никого нет кругом, бывает похожее чувство: как будто всё исчезает, а остаются свет, тишина, покой. Травки чуть-чуть колеблются, маленькие цветы наклоняются под тихим ветром. Шаги не слышны. Многообразие мира сливается в одушевлённом единстве.

Туда б, в заоблачную келью,
В соседство Бога скрыться мне!..

Это Пушкин написал про монастырёк Цминда Самеба на горе над Военно-Грузинской дорогой у подножия Казбека. Перед Скоропослушницей (буду писать как личное имя – без кавычек) получалась как бы заоблачная келья. Бог везде, и всегда мы с Ним в соседстве. Но обычно, глухие и слепые дураки, этого не замечаем, грубой своей шкурой не чувствуем. А тут – ощущалось.

Я, бывший пионер и вроде ещё комсомолец, конечно, ничего этого не понимал. Но что поделаешь с ощущением? Мне было хорошо здесь. Человеку всегда или почти всегда плохо, а в подростковые и юные годы это «плохо» усиливается лихорадочным возрастным беспокойством, порывистой боязнью опоздать куда-то, не попасть на белый пароход. И вот тут, перед Скоропослушницей, это «плохо» отваливалось от меня, исчезало в запахе ладана и свечек. И становилось хорошо.

Постояв, я уходил. И хотелось снова прийти, и даже сделать что-то, например принести Ей цветов. Раза два или три я так и делал. До этого два или три раза дарил цветы девушкам, в которых был, как мне казалось, влюблён. И теперь – Ей.

Она цветы, конечно, принимала. Но нужно было что-то другое. И я никак не мог понять что.

Путаясь в сети времени, я не могу точно установить, когда – до встречи со Скоропослушницей, или позже – имело место особенное событие. Особенное – то есть выходящее из всех рядов, не имеющее причин в окружающей и в предшествующей жизни.

Я даже знаю его точную дату – 8 октября 1979 года (не знаю, начал ли ходить к Скоропослушнице до этого или позже; кажется, всё-таки позже). Настолько был ошарашен его ни во что невместимостью, что зафиксировал грязной шариковой ручкой в блокноте. Получилась словесная шелуха, такая же неказистая, как советская шариковая паста, которой это было накарябано.

А суть в том (попытаюсь ещё раз), что я спал, вернее уже не спал, а лежал, собираясь проснуться, на грани сна и бодрствования, то есть тогда, когда нет ни мечты, ни воли. И Кто-то как будто сел на край моей кровати (физически ощутимо и невесомо, неощутимо), и от Него великая любовь наполнила всё внутри и вне меня. Это был Свет, который я не видел глазами, потому что глаза-то мои были закрыты. Но это был Свет, невидимый, мягкий… Но это был Кто-то (Кто, а не что), любящий меня, склоняющийся (как мама, вернее как я в детстве мечтал, чтобы мама меня обнимала). Во мне что-то отозвалось, зашевелилось, потянулось навстречу. Я, кажется, приподнялся на постели – не знаю, физически ли приподнялся, или же это двинулась моя душа, а тело оставалось лежать… И я даже крикнул или совершил душою действие, похоже на крик: «Верую!» Конечно, я ничего не кричал, никаких слов, но смысл был «верую!». Потому что Свет что-то говорил мне, что-то такое, чего я не мог уразуметь, но смысл был «люблю», и надо было что-то ответить Свету. Засим Он так же тихо отошёл от меня. И тут навалилась на грудь тяжесть, стало душить, давить внезапным страхом… Но и это отошло. И я проснулся.

Всё было такое же, как было. Комната, окно, кровать, стол, стулья, зеркало, шкаф, люстра под потолком, утреннее солнышко в высоком окне. И всё – другое.

Надо сказать, что случилось сие в момент жизни для меня трудный и неприятный. Меня забирали в армию. А забирали вследствие того, что я после школы никуда не поступил. А не поступил, потому что на ровном месте провалил два экзамена: математику на дневном и сочинение на вечернем геофаке. Математику я тогда знал на хорошую четвёрку, а за сочинения у меня не бывало оценок ниже пятёрки. И вот – на. Плюс к тому меня совершенно не любила девушка, одноклассница, в которую я был влюблён или мне казалось, что был влюблён. Одним словом, я – неудачник. Двумя словами – катастрофический неудачник. Мне семнадцать лет и почти одиннадцать месяцев. Мне больше незачем жить. А через пять недель выйдет приказ, и меня заберут в армию. В Афганистан. Афганистан как вестник краха державы, правда, ещё не явился (он явится через два месяца), но что-то устрашающее, похожее на цинковый гроб, уже висело в воздухе.

Нет, в армию меня не забрали. Но мне было страшно. А страх заставляет искать путь к спасению. Видимо, моя душа металась между страхом смертным, стыдом неудачничества и тоской отверженности, и искала дверцы на волю, и, сама того не ожидая, взмолилась. Всякая истинная молитва – о том, что я не один в своём чёрном и ледяном колодце: я с Ним – с Тем, кто возьмёт меня на ручки и понесёт к теплу и свету. Весёлый Боженька не будет сердиться, а обнимет меня, и станет так хорошо…

Снова на горе близ Эфеса

Антураж такой же, какой был в самом начале. Однако вместо хижины на прогалинке под соснами трёхступенчатое возвышение и на нём престол. На престоле сидит Богородица в красном мафории, с небольшой короной; на руках Младенец. По дорожке – видимо той же, по которой когда-то шёл апостол Иоанн, – движется маленькая фигурка, одетая во что-то невнятное: потёртые серые брюки, рубашка неопределённо тёмного оттенка, дешёвые кроссовки. Фигурка – мы назовём её Душа – выходит на середину поляны и останавливается перед престолом.

Душа. Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою.

Мария. И тебе радоваться, милый. Как хорошо, что ты пришёл. Мы тебя ждали.

Душа. Как Ты могла ждать меня, когда я сам не знал своего пути? Пошёл вот по этой тропинке… Ноги занесли меня сюда случайно.

Мария. Разве это важно – как? Просто ждали – и всё. Прежде чем ты был под смоковницей, там, внизу, в начале пути, мой Сын видел тебя. Вот хлеб, он чудный, так все говорят. Он укрепит твоё сердце. Вот вино, выпей, и станет весело.

Неизвестно откуда, видимо из теней, сгустившихся под соснами, появляется столик, на нём кувшин, блюдо с хлебом и какие-то плоды, какие именно – издалека не разглядеть.

Душа. Я знаю – всё это во сне или в видении. Но как хочется, чтобы было на самом деле!

Мария. А тут всё и есть на самом деле. Возьми, поешь, отпей. Это, наверно, твоя странная одежда мешает тебе поверить. Ты скоро снимешь её, и ангелы дадут тебе новую, белую и чистую, как свет. Немного надо подождать.

Душа. Как я оставлю здесь свою одежду? Там, внизу, стоит автобус, люди… Каким я вернусь к ним?

Мария. Не бойся. Тот, кто не верит, – не увидит, а тот, кто верит, – не удивится.

Душа. Но чистая одежда испачкается. Я разорву её о колючки – спуск крутой, заросли густые…

Мария. Ты хочешь найти повод, чтобы испугаться. Не бойся. Всё, что здесь, у меня, – не испачкается и не разорвётся вовек. И бояться ничего не надо. Я когда-то боялась, я знаю.

Душа. Как одолеть страх?

Мария. Не знаю. Никак. Одолевать – значит бороться, а бороться – признавать силу врага. У страха нет силы. Просто делай как должен.

Душа. Как Ты сказала ангелу: «Вот я, раба Господня»?

Мария. Да. И… И нет. Это были слова. Решение пришло раньше. Не знаю когда. Когда я играла в куклы. Или когда мама Анна кормила меня грудью. Чтобы жить, надо решиться.

Душа. И решение наше – вера. Странно: решил, поверил – и живу. Что же, вера – воздух? Питьё? Пища?

Мария. Да.

Душа. Но все – там – думают по-другому. Они думают, что вера – бумажка, которую подписал. Или переписал, или выбросил. А она – то, что едят?

Мария. Да. Вера – это еда, которая не приедается, питьё, которое утоляет всякую жажду. То, что даёт нам Отец.

Душа. Удивительно! Я же читал это сегодня, именно сегодня: «И взял я книжку из руки Ангела, и съел её; и она в устах моих была сладка, как мёд; когда же съел её, то горько стало во чреве моём». Как это может быть?

Мария. Поешь этого хлеба и выпей вина.

Душа. И больше ничего?

Мария. И больше ничего.

Из тишины и шевеления сосен вылепляется музыка, как пение далёкого хора. Пространство наполняется светом. Понемногу свет становится приглушённым, вечерним. Теперь мы видим, что возвышение, престол и та, что на престоле, – икона, очень большая, гораздо больше человеческого роста. Перед ней фигура в потрёпанных брюках и тёмной рубашке – Автор.

Автор оборачивается к нам, продолжает прерванную речь.

И БОЛЬШЕ НИЧЕГО

Я ни к чему не нужен. Я, собственно, наг и сир.

Лоб клюёт бессонница. Ночь ничь не видит.

«Отче наш, – вдруг говорю, – Иже еси

на небесех! Да святится имя Твое, да приидет

царствие Твое…» – Тут пауза. Часы стоят.

Это был вдох. Наперерез дыханью

врывается: «…да будет воля Твоя

яко на небеси и на земли…» – и выдыхаю.

Я ни с кем никому, в большой квартире, на дне

мёртвого моря-мира, склизко, забиты ставни –

выпрашиваю: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь, –

а есть не хочу, больно мне, – и остави…» –

Именно так! Ребро поднимает вдох:

«…нам долги наша, якоже и мы оставляем

должником нашим…» – Вечность журчит водой

в трубах – они поют, как коммунары перед расстрелом.

«И не введи нас… – хором гудят за мной –

…во искушение, но избави…»

Утро, всё кончено, тает мой дом ледяной…

Пуля летит – «…от лукавого» – и разбиваем.

Вспышка. Дверь. Лестница. Жизнь – Магомедов кувшин.

Вот те и ночь! Ну уже не заснётся.

Отче наш! Ты один. Я один.

И ничего больше не.

Не остаётся.

Несколько шагов по водам. Об апостолах

Вонми, небо, и возглаголю,

и воспою Христа,

от Девы плотию пришедшаго.

Откуда берётся имя

У моей бабушки Веры была старшая сестра Анна, и была младшая – Елена. Родственники будут сопровождать нас на некоторых участках нашего пути, поэтому познакомимся. Бабушка Вера Александровна, 1900 года рождения; Анна Александровна, моя крёстная (на детском языке – Кока), 1898 года рождения; Елена Александровна (на детском – тётя Лёля), 1904 года рождения. И были два брата, Павел (1902 года) и самый младший, Николай (1906-го). В их жизни запечатлелась вся русская история двадцатого века: от Порт-Артура до Беловежской пущи, через революции, войны, репрессии и блокады, но об этом не сейчас.

Сейчас вот о чём.

Меня крестила Кока.

Как это было, я, естественно, не знаю.

Вот сейчас, рассказывая самому себе собственную жизнь (а это неизбежно, чтобы перейти к теме «Святые и я, грешник»), я вижу, какой она (жизнь) оказалась запутанной. Всегда хотел жить просто, а получалось сложно. Поэтому немного терпения: о сложностях моего крещения.

В то время, когда я родился, крестить человека было не так-то легко. На весь Ленинград с его уже почти четырьмя миллионами жителей существовало чуть больше десятка действующих церквей, причём половина – кладбищенские. Все они просвечивались насквозь светильниками КГБ. Ходить в церковь, а тем более крестить – побаивались. Но в моём случае это не главное. Я изволил телесно родиться на два месяца раньше срока. Стояла холодная, промозглая осень, моя мама простудилась и не доносила меня. А я, едва показав свету своё крохотное тельце, заболел и вполне даже собирался умереть. Так рассказывали очевидцы. Кока, Анна Александровна, когда-то до революции училась в Свято-Владимирской школе при Новодевичьем монастыре. Она хорошо знала молитвы и Писание. Она меня крестила «страха ради смертного», сама, без священника. Точные обстоятельства моего крещения теперь уже не знает никто – только Бог. На мои вопросы об этом, которые я, конечно, задавал, став взрослым, все родственники, в том числе и Кока, отвечали уклончиво. Думаю, они просто боялись советской власти и не хотели поддерживать во мне интерес к церковной теме.

Можно засомневаться (и я задумывался над этим): а было ли крещение?

Было.

Вот странно: было же это сочетание людей, времени и действия. А увидеть, рассказать, как было – никто никогда не сможет. Как меня держала Кока на руках, погружая в воду – за пузико или под мышки? Как наливали в холодную воду кипяток? И было ли мне тепло или холодно? Я плакал? Радовался? Кто стоял рядом? О чём говорили? Где это вообще было – дома или в больнице? Никто не узнает никогда. Но это было. И может быть, там, после слова «никогда», вне времени, мне будет дано увидеть и прожить это явление чуда. Когда с тобой происходит нечто самое главное, а ты даже не можешь запомнить, как это происходит.

Это было именно потому, что подтверждено последствиями. Причина главных событий нашей жизни не в прошлом, а в будущем. Я был крещён не потому, что кто-то этого хотел, и не потому, что обстоятельства к этому вели. Ровно наоборот: никто этого не хотел, даже никто и не понимал, что происходит, и обстоятельства вели в противоположную сторону, холодную и пустую. Причина моего крещения в том, что через пять лет после него я услышал про Боженьку, через восемнадцать пришёл к Скоропослушнице, а ещё потом меня осенил Свет, и в двадцать один год я понял, что должен пойти встретить Христа и съесть Вечность на маленькой ложке.

Теперь ещё об одном сложном изгибе моей жизни.

Мне наречено было имя Андрей.

Наверно, при крещении. Этого никто никогда доподлинно не узнает.

Мой отец был поляк. Звали его Анджей – то есть Андрей. Его родители, мои дедушка и бабушка, пропали без вести во время войны в кровавом варшавском вихре. Как он, шести – восьмилетний, с младшим братиком Ждиславом, выжил – ещё одна из тех историй, которые никто уже не расскажет. Но выжил и после детского дома, после школы был направлен учиться в Советский Союз. В Ленинградском университете познакомился с моей мамой. И вот я родился.

Долго думали, как меня назвать. Мама решила, что назвать по имени отца. В свидетельстве о рождении записали – Анджей. Потому что иначе получалось как-то нелепо: Андрей Анджеевич. А когда крестили, нарекли Андреем. И дома всегда звали Андрей, Андрюша.

Только вот во имя какого святого Андрея нарекли – неизвестно. Никакого.

И когда я узнал, что у всех крещёных есть святые покровители, то почувствовал, что и мне нужно. Как сиротка, проведавший, что у всех детей есть мама и папа, начинает приискивать себе маму и папу в окружающем мире. Бабушкин брат Павел, дядя Павля, как-то шутливо назвал меня: «Андрей Первозванный». Потом в какой-то книге я увидел красивый крест, и звезду с блестящими камнями, и подпись: «Орден святого Андрея Первозванного».

И само собой получилось, что мой святой – Андрей Первозванный.

Я, естественно, ничего про него не знал. Где-то услышал, что апостол.

Кто такой – апостол?

Спросил у бабушки, у Коки. Они сказали: ученик Иисуса Христа.

Ага, того, который над головой Екатерины Афанасьевны.

У крёстной я нашёл книгу (это было, когда уже умел читать и хватал в огромных книжных шкафах все книги, до каких мог дотянуться). Старинная книга в голубом тиснёном переплёте с крестом. Надпись странными фигурными буквами: «Господа нашего IИСУСА ХРИСТА святое ЕВАНГЕЛIЕ». Раз тут про Христа, значит, и про его учеников. Значит, где-то и про Андрея – загадочного – Первозванного. Надо прочитать.

Так апостол Андрей привёл меня к книжному шкафу и дал Евангелие.

Необходимое отступление

Об исторической достоверности Евангелий

Мы не будем распространяться о достоверности Евангелий с точки зрения высшей истины: всякий, кто дочитал повествование до этого места, понял, что для автора она безусловна. Но чтобы просвещённый читатель правильно расслышал этого самого автора, необходимо оговорить некоторые положения, касающиеся достоверности канонических Евангелий и вообще новозаветных текстов как исторических источников.

Апостол и евангелист Иоанн Богослов. Мозаичная икона. XIII век. Афон, Великая Лавра

Не пугайтесь: мы не поволочём вас далеко в учёные дебри. Не станем ввязываться в бесконечные споры о том и о сём. Научная литература по означенному вопросу представляет собой даже не море, а океан, переплывая который всякий Магеллан непременно будет угроблен какими-нибудь дикарями. Мы просто покажем направление нашего движения, стоя на твёрдом берегу.

Первое. Для нас очевидно, что создатели канонических Евангелий были абсолютно правдивы и искренни. Бескомпромиссная их правдивость явствует из идейных установок (диавол – лжец и отец лжи), из интонации (говорящие так – не врут), из многочисленных эпизодов, которые не выдумаешь, и фактов, невыгодных для прославления Христа и апостолов. Невозможно представить, чтобы кто-нибудь сочинил сцену «Христос и самарянка у колодца», придумал бы сюжет троекратного отречения Петра или сфальсифицировал встречу Луки и Клеопы с воскресшим Спасителем. Также и изречения Христа – притчи и логии – бесспорно достоверны, так как созданы в едином авторском стиле и заключают в себе неповторимые особенности речи своего Создателя и языковой среды, в которой Он жил. Да и в целом ситуация: Царь мира – жалкий страдалец… Блаженны изгнанные правды ради… Такое совмещение не могло быть придумано людьми античной или древней ближневосточной культуры: что-либо подобное отсутствовало в их сознании. Стало быть, евангелисты ничего не сочиняли, а старались точно фиксировать виденное и слышанное.

Второе. Евангельские тексты созданы людьми, а следовательно, не могут не содержать неточностей и ошибок, потому что человеческая речь по природе своей неточна, а мышление ошибочно. Матфей излагал по-своему, Иоанн – по-своему; стало быть, Матфей ошибался по-матфеевски, Иоанн – по-иоанновски. Ошибки и расхождения проистекали ещё и из того, что при письменной фиксации часть текстов переводилась с языка устного общения (арамейского) на язык культуры (греческий). В дальнейшем неточности и дефекты накапливались при тиражировании текстов в разных культурно-языковых средах (в Палестине, в Малой Азии, в Риме, в Египте), и это продолжалось, пока не был сформирован и отредактирован весь новозаветный канон – то есть примерно до середины IV века.

(Отметим – для недоверчивого читателя, – что редактирование осуществлялось отцами первых Вселенских соборов предельно добросовестно, тщательно, с использованием всего инструментария позднеантичной науки, и имело целью очищение первоначальных текстов от позднейших искажений. Не поддающееся очищению оставалось нетронутым. В итоговых текстах Евангелий присутствует некоторое количество нестыковок и противоречий: свидетельство добросовестности канонической редактуры.)

В связи с этим – третье. Чтобы безбоязненно черпать из святого источника историческую информацию, нужно иметь представление о том, в какое время, в каких условиях, в какой последовательности складывались евангельские тексты. Это – сложнее всего. Не мучая читателя наукообразной аргументацией, мы нарисуем схему, которой придерживаемся.

Потребность в создании связного евангельского повествования, очевидно, появилась тогда, когда стало уходить апостольское поколение христиан – тех, кто видел или мог видеть Учителя своими глазами. Второе пришествие Спасителя, которого первохристиане ждали со дня на день, совершится, быть может, нескоро. Знание об Иисусе надо передать новым поколениям в полноте и точности.

Из текста Евангелий видно, что между Христом и его учениками не было ощутимого возрастного разрыва. Если исходить из того, что средний возраст апостолов примерно соответствовал возрасту Учителя (наиболее вероятное время рождения Которого, по господствующему в научном и церковном мире мнению, – около 5 года до н. э.[1]), то время смены поколений приходится на пятидесятые – шестидесятые годы. Вероятно, тогда началась целенаправленная работа над евангельскими текстами. С другой стороны, в них не отразились явным образом события 70 года – разрушение Иерусалима и Храма римлянами, – потрясшие иудейский мир и подтвердившие пророчества Иисуса. Отсюда заключаем, что Евангелия, по крайней мере синоптические[2], в основном сложились до этой даты (позже могли дополняться).

Значит, евангельские повествования недалеки во времени – отстоят лет на тридцать, максимум сорок – от описываемых событий. То есть примерно как от нас сегодняшних война в Афганистане. Память ещё жива, и кругом полно свидетелей. Это в сочетании с внутренней установкой на правдивость позволяет оценивать синоптические Евангелия как близкие к документальным источникам по степени исторической достоверности.

Относительно последовательности создания Евангелий общего мнения в науке нет. Нам представляется, что первым из канонических было составлено Евангелие от Матфея. Оно наиболее последовательно и полно; интонация и приёмы оставляют впечатление первичности. Вполне возможно, однако, что ему предшествовали какие-то фрагменты жизнеописания и отдельные записи изречений Христа. Евангелие от Марка – сокращённый вариант, доступный многоязыкой и не слишком грамотной «читательской массе», которую составлял средний слой обитателей тогдашних мегаполисов (Рима или, может быть, Александрии). Из него убрано то, что этому кругу было не по зубам: многие отсылки к ветхозаветным иудейским писаниям (у Марка их в разы меньше, чем у Матфея) и прямые свидетельства о Боговоплощении. Евангелие от Луки – версия для хорошо образованной грекоязычной публики; вопрос о том, опирается ли оно на текст Матфея или восходит к каким-то общим с ним первоисточникам – мы оставим без ответа как для нас несущественный.

Теперь о форме потребления Евангелий. Во времена их создателей и потом ещё несколько веков книги потреблялись совсем не так, как мы привыкли. Например, их, как правило, читали не в тишине кабинетов и не про себя. Обычно – вслух. Ещё в конце IV века Блаженный Августин удивлялся необычайной способности своего учителя Амвросия, епископа Медиоланского, читать книги беззвучно, так, что «только губы его при этом слегка шевелились». Чтение вообще было делом более общественным, чем личным, а уж чтение Евангелий – в особенности. Их читали звучно, небольшими фрагментами, во время евхаристических и молитвенных собраний. Подавляющее большинство потребителей евангельских книг, да и всего Писания были не читателями, а слушателями. Слушатель воспринимает текст не так, как читатель. Например, он не может вернуться глазами на строчку выше или заглянуть на следующую страницу, сопоставить, сравнить. Мелкие нестыковки, повторы или противоречия, не нарушающие общий ход чтения, проскакивают мимо его внимания. Зато ритмичность, эмоциональная выразительность, звучность, лапидарность имеют большое значение. Авторы Евангелий обращались именно к слушателям и не особенно заботились об устранении небольших смысловых шероховатостей. Какая, собственно, разница, откуда пришло Святое семейство в Назарет: из Египта (по Матфею) или из Иерусалима (по Луке)? Лука ведь не отрицает факт бегства в Египет от зверств Ирода – он просто не упоминает о нём, так как его эллинизированным слушателям неизвестны ни Ирод, ни ветхозаветные пророчества про Египет. А для иудеев, первых слушателей Матфея, Ирод и Египет весьма значимы, и автор ставит рассказ об этом на важное место между Рождеством и переселением в Назарет. При раздельном же богослужебном чтении соответствующих фрагментов Матфея и Луки противоречие вообще незаметно.

Раз уж мы употребили слово «авторы», то необходимо пару слов сказать и об авторстве. Древность не знала понятия «автор» в его современном индивидуалистическом и правовом значении. Слушатели и даже читатели древних книг не особенно интересовались тем, чья рука их писала. Менее всего это волновало потребителей Евангелий. Для них писание вообще – технический процесс, которым занимаются специально обученные люди. Причём техникой представлялось не только непосредственное нанесение знаков на писчий материал, но и приведение текста в соответствии с правилами грамматики и даже отчасти риторики. Важно не то, кем обработан текст, а от кого он исходит. В древности можно было быть писателем, не умея писать: тексты надиктовывались, а нередко записывались со слов по памяти. Юлий Цезарь, конечно, не своей собственной рукой писал «Записки о Галльской войне». Апостол Павел прямо указывает, в каких случаях он писал своеручно. Иоанн Богослов, возможно, даже не диктовал ничего Прохору, а произносил речь, которую Прохор фиксировал как мог, а потом как умел обрабатывал. Кого в этой ситуации считать автором? Современный человек задумается, а древний ответит: «Не того, кто составляет письменный текст, а того, кто гарантирует его достоверность». Поэтому совершенно не обязательно Евангелие от Матфея написано Матфеем и Евангелие от Луки написано Лукой (хотя во втором случае это более вероятно, чем в первом). Но для всех христиан, с апостольских времён начиная, гарантами истинности этих Евангелий являются Матфей и Лука. Кстати говоря, в греческих заголовках Евангелий употреблён предлог ката: – «по», «согласно»: Евангелие по Матфею, Евангелие согласно Луке.

Учтя всё это, попытаемся определить в нашей схеме место четвёртого, самого трудного и в то же время самого простого Евангелия – от Иоанна.

Будем придерживаться мнения, что оно составлено позже трёх остальных. Причём основная цель «автора» заключалась в том, чтобы свидетельствами очевидца и эмоциями участника событий дополнить существовавшие повествования. Кроме того, перед Иоанном уже стояла задача метафизического осмысления фиксируемого материала. Свидетельское слово, непосредственное переживание, богословская интерпретация – эта триада обусловливает разительную несхожесть четвёртого Евангелия с тремя другими. К тому же по своему настрою Евангелие от Иоанна ощутимо более драматично, чем синоптические (местами прямо кинодраматургично). Это речь человека, пережившего полный переворот в сознании, и, пожалуй, не один раз. Хотя о гибели Иерусалима и разрушении храма Иоанн напрямую не сообщает, но драматический накал его повествования наводит на мысль о создании текста после этих событий. Что, собственно, приводит нас к версии, принятой в древней Церкви, а именно: Иоанн, проживший дольше всех апостолов, незадолго до смерти (лет через тридцать-сорок после Матфея, Марка и Луки) составил своё Евангелие, дабы дополнить корпус писаний о Христе тем материалом, который никто, кроме него, не мог дать.

Иоанн – наш проводник в Евангельскую страну.

Степень исторической достоверности Евангелия от Иоанна определяется, с одной стороны, тем, что он – единственный из евангелистов сам видел и слышал почти всё, о чём писал, с другой стороны, тем, что его воспоминания отстоят на много лет от событий и накладываются на сложившуюся философскую концепцию. Поэтому слова Христа он, возможно, передаёт менее точно, чем синоптики, но смысл этих слов раскрывает более глубоко и прозорливо. Что касается фактов, то их изложение и в мелочах выдаёт очевидца; однако же, фиксируя на склоне долгой жизни воспоминания своей юности, Иоанн мог в чём-то ошибиться и что-то перепутать, например – последовательность и сроки событий.

Завершаем необходимый манёвр в чащобу учёности и выруливаем на главную дорогу.

Апостол Андрей. Мозаика. Конец V – начало VI века. Архиепископская капелла, Равенна

Первозванный

Руки апостола Андрея пропахли рыбой. Рыбацкий запах в складках его одежды таился долго – дольше, чем у старшего брата Симона, хотя оба давно уже не закидывали сетей в Кинерет. Как случается между братьями, они были похожи и очень различны. Симон жарок, бегуч, порывист; то, что овладевало им, овладевало вмиг и целиком. Андрей тих, упорен; не скоро собирался в дорогу, но проходил её до конца, не оборачиваясь. Учитель, Который знал всё, знал про них и это. Потому и позвал за Собой первым Андрея. Тот посмотрел на Учителя внимательно, помолчал, подумал – и пошёл. Приостановился у братнина дома. Симон сидел у порога, чинил сети. Что-то сказал ему Андрей; что именно – мы не слышим: коротко и тихо. Услышав слова, Симон бросил игличку, вскочил, едва не запутавшись в сетях, побежал за человеком, движущимся в световом отдалении.

Симон опередил Андрея. Стал Кифой, Петром – камнем, на котором воздвигнута Церковь Христова. Андрей никогда не усматривал тут несправедливости: он знал, что путь Первоверховного лежит через муки троекратного отречения. Он шёл своим путём, дальним, немыслимо трудным путём Первозванного.

Так вот, руки апостола Андрея. Широкие ладони, крепкие пальцы. Руки, исколотые острой костью и плавниками, пропитанные рыбьей кровью, привыкшие к шершавым вёслам, к тяжёлой и грубой сети. Эти большие тёплые руки взяли мою маленькую душу, понесли куда-то вперёд и вверх – наверно, к огромному и таинственному дубовому книжному шкафу, в глубине которого, как сокровище в пещере, лежало Евангелие.

Об апостоле Андрее, как о большинстве апостолов, известно очень мало. Евангелие от Иоанна сообщает, что он был родом из Вифсаиды; имя отца (его и Симона) – Иона. Где находилась Вифсаида, точно неизвестно; где-то поблизости от северного устья Иордана, которым он впадает в Геннисаретское озеро («море Тивериадское» или «Галилейское», ныне Кинерет). Позднее (когда – неизвестно) Андрей и Симон перебрались в Капернаум и, как большинство жителей этого прибрежного городка, промышляли ловлей рыбы. Так и жили. В годы уже, по-видимому, не юные оба брата были увлечены проповедью Иоанна Крестителя. Евангелист Иоанн Богослов называет Андрея учеником Иоанна Крестителя.

Именно из повествования евангелиста Иоанна и следует, что Андрей был первым позван идти за Христом:

«На другой день опять стоял Иоанн (Креститель. – А. И.–Г.) и двое из учеников его. И, увидев идущего Иисуса, сказал: вот Агнец Божий. Услышав от него сии слова, оба ученика пошли за Иисусом. Иисус же, обратившись и увидев их идущих, говорит им: “Что вам надобно?” Они сказали Ему: “Равви (что значит “учитель”), где живёшь?” Говорит им: “Пойдите и увидите”. Они пошли и увидели, где Он живёт; и пробыли у Него день тот… Один из двух, слышавших от Иоанна об Иисусе и последовавших за Ним, был Андрей, брат Симона Петра» (Ин. 1:35–40).

Кто второй, позванный вместе с Андреем? Видимо, сам повествователь, Иоанн, сын Зеведеев. Он обычно прибегает к анонимности, имея в виду себя. Третьим званным в его рассказе становится Симон (будущий Пётр), которого на следующий день привёл к Учителю Андрей. Причём получается, что именно Андрей первым назвал Иисуса Спасителем, Христом:

«Он первый находит брата своего Симона и говорит ему: “Мы нашли Мессию, что значит: Христос”; и привёл его к Иисусу» (Ин. 1:41–42).

Евангелисты Матфей и, согласно с ним, Марк рассказывают о призвании несколько иначе, коротко и обобщённо:

«Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы, и говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков (Мф. 4:18–19; Мк. 1:16).

Надо полагать, версия Иоанна точнее: он повествует как очевидец и участник событий; Матфей и Марк, судя по всему, при этих событиях не присутствовали. Для них, как и для всей Церкви, Андрей находится в тени брата Петра. И всё-таки, по Иоанну, он – Первозванный – не только потому, что первым зван, но и потому, что первым назвал.

Одна из исконных, Богом данных обязанностей человека – называть. Давать имена. Соединять бестелесное с телесным посредством слова.

Далее в Новом Завете Андрей упоминается всего семь раз. У Матфея и Луки он назван вторым в перечне двенадцати избранных учеников Христовых (Мф. 10:2; Лк 6:14), у Марка и в «Деяниях апостолов» – четвёртым (Мк 3:18; Де. 1:13). Согласно Иоанну перед чудом насыщения пяти тысяч именно он говорит Иисусу: «Здесь есть у одного мальчика пять хлебов ячменных и две рыбки; но что это для такого множества?» (Ин 6:8–9). Тот же очевидец повествует, как Андрей и его земляк Филипп (тоже уроженец Вифсаиды) сообщают Учителю об эллинах, пришедших в Иерусалим на Пасху и желающих Его видеть (Ин. 12:21–22). Согласно Марку, Андрей вместе с тремя ближайшими учениками Христа, Петром, Иаковом и Иоанном, слушал на Масличной горе слова Спасителя о конце мира, и о Втором пришествии (Марк 13:3). И без упоминаний ясно, что в числе двенадцати Андрей участвовал в Тайной вечере. Вместе с другими апостолами был свидетелем явлений воскресшего Христа. Присутствовал при Вознесении. Участвовал в избрании двенадцатого апостола вместо Иуды Искариота. В день Пятидесятницы на него сошёл Святой Дух в образе огненном, и он заговорил на неведомых языках.

Более об апостоле Андрее мы из новозаветных текстов ничего почерпнуть не можем. Но с весьма раннего времени в христианском мире существует уверенность, что он проповедовал веру Христову в Причерноморье – в Понте, Боспоре Киммерийском, Скифии, Абазгии и Лазике. О Скифии как об апостольском уделе Андрея пишет авторитетнейший церковный историк древности Евсевий Кесарийский в первой главе третьей книги своей «Церковной истории» (начало IV века), ссылаясь на Оригена, жившего столетием раньше. Источник ещё более ранний, хотя и апокрифический – «Деяния Андрея», – датируемый серединой II века, называет местами его проповеди Понт и Вифинию, то есть южное Причерноморье. Стало быть, уже во II – начале III века сложилась традиция, связывающая деятельность Первозванного апостола с окрестностями Чёрного моря.

Географические границы названных областей довольно-таки расплывчаты. Наиболее понятны: Понт – северо-восточная область Малой Азии с городами Синопой, Амасией и Трапезунтом; Боспор Киммерийский – Керченский полуостров и Тамань. Под Абазгией и Лазикой надо, скорее всего, понимать юго-восточное побережье Чёрного моря от Трапезунта до Диоскуриады (Сухума). Поднимался ли апостол от побережья вверх, в глубь нынешней Грузии – неизвестно. Автор «Жития Андрея» Епифаний утверждает, что Андрей во время второго своего миссионерского странствия посетил Иверию (Восточную Грузию). Однако Епифаний жил в IX веке и в своей работе широко использовал малодостоверные легендарные и апокрифические материалы. Грузинская церковь чтит предание о проповеди апостола Андрея, чему и мы готовы верить, но научно обосновать этот факт невозможно.

Самый неопределённый из названных географических терминов – Скифия. Разные античные и средневековые авторы от Геродота (V век до н. э.) до Константина Багрянородного (X век н. э.) размещали её по-разному, порой путаясь в собственных описаниях (а мы к тому же путаемся в отождествлениях древних названий с современными). По Геродоту её центр вроде бы между Истром (Дунаем) и Борисфеном (Днепром); по Плинию – между Борисфеном и Танаисом (Доном); Клавдий Птолемей даёт направление от Меотиды (Азовского моря) к реке Ра (Волге) и далее на восток чуть ли не до Китая; Страбон говорит о Большой, или Азиатской Скифии, Малую же Скифию помещает в Крыму и Добрудже… В широком смысле Скифией можно считать область расселения древних кочевников, то есть всю Евразийскую степь от Дуная до Амура и Хуанхэ. В узком смысле – земли между северным побережьем Чёрного моря и лесной зоной Восточно-Европейской равнины. В смысле узкоспециальном, в качестве римских провинций, это могут быть Крым, Добруджа и Восточная Болгария.

Разумеется, апостольская деятельность Андрея Первозванного не могла распространяться на Скифию в широком смысле и едва ли на всю Скифию в узком смысле. Вероятнее всего, Андрей проповедовал в приморских городах, в которых население было пёстрым и смешанным (греки, евреи, скифы, лазы, абазги, колхи, синды, меоты…), а в качестве общепонятного языка бытовал греческий. Однако вполне возможно, что он совершал странствия вверх по великим рекам вглубь скифских степей. Поэтому не лишена вероятия, хотя и недоказуема, версия Нестора Летописца о путешествии Андрея по Днепру и о благословении места, на котором позднее вырастет Киев.

«…Андрѣю учащю в Синопии, пришедшю ему в Корсунь … и приде въ устье Днепръское, и оттолѣ поиде по Днѣпру горѣ. И по приключаю приде и ста подъ горами на березѣ. И заутра, въставъ, рече к сущимъ с нимъ ученикомъ: “Видите горы сия? Яко на сихъ горахъ въсияеть благодать Божия: имать и городъ великъ быти и церкви мьногы имат Богъ въздвигнути”»[3].

(Разумеется, дальнейший рассказ о том, как Андрей прибыл в землю словен ильменских и удивился их парным баням – уже чистая легенда: словене пришли на берега Ильменя почти семью столетиями позже.)

На бескрайних просторах Скифии следы Первозванного апостола теряются. Все сведения о месте и обстоятельствах его кончины легендарны и апокрифичны, к тому же порой противоречат друг другу. Одни предания утверждают, что он принял мученическую кончину в Патрах (Греция), другие указывают на понтийскую Синопу, третьи вообще переносят финал его проповеди в Персидскую Армению или Месопотамию. Косой крест как орудие его мученичества – тоже элемент поздних преданий.

Впрочем, стоит сказать нечто в защиту преданий, под которыми мы здесь понимаем недокументированные и не поддающиеся научной верификации устойчивые и широко бытующие версии исторического прошлого. Они могут быть весьма достоверны – в тех случаях, когда не вытекают прямо из идеологических схем и не содержат откровенно фантастического материала. В XIX – начале XX века, в эпоху позитивизма и науковерия, сложилось высокомерное отношение к преданиям. Источником истины считался аутентичный документ или предмет материальной культуры: с их помощью научная критика беспощадно драконила сценарии прошлого, сложившиеся на основе традиций, бабушкиных памятей и прадедушкиных сказаний. Вера в объективный источник явилась стимулом развития археологии, ибо что может быть объективнее артефакта, обнаруженного в древнем культурном слое? Однако по мере накопления археологических материалов стала выявляться любопытная тенденция. Они, эти материалы, зачастую разрушали концепции, выстроенные с применением самого совершенного научно-критического анализа письменных источников, и очень редко входили в прямое противоречие с преданиями, основанными на древней устной традиции.

Весьма показательна как раз ситуация с Несторовой летописью, один из корней которой – устное предание. Научная критика склонна была не оставить камня на камне от повествования об образовании Древнерусского государства и о временах его первых князей. Трувора не было, Синеуса не было, Рюрик если и был, то не тот, да и вообще были ли варяги? Археологические же раскопки последних пятидесяти – шестидесяти лет ни в чём Нестора не опровергли, но в ряде случаев подтвердили его добросовестность. Например, в Старой Ладоге обнаружены остатки варяжского укреплённого поселения, датируемого точнёхонько временем перед призванием Рюрика из Ладоги в Новгород согласно «Повести временных лет». Конечно, на основании материалов раскопок нельзя отождествить с дружинниками Рюрика обитателей Ладоги, оставивших в культурном слое палочку со скандинавскими рунами и амулет «Молот Тора». Но на чашу весов положена увесистая гиря в пользу древней традиции. Несторовы новеллы оказались ближе к истине, чем построения историков-позитивистов.

Устное предание искажает или отбрасывает детали, но стремится сохранить истину в её смысловом целом.

Можно не сомневаться в итоговом акте древнецерковного предания: апостольская проповедь Андрея Первозванного была увенчана мученической кончиной. Где и при каких именно обстоятельствах? Об этом мы узнаем на Страшном суде.

Всё?

Вроде всё.

Нет, ещё вот что.

Примерно половину своей жизни Андрей провёл в рыбацких трудах вблизи Кинерета. Неизвестно, путешествовал ли он за все эти годы куда-нибудь, кроме как в Иерусалим, по иудейскому обычаю, на праздники. Иудея в то время – дальний угол Римской державы, а окрестности Кинерета – дальний угол Иудеи. Здешний рыбак с точки зрения образованного римлянина, ну, например, Плиния или Тацита – не столько человек, сколько курьёз дикой природы. Как камчадал или эскимос в представлении вельможи просвещённого двора императрицы Екатерины II.

У нас нет уверенности даже в том, что Андрей был грамотен ко времени своего избрания в апостолы. Зачем рыбаку грамота? В нём, в его душе, конечно, от юности свербело что-то – некая жажда истины. Свербение это, подобно солнечным лучикам, сфокусированным стеклянной линзой, подожгло вещество ума и воли. Сначала тлело, потом разгорелось. Наверно, стал ходить в синагогу, где можно было послушать, как читают Писание и как его толкуют почтенные люди – книжники и фарисеи. Но их знания были пресными и бесплодными, подобно высыхающему озеру. Услышав о живом пророке, Андрей пошёл в пустыню (близко: два дня пешего пути; через «море» на лодке – быстрее) и так попал в круг учеников Иоанновых. «Учеников» – громко сказано: просто к Иоанну приходили тысячи и уходили; те, кому позволяли обстоятельства (может быть, сотни), оставались.

Всё это – сугубо провинциальная история. Даже не областного, а районного масштаба. Представьте: Римская держава от Британии до Месопотамии и два дня пути от Капернаума до Заиорданской пустыни.

Андрей встречает Иисуса.

Проходит лет десять. Или пятнадцать. Или двадцать.

И вот апостол Андрей обошёл – где-то пешком, где-то на ослике, где-то в повозке, по рекам в лодке, морем на корабле – Финикию, Сирию, Месопотамию, Армению, Каппадокию, Вифинию, Понт, Лазику, Колхиду, Иверию, Абазгию, Боспор, Таврию, Скифию. И не просто обошёл, а собрал, рассказал, увлёк, убедил, объяснил, зажёг веру, истолковал писания, дал наставления. Составил общины, выбрал предстоятелей, уйдя, не забывал, возвращался, устранял несогласия, примирял враждующих, удалял негодных, уточнял смысл упований. Бывал в тюрьмах, бывал бит и мучим, терпел, обретал свободу – и снова шёл, собирал, учил, утверждал…

Круг его общения – десятки тысяч. Аристократы и бродяги, богачи и нищие, неграмотные простецы и светила учёности. И с нищим он нищ, с учёным учён, с простым прост, с благородным аристократ.

Трудяга-рыбак из Капернаума, про которого неизвестно даже, знал ли он на момент своего избрания грамоту.

Как могло случиться такое преображение?

Тут мы видим следующую картину.

На белом скалистом мысу

Скалистый мыс над тёмно-синим морем. Морская даль круглится как чаша; по ней перебегают сердитые барашки. На белом сухом мысу – площадка с кусочком колоннады, окружённая руинами древних стен и ямами раскопов. Всякий, кто бывал в Севастополе, узнает это место: Херсонес.

Колонны, отбрасывая тени, делают площадку полосатой. Между полос – белокаменное возвышение, на нём – кресло без спинки с икс-образно перекрещёнными ножками. На кресле – сидящая тёмная фигура без черт лица. Ещё три фигуры появляются в проёме руинированной стены: две, по сторонам, тёмные, одна, посередине, как бы слепленная из света. Лучи, исходящие от светлой фигуры, освещают и преображают пространство: колонны и стены дорисовываются до верха, развалины получают стройные пропорции. Сидящий на престоле обретает черты: теперь мы видим человека среднего роста и возраста, лысоватого, гладко выбритого, с безнадёжно искривлённым ртом и скучающим взором, одетого в синий шерстяной гиматий поверх хитона. Возможно, это Плиний, или Тацит, или кто-то рангом поменьше. В его руках связка деревянных навощённых табличек.

Двое вошедших по бокам превращаются в вооружённую стражу. Тот, кто посреди них, тоже являет нам свой облик: он темноволос с проседью, бородат, на обветренном, крупно вылепленном лице орлиный нос, глаза под густыми бровями светлые и лучистые. Одежда поношенная. Лет ему около пятидесяти.

Апостол Андрей. Миниатюра XII век. Византия

Сидящий на престоле. Ты Андрей, сын Иона, из… (глядит в табличку) Из Витф… Вис…

Андрей. Из Вифсаиды. Только отца моего звали не Ион, а Иона.

Сидящий. Иона? Странное имя. Ах да: ты ведь из этих… Ты иудей?

Андрей. Был иудеем.

Сидящий. Как это – был? Разве человек может перестать быть тем, кем родился? Послушай, а может, тебе даровано римское гражданство? Если ты римский гражданин, то скажи сразу: я отправлю тебя в Рим на суд Кесаря. За казённый счёт.

Андрей. Нет, начальник. Так высоко я не летаю.

Сидящий. Жаль. Съездил бы в Рим. И нам меньше хлопот. Очень надо тут с тобой возиться. А кстати, почему ты говоришь мне неуместное слово «начальник»? Ты должен обращаться «господин».

Андрей. Прости, но я не могу так тебя называть. У меня есть Господин, один-единственный навсегда.

Сидящий. Ты чей-то раб? Так назови его имя и не морочь мне голову. Если он в этом городе, мы вызовем его и решим с ним все вопросы.

Андрей. Это вряд ли получится. Мой Господин далеко, на небе, и Он здесь, с нами.

Сидящий. Что ты несёшь? Ты, что ли, Сфинкс, чтобы говорить загадками? Не серди меня. И без тебя мороки предостаточно.

Андрей. Я просто говорю, как есть, правду. Мой Господин и Учитель, Иисус Христос из Назарета, воскрес из мёртвых и вознёсся к Своему Отцу на небо. Но Дыханием Своим он везде, потому что Его Дыханием дышит вся жизнь.

Сидящий (стражникам). Он сумасшедший? Кого вы ко мне привели?

Андрей. Начальник, ты умён и справедлив. Что в моих словах кажется тебе невероятным?

Сидящий. Кого привели, я вас спрашиваю? Разве не видно? Человек с такими лучистыми глазами не подлежит моей власти и наказанию. В чём его обвиняют? (Смотрит в таблички.) Ах, ну да, конечно. Еврейские штучки. Вот: на тебя жалуются из синагоги… И вот ещё: почтенные мастера, изготовители священных изображений. Ну, синагога – понятно: эта публика ненавидит нас, а чуть что – бежит к нам жаловаться, выливает на нашу голову свои дрязги. А чем ты досадил этим благочестивым ремесленникам?

Андрей. Ничем.

Сидящий. Не лги!

Андрей. Я говорю правду. Говорящий неправду – диавол и враг Бога, ибо Бог – правда.

Сидящий. Это ты хорошо сказал. Боги всегда правы, а лжесвидетельствующий неугоден богам. Каких богов ты чтишь?

Андрей. Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И один у меня Господин Иисус Христос, Сын Божий, единственный, рождённый до всех времён.

Сидящий. А-а, так ты философ! Сразу бы мне сказали. Интересно философствуешь. Сын Божий до всех времён… мировой Логос… Чем же ты докажешь, что Бог один?

Андрей. А что тут доказывать? Ты и сам это знаешь. Два разума не могут подумать одну и ту же мысль. Две разных воли не могут создать гармонию. Прикажи твоим стражникам вместе, в четыре руки, слепить горшок: он выйдет кривобоким. А мир посложнее, чем глиняный горшок, и он полон красоты и соразмерности. Смотри: видишь тучу? Она скоро прольётся дождём на те горы; дождевая вода потоками стечёт вниз, в долину, впитается в землю, из неё перейдёт в корни винограда, даст жизнь гроздьям, из которых сделают вино. Ты выпьешь вино, и оно подарит тебе тепло и радость. Лишняя влага выйдет из тебя мочой и потом, как выходит она из листьев винограда и из всякой земной плоти, испарится, поднимется наверх и станет тучей… Кто мог сотворить такую стройность? Только один Творец, которому не мешали советчики и помощники.

Сидящий. Да, насчёт советчиков… Тут ты прав. Тебя интересно послушать. У кого ты учился? У последователей Зенона?

Андрей. Я не знаю такого человека.

Сидящий. Так ты Платона читал?

Андрей. Нет, начальник, прости меня, я человек неучёный. Я бы и прочитал Платона – у него, говорят, много мудрости. Но я всё время в пути. С тех пор как я научился читать, у меня не было времени одолеть такую трудную книгу, да и денег, чтобы её купить.

Сидящий. Ты неучён? Почему же ты так хорошо говоришь по-гречески? Ведь ты из этой самой Витс…

Андрей. Из Вифсаиды.

Сидящий. Да, из Иудеи, а там, как я знаю, говорят по… как это… по-арма…

Андрей. По-арамейски. Мой Господин дал мне знание многих языков Своим Дыханием.

Сидящий. Как это? Что такое? Опять загадками?

Андрей. Нет, какие загадки. Всё так и было. Его Дух Утешитель сошёл с неба на нас – как бы огоньки… Это видели многие, не подумай опять, что я сумасшедший. Удивительный огонь – не обжигает, а наполняет счастьем…

Сидящий. Ты и по-латыни можешь? Quid tibi manducare prandium hodie?

Андрей. Nil ego non comedent illud: populum tuum confregit me, cum loquitur cum amicis.

Сидящий. Коряво, но понятно. Ещё какие языки знаешь?

Андрей. Не то чтобы знаю… Говорить могу на армянском, исаврийском, галатском, иверийском, лазском, абазгском, персидском, скифском…

Сидящий. И это всё твой Утешитель тебя научил?

Андрей. Всё, что у меня есть, дано мне от Отца Дыханием Сына, Господина моего. Но научиться говорить пришлось в странствиях. Оказался в стране лазов – научись говорить по-лазски; пользуешься гостеприимством скифов – общайся с ними по-скифски. Говорить с человеком на его языке – значит любить его.

Сидящий. И это ты хорошо сказал. Воистину мы, римляне, не любим никого… И за это рано или поздно заплатим… Ты умный человек. Так что же у тебя с этими ремесленниками? Ты совращал их в свою философию?

Андрей. Я ничего не сделал им и даже не говорил с ними. Но из тех, с кем мне случилось общаться в этом городе, многие поняли, что Бог один, Он Отец наш на небе. И что Сын Его пришёл в мир, чтобы спасти нас своей кровью. Пришёл, и учил, и был убит, и воскрес, и взошёл на небо к Отцу, и всех нас ждёт там – всех людей, которые поняли и поверили. Мы спасены от смерти – кто поверит, спасён. Значит, никакие боги не имеют силы, и их идолы не нужны. Мастера просто испугались: их труд никому не нужен…

Сидящий. Стой, стой. Как это мы спасены от смерти? И кто там умер и воскрес?

Андрей. Мой Господин и Учитель Иисус из Назарета Галилейского. Он был убит по доносу клеветников, и я видел его смерть, но Он воскрес, и я своими глазами видел Его воскресшего, даже прикасался к нему. И Он говорил с нами и потом взошёл на небо. Мы видели это, многие видели – не я один.

Сидящий. И ты собираешься пойти за ним на небо?

Андрей. Я знаю, что это возможно. Он ждёт меня. И тебя.

Сидящий. На небе?

Андрей. В свете, если тебе так больше нравится.

Сидящий. Что такое небо? Твердь или пар? И что такое свет?

Андрей. Если бы ты, умный, образованный, справедливый человек, если бы ты видел Его, ты не смеялся и не сомневался бы. Он любит нас, как мы сами любить не можем. Он знает всё и всё может. Весь мир придёт к Нему – это так же неизбежно, как то, что ты называешь смертью.

Сидящий. Твои слова – смесь ума и безумия. Это так дико, что хочется поверить. Ты утверждаешь, что есть бессмертие, и оно дано через этого вашего Учителя?

Андрей. Я знаю это.

Сидящий. Опасное знание – оно обесценивает всё, что ценно: земное счастье, деньги, власть… Особенно тревожно про власть. Молчи лучше и спрячься где-нибудь со своим знанием.

Андрей. Я бы спрятался, но истину невозможно спрятать. Светильник ставят на стол, а не под кровать.

Сидящий на престоле. Тебя убьют… Ты опасный свидетель!

К этому моменту тени от колонн в лучах предвечернего солнца изменили своё положение. На стене за спиной Андрея перекрестились две длинных тени. При последних словах сидящего на престоле человека всё быстро меркнет, исчезают постройки и люди. Фигура апостола остаётся одна, а перекрещенные тени за ней превращаются в световые потоки, образующие косой Андреевский крест.

Маленький комментарий. Разговор между персонажами, как отмечено, происходит по-гречески. Греческое слово πνεύμα, пне́ума, означает «дыхание», но так как в христианской традиции оно служит эквивалентом древнееврейского «руах», а это последнее – мужского рода, то на русский язык может быть переведено как «дух». Святой Дух – Άγιο Πνεύμα, Агио Пнеума.

Слово διάβολος, диáволос – клеветник, лжец; в специально-юридическом значении – лжесвидетель в суде.

Рождение Петра

Как-то однажды (очень давно) мне приснился сон. Будто я иду в сумерках или ночью мимо собора, огромного, тёмного, и высоко-высоко в чёрном небе лучистой митрой виднеется его купол, а на куполе – светозарный крест. И вот от креста звонко отламывается кусочек и летит, как золотой самолётик, прямо на меня. И падает, и вдруг оказывается нательным крестиком у меня на шее. Я с недоумением и даже немного со страхом смотрю на этот маленький светящийся крестик и вижу, что он несколько необычной формы: прямой, шестиконечный, с закруглёнными концами и с двумя параллельными перекладинками вверху (верхняя перекладинка чуть длиннее нижней). Такого я никогда не видел. И я понимаю, что этот крест – мне. Это мой крест.

Пётр и Павел. Фреска монастыря Ватопед на Афоне. XII век. Фрагмент

Вот и весь сон.

Да, почему-то мне кажется, что собор назывался Петропавловским. Впрочем, может быть, это память дорисовывает задним числом.

Каждому, кто родился в вере, полагается свой крест.

Крест – это ключ от твоего дома в Царстве Небесном.

У апостола Андрея крест косой, у Петра перевёрнутый, у Павла, наверно, крест в виде меча.

Об апостоле Андрее мы знаем мало, а о Петре и Павле много. Не знаем, правда, дат их рождения, да и годы кончины можем указать только предположительно. Но чтобы знать человека, не обязательно учить хронологию его жизни. В Новом Завете эти два образа явлены тепло, ярко, выпукло – как живые. Пётр – один из главных персонажей Евангелий, его имя упоминается чаще других имён, за исключением, разумеется, Самого Иисуса Христа. В Деяниях апостолов Пётр и Павел – два главных героя, два силовых заряда всего повествования, хотя Павел немного пересиливает. Наконец, они сами говорят с нами языком своих произведений: два послания апостола Петра и четырнадцать апостола Павла составляют примерно треть объёма Нового Завета.

В новозаветных писаниях обрисовываются многие детали их биографий. Пётр – Симон, сын Ионы из захолустной Вифсаиды Галилейской; Павел – Савл, иудей диаспоры, от колена Вениаминова, уроженец Тарса, культурной столицы Киликии. Пётр – простолюдин и рыбак, Павел – аристократ с высшим образованием, ученик знаменитого книжника Гамалиила. Пётр – подданный тетрарха Антипы, марионеточного галилейского князька-самодура; Павел – римский гражданин, имеющий право в случае чего жаловаться лично кесарю. Пётр – признанный глава христианской общины в Иерусалиме, потом в Антиохи и Риме; Павел – неусыпный гонитель, сделавшийся неугомонным провозвестником Христа по всему античному Востоку. Пётр женат (о жене его и о том, были ли у них дети, нет никаких сведений); Павел безбрачен (что для родовитого иудея по меньшей мере необычно). В этом и во многом другом они противоположны.

И характеры их несхожи до противоположности.

Симон прост; Савл сложен. Симон импульсивен; Савл последователен – иногда даже страшно до чего последователен.

Симон (с ним мы уже шапочно познакомились через брата Андрея) прост и в смысле нераздельности личности, и в смысле разума: прозорлив и тут же наивен. Это мы видим в его поступках и во всех образчиках его речи, которые сохранились в Евангелиях.

Вот дивное чудо: на бурном озере в сумерках, догоняя лодку, идёт по водам Учитель. Все ошарашенно молчат, и только Симон восклицает – глупее не придумаешь:

– Господи! Если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде!

И услышав в ответ: «Иди!», – выскочил из лодки и пошёл – и тут же испугался и стал тонуть… И опять крик простого человека:

– Господи! Спаси меня!

Как ребёнок! Вытащив за руку из воды, Учитель говорит ему, как родители сорванцу-дитятку: «Дурачок, ну что же ты!», – с той же интонацией:

– Маловерный! Зачем ты усомнился?

Или вот на горе, на укромной лужайке, укрытой от посторонних глаз зарослями цитрона, мирта и корявыми стволами фаворского дуба, Учитель вдруг прорастает божественным светом, и рядом с ним откуда ни возьмись появляются два мужа, и всё вокруг пропитывается чудом, как облаком… И опять изумлённо молчат все, кроме Симона, а он бормочет невменяемое:

– Господи! Хорошо нам здесь быть! Давай сделаем три шалаша – Тебе, Моисею и Илии!

Но, к примеру, когда от Учителя, не поняв его слов и не поверив им, уходят многие ученики, на вопрос «не хотите ли и вы отойти?» Симон отвечает так же просто и так же неразумно:

– Господи! К кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали и познали, что Ты Христос, Сын Бога живого.

И много позже, после троекратного отречения, после обретения Воскресшего на троекратное же «любишь ли меня?» произносит с мукой, но не раздумывая:

– Ты всё знаешь, Ты знаешь, что я люблю Тебя!

Да, было: он трижды отрёкся. Но так случилось потому, что он дальше всех пошёл за Учителем – в самую пасть зверя, во двор к первосвященнику. Никто не посмел, а он пошёл. Не задумываясь о последствиях. И теперь, увидев Воскресшего на берегу Тивериадского озера, он бросился в воду как был, нагишом, и поплыл к берегу, не успев подумать, что в лодке было бы удобнее и быстрее.

У Симона действие идёт из сердца, опережая мысль и страх.

Поэтому и Учитель говорит Симону такое, что никому другому:

– Ты – Камень, и на этом камне Я создам Церковь Мою.

И тут же, через несколько минут, на попытку простой Симоновой жалости:

– Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн! Потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое.

Только что – фундамент Церкви, и вот – «отойди, сатана». В простоте Симона – противоречие, и это самая суть двухполюсной человеческой природы: тянется вверх и тут же падает вниз; поверни так – прекрасен, поверни сяк – урод. Симон – человек, такой же, какими, наверно, были первенцы Адама.

Таков он до некоего момента, о коем ниже.

Совсем другое дело Савл. У этого всё определено, продумано и направлено к цели. Ярость и расчёт. Он никогда не смешон, никогда не наивен. Правда, мы не слышим пока его речи: в Евангелиях Савла нет… Вернее, он, может быть, и есть – в массовке, в толпе, вместе с ребятишками, вопящими «Осанна!» и размахивающими пальмовыми ветвями. Его речь зазвучит гораздо позже, за неким рубежом, который тоже пока нам неизвестен. Но если в Симоне простота оборачивается раздвоением силы и слабости, то в Савле сложность мысли подкрепляется ударной сосредоточенностью действия. «Савл терзал церковь, входя в дома и влача мужчин и женщин, отдавал в темницу». «Савл же, ещё дыша угрозами и убийством на учеников Господа…» (Де. 8:3; 9:1)

Что у них общего?

Великая страсть осуществления ожидаемого.

Хочется сказать как-то по-другому, но я не знаю как.

У этого общего их качества нет достойного названия, но есть действующая сила. Которая доплескивается до нас сквозь вязкую гущу двух тысячелетий.

И ещё одно.

В жизни каждого из них есть некий эпицентр, точка разлома и нового рождения. Во времени это почти мгновение. Может быть, один-два дня, может быть, несколько часов, а может, и минут. До этого было одно бытие, после – стало другое. До этого был один человек, после – тот же и другой. До этого Симон и Савл, после – Пётр и Павел.

Для Петра – у гроба Учителя.

Для Павла – на пути в Дамаск.

Мы не знаем, никогда не узнаем и не сможем представить, что делали и чем жили апостолы и те, кто был с ними, в субботу перед Воскресением. Или, может быть, узнаем при своём смертном часе – потому что это муки смерти. Нам не понять, как прошёл для Симона, сына Ионы, этот день. Мы знаем точно, что каково бы ни было другим, ему было жутче всех. Мир разлетелся вдребезги. Разодралась надвое, как храмовая завеса, его душа.

– Хотя бы надлежало мне и умереть с Тобою, не отрекусь от Тебя… Я душу мою положу за Тебя.

– Душу твою за Меня положишь? Истинно, истинно говорю тебе: не пропоёт петух, как отречёшься от Меня трижды.

И отрёкся. Трижды.

И вот утром третьего дня женщины, отправившиеся к гробнице, дабы совершить обряды, как положено с мёртвым, возвращаются в смятении. И он слышит, что гробница открыта и тела нет. И бежит… Так же, как прыгнул из лодки, чтобы пойти по водам. «Но Пётр, встав, побежал ко гробу». «И входит во гроб, и видит одни пелены лежащие, и плат, который был на главе Его, не с пеленами лежащий, но особо свитый на другом месте». (Лк. 24:12; Ин. 20:6–7)

Иоанн, который тоже был там, говорит о себе: «Увидел и уверовал». Именно в этот момент.

И Пётр.

Уверовал именно в этот момент.

Увидел Свет.

Родился.

В Иоанново свидетельство следует вдуматься.

Оба они обрели веру не тогда, когда познакомились с Иисусом. И не тогда, когда видели творимые Им исцеления. И не тогда, когда слушали то, что Он говорил. И не тогда, когда Он пришёл к ним воскресший. А именно у пустой гробницы.

Что там произошло? Ничего.

Что они увидели или услышали? Увидели тряпки: пелены и плат. И тёмный провал гробницы, в которой ничего не было.

Ни света, ни облака, ни голоса с неба.

Из звуков – только шелестение кустарниковой листвы, утренние клики птиц и шевеление раннего жучка по песочку.

И открылась новая – настоящая – жизнь.

Всё самое главное происходит тогда, когда вроде бы ничего не происходит.

Беседы с Павлом

С Павлом всё наоборот, но, по сути, так же.

«Когда же он шёл и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: “Савл, Савл! что ты гонишь Меня?”»

В «Деяниях апостолов» (9:3–8) это событие описано изнутри, очевидно со слов апостола, как свет с неба и голос. Но спутники Савла ничего не видели. А что слышали, то не могли понять: дальний гром гремит или земля содрогается – в горах такое бывает.

А Савл увидел и услышал Того, Кого не может быть.

Упал на землю и ослеп.

Упасть – лишиться признаков жизни: сделаться как мёртвый.

Ослепнуть – лишиться понимания мира: своей «точки зрения».

Пётр увидел пустоту в гробнице. И Павел ослеп – увидел пустоту.

Там, вне времени и пространства, в тайне, которую мы не можем отличить от пустоты, – ослепшему человеку является крохотная точка, источник Света. И Свет во тьме светит, и тьма не объяла его. И в этом Свете становятся видны пелены, лежащие на смертном ложе, и платок, свитый и отдельно положенный. И Сам Учитель выходит из тишины, не такой, как все, особенный – воскресший. И слышен Его голос… Слова не перевести на обычный язык:

– Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна.

Чтобы увидеть Свет, надо лишиться «точки зрения».

Человек лепит свою точку зрения на всё – как ребёнок куличик из песка – обычно в возрасте от четырнадцати до восемнадцати. Ну или до двадцати. Я впервые прочитал апостола Павла, когда уже вылепил «точку зрения».

Один наш приятель привёз из Венгрии книжечку: карманное издание Нового Завета в зелёной обложке. Это был примерно год 1980-й – 1981-й – самое тягучее время брежневского застоя. Никто ни во что не верил и ничего было нельзя. Нельзя, например, купить книгу – Новый Завет или Евангелие. Их нигде не продавали, кроме как в церкви, но там – по спискам, только своим. Надо было записываться, а значит, ставиться под прицел КГБ. И ждать очереди. В год, может, пяти человекам на весь приход разрешат купить. Карманных изданий там вообще не бывало. Конечно, у меня дома в книжном шкафу стояла старинная Библия, увесистая, как камень, на котором зиждется Церковь. Читать её можно только не вынося из комнаты.

И тут наш друг Норби Хорват, венгр и католик, привозит из Венгрии книжечку. Венгрия хоть была коммунистическая, но там многое дозволялось – например, приобретать Писание. Привёз, конечно, нелегально, пронеся как-то, кажется в штанах, через таможню. Спасибо ему за этот риск и благодеяние: наши связи давно порвались, и я даже не знаю, жив ли он… Но всегда буду Бога молить о нём, о католике.

Я уже захаживал в это время в церковь, а больше – бродил около. Зная это, Норберт подарил книжечку мне. Я её потом тридцать лет носил и возил с собой всюду: на работу, в экспедицию, за границу, в гости… Однажды у меня её отобрала милиция, но потом вернула. Несколько раз она тонула, несколько раз терялась – и возвращалась. Я читал её в поезде, в автобусе, в самолёте, на берегу Нила, Ганга, Оби и Енисея, в палатке, в юрте, в каюте сухогруза, под лиственницами в саянской тайге и под пальмой на южном берегу Крыма. Между прочим, в Эфесе, нынешнем турецком Сельчуке, читал послания апостола Павла, глядя на камни, по которым, быть может, ступали сандалии апостола Павла. Потом, когда я уже не мог разбирать её мелкий шрифт, она пропала и больше не вернулась.

Тогда, в восьмидесятом или восемьдесят первом, я уже был знаком с Евангелиями, но апостольские послания ещё не ведал. Под зелёной клеёнчатой обложкой, как за старым холстом в каморке папы Карло, оказалась дверца. Боязливой рукой я открыл её… И первый, кто встретил меня в новом пространстве, – апостол Павел.

Кажется, я даже вижу его: подвижного, худощавого, узколицего, с островатой чёрной бородой, тёмно-виноградными глазами и умными залысинами над высоким лбом. Он, наверно, взял меня за руку, а может быть, тронул за плечо, и мы пошли по тропинке под пряно пахнущими деревьями, куда-то вперёд и вверх, к теплу и свету. Он – и я, дурачок. Он о чём-то говорил мне, но больше я спрашивал, а он отвечал.

– Благодать тебе и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа.

– Вы – Павел! Я видел вас. Да! Во Владимире, в Успенском соборе на фреске Рублёва. И потом у нас, кажется, в Лавре…

– Не перестаю молиться о тебе и просить, чтобы ты исполнялся познанием воли Его во всякой премудрости и разумении духовном… Ты сын мой в вере, Андрей, ты близок мне как сын.

– Вы знаете меня? Неужели оттуда, с иконы, меня видно?

– Мне говорил о тебе Первозванный, брат Кифин.

– Вы знакомы? Встречались в дороге?

– Милый мой, нам не обязательно быть в одном месте пространства и времени, чтобы видеть и слышать друг друга. Мы сораспялись Христу, и уже не мы живём, но живёт в нас Христос.

– Да, да, тайна воскресшей плоти… Ты можешь быть и здесь, и везде, и с Богом, и с ними, и со мной. Помоги мне – я, кажется, заблудился.

– Заблудиться можно, только когда убегаешь от правды. Иди к ней – и не заблудишься.

– Вся штука в том, что я не знаю, что такое правда.

– Помнишь, кто спрашивал: «Что есть истина?» Правда проста и очевидна, только прикоснись к ней.

– Как дотянуться? Павел, я даже не знаю, во что верить. Я только знаю, что находит на меня тоска, я всё хочу чего-то, и томлюсь, и одиноко мне с людьми… Я даже и слов не знаю, как сказать об этом…

– Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти? Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Так ведь?

– Да. И что же? Мне скоро двадцать. Куда мне идти?

– Как ты принял Иисуса Христа Господа, так и ходи в Нём.

– Но я не знаю ещё Христа. Я читал только, что он был прекрасен, и делал всякое добро, и был за это казнён, распят… Но воскресение… Хочу верить и не знаю, верю ли.

– Христос умер за грехи наши… Погребён был и воскрес в третий день, явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий… Потом явился Иакову, также всем апостолам; а после всех явился и мне как некоему извергу. Ибо я наименьший из апостолов и недостоин называться апостолом, потому что гнал церковь Божию. Уж тут попробуй не поверь!

– Ты видел Христа? Всё, что там, в Евангелии – правда?

– Как бы тебе лучше ответить… Знаю человека во Христе, который назад тому тысячу девятьсот сорок примерно лет… в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает… восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке… Только не знаю – в теле или вне тела: Бог знает… Что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать…

– Тебе хорошо, ты видел Его. И слышал. А мне мир шумит в уши, что ничего этого нет.

– И ты видел, только пока не понял. Ты был погребён с ним в крещении, в нём ты и совоскрес верой в силу Бога, Который воскресил Его из мёртвых. И тебя, который был мёртвый во грехах, оживил вместе с Ним, простив все грехи.

– Грехи? Что такое грехи?

– Всё, что не по вере, грех. Вера – жизнь, грех – смерть.

– Я боюсь боли и смерти.

– Не бойся. Дал нам Бог духа не боязни, но силы, и любви, и целомудрия. Говорю тебе тайну: не все мы умрём, но все изменимся. Вдруг, во мгновение ока, при последней трубе. Ибо вострубит, и мёртвые воскреснут нетленными, а мы изменимся.

– Как я хочу на свободу!

– Где Дух Господень, там свобода.

Читать апостольские послания – особенное занятие: не чтение, а разговор. Так же беседует со всяким к нему пришедшим и Пётр. И Иаков, и Иуда Варфоломей, и Иоанн. Но для меня первым был Павел. Его мне было проще понять, чем других апостолов и чем Евангелия. Наверно, потому, что он обращался к таким же, как я: боязливым и неуверенным.

Мне девятнадцать или двадцать лет. Я уже прожил первый послешкольный год – стало быть, худо-бедно вписался в суматошный и холодный мир, именуемый «взрослой жизнью». Всякий человек, встраиваясь в новую для него систему, старается выглядеть в ней не хуже других – то есть как все. И я старался. Что-то получалось, что-то нет. Я поступил в институт, я ходил на ЛИТО (что это такое – потом объясню). Уйма времени улетала в коловращении с друзьями, школьными и новыми, у них на квартирах (когда нет родителей), в каких-то общагах, на популярных пятачках в городских садиках, а изредка и в кабаках. Я пил с ними водку и коньяк, хотя это было совсем невкусно. Упорно пытался курить, преодолевая отвращение, – и на сто первый раз получилось. Попробовал словить кайф от какой-то дряни – это не получилось категорически.

Зачем было всё это? Низачем.

Пытался стать «как все» и с девушками. И это раз от раза не получалось. Как-то однажды, затаившись, остался на ночь в общаге и забрался в постель к симпатичной девушке… Но ничего не произошло. Ранним солнечным утром ушёл со странным чувством радости от неудачи. Смутно понимал: препятствие – внутри меня. Тот способ общения мужчины и женщины, который в суматошном мире предъявляется как должный, – никуда не годится. И курить не годится, и пить коньяк, когда этого не хочется, и тратить жизнь на пустые, а порой и похабные лясоточения с «друзьями». Но как всего этого не делать, если этого от меня требует мир?

И вот я беру зелёную карманную книжечку и читаю.

– «Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живёт во мне Христос» (Гл., 2:19–20).

И то, что я читаю, полностью отменяет власть мира надо мной.

– «Для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение» (Фл., 1:21). Всё почитаю за сор, чтобы приобрести Христа» (им же, 3:6).

И я уже смутно понимаю, что всё ценное, что мне суют или к чему я тянусь, – не ценно, невкусно, или скоро прокисает, или горчит, а то и ядовито. Всё – сор. Значит, Христос великая ценность, дороже всего… Куда мне ещё идти? У Него глаголы (наверно, какие-то шифры или ключи) вечной жизни. Значит, и мне надо приобрести. А как?

– «…Достигнуть воскресения мертвых» (Фл., 3:11).

Стало быть, и это возможно. Воскреснуть. Интересно! Значит, надо умереть? То есть умереть – не только страшно и ужасно, но и хорошо и нужно?

– «Наше же жительство – на небесах, откуда мы ожидаем и Спасителя, Господа нашего Иисуса Христа, Который уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его, силою, которою Он действует и покоряет Себе всё» (Фл., 3:20–21).

Да, именно это я смутно предполагал ещё в раннем детстве, когда вдруг находила на меня беспричинная тоска: не здесь мой дом, и мои родители – не совсем родители, а есть дом где-то там, где мне не видно, и есть Кто-то, Кто возвратит мне неведомого отца… Там, на небе, куда я смотрю и как будто бы ничего не вижу, – там, в бесконечности, – Христос (теперь я знаю имя). И Он протянет руку и возьмёт меня к Себе. И душа моя освободится, и с моим телом – тем самым, которое я осознал, сидя на диванчике в свои пять лет, – произойдёт чудесное преображение: оно станет вечным и лучезарным…

Спеши, дорогой, спеши!

– «Время уже коротко, так что имеющие жён должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся» (1-е Кор., 7:29–30).

И не оборачивайся назад!

– «Кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь всё новое» (2-е Кор., 5:17).

Не умрём, но изменимся. Равные апостолам

На недвижимом, Христе, камени

заповедей Твоих

утверди мое помышление.

Исход

Теперь повспоминаем про смерть.

Старая наша коммунальная квартира в Ленинграде. Тёмная зима. Комната – бывшая гостиная, тут сейчас живёт дядя Коля, самый младший бабушкин брат. Да вот и он тут, сидит в кресле у окна. Всё обыкновенное, привычное: жёлтые обои, мебель цвета слоновой кости – остатки старинного гостиного гарнитура. Золотистые занавески на широком окне… Привычные милые люди в комнате: бабушка, Кока, дяди Колина жена тётя Таня… Но я между ними какой-то лишний, ненужный. Я пришёл и стою в сторонке, у дверного косяка, смотрю и не понимаю, что происходит. Мне три года.

Необыкновенно то, какие у всех лица.

Два типа лиц: у дяди Коли и у всех остальных.

У остальных – сложная, напряжённая маска, которую я потом научусь распознавать как страх с примесью надежды. И ожидание чего-то.

У дяди Коли… Странно, но у него вообще как будто нет лица… Того, знакомого, обыкновенного. Все черты вроде на месте, как мебель в комнате, но того лица нет. А есть нечто очень строгое, застывшее, потемневшее, хотя ещё живое. И от этого мне становится ужас как не по себе. Лучше бы его, лица, вообще не было, лучше бы на его месте зияла дыра – не так было бы странно.

Потом – движение, звонок в дверь, все засуетились. Вошли какие-то люди, показавшиеся мне очень высокими, в белом, с носилками. Дядя Коля оказался на этих носилках… И всё исчезло. Дверь захлопнулась.

Кто-то сказал мне, что дядю Колю увезли в больницу.

Недели через две я увидел, что все плачут, и узнал, что он умер.

Как только взрослые перестали плакать, я забыл обо всём этом.

Другая картина. Года через два-три.

У бабушкиной сестры Елены муж Аркадий. На моём, детском, они – тётя Лёля и дядя Адя. В Бронке они сняли у той же Екатерины Афанасьевны комнатку с верандой (кажется, переделанный под жильё коровник), и мы живём лето все вместе. Дядя Адя приезжает по выходным – он геолог, он работает в городе. Я его не очень люблю и побаиваюсь: он суров и редко улыбается. Так мне кажется, пятилетнему. Но всё равно здорово, когда он приезжает: к чаю достают вкусные конфеты, на столе появляются абрикосы, или персики, или дыня…

Один раз он не приезжает, когда должен. У взрослых происходит озабоченная суета. Куда-то уходят, то ли на почту, то ли в амбулаторию, туда, где телефон и откуда можно позвонить в город. Возвращаются. И произносят непонятные слова, как будто хотят испугать кого-то:

– Обширный инфаркт.

…На какое-то время эта ситуация исчезает из моего поля зрения. Я не очень вглядываюсь в изменившиеся лица близких и спешу на Бронную гору, на луг, играть с мальчишками или в одиночку кувыркаться в душистой траве.

Проходит некоторое, весьма продолжительное время. Может быть, год.

Декорации те же. Бронка и мы. Лето.

Вдруг приезжают, как мне сначала показалось, гости. Машина подрулила к штакетнику Екатерин-Афанасьевниного дома.

Дети всегда рады гостям. Я радостно выбегаю. Навстречу мне тётя Лёля… И я изумлённо останавливаюсь, видя, что ей не до меня. Из машины выходят высокие люди в белом и начинают вытаскивать нечто продолговатое, закутанное в одеяло. Вытащили, взяли и понесли к нам в дом.

Когда проносят мимо, я с удивлением обнаруживаю, что у продолговатого есть лицо, и оно мне смутно знакомо. Это дядя Адя. Он – и не он.

Точно так же, как тогда у дяди Коли: все черты вроде тут, но вместо привычного – улыбающегося, хмурящегося, гримасничающего, говорящего – нечто замершее, обтянутое сероватой кожей. Глаза закрыты. И только по напряжению век понятно, что ещё живое.

И, глядя на всё на это, я вдруг слышу изнутри себя слово:

– Страдание…

Дядя Адя пролежал в комнатке на задворках усадьбы Екатерины Афанасьевны часть лета. Не помню сколько. Месяц или два. Тётя Лёля боролась с его болезнью как могла. Делала с ним какие-то упражнения для рук, для пальцев, для шеи, для ног. Разговаривала. Давала лекарства. Ну, в общем, всё, что можно сделать в таких ситуациях. Кока (врач по профессии, в прошлом – директор медицинского института) привозила из города тех и иных врачей. Я иногда забегал в ту комнатёнку, но мне становилось не то чтобы страшно, скорее скучно. Дядя Адя почти неподвижно лежал на кровати, не обращал на меня внимания. Иногда он странно шевелился, иногда издавал звуки, похожие на слова. Обычно глаза его были закрыты, но когда открывались, то в них не возникало ничего. Меня он, по-видимому, не узнавал. К кровати подходила тётя Лёля и начинала разговор, или упражнения для рук и ног, или подавала лекарство.

Однажды солнечным и жарким утром поднялась страшная суматоха. Все как будто куда-то побежали одновременно. Я побежал и увидел дядю Адю на той же кровати, людей вокруг него. С ним что-то делали, а из его рта текла тёмная, почти чёрная жидкость. Тут мне стало действительно страшно.

Опять подъехала машина, из неё вышли высокие белые, с носилками, и дядю Адю увезли.

И я уже сам, по своему опыту понял, что он умер.

Как это – умер?

Он что, исчез? Нет, вот он.

Такой же, но совершенно другой.

Не исчез, но изменился.

И, изменившегося, его уносят куда-то, и он больше никогда не будет здесь, с нами.

Это странно, и непонятно, и главный вопрос:

– Почему?

И на сей вопрос изнутри меня всплывает ответ, совершенно нелогичный, такой же бессмысленный, как слова Симона про «сделаем три шалаша – Тебе, Моисею и Илии»:

– Мы все так вот изменимся и отправимся неведомо куда. И мама, и бабушка, и Кока… И я.

Куда девалось отражение

Время – причина смерти… Зачем сотворено время?

Оно для нас (человеков, а вместе с нами и для всего телесного мира) тоннель из небытия к совершенному бытию – к Свету. Не был – родился во времени (слепой как котёнок) – во времени же прошёл жизнь (страдание от слепоты) и покаяние (прозрение) – увидел Христа – перешёл в жизнь вечную, к Отцу.

Время – плацента. Когда младенец родился, она уже не нужна и истребляется. Но без неё младенец родиться не может.

У меня дома, в гостиной, стоит высокое старинное зеркало. Никто не знает точно, сколько ему лет. Во всяком случае, оно стояло на старой квартире, в бывшей прадедовской гостиной, где по большей части проходило моё детство и где начиналась юность. Сейчас я подойду к нему, к зеркалу, и предстану перед собой в виде немолодого седовласого дяденьки с коротко стриженой бородой и не очень весёлым выражением глаз. А когда-то в этой же покрытой стеклом амальгаме отражался семилетний мальчик, всё ещё в коротких смешных штанишках на лямках, круглоголовый, темноглазый и темноволосый, стриженый «под канадку». Вот он очередной раз с интересом поглядел на себя, погримасничал и убежал в полусумрак гостиной, обрамлённой допотопными буфетами и канделябрами, а оттуда, едва прикрыв дверь, – в светлое легковоздушное пространство, по дорожке между заборами, на привольный лужок, с которого открывается вид на Финский залив, Кронштадт и Толбухин маяк.

А что стало с его изображением в зеркале? Куда девалось оно и куда девались тысячи глаз, носов, рук, фигур, лиц с их особенными, неповторимыми чертами, которые отразились в этой же зеркальной материи за всё время её существования? Где я, тот, с чёлкой и глазами-черносливинами? Ведь мой тогдашний образ отпечатался, получил бытие хотя бы на мгновение – вот здесь, в зеркале, которое сейчас передо мной. Этот образ был, но теперь его нет. Грамматические категории времени. Если убрать время, то он – там. За пределами времени. Там, где нет времени, любое «был» превращается в «есть».

За пределами времени – значит, у Бога. Прямо в Его руках.

Каждое мгновение моей жизни, каждое состояние моего «я», испаряясь отсюда, ускользая от моего сознания и воли, уходит к Богу. И там пребывает до всеобщего конца времён. Когда завершится творение и всё предстанет в окончательном и совершенном виде. И моё окончательное «я» Бог соберёт из всех бесчисленных мгновений, из моих отражений во всевозможных зеркалах и амальгамах временного бытия. И поставит перед собой…

До этого, однако, надо дожить.

Посмотрим, куда побежал тот мальчишка. Вот он покувыркался на мягкой душистой луговой травке, поиграл сам с собой в войнушку (кругом – заплывшие и заросшие остатки траншей времён обороны Ораниенбаумского плацдарма) и теперь торопится обратно. На веранде, пристроенной к дому Екатерины Афанасьевны, уже, наверно, сидят бабушка, Кока, тётя Лёля. На столе громоздится бодрый источник радости: первый в этом году арбуз. 24 июля.

Снова возвращаюсь к моим пожилым родственникам.

В их семье не праздновали дни рождения, а праздновали именины. Это вообще так было принято до революции. День рождения – только в узком кругу, для ближайших родственников, а именины – праздник общественный, для широкого круга родных и друзей. Сие сохранялось всю их жизнь. Поэтому я не могу сейчас вспомнить, когда был день рождения тёти Лёли, а именины накрепко зафиксированы в моём сознании: 24 июля, память святой равноапостольной княгини Ольги, в крещении Елены. Всегда хорошая погода, каникулы, дача, гости… В этот день празднуют именины многие Елены и практически все Ольги, так что я на протяжении всей жизни знал, когда поздравлять ту или иную знакомую Ольгу. Тёплый, хороший день.

Я подбегаю к веранде. Меня зовут к столу. Первые именины тёти Лёли после того, как Аркадия Александровича унесли люди в белом. Тогдашняя мучительная маска за год почти совсем стёрлась с лиц моих близких. Они снова весёлые, родные, тёплые, сидят в предвечернем свете… И кто-то с ними ещё… Против солнца не разглядеть… Неуловимый световой контур. Какая-то крёстнина знакомая? Строгий, скульптурно правильный абрис лица, белый плат, плотно укрывающий шею и плечи. На голове золотой венец с огненным камнем, сверкающим надо лбом…

Святые входят в нашу жизнь незаметно для нас. Они нас знают, а мы-то поначалу их не знаем и не фиксируем их появления – только начинаем вдруг ощущать направляющую силу и защитительное тепло. Святая княгиня Ольга пришла ко мне вот так незаметно: как невидимая гостья на именинах моей любимой тёти Лёли. Потом мимолётно глянула со страничек книжечки стихов Пушкина (серия «Мои первые книжки»; я ужасно полюбил читать её, как только научился читать): «Князь Игорь и Ольга на холме сидят; // Дружина пирует у брега». В шестом классе на уроках истории встретилась как знакомая. Сколько я слышал про неё, читал, а потом, будучи учителем истории, сам рассказывал детям!

И только теперь задумался по-настоящему: кто она такая?

Княгиня Ольга, в крещении Елена

Если записывать факты как в некую формальную справку, то начать надо с того, что Ольга – первая по времени жизни святая Русской земли.

Это многое расставляет по местам в панораме прошлого и настоящего России. Хронологию русских святых открывает женщина: властительница, хозяйка и мать.

Крещение княгини Ольги. Миниатюра Радзивилловской летописи XIII век (?)

Достоверных сведений о её жизни и личности крайне мало, а те, которые обнаруживаются в источниках, зачастую легендарны и противоречивы. Доподлинно не известно время и место её рождения. В «Повести временных лет» (составленной полутора столетиями позже Ольгиного времени) её родиной именуется Пльсков, или Плесков, обычно отождествляемый с нынешним Псковом; в ещё более позднем «Житии» святой княгини Ольги уточняется: село Выбуты близ Пскова. Однако высказываются и другие мнения. Некоторые современные исследователи в летописном Плескове видят Плиснеск на Волыни или даже Болгарскую Плиску. Имя Ольга может быть интерпретировано как скандинавское («варяжское») Elgi, Helga, или как славянское Вольга, Olha. Среди предков Ольги одни источники называют князей и знать – Олега Вещего, Гостомысла, изборских князей. Другие утверждают, что она происходила из семьи дружинника «от языка варяжска». Бытует легенда и о простонародном её происхождении: дочь перевозчика, у переправы на реке Великой она повстречала своего суженого – Игоря. Но этот сюжет выглядит слишком сказочно, чтобы признать его за историческую правду.

То же и с возрастом. Указанная в «Повести временных лет» дата её замужества – 903 год (отсюда пытаются отсчитать и дату рождения, на 10 или 13 лет раньше) – очень сомнительна, так как её единственный сын Святослав родился вряд ли ранее 940 года: согласно Ипатьевской летописи – в 942 году; по описанию современника, греческого писателя Льва Диакона, видевшего его в 971 году, в это время он выглядел лет на тридцать. Если идти путём осторожности, то получится следующая формулировка: вероятнее всего, будущая великая княгиня родилась в первой четверти X века и происходила из той варяго-славянской знати, курганные погребения представителей которой часто встречаются близ Пскова, Изборска, Луги.

Ольга была женой Киевского князя Игоря – в этом нет сомнений. И после его гибели (по Несторовой летописи – 945 год) оказалась во главе Киевского государства. О том, как это случилось, мы располагаем сведениями полулегендарного характера. В «Повести временных лет» после краткого и весьма правдоподобного рассказа о гибели Игоря при попытке повторного сбора дани с древлян, содержится пространное и драматично-сказочное повествование о начале правления Ольги: о сватовстве к ней древлянского князя Мала, о расправе над древлянскими послами и о наказании древлян. Тут Ольга предстаёт как хитроумная и дипломатичная, но и жестокая правительница, сумевшая удержать Киевскую державу от распада и восстановить могущество княжеской власти. Истребление древлянских «лучших мужей» путём закапывания их живьём в ладье и сожжения в бане очень напоминает языческие жертвоприношения. Источники приписывают княгине также установление норм сбора дани и учреждение погостов – центров княжеской администрации – в некоторых областях Древнерусского государства.

Главное же деяние Ольги – принятие крещения и установление тесных контактов с православной Византийской империей.

Ольга – первая персонально и достоверно известная носительница веры Христовой на Руси. (Сведения о более ранних князьях, возможно христианах, Аскольде и Дире – отрывочны и невнятны.)

Как это произошло?

Уверенного ответа на это вопрос мы в источниках не находим.

Из «Повести временных лет» в «Житие», а из него в общественное сознание перекочевала беллетризованная версия. Якобы княгиня, прибыв в Константинополь ко двору императора Константина Багрянородного, настолько пленила его своей красотой и разумностью, что автократор тут же посватался к ней. Не отказав прямо, Ольга ответила, что сначала должна принять веру Христову, и попросила императора быть её восприемником. После же крещения на повторное сватовство ответила, что по канонам Церкви крёстный отец не может вступать в брак с крестницей. Император должен был отступиться. Русская княгиня перехитрила греческого царя.

Это, конечно, занимательная новелла с оттенком бытовой сказки или рыцарского романа. Хотя, как мы знаем, Несторовы предания заслуживают внимательного к себе отношения, и не исключено, что велись переговоры о династическом браке «архонтиссы росов» с кем-нибудь из императорской семьи. Визит Ольги в Константинополь действительно имел место: два её официальных приёма в императорском дворце описаны в сочинении Константина Порфирогенита (Багрянородного) «О церемониях». Год в источнике не указан, но по названным дням недели и числам – среда 9 сентября и воскресенье 18 октября, – а также по упоминанию о сыне Константина Романе как о соправителе, можно предположить, что это произошло в 946 или 957 году. Ряд обстоятельств, в которых мы детально разбираться не будем, указывает на вторую дату как на более вероятную. При этом разные исследователи в разное время предлагали другие годы: 954, 955, 950, 961. Существует и версия двух визитов княгини в Константинополь.

О крещении княгини и о восприемничестве императора в современных событиям византийских источниках ничего не говорится, а ведь такой выгодный для престижа империи факт должен был бы найти в них отражение. Однако при описании приёмов император Константин упоминает о том, что правительницу Руси сопровождал православный пресвитер Григорий. Отсюда следует, что, скорее всего, Ольга приняла крещение раньше, до встречи с императором Константином, а возможно, и до визита в Константинополь. В Киеве в это время существовала по меньшей мере одна православная церковь – Илии Пророка, упомянутая в договоре Игоря с Империей 944 года. Не исключено также крещение княгини в Херсонесе (Корсуни) – ближайшем к Руси центре архиепископии. Впрочем, латинский источник, известный как Продолжатель Регино (возможно, это лично знавший Ольгу епископ Адальберт) утверждает, что «Елена, королева ругов» при Романе, константинопольском императоре, была крещена именно в Константинополе. Ему вторит византийский хронист Иоанн Скилица, писавший, правда, полутора столетиями позже.

Сводя разнобой версий воедино, получаем наиболее вероятный, хотя всё же гипотетический вариант: княгиню крестил в Константинополе в сентябре 957 года патриарх Полиевкт, восприемником был Роман, сын и соправитель Константина. Имя Елена при крещении выбрано неслучайно. Святой покровительницей и образцом для Ольги стала равноапостольная царица Елена, мать императора равноапостольного Константина Великого (IV век), много потрудившаяся ради распространения и утверждения веры Христовой в полуязыческой ещё империи.

После крещения Ольга-Елена постаралась укрепить влияние православия в Киевском государстве. Согласно «Повести временных лет» она уговаривала сына Святослава креститься – правда, безуспешно. Её старший внук Ярополк был, по-видимому, воспитан в православии, а возможно и крещён. Бесспорно, ею были заложены основы того Крещения Руси, которое осуществил другой её внук, Владимир.

О прочих событиях её правления известно очень мало. Примечателен основной факт: Ольга оставалась реальной правительницей огромной, сложной и пока ещё необустроенной державы на протяжении долгих лет, даже и при взрослом сыне Святославе, до самой своей смерти.

Почитание Ольги-Елены как святой в Русской церкви имело место уже в конце X – начале XI века, о чём свидетельствуют упоминания о перенесении её мощей в церковь. К концу того же столетия восходят древнейшие житийные повествования о ней, в частности рассказы об исцелениях у её гроба. Общецерковная канонизация состоялась, по-видимому, в первой половине XIII века; впрочем, документов об этом нет. Ко времени поместных соборов Русской церкви середины XVI века (так называемых Макарьевских) почитание княгини Ольги-Елены в лике равноапостольных уже предстаёт давно сложившимся.

Прозрение слепых

А теперь попробуем осмыслить суховатые факты.

Княгиня, равная апостолам.

А почему равная?

Что, собственно, произошло такого всеобщецерковно значимого вследствие крещения и дальнейшего правления Ольги? Она сама уверовала во Христа – несомненно. Но за сим не последовало торжество истинной веры не только по всей Руси, но даже в ближайшем окружении княгини. Её сын Святослав и почти вся его дружина – военно-административная элита общества – остались в язычестве, да ещё каком, вплоть до человеческих жертвоприношений. О рядовом населении нечего и говорить: в ростовских или смоленских дебрях из каждой тысячи «людин» и «смердов» 999 даже не слыхали имени Христова. Крещение Руси как народа начнётся (именно начнётся, а не совершится) только при внуке Владимире, через двадцать лет после княгининой смерти. Со всем тем она вот уже тысячу лет как равноапостольная, притом вполне народная святая.

Можно, конечно, предположить, что тут не обошлось без патриотической параллели: там, в Новом Риме, в Царьграде – равноапостольные царь Константин и его мать царица Елена; у нас, на Руси – свои равноапостольные: князь Владимир и его бабка княгиня Ольга. Но источники указывают на то, что почитание Ольги как святой сложилось раньше, чем почитание её внука. Оно, это почитание, уходит корнями в те времена, когда письменность на Руси ещё не имела распространения. Значит, Ольга произвела такое впечатление на своих современников, что те передали его в рассказах детям, внукам, правнукам… И до праправнуков оно дошло уже в виде предания о великой и удивительной жене, «мудрейшей всех человек» – как характеризует Ольгу летописец Нестор, годящийся ей именно в праправнуки.

Что же поразило современников?

Думаю, вот что.

Освобождение от предопределённости «социальных ролей» – то есть от власти мира сего.

Невозможное становится возможным, и небывалое совершается.

Человеческая среда, в которой Ольга родилась, росла, жила всю жизнь, разделялась на две части. Одна часть – те, которые тяжким повседневным трудом добывали у немилостивой и скудной природы всё, необходимое для жизни. Другая часть – те, которые в постоянных войнах и путём всяческого насилия обусловливали непрерывную работу первых. Первые – обитатели лесов и болот, пахари подсек и поозёрий, труженики деревянных сох и мотыг, рыбаки, охотники, бортники, кузнецы и берестянщики, жители курных безоконных землянок. Они – масса. Вторые – путешественники и воины, от пелёнок наученные убивать в бою себе подобных, свирепые, смелые, предприимчивые, безжалостные – элита общества. Для тех и для других основа бытия – физическая мужская сила. Общество полного доминирования мужских ролей. Что здесь полагается женщине? Обслуживать домашнее хозяйство, производить и выращивать потомство. При полной противоположности функций мужчин женские роли в обеих частях общества одинаковы.

Откуда бы ни происходила Ольга, из княжеской ли семьи или из простонародья, её жизненный путь был предначертан со стопроцентной вероятностью. Вот этой маленькой девочке с голубыми удивлёнными глазёнками и чудными золотистыми волосиками предстоит подрасти, быть выданной замуж, провести жизнь в закопчённых бревенчатых стенах (княжеских ли хором, смердьей ли землянки), родить столько детей, сколько сможет, вынянчить, выпестовать тех, кого не отнимет ранняя смерть… Для чего? Для того чтобы сыновья надорвались на тяжкой работе или чтобы им проломили головы в битве. И чтобы дочери вышли замуж и родили столько детей, сколько смогут, рано состарились и ушли путём земли… И так далее, до бесконечности.

И вот – та Ольга, какую мы знаем.

Вот она вступает под пестроцветные своды царьградского чертога. За ней – сонм прекраснейших жён, родственниц и прислужниц, они в строгом порядке следуют одна за другою. Ещё далее идут представители подвластных ей князей, могучие мужи; за ними – киевские торговые люди. Вот шествие замирает: Ольга останавливается на пороге Магнавры; ей задаёт церемониальные вопросы логофет дрома, и она отвечает на них точно и с достоинством. И снова всё в движении: она в сопровождении свиты проходит через Анадендрарий, триклин кандидатов и тот триклин, в котором стоит балдахин и производятся магистры, через Онопод и Золотую руку, или портик Августея, и отдыхает в Скилах. Вновь поднявшись, ступает через апсиду, крытый ипподром, триклин Юстиниана, Лавсаик, Трипетон в Кенургий и садится там на уготованное ей место. И является царь Нового Рима, автократор и василевс ромеев[4], и беседует с ней…

Это описание, взятое из книги императора Константина Порфирогенита «О церемониях», и сейчас читается как сказка. А что могли чувствовать современники?

Здесь невероятны не символы власти и признаки роскоши. Невероятно то, что это всё – о женщине. И то, что через неё чернозёмы, глины, водно-кровавые потоки Руси озаряются тысячелетним сиянием Христианского царства.

Ведь вот в чём смысл империи: соединённым усилием племён и поколений вырваться из обыденного круговорота смерти, воздвигнуть на земле образ Царства Небесного.

В истории Империи ромеев (Византии) были жёны, облечённые высшей властью: императрицы Пульхерия, Феодора, Ирина. Однако ж первые две не правили, а лишь оказывали влияние на государственные дела в качестве помощниц и заместительниц (Пульхерия при брате Аркадии, Феодора при муже Юстиниане); третья же хоть и властвовала, но недолго, урывками, не слишком удачно, и в итоге была свергнута. Примерно то же можно сказать обо всех женщинах в европейской, ближневосточной и русской истории, достигавших вершин социальной иерархии, по крайней мере до XVI века, до Нового времени. Если они и властвовали, то либо от имени своих мужей или сыновей, либо же их правление оказывалось неуспешным, смутным и недолгим. И это не потому, что жёны хуже мужей приспособлены к делам управления, а потому, что властвовать обществом, скреплённым физической мужской силой, силой пахарей и воинов, женщине невозможно.

Правление Ольги продолжалось около четверти столетия. Причём оказалось очень успешным. Именно за эти 25 лет Русь из конгломерата земель, связанных только оковами вооружённого сбора дани, превратилась в государство с некоторой (хотя ещё, конечно, примитивной) внутренней структурой. Правление это вызывало уважение не только у подвластного люда, но и у внешнеполитических партнёров. Об Ольге почтительно отзываются и Константин, и Адальберт, и никто не именует её эпоху бабьим царством, как обозвал самодержавство императрицы Ирины безымянный франк, автор Лоршских анналов.

Более того: правление Ольги – последовательность чудес. Хромые ходят, умершие воскресают, и сила в немощи совершается.

Начало – при самых скверных обстоятельствах, какие только можно себе представить. Гибель Игоря и части его дружины означала исчезновение той единственной скрепы, на коей держалось утлое единство Руси. Рассказ о сватовстве Мала и о расправе с древлянами воспринимается нынешним читателем как занимательная повесть в стилистике триллера. Но в реальности это был для Руси танец на лезвии между бытием и небытием.

Замужество (в системе того времени) – подвластность.

«Се князя рускаго убихомъ, поимемъ жену его Олгу за князь свой Малъ, и Святослава, и створимъ ему, якоже хощемъ»[5].

Власть князя Мала (то есть стоящих за ним беловолосых древлянских старцев) – власть племенных обычаев, родовых законов и духов предков. Это неминуемый распад на родоплеменные единицы и возвращение жизненных сил в леса, болота, к русалкам и лешим. Осуществится сей брак – и не будет Руси со всей её историей и культурой, не будет России, а будут древляне и кривичи, радимичи и волыняне, либо постепенно уходящие в небытие, либо обращаемые в рабство усилившимися соседями. И Ольге нечего противопоставить этой перспективе: у неё нет войск, потому что она сама – не воин.

Ольга побеждает древлян. Совершается чудо.

Коли она победила, то кто-то ей в этом помог. Этим кем-то мог быть только собирательный «муж силы»: сообщество воинов, то, что осталось от Игоревой дружины. Два имени этого обобщённого образа названы в Несторовой летописи: Асмуд и Свенельд. Да и третье: сын Ольги и Игоря Святослав; он скоро повзрослеет и продолжит традиции предков-варягов. Ольга неминуемо теперь должна оказаться под их и (или) его властью. Принять дружинные законы и правила. Вместо русалок и леших принести кровавые жертвы Перуну, Тору и прочим жестоким богам-убийцам. Ну а когда воинственные мужи сложат головы в дальних и ближних походах и кровь всех жертв вытечет на землю – Русь исчезнет, и останется всё та же унылая бесконечность лесов, болот, курных землянок и деревянных мотыг.

Ольга побеждает своё собственное окружение и вопреки логике эпохи подчиняет себе сильных и воинственных мужей. Совершается второе чудо.

Третье чудо – самое главное. Осуществление веры.

Откуда и как могла родиться в Ольге вера во Христа? Это совершенно непонятно. Всё, что мы знаем или можем предполагать об условиях её воспитания, о её социальном окружении, – исключает или, по крайней мере, минимизирует такую возможность. Кругом царство смерти – и вдруг уверенность в вечной жизни. Точно так же невозможно понять, как Андрей, рыбак из Вифсаиды, стал учителем и источником света для многих тысяч людей, живущих в разных странах и говорящих на разных языках. И вот чудо происходит – и «Андрей учит в Синопии», и Ольга в сопровождении почтительной свиты шествует по залам и переходам Царьградского дворца от крещальной купели в блистательный Хрисотриклин.

Конечно, эти чудеса совершились не без поддержки внешних обстоятельств, на которые укажет любой историк. Разумеется, в Киеве существовала христианская община и имелась некоторая группировка сторонников сближения с Византией. Замечены христиане и в составе дружин Игоря и Святослава; впрочем, их было так немного, что в 971 году, после поражения, понесённого от императорских войск на Дунае, Святославовы дружинники-язычники взяли и принесли своих соратников-христиан в жертву воинским богам. Что же касается Киева… Что он представлял собой к началу правления Ольги? Перевалочная пристань и верфь на варяжских торгово-военных путях, небольшая деревянная крепость площадью в несколько гектаров, и при ней посад, который в принятой ныне терминологии можно назвать населённым пунктом сельского типа. Ни одной постройки из камня или кирпича – или, может быть, одна: смутно упоминаемый в летописи каменный княжий терем «над горой», из коего Ольга наблюдала за шествием древлянских послов. Население исчисляется вряд ли более чем четырёхзначным числом. Количество христиан – от силы несколько сотен. Даже если за Ольгу стояла половина населения «матери городов русских», то этого было совершенно недостаточно, чтобы противоборствовать с профессиональной княжеской дружиной, не говоря уж обо всех языческих племенах тогдашней Руси. Киевские христиане и им сочувствующие могли быть для Ольги опорой моральной, но не военно-политической.

Ольга осуществила своё главное историческое деяние не с позиции силы, а против силы. Если не в одиночку, то при содействии лишь ничтожно малой группы соратников. В противоборстве с огромной массой пассивных или агрессивных противников.

Как малое может одолеть огромное?

«Мал бех в братии моей и юнший в дому отца моего…

Руце мои сотвористе орган, персты мои составиша псалтирь…» (Псал. 151:1–2)

Чудо в текущем времени кажется случайностью, в прошлом – закономерностью. На самом деле, Бог просто берёт за руку и ведёт. Правда, это очень страшно, когда тебя берёт за руку такой большой. Главное – не побояться.

Ольга не побоялась.

Вот это и изумило всех.

Ольгино крещение было для Руси первым шагом Симона по водам: поверить трудно, но не верить уже невозможно.

Это как слепой, исцелённый Христом, на вопрос, видит ли что, «взглянув, сказал: вижу проходящих людей, как деревья» (Мк. 8:24). И лишь после повторного целительного возложения рук стал видеть ясно.

Повторное возложение рук совершилось при Владимире.

Владимир беседует с философом. Миниатюра Радзивилловской летописи. XIII век (?)

Князь Владимир, в крещении Василий

Всякий школьник, даже двоечник, знает, что при Владимире было Крещение Руси. В былинном предании он – князь Красно Солнышко, древнерусский аналог короля Артура и Карла Великого, коему служат богатыри. Между тем достоверных сведений о великом равноапостольном князе сохранилось немного, и биография его воссоздаётся отрывочно и с трудом. Основные источники, из которых мы черпаем информацию о его жизни, – это «Повесть временных лет» и несколько житийных повествований, составленных в XII веке, но, по всей вероятности, восходящих к общему прототипу, сложившемуся столетием раньше. Владимир, «киевский каган», «хакан русов», обрёл известность в тогдашнем «цивилизованном мире», поэтому отрывочные сведения о нём содержатся в латинских текстах (послание архиепископа Бруно королю Германии Генриху II, хроника Титмара Мерзебургского), в греко-византийской хронике Иоанна Скилицы, в арабоязычных памятниках (хроника Яхьи Антиохийского, сочинения Абу Шоджи ар-Рудравери), в армянской хронике Степаноса Таронеци. Все эти иностранные источники относятся к XI веку; самый ранний из них – послание Бруно, датируемое 1008 годом. Притом, однако, наши информаторы иногда противоречат друг другу, иногда недостаточно ясно изъясняются, иногда их рассказы допускают различные интерпретации.

Крещение князя Владимира. Миниатюра Радзивилловской летописи XIII век (?)

Если из сложного переплетения сведений о Владимире выделить то, что не вызывает сомнений, то получится нижеследующая краткая биография.

Владимир был сыном (не старшим, а, скорее всего, вторым) князя Святослава, внуком Игоря и Ольги. После гибели Святослава (972 год) некоторое время княжил в Новгороде. Затем оказался втянут в борьбу со своим старшим братом Ярополком, князем Киевским, вначале бежал из Новгорода в Норвегию, но, вернувшись с варяжской дружиной, одержал победу и занял Киевский престол, причём Ярополк погиб. Правление Владимира в объединённом Русском государстве было длительным и успешным (об успешности свидетельствует, в частности, то, что в некоторых источниках он именуется каганом – этот титул носили правители великих тюркских государственных объединений, своего рода оседло-кочевнических империй).

Утвердившись у власти, Владимир вмешался в византийские распри: поддержал императоров-братьев Василия и Константина в борьбе против мятежного военачальника Варды Фоки. Примерно в это же время он завоевал греческий город Херсонес (Корсунь), женился на сестре императоров царевне Анне, и, главное – совершил великую религиозную реформу: крестился сам, крестил дружину, крестил жителей Киева и некоторых других городов. Как произошли эти события, какова их последовательность и взаимосвязь – однозначно установить не удаётся. Можно только утверждать, что они укладываются в трёхлетний промежуток времени от 987 до 989 года. После Крещения начинается строительство церквей в Киеве и в других городах Руси, распространение (иногда принудительное) христианской веры среди населения. Во все последующие годы Владимир предстаёт надёжным защитником православной веры и организатором русской церкви.

До Крещения (а возможно, и после) у Владимира было множество наложниц и несколько жён. В источниках упоминаются пять жён (или наложниц), от которых у князя были сыновья; правда, по имени названы только две из них – полоцкая княжна Рогнеда и византийская царевна Анна. Остальные обозначены по происхождению: «чехиня», «грекиня», «болгарыня». В различных источниках также упомянуты (по именам) двенадцать сыновей Владимира и четыре дочери.

Умер Владимир 15 июля 1015 года.

Это – несомненно. Все остальные историко-биографические факты неясно вырисовываются в историческом тумане.

Неясность первая: время рождения крестителя Руси.

Все источники сходятся на том, что ко времени смерти он был в преклонных летах. «Летописец Переяславля Суздальского», источник XIII века, единственный из всех называет его точный возраст – 73 года, но это сообщение не вяжется со всей древнерусской хронологией X – начала XI века. Ведь тогда получается, что он родился в 941 или 942 году, а этим временем обычно датируют рождение его отца Святослава! Если исходить из хронологии «Повести временных лет», то вероятная дата рождения Владимира определяется следующим образом. Известно, что к началу борьбы за единовластие над Русью (977 год) у Владимира уже был сын Вышеслав; с другой стороны, отцу Владимира Святославу во время переговоров с Византийским императором Иоанном Цимисхием в 971 году, по словам Льва Диакона, было около тридцати лет. Отсюда можно сделать вывод, что Владимир родился, скорее всего, между 958 и 961 годами. Значит, ко времени смерти ему было 54–57 лет. Можно ли этот возраст назвать преклонным? Глядя на себя в зеркало (мне 57 лет), хочу ответить: «Едва ли!» Впрочем, если сравнить с длительностью жизни большинства древнерусских князей, то пожалуй…

Матерью нашего героя Несторова летопись называет Малушу, ключницу княгини Ольги, родом из Любеча. Брат Малуши Добрыня в дальнейшем станет одним из ближайших помощников и сподвижников Владимира.

Борьба с Ярополком и вокняжение Владимира в Киеве тоже датируются по-разному. В «Повести временных лет» указан 980 год, в некоторых других источниках это событие упоминается под 978 годом. Походу на Киев, по-видимому, предшествовал захват Полоцка, центра самостоятельного восточнославянского княжества. Согласно письменным источникам Полоцк подвергся разорению, князь Рогволод и его сыновья убиты, а дочь Рогнеду Владимир взял себе в жёны. Данные археологических раскопок показали следы большого пожара на территории древнего Полоцка в слое, датируемом второй половиной X века, что подтверждает летописный рассказ. За этим последовали поход на Киев, поражение и бегство Ярополка, приглашение его на переговоры и изменническое убийство, описанное в «Повести временных лет».

Если летописная хронология верна, то сыновья Святослава были в это время ещё очень юны: им исполнилось лишь по семнадцать-двадцать лет. Жестокость и коварство несвойственны юности. Так что снимем с мальчишек долю ответственности и постановим, что их действиями, скорее всего, руководили старшие советники. При Владимире таковыми могли быть его уй, то есть дядя по матери, Добрыня, упомянутый в летописном рассказе воевода Блуд (говорящее имя!) и начальники варяжской дружины (убийство Ярополка, согласно тому же источнику, было совершено варягами).

Едва утвердившись на киевском княжении, не оставляя традиционных для князя военно-грабительских походов, Владимир приступает к делу вовсе не княжескому. Говоря нынешним языком, осуществляет религиозную реформу. Что его заставило войти во святая святых общественной жизни, в тот чулан, куда предпочитала не заглядывать даже бесстрашная Ольга? Тут сплелись два мотива: очевидно, назревшая необходимость централизации власти обострила личные переживания. Совсем недавно на его глазах и при его вольном или невольном участии был зарезан его брат. Другой брат, мальчишка, погиб ещё раньше в междоусобной борьбе. Каковы бы ни были отношения между Владимиром и его братьями, пролитие родной крови не могло не привести в движение маятник страха и совести.

Нужен был прыжок, навсегда избавляющий от страха смерти. Нужно было очищение от проклятия братоубийства.

Поначалу надежда была возложена на разноликих и разноплеменных языческих богов – как будто бы Владимир стремился заручиться поддержкой сразу всех сил, управляющих миром. Нестор сообщает, что князь «постави кумиры на холъму внѣ двора теремнаго: Перуна деревяна, а голова его серебряна, а усъ золот, и Хоръса, и Дажьбога, и Стрибога и Сѣмарьгла, и Мокошь. И жряхут имъ, наричуще богы»[6] (то есть приносят им жертвы, называя богами). Современные исследователи усматривают в этом попытку создать обязательный для всеобщего поклонения пантеон богов, в котором главенство принадлежит божествам царского и военно-дружинного типа: Перун, Даждьбог, Стрибог наделяются в источниках признаками военной власти. Но характерно присутствие в этом круге женообразной Мокоши, ираноязычного Хорса и вовсе загадочного Семаргла.

Во время археологических раскопок в 1975 году в Киеве вблизи от фундаментов Десятинной церкви была обнаружена площадка, вымощенная камнем, с остатками кострищ и шести врытых в землю брёвен – возможно идолов (ещё один пример того, как археология материализует Несторовы предания). Не на этом ли месте боги требовали жертв, в том числе и человеческих? Попытки таких жутковатых актов были: убийство христиан Феодора Варяга и его сына Иоанна описано тем же Нестором. Очевидно имели место и другие гонения на христиан: во всяком случае, Феодор Варяг «дѣржаше вѣру в тайнѣ»; надо полагать, что и другие христиане вынуждены были таиться.

Кровожадный правитель во главе растущей державы, кровавые жертвоприношения устрашающим божествам… Казалось бы, полная гармония зла.

Освящение церкви Богородицы (Десятинной). Миниатюра Радзивилловской летописи. XIII век (?)

Прыжок над пропастью

И тут – не проходит и семи лет – Владимир совершает крутой поворот. Конечно, мотивы его нам понятны… Ибо вычитаны из книг. И спору нет, языческие культы, первобытные, нецивилизованные, несвязанные органично между собой, не могли утолить духовную жажду князя и удовлетворить централизаторские потребности власти. И всё-таки как объяснить то, что произошло в душе потомственного воина, воспитанного в среде варягов – головорезов и кровопийц?

Превращение гонителя в апостола есть чудо – такое же, как совершившееся с Савлом.

Но всякое чудо продумано и подготовлено Богом.

В «Повести временных лет» содержится пространный рассказ о «выборе веры». И вот исходный пункт поиска: «Да аще кто, дѣеть, в нашю вѣру ступить, то паки, умеръ, станеть, и не умрети ему в вѣки»[7]. «Кто нашу веру примет, тот хоть и умрёт – воскреснет, и больше не умрёт никогда». Жажда вечной жизни. Владимир слишком хорошо – с детства – знал, что такое смерть. «Выбор веры» был поиском воскресения и бессмертия. И не только для себя, а для тех, кто рядом с ним и кто под его властью.

Сведения об исламе, иудаизме, латинском и греческом христианстве князь долго и тщательно собирал. Источники информации – соседние государства: мусульманская Волжская Булгария; иудейская Хазария (оставшиеся от неё обломки); латино-саксонская империя Оттонов; греко-византийское царство.

С иудеями разобраться оказалось проще всего. Решающим оказался вопрос, поставленный князем перед хазарскими иудеями: «Где есть земля ваша?» И ответ: «Разъгнѣвалъся Богъ на отци наши и расточи ны по странам, и предана бысть земля наша хрестьяномъ». Отец Владимира Святослав сокрушил Хазарию – единственное за тысячу лет государство, в котором иудаизм был главенствующей религией. А Иерусалим у евреев отнял Бог за грехи. Иудаизм бесперспективен.

В Булгарию, Германию и в Царьград были отправлены «мужи княжьи», дабы удостоверили, какая вера лучше. По их возвращении собран совет «бояр и старцев», то есть руководства города Киева и княжеской дружины. Послы доложили: «Ходихомъ первое в Болгары и смотрихомъ, како ся кланяють въ храминѣ, рекше в ропатѣ (мечети. – А. И.-Г.), стояще бес пояса: и поклонивься, сядет и глядить сѣмо и овамо, акы бѣшенъ, и нѣсть веселия у нихъ, но печаль и смрадъ великъ». В булгарском молении не открываются двери вечной радости, не ложится душа в ладони Спасителя, и это чувствуют несентиментальные мужи, и резюмируют: «Нѣсть добръ законъ ихъ». «И придохомъ в Нѣмцѣ и видихомъ службу творяща, а красоты не видихомъ никоеяже»[8]. Западное усечённое христианство, лишённое гармонии тела и духа, не манит их.

Данные письменных источников в общем подтверждают факт поисков религиозного союза с исламскими государствами (Волжская Булгария, Хорезм) и с латинским миром через контакты с германским императором Оттоном I. Однако окончательный выбор был сделан в пользу принятия христианства в его греко-православной версии, из Константинополя:

«И придохом же въ Грѣкы, и ведоша ны, идеже служать Богу своему, и не свѣмы, на небеси ли есмы были, или на землѣ: нѣсть бо на земли такого вида или красоты такоя, недоумѣемь бо сказати. Токмо то вѣмы, яко онъдѣ Богъ съ человѣкы пребываеть, и есть служба ихъ паче всих странъ». Повели греки послов в церковь, туда, где служат они Богу своему, и послы изумились, и не знали, на земли ли они ещё, или уже на небе. (Вспомним Ольгу на пороге Магнавры.) «Ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах». Бояре добавили к сказанному послами: «Аще лихъ бы законъ грѣчкый, то не бы баба твоя Олга прияла кресщения, яже бѣ мудрѣйши всих человѣкъ». Если бы плох был закон греческий, то не приняла бы бабка твоя Ольга крещения, а была она мудрейшей из всех людей[9].

Решение было принято.

Конкретные обстоятельства крещения князя, его дружины и стольного города в источниках изложены противоречиво и до сих пор вызывают споры. Наиболее вероятная последовательность событий такова. В 987 году императоры Василий и Константин обратились к Владимиру за помощью в борьбе с Вардой Фокой. К этому времени Владимир уже совершил выбор веры и охотно пошёл на сближение с православными царями, поставив, однако, условием женитьбу на их сестре. Для совершения законного брака необходимо было креститься, и Владимир принял крещение: по утверждению Нестора, в 988 году в Херсонесе (Корсуни), по мнению многих историков, в начале того же года в Киеве. В имени, данном князю при крещении, заключена политическая программа: Василий – имя одного из тогдашних византийских императоров-соправителей – в переводе в греческого значит «царь». Так правитель Руси подчёркивал свое равенство с православными царями Константинополя. За этим последовало крещение дружины и киевлян (среди последних, по-видимому, было уже немало явных и тайных христиан) и низвержение языческих идолов. Задержка с отправкой царевны Анны к своему суженому вызвала военный конфликт – поход Владимира на Корсунь и захват этого крупного греческого города. После приезда Анны и церковного венчания с ней Корсунь был возвращён грекам. В следующем 990 году Владимир принудил к крещению второй по значению город Руси – Новгород: туда был направлен Добрыня с войском.

Вероятно, в 988 году была учреждена Киевская митрополия (или архиепископия) под омофором Константинопольского патриарха (некоторые исследователи, правда, считают, что она первоначально была связана с Болгарским Охридским патриархатом). Первым митрополитом Киевским традиционно считается святитель Михаил, уроженец Сирии, хотя существуют и иные версии. Началось строительство церквей на местах языческих святилищ. В Киеве в 989–996 годах византийскими мастерами была возведена каменно-кирпичная церковь Богородицы (скорое всего, Успения), на строительство и содержание которой князь выделил десятую часть своих доходов – отсюда название Десятинная. Эта церковь оставалась главным соборным храмом Руси до постройки Софии Киевской.

Что такое церковь посреди Владимировой державы? Это Богородица в белых одеждах, выводящая умытых и обновлённых человечков от земного перегноя и болотной тины в небо.

Русь стала православной, конечно, не сразу и не вся. Распространение и утверждение православия на русских землях началось задолго до Владимира и продолжалось столетия после его смерти. Но решительный и бесповоротный шаг к свету Христову был сделан именно им, его неукротимой волей.

Нестор Летописец обладал удивительным талантом – в кратких описаниях деяний создавать объёмные, живые образы своих персонажей. Креститель Руси явлен нам во многообразии черт своей могучей личности. О нём рассказано больше, чем обо всех его предшественниках, вместе взятых. Это не удивительно: время рождения Нестора – примерно сороковые годы XI века, а это значит, что если не его родители, то бабушки и дедушки жили во времена Владимира и вполне могли знать князя лично. Впечатления, пересказанные мальчику или юноше, перекочевали потом в летопись.

Нестор не скрывает противоречий и тёмных сторон личности князя. Он порой даже намеренно подчёркивает их. Вот Владимир неумолимо жесток: захватив Полоцк, убивает князя Рогволода и его сыновей, а дочь насильно берёт себе в жёны. Вот лжив и коварен – в истории с предательским убиением Ярополка (хотя часть вины, как мы знаем, лежит на варягах и воеводе Блуде). Языческая реформа молодого князя оборачивается человеческим жертвоприношением – убийством христиан Феодора Варяга и сына его Иоанна. О любострастии Владимира, о его жёнах и бесчисленных наложницах Нестор пишет с особым нажимом: «И бѣ несытъ блуда, и приводя к себѣ мужьскыя жены и дѣвици растляя». Начинает казаться, что на княжеском столе в Киеве воссело чудовище, злодей, новый Навуходоносор. Тем поразительнее то чудо, которое происходит с ним при выборе веры перед крещением. Тут перед нами другой человек… Нет, вернее: тот же и другой. По-старому непреклонен, но по-новому разумен; по-старому одержим, но по-новому искушён.

И опять главный мотив – смерть и её преодоление в посмертной судьбе. Вот православный «философ»-проповедник в конце изложения веры показывает князю «запону», то есть некую ткань с изображением, «на нейже бѣ написано судище Господне, показываше же ему одесную праведныа въ весели предъидуща в рай, а ошуюю – грѣшныа, идущих въ муку». И Владимир, вздохнув, говорит: «Добро сим одесную, горе же сим ошуюю»[10]

О культурном, политическом, духовном значении крещения Руси мы распространяться не будем. Начало каменного строительства и зарождение изобразительного искусства, распространение письменности и книжности, появление государственного законодательства, а самое главное – формирование русской духовности, закладка того фундамента, на котором выстроен русский мир, – вот то основное, чем мы обязаны князю Владимиру. Перед этими плодами его деятельности теряют всякое значение рассуждения о его жестокости, коварстве, любострастии. Никто из людей не без греха, но кто из грешников может положить на противоположную чашу весов столько великих заслуг перед Богом и человечеством, как Владимир?

Отметим, однако, некий мотив его поступка, почти неслышный сегодня, сквозь шум десяти столетий.

Принимая крещение, Владимир рисковал всем: не только властью, но жизнью – своей и всего своего семейства и рода.

Автор «Повести временных лет» представляет нам решение князя, бояр и старцев как единогласное, единомышленное. Но в реальности так быть не могло. Не прошло и десятилетия после убиения Ярополка и киевских мучеников. Живы ещё были ветераны Святославовой дружины, принесшие своих соратников-христиан в жертву Перуну. Наверняка кто-то из них присутствовал в «совете бояр и старцев», наверняка у них имелись сторонники в дружине и в стольном городе. А за стенами крохотной столицы шумело языческое море. Идя к крещальной купели, Владимир ступал по дощечке над пропастью: любой неверно рассчитанный шаг – и гибель.

И тут опять включают свет, идущий из глубины, и мы видим

Скалистый белый мыс – снова тот самый, с руинами и колоннами, где недавно стоял апостол Андрей.

Судя по всему, только что тут прошла группа экскурсантов: отдалённый интеллигентный гомон ещё слышен на фоне морского шуршания и вздохов ветра. К этой смеси звуков присоединяется нечто новое: весёлый топот ног в лёгких туфельках или сандалиях. В известный нам дверной проём вбегает девочка в светленьком платьице и гольфиках; быстро прячется, присев за блоками каменной кладки. За ней тем же путём в наше пространство врываются двое мальчишек: один белобрысый, другой тёмненький как цыган. Им всем лет по десять-двенадцать. Оба мальчишки в коротких штанах и летних рубашонках.

Белобрысый. Она сюда точно припрыгала.

Темноволосый. Поищем.

Белобрысый. Олька, вылезай! Чур-чура! Кончай уже. Мы не играем.

Темноволосый. Пора идти, а то НинСе звала, ругаться будет.

Белобрысый. Вижу! Ха! Вон косички торчат!

Темноволосый. Вылезай, креветка!

Белобрысый. Тащи её, Володька! (Пытается ухватить торчащий из-за камня хвостик с ленточкой.)

Девочка (появляется из укрытия). Отстань!

Темноволосый. Олька-долька, станцуй нам польку!

Девочка. Никакая я вам не Олька-долька. Я – Олик-кролик. А ты – Андрей, дым из ноздрей.

Темноволосый. Сама ты… Знаешь кто!

Белобрысый. Хватит вам. Идти пора.

Девочка. Неохота. Тут интересно.

Белобрысый. Говорю, НинСе ругается. Автобус через десять минут будет.

Девочка. Успеем.

Темноволосый. Смотри: это вон там вон Владимир крестился, где церковь.

Девочка. Что за Владимир? Володька, что ли?

Темноволосый. Ты чего, совсем? Князь крестился, Красно Солнышко. Тётка из музея рассказывала.

Девочка. Глянь, вон ящерка побежала!

Белобрысый. Какая ящерка?

Девочка. Да вон, вон… Там спряталась… Куда делась?

Увлекшись поисками ящерицы, дети не замечают, как свет становится мягким, предвечерним. И удлинённые тени камней и колонн, переплетаясь, срастаются в стены и черепичные кровли, над которыми возвышается купол византийской базилики.

Двери базилики распахиваются, доносится отдалённое пение хора. Появляется процессия: люди в длинных пестроцветных одеждах. Две фигуры отделяются от этой процессии и как бы по воздуху переносятся на площадку, где возятся, охотясь за зверушкой, дети. Фигура первая: мужчина лет тридцати, рослый, могучего сложения, чего не может скрыть долгополое белое одеяние. Оно вроде рубахи или стихаря, окаймлено по подолу, обшлагам и вороту широкой золототканой каймой. Узорчатый пояс. На голове шапка пурпурного бархата с золотым обручем. Стальные зрачки и нахмуренные брови контрастируют с мягкой русой бородой и длинными усами. В шаге за ним – женская фигура, знакомая нам уже: строгий абрис лица, белый плат, укрывающий шею и плечи; золотой венец с камнем, сверкающим надо лбом.

Девочка (увидела их раньше, чем мальчишки). Ой, что это!

Темноволосый. Где? Ух ты!

Белобрысый. Вот это да-а…

Темноволосый. Это же Владимир! Князь! (Укрывается за камнем.)

Девочка (прячась за спину Белобрысого, пищит). Ой-ой-ой…

Князь Владимир. Не бойтесь. Мне интересно посмотреть на вас. Взгляни-ка, что они тут делали! Поймали ящерку! Похожи на моих, только одеты немного по-другому. Правда, княгиня?

Княгиня Ольга. Они явились на свет через тысячу лет после твоего рождения. И знаешь, почему они тут? Потому что они крещёные.

Князь Владимир. Поэтому они и похожи на нас. Послушай, мальчуган: твоё имя Владимир, и моё – тоже. Подойди, не бойся.

Белобрысый мальчишка. Вы… Вы князь Владимир Красно Солнышко?

Князь Владимир. Ну уж, солнышко… Куда там. Но князь, это верно.

Девочка (высовываясь). А вы, тётенька, княгиня Ольга? Ой!

Княгиня Ольга. Конечно, милая.

Девочка. Вы настоящая?

Княгиня Ольга. Самая настоящая, какая только бывает. Да ведь и ты настоящая Ольга. Можешь меня потрогать.

Девочка (берёт в руку край Ольгиного платка). Как интересно!

Княгиня Ольга. И мне интересно!

Князь Владимир. Смотри, княгиня, они настоящие.

Княгиня Ольга. Потому что в них есть вера. Хотя они сами ещё не знают об этом.

Князь Владимир. Когда-нибудь узнают. Хотя их будут всячески разубеждать. Но они смогут победить его.

Княгиня Ольга. Смогут. Это наши дети.

Темноволосый мальчишка (из-за камня). Кого победить?

Князь Владимир. А ты, боец, что ты таишься? Ты – Андрей. Твой друг, Первозванный апостол, скоро придёт к тебе и даст оружие, которое разит без промаха.

Темноволосый. Меч-кладенец, что ли?

Князь Владимир. Вроде того.

Темноволосый. Так это в сказке…

Князь Владимир. Какие уж тут сказки! Вся твоя жизнь будет – война. И только в последний миг по вере твоей Бог даст тебе победу.

Белобрысый. А кого победить-то?

Княгиня Ольга. Они ничего не знают! Бедные мои, вам трудно живётся.

Темноволосый. Нет, хорошо!

Белобрысый. Чего трудно? Нормально!

Князь Владимир. Не знаете вы, как трудно будет вам победить дракона.

Темноволосый. Кого?

Белобрысый. Какого дракона?

Князь Владимир. Надо победить дракона.

Княгиня Ольга. Вы должны! Иначе…

Последние слова тонут в шуме разбуянившегося моря. Сотканные из теней стены и крыши растворяются в вечернем воздухе. Владимир и Ольга поднимаются над каменистым полом площадки и замирают в виде двух иконописных изображений, закреплённых на руинах древних стен. Мы как-то не заметили в самом начале эти две иконы, поставленные по обе стороны от дверного проёма.

Девочка. Что это было?

Темноволосый. Не знаю.

Белобрысый. Скоро стемнеет! Пора отсюда.

Темноволосый. Побежали!

Всё исчезло.

Письмо с магнитом

В детях есть тяга к Богу и Церкви. Потом она пропадает. А в период бантиков и коротких штанишек непринуждённо входят в душу огоньки перед иконами и слова о Боге, который пожалеет или рассердится. Может быть, это оттого, что дети не умеют ещё полагаться на себя. Для детей привычна зависимость от кого-то видимого или невидимого. И, потом, игра: она происходит в предположении того, что всё вокруг в той или иной степени «понарошку», что можно и даже нужно в какой-то момент крикнуть: «Чур, я больше не играю!» – и ситуация мгновенно изменится, всякая опасность отпадёт, я выскочу из напряжённых условий и, радостный, пойду в иную реальность: обедать, или читать книжку, или встречать маму с работы.

Это проходит. Окончательно – к среднему школьному возрасту. Формируется сумма знаний о возможном и невозможном. Вера в невидимое если не исчезает совсем, то затаивается в дальнем чуланчике души. Играть становится несолидно. А потребно – иметь свою точку зрения, то есть показывать себя отрицателем и скептиком.

Чем усерднее человечек утверждает значимость самого себя, тем безнадежнее он попадает в зависимость от «общественного мнения», от установок своего нового окружения. Кто же может подтвердить его, человечка, самозначимость, как не круг ему подобных? Школьный коллектив заставляет веровать своим законам и не веровать никому другому. Поэтому школа, независимо от того, чему в ней учат, закрывает или, по крайней мере, плотно прикрывает дверь к Свету.

Этот этап, конечно, необходим, но неизбежность его печальна.

В школьные годы мне пришлось очень много читать. А что ещё было делать? В семейном кругу у меня не было сверстников, только привозимая изредка в гости троюродная сестра, но она – девчонка. Дворовых знакомств не было тоже: в нашем доме-замке, сложенном из коммунальных квартир как из каменных блоков, «двор» представлял собой плоское асфальтовое покрытие, пересекаемое в разное время суток дворниками, грузовиками, крысами и пьяницами; играть и общаться в таком пространстве было немыслимо. Летом, в Бронке, я ещё мог найти товарищей для игр и иных совместных занятий, а в остальные времена года общение с себе подобными ограничивалось происходившим в школе. Чем же занять себя всё остальное время дома? Ответ на этот вопрос хранился в книжных шкафах, коих от деда и прадеда осталось больше десятка. Там были книги с картинками и без. И в них много неожиданного, интересного, весёлого, иногда страшного, а иногда попадалось кое-что запретное. Там обреталась некая альтернатива школьно-пионерско-комсомольскому миру.

Особенно стали нравиться книги, в которых стихи: эти книги были меньше размерами, их легче доставать с дальних полок и удобнее держать в руках. И написано в них всё короче, энергичнее, необычнее, да ещё снабжено весёлым хвостиком: рифмой. Прочитав к восьмому классу от корки до корки собрания сочинений Пушкина, Грибоедова, Лермонтова, томики, тома и томищи стихов Жуковского, Кольцова, Тютчева, Фета, Майкова, Мея, Полонского, Надсона и ещё десятка поэтов, я, конечно, захотел сам делать так же – стихи. И вообще сочинительствовать.

Мои школьные сочинения полюбились учительницам, и меня стали выдвигать на всякие конкурсы и олимпиады – это всегда требуется в школе для отчёта. В конце восьмого класса выдвинули на городскую олимпиаду. Там я написал что-то. Не особо удачное, так что мне ничего не дали, кроме похвальной грамоты, каковую выписывали каждому второму, если не просто каждому участнику городского тура. А через пару недель мне – как большому! – пришло письмо. Не помню, что было написано на конверте, и как его вскрывал – тоже не помню. Наверно, ручонки подрагивали. Хотя я и не знал, что внутри лежит пригласительный билет во всю мою будущую жизнь.

Этот билет был оформлен примерно следующим образом. «Дорогой Андрей! Я прочитала твоё сочинение. В нём многое показалось мне достойным обсуждения. Кроме того, по-моему, ты неплохо пишешь. Если тебе интересно, приходи такого-то числа во Дворец пионеров, в литературный клуб “Дерзание”. У нас собираются ребята, которым нравится читать и самим писать. Есть кружки прозы, поэзии, журналистики. Есть свой театр. Приходи!»

Что-то в этом духе.

Я пришёл. Поднялся по лестнице Аничкова дворца, по ступеням, помнившим бальные туфли Пушкина. Отразился в зеркале, в котором отражался, наверно, Александр Сергеевич об руку с Натальей Николаевной.

И в пахнущем гусиными перьями тёмно-деревянном кабинете императора Александра III, где тогда занималось «Дерзание», был встречен маленькой пожилой женщиной с изумительными широко раскрытыми лучистыми глазами.

Это была Нина Алексеевна Князева, от которой письмо.

Следующие два года я еженедельно, не прогуливая, ходил к ней на занятия кружка «старших поэтов». В эти два года определились многие мотивы моей жизни. Вот один из них, и, как сейчас выясняется, главный. В магическом полумраке императорского интерьера я полюбил стихи, а Нина Алексеевна полюбила меня с моими стихами. И когда я вылупился из школьного кокона, она направила меня в литобъединение поэта Сосноры. А там я встретил людей, с которыми пришёл в Церковь, и если бы не встретил их, то неизвестно, как пришёл бы.

О «Дерзании», о чтениях и обсуждениях стихов под сенью Дубового кабинета я писал раньше, в книге «Пропущенное поколение» и ещё где-то. Но сейчас не об этом, а вот о чём.

Нина Алексеевна верила в Бога.

Она была единственным таким человеком, встреченным мной в ограде школьной темницы (Дворец пионеров, хоть и дворец, но всё-таки тоже школа).

Конечно, всею мощью безбожного государства вера изгонялась из публичного пространства. Нине Алексеевне как сотруднику Дворца не кого-нибудь, а пионеров имени Жданова было строго-настрого запрещено заговаривать с кружковцами на всякие темы про Бога. Да и вера её была, я так думаю, примерно как у моих родственников: не в храме, а где-то на краю церковного пространства (впрочем, где у вечности край, а где центр?). Но это была вера.

А веру невозможно скрыть.

Светильник ставят на стол, но даже если прикажут запихать его под кровать, он будет светить и оттуда.

Одним из проявлений этой упрятанной веры было (как и у моих родственников) празднование именин. Так же, как дома для меня праздниками были 24 июля и 30 сентября, так в «Дерзании» для «старших поэтов» (не всех, а узкого, доверенного их круга) праздником сделалось 27 января – память святой равноапостольной Нины, просветительницы Грузии. Как раз на второй год моего присутствия в «Дерзании» память равноапостольной Нины пришлась на субботу, день наших занятий. Окончив дела под дворцовскими потолками, мы шли по морозному Невскому, плотной стайкой окружая маленькую Нину Алексеевну («НинСе» – так называли её заслуженные «дерзавцы» и «дерзавки», побывавшие с ней во всяких поездках по стране). Вели разговоры о жизни, о стихах и о прочем, и так – до самого её дома в Сапёрном переулке. А потом беседы продолжались в тесной и утлой её комнатёнке, на краю гигантской коммунальной квартиры, где она жила с душевнобольной дочерью…

Учитель и ученики.

Свет сквозь камень

Тут самое время приостановиться и задуматься: а что, собственно, значит слово «апостол»?

Греческое ἀπόστολος обычно переводят как «посланник»: тот, кто избран и направлен. Имеющий личное поручение от кого-то. Но возможны и такие варианты: «наставленный», «отправленный», «снаряжённый».

Равноапостольная Нина

Нацеленный и выпущенный снаряд.

Апостол – снаряд, предназначенный не разрушить меня, а пробить каменную толщу моей слепоты, глухоты, лени, самодовольства и прочего неверия.

Апостол проходит сквозь камень и обнимает мою душу.

Это я со всей ясностью ощутил в Грузии, в монастыре Бодбе, в маленьком тесноватом приделе Георгиевского храма на гробнице святой Нины.

Мне уже за пятьдесят. Странно. Там, в «Дерзании», или ещё раньше, в Бронке, я не мог и представить, что мне когда-нибудь случится за пятьдесят. Ещё страннее то, что это тот самый я, который видел яблоки на полу веранды в Дачном. Где-то вокруг меня витает моя жизнь: пятьдесят и более солнечных циклов, наполненных чудными открытиями, бессмысленными тратами, людьми, странами, книгами, помыслами, чувствами, ангелами, бесами. Я стою на террасе Бодбийского монастыря, с которой открывается вид на всю Алазанскую долину. (Забавно: первое вино, которое я пил тайком со школьными товарищами на тёмной лестничной площадке лет сорок назад, называлось «Алазанская долина».) Вниз уходят каменные ступени лестницы, по которой я только что поднялся: от святого источника до монастыря несколько сотен ступеней. Передо мной и ниже чуть подрагивают свечки кипарисов, обозначающие старое кладбище монахинь. За моей спиной, всего шагах в пятидесяти – место, где тысячу семьсот лет назад (это примерно тридцать три моих жизни) стояла хижинка, из которой каждое утро в предрассветном радостном тумане появлялась лучезарная женщина с тёмными вьющимися волосами, убранными под белый плат.

Нина, равная апостолам.

Её гробница – каменная плита в полу южного придела храма. Я прикоснулся лбом к камню – он оказался тёплым. Сквозь этот камень святая Нина вышла ко мне, обняла мою голову, что-то сказала, неслышимое ушами… Это было так же реально, как свет апостолам на горе и как те яблоки на полу.

Нина, или, как произносят грузины, Нино́, или Нунэ, как написано у историка древней Армении Моисея Хоренского, жила так давно, что все сведения о ней успели отлиться в легенду и окаменеть. Но сквозь легенду, как сквозь полупрозрачный кварц, проступают исторически достоверные контуры.

Житийное предание начало формироваться уже при её жизни; первые же записи были, видимо, сделаны вскоре после смерти на основании впечатлений и воспоминаний очевидцев, а возможно и с её собственных слов. Хотя дошедшие до нас версии жития святой Нино относятся к X–XI векам, но сведения, в основном подтверждающие их, имеются в источниках первой половины V века: в «Церковной истории» Сократа Схоластика, у Созомена (повторяющего, впрочем, Сократа), а также у Моисея Хоренского, чей труд «История Армении» традиционно датируют концом того же столетия. Самый ранний из этих писателей, Сократ, собирал сведения о крещении Иберии (то есть Картли-Кахетии) лет через восемьдесят-девяносто после описываемых событий, когда ещё живы были дети тех, кого крестила Нина. Правда, в своём кратком рассказе он не называет её по имени:

«Среди сих варваров жена-пленница… совершала великие подвиги воздержания, проводила время в хранении глубокого поста и в непрестанных молитвах… Случилось, что сын царя, малолетний ребёнок, впал в болезнь… Жена царя посылала своё дитя лечиться у других женщин… но к кому ни водила его кормилица, ни от одной женщины не получил он исцеления. Наконец, привели его к пленнице. Она… взяв ребёнка, положила его на постель, сплетённую из волос, и только сказала: “Христос, исцеливший, говорят, многих, исцелит и этого младенца”. Когда, после сих слов, начала она молиться и призывать Бога, дитя вдруг выздоровело»[11].

Сопоставление рассказа Сократа с ранними редакциями «Жития» и другими источниками не оставляет сомнений в том, что жена-целительница – Нина.

Сократ называет её пленницей. «Житие» раскрывает эту тему более подробно. Согласно наиболее ранней житийной версии, вошедшей в состав свода «Обращение Картли», Нина происходила из Каппадокии, из города Коластра, и была единственной дочерью знатных родителей Завулона и Сосанны. В качестве отправной точки в житийной хронологии значится казнь Георгия Каппадокийского, римского военачальника, известного ныне всему миру как Георгий Победоносец. Поэтому Нину принято считать родственницей Георгия, хотя прямых указаний на это в источниках нет. Георгий был одним из первых высокопоставленных христиан, ставших жертвами Великого гонения: он был казнён по личному распоряжению императора Диоклетиана летом 303 года, через полгода после издания эдикта, положившего начало репрессиям. Из контекста ранней версии «Жития» следует, что Нина родилась около того времени, когда Георгий претерпел мученичество; однако другие хронологические данные этому противоречат. Все источники сходятся на том, что обращение «иберийцев» (картлийцев и кахетинцев) совершилось при единодержавии императора Константина Великого (323–337); начало апостольского служения Нины приурочивается ко времени вскоре после Никейского собора (325 год). Трудновато представить, чтобы картлийские мужи прислушались к проповеди двадцатилетней девицы. Поэтому дату рождения Нины обычно указывают предположительно: около 280 года, а к 303 году иногда относят её исход вместе с группой христианок из пределов Римской империи, где бушевало гонение, в Армению. Также условно выглядит и традиционная дата смерти: около 335 года.

Однако появление имени великомученика Георгия в Житии Нины неслучайно. Древнейшее описание её апостольского пути начинается с чуда исцеления больного дитяти; житийное повествование – с упоминания о мученичестве. То и другое имеет не хронологическое, а сущностное значение.

Начало пути – встреча со страданием.

Вот отчего случается необъяснимый переворот души.

Столкновение нос к носу с бедой неминучей, мучением необъяснимым, смертью неотвратимой. В близком ли и родном человеке, в случайном ли встречном, в себе ли самом. Все мы ударяемся лбом об это. Ахаем, закрываем глаза, отшатываемся, стараемся забыть. Успокаиваемся.

А если никак не успокоиться?

Тогда надо искать спасение. А кто может спасти от страданий и смерти? Только Тот, кто всё может. Бог.

Жажда спасения приводит к Спасителю. И узнав Его, преображённый человек спешит к людям, чтобы поскорее сообщить всем-всем-всем потрясающую новость: спасение есть!

Это и называется «Проповедать Евангелие». То есть дарить всем благую и радостную весть.

Молодость Нины пришлась на те времена, когда Римскую империю трясла и корёжила судорога Великого гонения.

Что это было такое?

Это вот что: одна часть человечества определила своей задачей уничтожить другую, меньшую часть. И приступила к осуществлению, используя всю мощь тоталитарного государства.

«Да исчезнет имя христианское!»

Кто не поклонится идолу государственной идеологии, лишается права на жизнь.

О подробностях распространяться не буду: за примерами бессмысленных злодейств и бескомпромиссного подвига отошлю любознательного читателя к трудам Евсевия Кесарийского, Лактанция и других свидетелей. Укажу только, что государственные репрессии против христиан продолжались около десяти лет; что жертвами их стали тысячи, а возможно десятки тысяч, человек. А если считать всех пострадавших – изувеченных, брошенных в тюрьмы, сосланных в рудники, лишённых имущества, просто избитых и униженных, – то счёт пойдёт на сотни тысяч. Замечу также, что к этому времени христиане составляли по разным оценкам от пяти до пятнадцати процентов населения империи. То есть в процентном отношении их было примерно столько же, сколько сознательно православных в России в 1917 году. Уничтожение и унижение такого количества людей не может совершиться легко и просто, как того ожидали организаторы гонений – драконы государственной бюрократии Диоклетиан, Галерий и прочие. Жуткие публичные казни, массовое принуждение к отступничеству, доносительство как способ разбогатеть… Фундамент общественной нравственности пошёл трещинами, и всё государственное здание зашаталось. Было, конечно, и прямое сопротивление государственному террору: волна восстаний прокатилась по провинциям. Подавлялись они, разумеется, с нарастающей свирепостью. И вот – судорога Римского мира, переросшая в гражданскую войну.

(Примечание в скобках. В науке не раз высказывалось мнение, что масштабы Великого гонения преувеличены древнехристианскими авторами. Кто знает – дело давнее. Но если на площади посреди города сожжён живьём близкий вам человек или хотя бы просто знакомый, и только за то, что не отступился от своих убеждений, – то для вас масштабы беды вряд ли окажутся преувеличенными.)

Георгий Каппадокийский был умерщвлён после восьми дней жесточайших пыток и мучений. От него требовалось только одно: отречение от Христа. Но он не отрёкся.

Возможно, он и в самом деле приходился родственником Нине. А если и нет, то они могли быть знакомы, или у них имелись общие знакомые: круг каппадокийской военной знати, к которому относились и Георгий, и семейство Завулона, был узок. Для Нины, девочки или девушки, это – начало пути. Страдания и подвиг близкого человека.

Теперь зададим вопрос: «Что, вообще говоря, для человека труднее всего?» Перебрав варианты ответов, приходим к следующему: труднее всего для человека сделать не то, чего от него ожидают. Если вы – пьющая личность и пришли в компанию собутыльников, труднее всего для вас будет не пить. Если вы крепко поссорились с другом и внезапно встретили его на улице, труднее всего вам будет обнять его и сказать: «Прости меня!» Поэтому и двоечнику трудно получить хорошую оценку: не оттого, что он глупее других (во многих случаях как раз умнее), а оттого, что все ждут от него двойки, и он сам уже не ждёт от себя ничего, кроме двойки.

Человек, сделавший не то, чего ждёт от него социум, на первый раз вызывает удивление; в случае рецидива – осуждение; если не уймётся – отторжение. Он становится для окружающих странным, чужим, опасным. При этом не важно, доброе он делает или злое. Серийный убийца, пришедший волонтёром в хоспис, вызовет больше страха и ненависти, чем если бы прикончил очередную жертву: во втором случае с ним всё понятно; в первом – непонятно, и оттого страшно.

Это на нынешнем языке и называется «социальные роли».

Теперь представим себе человека, который всегда и во всём поступает не так, как ожидается: совершает то, чего не может, овладевает тем, на что не имеет права. Социум либо убьёт его, либо взорвётся от напряжения. Возможно, то и другое сразу.

Апостол – как раз такой человек. Для него существует только воля Пославшего его и не существует воля общества, зафиксированная в социальных ролях. Павел сказал:

– Если я несу благую весть, то не себе в похвалу, а потому что таково неизбежное моё бремя, и горе мне, если не благовествую!

(Примечание. Тут мы позволили себе первую часть фразы самостоятельно перевести с греческого, сделав акцент на принудительности апостольского служения. В синодальном переводе: «Если я благовествую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязанность моя…»; 1-е Кф. 9:16.)

Апостол совершает не то, чего от него ждут люди, а нечто, порой максимально от этих ожиданий удалённое.

Рыбак из захолустной деревни открывает столичным профессорам истины Божьего мироустройства.

Варяжский конунг, с детства приученный убивать, чтобы не быть убитым, провозглашает государственным лозунгом: «Блаженны кроткие… Блаженны миротворцы… Блаженны плачущие…»

Женщина, знающая только функции домохозяйки, ведёт за собой народ воинов и пахарей.

Кроме всего прочего, отсюда следует, что апостол действует в чуждой ему и изначально враждебной среде. Чего ожидает социум от всякого чужака? Что он примет правила и ценности социума. Апостол переделывает социум на основании правил и ценностей, принятых от Пославшего его.

Снаряд, пробивающий стену.

Проповедь апостола поэтому не в словах (менее всего в словах) и даже не в отдельных поступках, а в самом его бытии. Проповедь апостола – как свет от огня: пока горит огонь, от него исходит свет.

Засим вернёмся к жизнеописанию Нины.

Тогда цвёл миндаль

Не будем более задаваться вопросами хронологии; ограничимся констатацией того, что она жила и действовала во времена Диоклетиана и Константина. Бурные и переломные времена.

Нина была в семье единственным и, следовательно, балованным ребёнком. Мы можем представить, как души в ней не чаял отец, как возилась с ней мать: вплетала ленточки в косички. Разумеется, воспитание ей дали образцовое и школу подыскали лучшую (по своему высокопоставленному положению могли себе позволить). Тут надо заметить: Каппадокия в то время – конечно, провинция, но провинция культурная. Отсюда принёс в Армению слово о Христе Григорий Просветитель, приблизительно ровесник Завулона. Гораздо позже, но ещё при жизни Нины, здесь, не так уж далеко от Коластры, в старинном городе Кесарии родится мальчик Василий, а в селении Арианзе близ другого городка, Назианза, – мальчик Григорий. Они вырастут, станут друзьями, соратниками и людьми такого масштаба, что получат прозвания Василий Великий, Григорий Богослов. Их трудами будут заложены основы христианского учения о Троице, да и, пожалуй, основы всей православной учёности. Судя по этим именам, со школами в Каппадокии дела обстояли неплохо.

В общем, детство Нины можно представить как чистую и светлую пору.

Внезапно – гонение.

Диоклетианово гонение было объявлено внезапно, после тридцати лет мира, как внезапно начинается хорошо подготовленное наступление на фронте.

В источниках нет указаний на то, что семья Нины напрямую пострадала от репрессий. Но это была семья христианская, и, следовательно, над нею был занесён государственный топор. Из Каппадокии Завулон с женой и дочерью перебрался в Иерусалим. Возможно, это было бегство. (Так и в советское время: уехать из родного угла, из-под колпака местного НКВД, в другой угол империи, где тебя ещё не накрыли, – возможное средство к спасению.)

По прошествии ряда лет Нина вместе со знатной дамой Рипсиме (в греческих текстах – Рипсимией) и группой женщин и девиц направилась из Иерусалима в Армению. Житийное объяснение: на поиски хитона Господня, того самого, который сняли с Него воины перед распятием и о котором кидали жребий. По некоторым сведениям, хитон этот попал в некую северную страну, в город Мцхет. Однако похоже, что исход иерусалимских жён был очередным бегством, ибо бедствия не утихали: после Диоклетианова гонения – репрессии Галерия, потом террор Максимина Дазы, потом – рецидив при Ликинии.

Но это оказалось бегство из огня да в полымя.

…На ясном кахетинском небе ни одной тучки. Жарко становится на открытой террасе над кипарисами. Мы уходим в тень платанов, туда, где темнеет крохотная хижина под соломенной крышей. Мы вступаем в душистый полумрак. И не сразу, а когда глаза попривыкли, видим низкую лежанку, на ней – худенькую женщину с лучистыми глазами. Рядом сидят две или три женщины помоложе, в светлых полотняных одеждах. Они слушают, а та говорит тихо и неторопливо, вспоминая давнее:

– Отправились мы… Я, со мною Рипсиме, её кормилица Гаяне и пятьдесят душ… Отправились пятнадцатого числа первого месяца. И вступили мы в пределы Армении, в сад царя Трдата[12].

Лежащая на постели замолкает. Видно, что и сейчас ей больно от воспоминаний. Но вот, как будто чуть вздохнув, она произносит:

– Они были замучены там тридцатого числа первого месяца, в день пятницы.

Ещё немного молчания.

– А я осталась в розовых кустах, ибо роза и миндаль цвели тогда.

Что произошло с подругой Нины Рипсимией и всеми её спутницами? Позднейшая легенда объясняет нагрянувшую на них беду тем, что царь Трдат (Тиридат в греческих текстах) захотел взять в жёны красавицу Рипсимию, а она отказала ему. Мы же склонны думать, что Рипсимия, Гаиания и с ними пятьдесят дев оказались заложницами религиозно-политических передряг. Рипсимия, согласно нашим источникам, была царского рода, то есть имела политический вес. С ней и с её спутницами расправились в пику или в угоду кому-то из тех, кто восседал в это время на престоле Римской империи: или гонителю христиан Максимину, или их защитнику Константину, или Ликинию, перебегавшему из лагеря гонителей в лагерь защитников и обратно.

Так или иначе, все были убиты. По преданию, побиты камнями; по другой версии – разрублены на куски.

Нина одна осталась в живых.

– Я воскликнула: «Господи, Господи, зачем Ты оставил меня среди аспидов и ехидн?» И услышала я голос как бы сверху: «Таково будет и твоё взятие. Как только это терние превратится в красные благоухающие розы, ты встань и отправляйся на восток, где жатвы много, а делателей нет».

Кровь ближайших подруг на кустах этих самых роз. Их тела, превращённые в бесформенное небытие, остывают в пыли. Нина, девочка из хорошей семьи, встаёт и идёт на северо-восток, одна, по каменистым тропам, дни и недели, через горы – туда, куда направил Пославший её.

Как-то ведь дошла. Значит, встречались на её пути добрые люди, давшие приют и пропитание. Вот интересно, кого встретишь за тем поворотом: человека, который поделится куском хлеба, или такого, который разрубит тебя на куски?

Тут остаётся только одно: любить, как родители любили в детстве, и с этой любовью, с широко распахнутыми глазами идти к каждому встречному. Только в этом спасение. Иначе – погибель.

С этой возрастающей любовью ко всем встречным Нина пришла в Мцхет. Смастерила себе из виноградной лозы крест, похожий на ангела с опущенными крыльями.

Вот и причина последующего чуда.

Исцелила ребёнка. Потом исцелила царицу Нани, жену царя Мириана. Потом сказала этому царю о Христе так, что тот поверил (царь и царица, как оказалось, были добрые люди). И вокруг поверили все. Или почти все.

Произошло то, чего не может быть: одна маленькая, никому не ведомая женщина передала свой образ бытия целому народу. Людей, для которых естественным движением было убить чужака (мужчину, женщину или ребёнка), заставила принять формулу: «Любите друг друга, как Я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Особо отметим: нет сведений о том, что христианство бытовало в Иберии до Нины. Даже если предположить, что тремя веками ранее сюда от черноморского берега поднимался апостол Андрей – ко времени царя Мириана в Картли-Кахетии не было ни одной христианской общины. Возможно, никто не слышал имени Христос.

Нина – перо, пишущее по нетронутому свитку.

Как резюмирует Сократ Схоластик:

«Представ пред лицом царя, она сделала и его проповедником Христа… Уверовав во Христа, он созвал всех подвластных себе иберийцев и, возвестив им об обстоятельствах исцеления своей жены и сына… убеждал их чествовать Бога пленницы. Таким образом оба они начали проповедовать Христа: царь мужьям, а женщина – женам»[13].

…А женщина, лежащая на низеньком ложе говорит последние слова:

– Мне несколько раз снилось: налетают птицы небесные, опускаются на реку, купаются, плещутся в прозрачной воде, а потом прилетают в сад, клюют листву и цветы и болтают со мной, как подружки… И как будто тот сад – мой; и птицы вокруг меня щебечут, на разные голоса называют меня по имени…

И одна из сидящих рядом женщин шепчет:

– Этот сад вырастет нам из тебя… Это сад величия Божия…

И мы поднимаемся от надгробия святой Нино и из тесноватого придела выходим в монастырский сад, цветущий и пряно пахнущий на полуденном кахетинском солнце.

Горящие и не сгорающие. Святители

Услыша пророк пришествие Твое,

Господи, и убояся,

яко хощеши от Девы родитися

и человеком явитися, и глаголаше:

услышах слух Твой и убояхся, слава

силе Твоей, Господи.

Хочу жить!

Оказывается, очень многие люди не хотят жить.

Это странно, но это так.

Не хотят вечной жизни.

Конечно, не хотят, потому что не знают. Или потому, что не верят, что такое возможно. И по неверию или незнанию говорят:

– Как это – жить вечно?

– Это скучно – жить вечно!

– Я не хочу жить вечно!

Или ничего не говорят и делают вид, что никогда не умрут.

Они думают, что вечная жизнь – нудное продолжение старости. Не понимают, что жизнь, которой они живут, жизнь во времени – это смерть. Каждый момент временной жизни приближает нас к смертному порогу; с каждым моментом временной жизни какая-нибудь мелочь в нас разрушается. Так что смерть – это вовсе не финал, а хорда, протянутая от рождения к финалу. И все наши муки и страдания, неудобства, неприятности, страхи, подлости, тоски, уныния, беснования, судороги и тому подобное – всё это отростки растущей внутри нас смерти.

Мы в тюрьме. Мы ничего не можем сделать по своей воле, потому что нами движет логика смерти. Мы ничему не можем до конца обрадоваться, потому что дышим дыханием смерти. Мы пытаемся не думать про смерть, отгородиться от неё, спрятать её в подпол, в чулан, но даже если мы не видим её и не думаем о ней, каждая клетка нашего тела помнит, знает, боится.

Что же такое вечная жизнь? Жизнь вне времени. Нет времени – нет и смерти.

Вечная жизнь – это жизнь в чистом и окончательном виде, такая, какой она должна быть по слову Творца. Нет смерти – нет горя, боли, тоски; нет злобы, предательства, обмана, подлости – всего того, чем пытается защититься человек от страха смертного. И скуки, конечно, никакой нет. Ни от чего не зависим. Свобода.

И вместо всего того ненужного – растущая, как волшебный куст, деятельная радость, которую в старинной речи называли блаженством.

Именно деятельная и всё возрастающая радость.

Это не то сомнительное блаженство, доступное на пару минут во временной жизни, которое представляется нам чем-то вроде покачивания на солнышке в гамаке или плавания в тёплом масле. В ситуации вечной жизни человек пребывает в покое и в движении одновременно. Это то блаженство, отсветом которого во времени является наслаждение творчеством: красиво слепленным кувшином, рождением ребёнка, гениально найденным стихом. Творческое напряжение вечной жизни – абсолютно. Богослужебные и молитвенные тексты говорят, что святые в Царстве Небесном непрестанно поют славу Богу.

«Идеже празднующих глас непрестанный, и неизреченная сладость зрящих Твоего лица доброту неизреченную».

В этих словах, конечно, только тень настоящего, как ночь – тень земли: временному разуму обозначение того творческого всепоглощающего делания и счастья, которым напитана вечная жизнь.

Там растёт всё хорошее, дающее мне радость, и исчезло всё плохое.

Как можно этого не хотеть?

Однако можно: по причине лени.

Безразличие, апатия, лень – ещё одна форма отказа от жизни наряду с незнанием и неверием. Впрочем, незнание и неверие – следствие лени.

Из всех состояний человека лень более всех на руку диаволу. Если человек действует, даже творя зло, он в движении, а раз в движении, то и спотыкается, и падает, и ударяется больно, и от боли, может быть, придёт в чувство и рванётся в противоположную сторону. А лень – жизнь по инерции, течение к абсолютному нулю, в ту дыру, из которой нет выхода.

Есть абсолютный нуль температуры, физическая величина – как всё физическое, сотворённая Богом. И есть абсолютный нуль бытия – «бытия нет». Бог бытие творит, стало быть, «бытия нет» – то, что против Бога, диавол. О диаволе подробнее как-нибудь в другой раз. А вот человек, стремящийся к нулю бытия, творит волю дьявольскую. Все формы лени, неверия и незнания суть дьявольские поползновения.

Поэтому лень дьявольски же изобретательна и хитра.

Каких только причин и мотивов не придумает человек, чтобы валяться в ленивом неверии!

Казалось бы, я, впервые вдруг осознавший, что скоро умру, сгнию, распадусь на мерзкие части, от одного только страха должен вскочить и побежать. Куда? К тому, кто может в беде помочь, спасти от неминучей гибели. А кто может? Тот, Кто всё это так сотворил. И даже если я не знаю про Бога, никогда вовсе не слышал слова «Бог», я побегу куда-то, буду стучать во все двери, тыкаться во все углы, кричать неведомо кому: «Спасите! Помогите!» (первые и истинные слова молитвы). И куда бы не ткнулся – попаду к Богу, потому что Он везде, всё видит и слышит (не видит и не слышит только нуля бытия). Начнётся дело моего спасения – многотрудное и мучительное, но начнётся же!

Шагнувший к Богу ничего не теряет, но обретает надежду.

Но как мало людей вскакивают и бегут! И как часто мы, испытав первый страх и порыв, глушим его разными словами и действиями!

Один говорит:

– Это смешно.

Другой говорит:

– Наука…

Третий ничего не говорит, наливает и пьёт.

Только бы остаться лежать там, где лежат.

Есть и весьма изощрённые формы лжи. Когда лень переодевается в одёжу добродетели. Например: «Мои родители расстроятся, если я пойду в церковь. Они решат, что я заболел. Я не имею права их огорчить».

Или: «Я должен сначала окончательно уверовать в Бога. А я сомневаюсь. Обращаться к Богу будет с моей стороны… нечестно. И лицемерие».

Или: «Как можно быть на стороне Бога? Он сильный. Надо быть на стороне слабого».

За всеми этими фразами стоит одна мысль: «Я такой хороший! Я жертвую собой ради родителей. Я взыскую истины и не могу врать. Я великий защитник слабых и обездоленных».

И: «Раз я такой чудный, зачем мне куда-то бежать? Полежу-ка я там, где лежится. А Бог, если надо (и если Он есть) – Сам придёт».

Среди особенно тонких лжей есть и варианты для продвинутых в понимании того, что такое плохо и Кто такой Христос: «Я нехороший. И как я, такой нехороший, могу прийти к такому хорошему, как Христос? Я стесняюсь. Я не пойду».

Примерно в такую ловушку угодил я в разгар юности, уже после того, как меня позвала Скоропослушница и осенил свет Божией любви. Сомневаться в том, что Бог есть, я уже не мог: мне было явлено в ощущении. Правда, я не сразу решился эту данность принять. Непросто мальчику из интеллигентной семьи, хорошо учившемуся в школе, принять истину о Боге, даже если его сунули в неё физиономией. Покобенился примерно полтора года, пока не сказал в себе два кратких слова: «Бог есть!» Вот так вот просто: ехал себе на автобусе в институт, думал о чём-то и вдруг, глядя на деревья Летнего сада, мимо которого проезжал, сказал в себе: «Бог есть!»

И почувствовал, как что-то лишнее и тяжёлое отвалилось от меня. Возможно, ракета чувствует нечто подобное, когда от неё отваливается ненужная ступень.

Но за словами следуют дела. За невероятными словами – невероятные дела.

Сказать в себе «Бог есть!» – чудо. Своим умом не дойдёшь. Значит, за этим должно последовать действие, равное чуду. Сделать что-то, чего своей силой не сделаешь. Если словами сказал: «Бог есть!», – а в Нём спасение и жизнь, то, значит, ногами должен прийти к Богу, руками ухватиться за Него, ушами услышать, глазами увидеть, ртом съесть…

Невероятно.

Но мне-то заранее было известно, как это делается. Крёстная рассказывала мне, что священник в церкви даёт из чаши на ложечке хлеб в вине, которые – тело и кровь Иисуса Христа. Я читал Евангелие, где об этом написано (кто читал Евангелие, не может не полюбить Христа, хотя может потом отречься от Него). Я видел, как это делают в Троицком соборе, рядом со Скоропослушницей. Даже знал, что сначала надо пойти к священнику, рассказать о своих дрянных поступках и пообещать, что больше не будешь. Словом, я неплохо представлял себе, что должно последовать за словами «Бог есть!».

Но боялся.

И от боязливости мне было лень. Лень взять себя за шкирку и пойти туда, куда должен.

Это вообще беда современного человека: он всё время настроен делать то, что хочет, и не хочет делать того, что должен.

И это тоже одна из коварных форм лени: «хочу» неизмеримо легче, чем «должен».

Для обоснования своей лени я придумал формулу: «Христос такой хороший, а я напакостил перед ним (тут – правда: в эгоистических порывах юности я постоянно гадил своим ближним). И как я, напакостивший, приду и буду Его просить о чём-то? Нет, нет, не пойду, недостоин!»

Хитро, не правда ли? Прекрасная формула для оправдания как собственных пакостей, так и неделания. Можно дальше упиваться своей совестливостью и ничего не предпринимать.

Понятно, что сам себя вытащить из этой трясины я не мог. Тут необходима была внешняя сила и помощь. Но люди, меня окружавшие (за одним исключением, о котором речь далее), сами ко Христу не ходили и помочь не могли.

Вытащили меня два святителя: Григорий Палама и Николай Чудотворец. Каждый по-своему: один взял за голову, другой – за руку. И вытащили.

Палама: семейный портрет на фоне зарева

Сначала – о святителе Григории.

Его имя долго пребывало в странном полузабвении. Да и сейчас, когда о нём написаны книги и его творения переведены на разные языки, далеко не каждый (возможно, и не каждый десятый) православный сможет объяснить, в чём подвиг фессалоникского архиепископа со странноватой для русского уха фамилией. Это, видимо, оттого, что подвиг его облечён в интеллектуальные формулы богословских трактатов, а время его жизни наполнено исчезнувшими, не понятными нам реалиями. Между тем ещё в XV веке Православная церковь постановила совершать его память во второй воскресный день Великого поста, и поныне так совершает.

Переходящее празднование в воскресные дни Великого поста установлено только для трёх святых: Марии Египетской, Иоанна Лествичника и Григория Паламы. Преподобные Мария и Иоанн славны своим покаянно-аскетическим подвигом, и их присутствие в Постной триоди не вызывает удивления. А Григорий канонизирован как святитель, то есть как руководитель и устроитель церковной жизни, хотя и аскетическими трудами он потрудился много. Память его почитается дважды: в день преставления, 14 (27) ноября, и во время покаянного приготовления к таинству смерти и воскресения Христа, через неделю после Торжества православия и за неделю до поклонения Кресту. Почему установлено так?

Дело в том, что он – последний в ряду великих учителей Церкви. Первые вершины в этом горном массиве – апостолы Иоанн Богослов и Павел; осевой хребет составляют громады: Афанасий Александрийский, Василий Великий, Григорий Назианзин, Иоанн Златоуст (IV – начало V века); за ними Максим Исповедник (VII век), Иоанн Дамаскин (VIII век). Потом пятьсот лет без новых вероучительных подъёмов. И вот – Григорий Палама. Последний (во всяком случае, до сего дня), кому дано было пополнить умную сокровищницу Дома Божия – догматическое богословие, учение о Боге Троице и Его действии в тварном мире.

Биография святителя Григория неплохо известна благодаря сочинениям его современников и отчасти его собственным писаниям. Наиболее полное житие – «Похвальное слово святителю Григорию» – было составлено «по горячим следам» его учеником и последователем Филофеем Коккином, патриархом Константинопольским. В основу «Слова», написанного лет через семь-восемь после смерти святителя, легли официальные документы, свидетельства современников и, конечно, впечатления от личного знакомства. О Григории писали и другие авторы, знавшие его лично: единомышленники (император Иоанн Кантакузин, патриарх Нил) и противники (Григорий Акиндин, Никифор Григора). Причём с Иоанном Паламу связывала совместная политическая борьба, а для Акиндина он был наставником в монашестве. Из этих источников можно собрать реалистично-достоверную мозаику его жизни.

От наших информаторов узнаём, что Григорий был старшим дитятей в большой семье синклитика, то есть члена Государственного совета, Константина Паламы. Патриарх Филофей Коккин называет их род «сущим от восток солнца»[14]: вероятно, род сей происходил от старинной малоазийской знати, вытесненной из родовых владений сельджуками. Предки нашего героя перебрались на запад и обосновались в Константинополе, по-видимому, ещё до его захвата и разгрома крестоносцами в 1204 году. Ничего не известно о том, как они пережили период латинского владычества, продолжавшийся с 1204 по 1261 год. По всей вероятности, в какой-то момент оказались на службе у беглых никейских императоров и с последним из них, Михаилом Палеологом, вернулись в отвоёванный Константинополь. Этим можно объяснить то доверие, с которым относился к Константину Паламе преемник Михаила Андроник Старший, поручивший ему воспитание своего внука, будущего императора Андроника Младшего. Пройдут годы, царственные дед и внук столкнутся в непримиримой борьбе за власть (она окончится низвержением Старшего), но оба сохранят благосклонность к семейству Паламы. Сие немало поможет святителю Григорию осуществить главное дело своей жизни.

Итак, Григорий родился… Однако годы жизни святителя известны лишь приблизительно: умер, по разным данным, либо в 1357, либо в 1359 году в возрасте (по словам Филофея) 63 лет. Так что рождение его можно датировать временем от 1294 до 1296 года. Как его нарекли при крещении, тоже неизвестно: все наши источники пользуются монашеским именем. Впрочем, возможно наречение при постриге того же имени, что и в крещении.

Тут сделаем маленькое отступление – о времени жизни Григория Паламы.

Для Империи ромеев (ибо так называлось государство, которое мы неточно именуем Византией) это было время великих надежд и окончательных, смертельных разочарований. С отвоеванием Константинополя держава вроде была восстановлена… Но что она собой представляла! Человек, перенёсший тяжёлый инсульт, может, конечно, поправиться, но прежнее здоровье вряд ли вернётся к нему, и оставшиеся годы он проведёт инвалидом. Так и палеологовская Византия – империя-инвалид. Это не сразу стало ясно: первые годы и даже десятилетия ждали чуда – возрождения имперского феникса. Но за успехами последовали неудачи. Территория империи сжималась, как шагреневая кожа. Соседи отгрызали от неё кусок за куском: сербы – Македонию, болгары – Фракию, франки[15] – острова, наконец, турки проглотили практически всю Малую Азию и принялись терзать пиратскими набегами европейское побережье. Императорам уже не из кого было собирать войска, и они вынуждены были поручить защиту усыхающих границ наёмникам со всех сторон света. Казна пребывала в постоянной скудости, денег не хватало для поддержания даже внешних атрибутов державного величия. Константинополь, в прежние времена бывший сердцем, а теперь оказавшийся уже почти всем туловищем империи, превращался в город руин.

То, что византийское государство было обречено, – ещё не такая беда: всякие ветхие мехи рано или поздно выбрасываются. Но мехи эти содержали в себе сокровище бесценное: православную церковную культуру и тысячелетнюю богословскую традицию. Византийские политики и императоры, всё яснее осознававшие невозможность выживания государства без внешней помощи, готовы были ради союза с латинским Западом идти на вероучительные уступки Риму. Это значило выплеснуть вино, чтобы сохранить мехи. Большинство духовенства (и особенно монашество) стояло насмерть против таких планов. Противостояние сторонников и противников греко-латинской унии превращалось в лейтмотив общественной жизни и создавало почву для междоусобной войны. Христианский народ ромеев раздирался напополам. По воле Михаила Палеолога была заключена церковная уния в Лионе: император признал церковное верховенство Римского папы. Патриарх Иосиф отлучил за это императора от церкви. Император низложил патриарха. Императорская семья разделилась, как и весь народ, на сторонников и противников унии. В итоге Михаил умер и не был удостоен церковного погребения, а его сын Андроник осудил и отверг унию. Через три десятилетия тот же Андроник затеял с Римом новые переговоры. Тогда против него восстал внук Андроник Младший. Война закончилась низложением деда. Ещё через пять лет по воле нового императора началось прощупывание почвы для унии…

Острота коллизии заключалась в том, что Рим не шёл в переговорах ни на какие уступки по двум принципиальным пунктам: о признании власти римского епископа над всеми церквами и о принятии римской версии учения о Троице. В сущности, это было условие капитуляции: «Сдайтесь нам, и мы вам поможем против других врагов». И ещё: «Отдайте нам ваши души и тела, а одежду (то есть обычаи и обряды) можете оставить себе». Многие из тех, кому жизнь дороже истины, готовы были капитулировать. В конце концов, из-за чего спорим? Первенство римского епископа как преемника апостола Петра не оспаривалось во вселенской Церкви; так почему бы не признать и его полновластие? Разница в латинском и греческом Символе веры – всего в одном слове; так отчего не согласиться, что Дух Святой исходит от Отца и Сына, тем более что вопрос этот тёмный и не нашего ума дело. И в обмен на эти смешные уступки можно заполучить союзника в лице могучего Запада: его рыцарские воинства, его торговые города, его деньги и флоты придут на выручку захлёбывающейся монархии. Однако же как забыть погром 1204 года? Как не замечать унизительный тон, который усвоили «латиняне» и «франки» по отношению к ромеям с того самого времени? И многие из того же контингента спасающих жизнь ценой истины отвергали унию только потому, что боялись «западных» и не верили им.

Но в умирающей Византии были ещё люди иного рода: те, кому истина дороже жизни. Для них уния была неприемлема, потому что её условия вырабатывались не путём исследования истины, а путём диктата.

Какая разница, есть ли в Символе веры слово «filioque»[16]? Если не задумываться, то никакой. А если задуматься и додумать мысли до конца, до истины? Не окажется ли тогда, что латинская формула нарушает равновесие лиц Троицы? Вместо правильного треугольника, издревле любимого греческой мыслью, – Отец (вершина), от Него (стороны) рождается Сын, исходит Дух и почивает в Сыне – получается жёсткая римская прямая: Отец (не имеет начала, совершенство) – Сын (имеет начало в Отце, как бы совершенство Сына меньше) – Дух (имеет два начала, в Отце и в Сыне; совершенство ещё меньше?). Filioque наводит на мысль о неравнозначной соподчинённости лиц Троицы, то есть заставляет вспомнить латинское слово «субординация». Ещё в древности, за тысячу лет до рождения Григория Паламы, учение под названием «субординатизм» было осуждено как ересь. Ересь – враг истины. И вот нам этого врага навязывают? И посмотрите, эта римская соподчинённость заявляет о себе и в требовании признать римского первосвященника единоличным главой всех земных церквей. И это можно понять так, что между человеком и Богом нет прямого общения, а есть лестница посредников, через которых передаётся и молитвенный запрос, и благодатный ответ: священник, епископ, римский папа, апостол Пётр, Святой Дух, Иисус Христос… Но мы-то на Востоке привыкли обращаться к Отцу Небесному и ко Господу Христу напрямую. И знаем, что нас слышат.

В первую очередь это на своём опыте знают профессиональные молитвенники – монахи. Неудивительно, что твердыней идейных противников унии стал монашеский «Агион Орос»[17] – Афон. В тамошних монастырях издавна, ещё с IX века, известны были подвижники, стяжавшие особый дар «умной», то есть непрестанной внутренней молитвы; были и сподобившиеся видеть невещественный свет, в котором узнавали Бога. В разгар вышеперечисленных передряг, году приблизительно в 1310-м, на Афоне поселился монах с Синая по имени Григорий. Его так и стали называть: Григорий Синаит. Он не только преуспел в «умном делании» сам, но стал обучать других; из его наставлений составилась книга.

Что такое молитва? Общение с невидимым Богом. Если это общение станет непрерывным, человек соединяется с Богом окончательно – как после смерти. Тело – не помеха, если в нём укрощены греховные страсти: они искореняются путём многолетней аскезы. И, мобилизовав все душевные и телесные силы, надобно на молитве сосредоточиться абсолютно, не отвлекаясь ни на что, в полной внутренней тишине. И вот путём неустанного молитвенного творчества подвижник достигает такого соединения с божественной благодатью, которое не нуждается в словах, а превращается в созерцание Света – того самого, что созерцали апостолы на горе в момент Преображения Господня.

Какой тут может быть папа Римский и какой субординатизм?

Последователей Григория Синаита стали называть священно безмолвствующими, исихастами, от греческого слова «исихия» – безмолвие. Подвижничество и всеми видимая святость афонских «умных делателей» явились в отчаянные времена – как последнее сокровище умирающего восточно-христианского царства. И как главный аргумент против унии с латинянами.

Аподиктические речи

Поначалу маленький Палама не знал обо всём этом. Он рос. Детство его не было безоблачным. Вокруг Константинополя там и сям вспыхивали лютые огни войн, разорений, междоусобий. Война скрытая шла и в лабиринтах императорских дворцов, где почасту пребывал его отец. Может быть, столь беспокойное бытие послужило причиной ранней смерти Константина Паламы: он умер в 1301 году. Если верить Филофею, император Андроник Старший взял осиротевшее семейство под своё крыло; Григорий воспитывался вместе с императорским внуком Андроником, благодаря этому смог получить образование на самом высоком константинопольском уровне.

Классическая школа ещё жива в столице тысячелетней империи. Там изучают Отцов Церкви и Аристотеля. Юноша преуспевает в науках; он вхож в императорские покои; его будущее определяется словосочетанием «блистательная карьера».

Однако придворные перспективы и близкое знакомство с Андроником Младшим не приманили Григория на путь мирского преуспеяния. Не так уж это и удивительно: всё, что могла дать светская служба в империи, становилось эфемерно, как облако. Что-то вот-вот стрясётся – набег, война, восстание или дворцовый переворот, – и деньги будут разграблены, дворцы сожжены, земли захвачены врагами, а почёт и слава отняты вместе с жизнью. Куда надёжнее стяжать имение в вечности – последовать за Христом.

Времена бедствий созидают святых.

Григорий решает принять монашество и покидает столицу. Ему в это время около двадцати лет. С ним вместе уходят младшие братья Макарий и Феодосий (их возраст – от четырнадцати до восемнадцати).

Куда идти?

На Афон.

Григорий на Святой Горе. Поселяется послушником в келье старца Никодима при Ватопедском монастыре. Через два года, проведённых «в посте, бдении и в непрестанной молитве», принимает от своего наставника монашеский постриг. После смерти преподобного Никодима, последовавшей весьма скоро, переселяется в Лавру святого Афанасия. Прожив там три года, уходит в пустынь Глоссия. Но жизнь на Афоне становится неспокойна из-за турок. После двух лет пребывания в скиту Григорий вместе с десятком собратьев вынужден бежать. От турецкой угрозы спасение – за мощными стенами Фессалоники, второго по величине города империи.

Это произошло примерно в 1325 году. Ему около тридцати лет, и он уже семь лет в монахах – канонический возраст и срок для принятия сана, что и совершается. Но новорукоположенный иеромонах Григорий не намерен задерживаться в шумном и суетном портовом городе. Не проходит года – и он удаляется в горы. Поселившись в скиту близ Веррии, предаётся посту, молитве и строгому уединению, общаясь с другими пустынножителями только по воскресным дням. Но и тут покой недолог. Веррия страдает от нападений сербов, зато турецкое одержание на время оставило Афон. В 1331 году он возвращается на монашеский полуостров, на сей раз поселяется в скиту святого Саввы близ Лавры. Он мало-помалу приобретает известность среди иноков своими добродетелями, подвижничеством, а наипаче учёностью. К тому же – связи в Константинополе: как раз в это время Андроник Младший становится единоличным самодержцем и повелителем ромеев. Кому, как не другу императора, войти в руководство Афона? В 1335 году Григорий Палама возведён в сан игумена монастыря Эсфигмен.

До этого момента – прямой и простой путь хорошего, добросовестного монаха. И ничего особо примечательного, по крайней мере, на фоне эпохи.

И вот Бог берёт инока Григория и бросает его в самую гущу исторического замеса.

Определено ему стать указателем духовного пути всего восточнохристианского мира.

Но никто об этом ещё не знает. И он сам меньше всех.

Как раз в тот год, когда Григорий получил игуменский посох, в забытой им суетной столице при дворе непостоянного друга его детства ожила идея унии. Возобновились богословские переговоры. Латиняне, легаты папы, вели их довольно-таки лениво, как чинят старую-престарую, во всех местах драную сеть. Чтобы как-то настроить их на взаимопонимание, императорские советники выискали учёного монаха для диспутов, православного итальянца из Калабрии, хорошо знающего римские вкусы и богословскую латынь – некоего Варлаама, в миру Бернардо Массари. Собеседования начались, вскоре прервались, впрочем, не без надежды на возобновление. Чтобы труды не пропадали даром и чтобы при дворе не думали, что зря потратили время и деньги, Варлаам изложил свои аргументы в письменном виде и под названием «Речи о согласии» представил начальству. Красиво оформленный и составленный по правилам Аристотелевой кухни богословский трактат понравился придворным, и автор удостоился чести прочитать его вслух в императорском дворце в присутствии императрицы Анны. Чтение имело резонанс, но кое-кто из слушателей усомнился в том, что Варлаам защищает православное вероучение православными методами. Пошли споры и докатились до Афона. Кто-то из друзей сообщил содержание «Речей о согласии» Григорию Паламе.

Григорий обдумал услышанное – и написал ответ.

Стоп! Минуточку. От игумена Григория ничего такого не требовалось. Ему просто рассказали. Так провинциальному врачу его коллега, побывав в столице, сетует на тамошнее светило хирургии, которое неправильно оперирует пациентов. Что делают люди в такой ситуации? Возмущаются, качают головой и, повздыхав, уходят спать.

Григорий мог повозмущаться и, распрощавшись с другом, стать на вечернюю молитву, чтобы затем уснуть со спокойной совестью. И жить дальше, как жил.

Но он не успокоился: написал ответ и отправил его в Константинополь.

Это простое действие определило его судьбу и будущее православия.

Написанное озаглавлено: «Против латинян. Речи аподиктические». Не браня Варлаама, он, по сути, отвергал Варлаамово богословие в его методологической основе. Примечательно название: «Логи аподиктики». То есть дословно: «слова, явленные воочию». Знаток Аристотеля, Палама утверждает: нельзя прийти к истинам о Боге путём Аристотелевой логики. Бог не может быть объят человеческим разумом. (Там, где разум находит предел, начинается скука, синоним смерти. А Бог непознаваем, и потому бесконечно интересен; путь познания Бога – путь захватывающих открытий, которые не закончатся никогда.) Словесное знание о Боге основывается не на доказательствах, выстроенных по законам человеческого разума, а на духовном опыте, в котором истина явлена как свет. Поэтому авторитетны в богословских размышлениях не учёные мужи, не философы и софисты древности, а святые, видевшие свет истины от Бога. Острие аподиктического меча направлено против латинской богословской схоластики и против философствующих сухарей вроде Варлаама.

Сочинения Паламы быстро были доведены до сведения Калабрийца. Тот ответил колкостями, как и подобает столичной штучке отвечать на выпады какого-то там провинциала. Разгорелся спор, который стремительно перерос в богословскую дискуссию; дискуссия же, в свою очередь, ощетинилась политическими иглами.

Не будем утомлять читателя подробностями.

Споры на словах продолжались лет пять, пока жив был Андроник. После его смерти (1341 год) стороны перешли к действиям. Диполь «Варлаам – Григорий» собрал у своих полюсов противоположно заряженные частицы. Результатом стала семилетняя междоусобная война, в которой империя надорвала последние силёнки. Империя исчезнет скоро – через сто лет. Но Церковь выстоит и обретёт новые жизненные силы там, где никто не предполагал – на Руси. К этой теме мы ещё вернёмся.

Мехи истлели, но вино сохранилось.

Это благодаря тем богословским формулам, которые тщательно, как клинки, отточил Григорий Палама против Варлаама и в защиту «священно безмолвствующих».

В войне победили единомышленники Паламы. В 1347 году во главе империи (точнее, её осколков) оказался поклонник исихастов Иоанн Кантакузин. Паламу уговорили стать архиепископом Фессалоники. Но сан не принёс Григорию покоя и радости. Фессалоника долго не признавала нового императора и его ставленников; лишь в 1351 году архиепископ смог войти под своды кафедрального храма Святой Софии… А через несколько месяцев был изгнан. Потом попал в плен к туркам. И лишь последние годы жизни, выкупленный из плена не политическими союзниками, а прежними врагами сербами, провёл в своей беспокойной епархии, где и умер, как уже говорилось, то ли в 1357, то ли в 1359 году.

Учение святителя Григория, сформулированное в десятках речей, посланий, проповедей, обсуждалось и взвешивалось на весах церковных соборов 1340-х – 1350-х годов и было признано истинно православным.

Учение это – сложное терминологически и вообще. Но суть понять можно. И сделать практические выводы.

Свет, который открывается в духовном подвиге и молитве, тот же, который видели апостолы на Фаворе, – не физический свет, то есть не явление сотворённого Богом мира, а это сам Бог, его нетварная природа сообщается человеку, как бы наполняет его собой. Это не свет в привычном смысле слова, как свет от лампы или от солнца, который может погаснуть или скрыться за тучей. Это – Бог в действии, действующие силы Бога, по-гречески – энергии.

Бог делает – и Отец Небесный, и Сын Иисус Христос, и Святой Дух, три ипостаси, единое существо – и в делании соединяется с человеком.

Человек, открывший себя Свету божественных энергий, становится сопричастен Творцу, вместе с Ним вступает в дело творения мира из ничего. Он сотрудник божий, он пребывает в деятельном соединении с Богом – в синергии. И это есть обожение человека.

Всё это невероятно, но это так, и явлено в опыте. Закон логики и физики побеждён благодатью.

Можно соединиться с Богом, не переставая быть собой. Лететь в Боге бесконечным свободным полётом-творением, не теряя себя, своей души, своего тела, но наоборот, обретая себя настоящего.

Можно видеть Бога!

Можно говорить с ним!

Можно стать совершенным, как совершен Отец Небесный!

И всё это можно, и так не умрёшь, но перейдёшь от смерти в жизнь вечную.

Мне это дано и доступно.

Надо только суметь.

К свету

Так вот, я маялся у входа в Церковь.

Тут надо пояснить кое-что.

Кто я был в это время?

Мне двадцать лет. Я считаю себя поэтом; я непременный участник литобъединения (ЛИТО) Виктора Сосноры, поэта весьма известного в кругах продвинутой интеллигенции. Я ценю Хлебникова и не признаю Есенина. И на тех, кто любит Есенина, взираю с презрением. Я учусь в Химико-фармацевтическом институте, но учусь плохо, только чтобы не попасть в армию. Химия и аптекарское образование кажутся мне нудными и низкими; лекции я прогуливаю, на лабораторных занятиях читаю по-славянски Псалтирь или изучаю аккадскую клинопись. Мои домашние смотрят на меня со страхом, сожалением и неугасающей надеждой. Я же, кажется, вообще не смотрю в их сторону. Мои собеседники – поэты, поэтессы, философствующие юноши и «проливные девушки»[18]. И бесконечные книги.

В общем, понятно, что я за гусь.

Во всех жизнетворческих лабиринтах моим спутником и проводником был некто Димочка, Вадим Лурье, обладатель острого ума, ёмкой памяти и внутреннего двигателя, заряженного неостановимой таранной энергией. (Эта энергия катапультировала его с химфака ЛГУ в Церковь, даже в монашество, а потом вытолкнула в раскол. Сейчас он в расколе со всеми, кроме малого числа почитателей, а паче почитательниц. Но об этом – молчание. «Не судите, да не судимы будете». В нужный момент моей жизни он дал мне нужного пинка, и я навсегда благодарен ему за это.)

Мы циркулируем с ним по городу, философствуем с проливными девушками, потребляем «маленький двойной» в «Сайгоне»[19], читаем килограммы стихов, задаём тон (нам так кажется) в ЛИТО Сосноры. И за всем этим мельтешением – как фигура матери, которая вот-вот позовёт домой заигравшихся детей, – нарастающая потребность в Боге.

Вот интересный парадокс. Каждый приходит к Богу в одиночку. И в то же время, никто не может прийти к Богу в одиночку.

Каждый из нас Адам, и все мы вместе – Адам.

Я, родившийся в 1961 году, умру, и никто не умрёт заодно со мною. И окажусь прямо перед Богом, и никто не поведёт меня к Нему за ручку, никто не закроет меня собой перед страшным и любимым Его ликом. Но когда я стану отвечать Ему, я стану отвечать за всех человеков. Мы повязаны общим преступлением – отказом от вечной жизни. Грехи всех людей одинаковы, и все из одного корня. Совершил Адам, а мы растиражировали в миллионах экземпляров. Грех Адама – мой грех, и грех Ивана, Петра, Сидора, Василисы, Пилата, Адольфа – мой. Мне нет спасения, пока не сотрётся грех Адама и грехи каждого из нас. Я молю Бога, чтобы Он простил – стёр – грехи мои и всех-всех-всех. О том же молили Бога умершие до меня – святые и грешники, те, кто имел веру, чтобы молить. В этой молитве мы все едины – «единым сердцем и едиными усты». И соединяемся в Нового Адама, и так приходим к Богу.

Нет спасения в одиночку.

Как приходил к Богу мой спутник – не знаю. И он не знает про меня. Мы общались каждый день, а главного друг в друге не видели.

Но как-то однажды наши ноги, замученные беготнёй по городу, привели нас в Лавру. Когда и как это было – не помню. И мы вошли в собор. И оказались у Скоропослушницы. И потом пришли ещё. На сей раз летом. В августе. На Преображение. Служба заканчивалась. У нас был с собой букет жёлтых роз (собирались, наверно, дарить кому-то из наших умных подруг). И снова подошли к Скоропослушнице. (Как Она умеет звать! Тихо, но необоримо.) Положили цветы Ей. Вышли из собора, из Лавры. Купили бутылку шампанского, отправились куда-то в гости, выпили весёлую пронизанную светом жидкость.

Так Преображение Господне сделалось нашим праздником.

Конечно, стало интересно про Преображение. Прочитали в Евангелии, что апостолы на горе увидели необыкновенный свет и Учителя в нём, беседующего с давно отошедшими пророками Моисеем и Илией. И Пётр сказал: «Хорошо нам здесь!» И на короткое мгновение апостолы ощутили неизреченное наслаждение вечной жизни.

Но Димочка, глотавший книг вдесятеро больше, чем я, не успокоился и стал читать всё, что можно было найти про это. И скоро вычитал, что свет Преображения – нетварный. То есть это Сам Бог, Его совершенная природа. Апостолы видели Самого Бога во славе, а значит, и другие люди могут. Видеть Бога – наслаждение неизреченное – доступно человеку через святость. И ещё Димочка вычитал, что учение о нетварном Фаворском свете богословски разработано в XIV веке Григорием Паламой.

С этого начались для моего тогдашнего (потом потерянного) друга богословские штудии, обернувшиеся крещением, принятием монашества, превращением в известного специалиста по святоотеческому богословию… ну и всяческими скандалами на раскольничьей почве. Но первое время он выплескивал избыток духовного бульона, в котором варился, на тех, кто поблизости, в том числе на меня. Где-то он находил запрещённую в СССР литературу. Прочитал по-французски книгу протоиерея Иоанна Мейендорфа «Introduction a l’étude de Grégoire Palamas» (в русском переводе «Жизнь и труды святителя Григория Паламы: введение в изучение»). И написал мне своим бегуче-неразборчивым почерком письма, полные выдержек на французском и русском, хотя мы виделись почти по-прежнему часто и всё можно было рассказать при встрече. Впрочем, при встрече разговор наверняка шёл о том же.

И вот Григорий Палама вошёл в камеру моего сознания и открыл мне таинственное оконце в Нетварный свет.

Я, конечно, не мог разобраться в узорах его утончённого богословия. Но во мне поселилось неожиданное и радостное знание. Я как-то вдруг понял, что Бога можно увидеть и к Нему прикоснуться. Что всё не только сотворено Им, но и наполнено Им, пронизано Его присутствием. То, что пронизывает и наполняет всё, – и есть Нетварный свет, который видели апостолы на горе. Это не совсем даже «видели»: правильнее, наверно, «вошли в», «погрузились» (как в крещальную купель), взяли в себя этот Свет и были им взяты. Родились окончательно в окончательную жизнь… Хотя тогда им дано было это ощутить на какие-то секунды. Но секунды растворились – и осталось вневременное бытие.

«Увидеть» Нетварный свет – соединиться с ним в покое-действии. Действие Божие есть великий покой, и покой Божий есть совершенное действие. Нам – тут – этого не понять. Но в том-то и дело, что через непонимание и невнятицу слов («Хорошо нам здесь быть; сделаем здесь три кущи: одну Тебе, одну Моисею, и одну Илии» – бормотал Пётр, не ведая что, как во сне) световым отпечатком проступает истина и открывается дверца туда, где нет предела моему полёту.

И мне ужасно захотелось увидеть Нетварный свет.

Для этого надо было что-то делать.

И, в общем-то, понятно что. Скоропослушница ждёт меня в церкви. Григорий Палама принёс мне радость из церкви. Свет Преображения и пение как шум вод многих, – в церкви. Мне хорошо в церкви, как Петру на горе с Господом. Значит, надо идти в церковь насовсем.

Я уже смутно догадывался, что и Тот, Кто озарил меня Своей любовью в октябре 79-го, тоже там, где они – Мария, Пётр, Павел, Андрей, Ольга, Григорий, – в церкви. И ждёт меня. Его имя Иисус Христос.

Но лень. И страшно.

Чтобы полететь, надо прыгнуть. Оторваться от опор. Преодолеть инерцию падения.

И я полгода не мог это сделать.

Димочка прыгнул первый. Читал, читал Григория Паламу – и вдруг крестился.

Да, я забыл уточнить, что мой духовный вожатый в детстве крещён не был. Что вполне естественно: его интеллигентные позднесоветские родные и близкие ничего не знали про веру. Ему было труднее, чем мне. Поэтому он разбежался и прыгнул.

И, уже крестившись, как-то раз стал уговаривать меня пойти исповедаться и причаститься. А я отговаривался вышеуказанными словами. Что я не могу просить милости у Того, перед Кем провинился. Или что-то в этом роде. И один раз услышал в ответ на это (с характерным для нас, тогдашних, обращением строго на «вы»):

– Но вы поймите: Иисус Христос вас ждёт. И Ему очень важно, чтобы вы пришли. Даже важнее, чем вам. И оттого, что вы не идёте, Ему больно.

Пауза. Не в его речи, которую я точно не помню, а во мне. И далее:

– Вам надо пойти и причаститься. И тогда начнётся новое ваше развитие, которое не будет иметь конца и края.

Как-то так примерно.

И я разом понял, что это – правда. Меня ждёт Тот, кого я, оказывается, люблю. И что я медлю – боль и страдание для Него.

И, наконец, я собрался и пошёл.

Чудо о стратилатах

Память – единственный доступный нам инструмент преодоления смерти. («Сие творите в моё воспоминание».) Но память искажает действительность. Что мы помним полно, достоверно и точно? Ничего. Какой дул вчера ветер – северный или южный? В котором часу я закончил свой ужин? Сколько авто проехало мимо меня, пока я стоял на остановке? На девять из десяти таких вопросов ответы будут ошибочными. Если к нам привязать видеокамеру и через год сравнить её запись с нашими воспоминаниями об этом времени – то-то мы удивимся! А ведь в актуальной своей жизни мы принимаем решения, совершаем поступки, опираясь на опыт и знания, подаваемые нам памятью. Подумать только, какое количество я совершил ошибок, может быть, повлиявших на чьи-то судьбы, оттого, что память дала мне неверную подсказку!

Николай Мирликийский. Список XIV века с древнего подлинника, так называемый «Никола Мокрый»

Николай Мирликийский: варианты реконструкции внешности по сохранившимся останкам

Из всего инвентаря памяти хуже всего обстоит дело с теми единицами хранения, которые облечены в слова или числа. Хранитель путается в них отчаяннее всего. А вот бессловесное и несчётное – картинки, звуки, запахи – иногда запечатлевается с удивительной отчётливостью и надёжностью, как императорская печать на золотой капле.

Я совершенно не помню, как я впервые исповедовался и причастился.

Я знаю, что это произошло в начале лета в Коломягах (тогда ещё полусельском пригороде Ленинграда), в деревянной церкви Димитрия Солунского; знаю, что исповедовал меня отец Владимир, а причащал отец Игорь… Но это я знаю из внешних источников. А сам момент первого причастия отсутствует в моей памяти так же, как момент телесного рождения.

Таким представили Николая Чудотворца авторы мультфильма «Николай Угодник и охотники» («Союзтелефильм», 1991)

Зато другое отчётливо запечатлелось на киноплёнке памяти.

Тот же год. Таллин. Я студент, приехал к маме на каникулы. Лето перевалило за свою вершину. Гуляю по Старому городу, иду улицей Вене. Вот русская церковь в стиле классицизма, мимо которой проходил сто раз. На сей, сто первый, мне хочется войти. Я поднимаюсь по древним каменным ступеням, не без робости открываю тяжёлую дверь.

Просторный ладанный полусвет пустого храма. К этому рассеянному полусвету не сразу привыкает зрение… Как будто ко мне выходит человек в золотом саккосе и омофоре… Нет, я сначала встречаю иконописные глаза. Прохожу немного вперёд (храм небольшой), к тёмной солее. Тут вижу икону. Белая борода, лысый лоб, благословляющие персты, саккос и омофор. Николай Чудотворец.

Киноплёнка рвётся во многих местах, её приходится склеивать, может быть произвольно.

Примерно в следующем кадре я вижу опять глаза, на сей раз вполне подвижные, крупные, тёмные, несколько удивлённые, озаряющие симпатичное молодое лицо. Это лицо находится над столиком церковной лавки и представляет собой тип, несколько неожиданный в таком местоположении. Красавица совершенно молодёжного вида, со вкусом одетая, приятно ухоженная. Смотрит на меня приветливо, с лёгким оттенком удивлённого ожидания.

Ещё один кадр приклеивается к нашему монтажу. Негромкий древесный скрип. Открывается северная дверь алтаря. Оттуда, из-за иконы Николая Чудотворца выходит и бодрыми шагами идёт по скрипучему полу молодой черноволосый и чернобородый человек в рясе. На его лице – такие же точно глаза, как у женщины в лавке: молодые, крупные, тёмные, лучистые.

Сюда же подвёрстывается кадр, зафиксированный несколькими днями позже. Я снова двигаюсь улицей Вене, размышляя, не войти ли мне в храм, и почему-то робею от этой мысли. Я подхожу к проходу в крепостной стене… Тут надо пояснить: церковь на улице Вене стоит почти прислоняясь к крепостной стене, а за церковной оградой рядом с башней проделаны небольшие воротца, соединяющие улицу Вене с улицей Уус. И вот я приближаюсь в раздумьях к этим воротцам – и из них, из-за серой известняковой кладки материализуется и шагает ко мне человек: тот самый, молодой, лучистоглазый, только теперь он не в рясе, а в куртке и чёрном берете.

Вот интересно: текст полностью стёрся, а картинка осталась.

Отец Олег совсем недавно окончил семинарию и служит первый год. Если бы был в возрасте, как положено священнику, я бы, наверно, побоялся подойти к нему. А тут – батюшка чуть постарше меня, и матушка молодая и красивая. И глаза у обоих поющие и лучистые. И я подошёл и рассказал о себе.

Я познакомился с отцом Олегом Вроной, настоятелем церкви Николая Чудотворца, и его женой матушкой Зинаидой, летом 1982 года. Случайно зашёл в эту церковь – и понял, что я дома.

Почти уже двадцать лет как вышел из комнаты в Дачном, спустился с крыльца, переправился через канавку по горбатому мостику… И дом тот давно исчез в туманном мареве за спиной, и люди, жившие тогда, многие исчезли, и я долго шагал, и сворачивал не туда, и сбивался с пути, и находил и снова терял ориентиры… И вот поднялся по ступеням, открыл дверь – и пришёл.

У Николая, епископа Миры Ликийской, я – дома.

Николай Мирликийский в людском сознании настолько стал легендой и даже сказкой, что его реальная биография оказалась как бы утраченной. Николай Угодник, прообраз Санта-Клауса и Деда Мороза, любимец детей во всём мире, чудотворец – ну что мы можем добавить к этому иконно-лубочному образу? В недавнее время, однако, были предприняты довольно-таки убедительные попытки реконструкции его исторического бытия. В их основе лежит весьма древний текст, известный как «Деяние о стратилатах».

История короткая и бесхитростная.

При императоре Константине во Фригии произошло восстание тайфалов – народности германского происхождения, переселенцев с окраин империи. На подавление мятежа были отправлены войска под командованием трёх стратилатов (военачальников): Непотиана, Урса и Герпилиона. Переброска войск осуществлялась морем, и высадились они в ликийском порту Андриака, что в десятке стадий (по-нашему говоря, в двух шагах) от Миры. Там на торговой площади, именуемой Плакома, воины повздорили с местными жителями, конфликт перерос в драку, и горожанам пришлось бы туго, если бы не подоспел из Миры епископ Николай. Он успокоил драчунов, воинов умиротворил, а их начальников пригласил к себе. Но когда епископ вёл в церкви душеспасительную беседу со стратилатами, прибежали люди из города с новой тревожной вестью: по приказу мздоимца-наместника собираются отрубить головы трём безвинно осуждённым. Николай не стал медлить.

«И тотчас побежав, нашёл он там большую толпу и спекулятора (младшего офицера, исполнителя казни. – А. И.-Г.), который держал в руке меч, чтобы казнить их, и ожидал прихода святого. И вот, подойдя, святой муж увидел трёх мужей, которым вынесли приговор, с лицами, завязанными сударами, приклонивших колена и вытянувших шеи для усечения. Тут же, подбежав и вырвав у спекулятора меч, святой отбросил его прочь. Освободив от пут, он повёл их в город, сказав: “Я готов умереть вместо этих невиновных”. А правитель Евстафий, услышав… о приходе святого, выбежал и поклонился ему. Но тот отстранил его, называя его… святотатцем и кровопийцей, беззаконником и врагом Божиим»[20].

В общем, Николай спас осуждённых, простил в конце концов и наместника, а со стратилатами, отобедав, расстался совершенно дружески. Коллизия вполне житейская. Однако она имеет продолжение.

Стратилаты выполнили задание и вернулись в столицу. И попали в водоворот политических интриг. Самому императору донёс на них префект претория Аблабий. Что, мол, они «составили заговор против твоей власти, чтобы восстать против пребывающей в мире империи». Типичный ложный донос. И, как почти всегда бывает в таких случаях, император поверил.

Надо сказать, что Константин Великий, как, впрочем, все его предшественники и преемники, верил доносам. Да и не мог не верить. В системе централизованной и обожествлённой личной власти, сложившейся к этому времени в империи, единственным эффективным политическим средством было убийство. Всякий, кто хотел власти, искал способ убить императора и поставить на его место своего человека. Всякий, кто уже наделён властью, чтобы сохранить её, должен был держать императора в страхе перед готовящимся убийством. Отсюда постоянно возникающие заговоры, военные мятежи, попытки узурпации и ещё более постоянные доносы и интриги с обвинениями в злоумышлении на священную особу государя. Если добавить, что в случае успеха заговора отправке на тот свет подлежали родные, близкие и просто верные сторонники властелина, становится понятно, почему Константин решил прислушаться к доносу Аблабия. Этот последний по должности отвечал за личную безопасность императора и, понятное дело, пользовался его доверием.

Итак, стратилаты Непотиан, Урс и Герпилион были брошены в темницу без всякого следствия, а затем без суда приговорены к тайной казни. Вот тут-то они вспомнили про епископа Миры Ликийской и взмолились к Богу: «Господи Боже раба Твоего Николая, пощади нас по великому Твоему благоутробию и по молитве достойного Твоего служителя Николая и, как сотворил Ты через него милость тем трём мужам, безвинно осуждённым, и избавил их от смерти, так и ныне спаси нас!»

Тою же ночью Николай явился императору:

«Константин, встань и освободи трёх стратилатов, которых ты держишь в темнице, потому что они брошены туда несправедливо. Если же ты ослушаешься меня, то разожгу я… войну против тебя, а тело твоё отдам в пищу зверям и птицам, устроив тебе встречу с Великим Царем Христом».

Тогда сказал император: «Кто ты такой и как вошёл сюда, в мой дворец, в этот час?»

И сказал ему голос: «Я Николай, грешный епископ, живущий в митрополии Мир Ликийских».

Тут же было явление и префекту претория: «Аблабий, повредившийся умом и рассудком, встань и отпусти трёх стратилатов, которых ты держишь в темнице и хочешь казнить из-за своего сребролюбия. Если же ты не захочешь отпустить их, то я устрою тебе встречу с Великим Царем Христом и, впав в тяжёлую болезнь, ты станешь пищей для червей, а весь дом твой погибнет злой смертью…»

Так сказав, он удалился.

Разумеется, стратилаты были освобождены и обласканы императором, а затем отправлены им к Николаю в Миру Ликийскую с благодарственным письмом и подарками.

«Деяние о стратилатах» написано не позднее середины VI века (цитаты из него встречаются у Евстратия Константинопольского, современника императора Юстиниана). Однако многое указывает на гораздо более раннее происхождение этого текста. В нём содержатся детали, которые вряд ли могли быть известны через два с лишним столетия после эпохи Константина Великого. Например, наместник провинции назван игемоном, каковой титул этот сановник носил лишь до середины V века. Имена Непотиана и Урса упоминаются в консульских списках (фастах) под 336 и 339 годами. Археологические исследования в Мире (Демре) и Андриаке показали, что автор «Деяния» хорошо знал топографию этих городов именно того времени. Так что современные исследователи склоняются к мнению, что история о стратилатах была составлена вскоре после времени жизни её персонажей, вероятнее всего во второй половине IV века.

То есть в тексте отразились воспоминания современников об удивительном епископе и непосредственные впечатления от общения с ним.

Основываясь на этих данных, можно установить наиболее вероятное время жизни Николая. Согласно агиографической традиции святитель умер семидесяти с лишним лет от роду; при этом побывавший в Мире в год своего консульства Непотиан уже не застал его в живых. Значит, жил он между 260-ми и серединой 330-х годов. Был, судя по всему, уроженцем Ликии. Епископом стал около 300 года. Наверняка пострадал в годы Великого гонения (по преданию, несколько лет провёл в темнице, претерпел телесные наказания). Возможно, был участником Никейского (Первого вселенского) собора в 325 году. Правда, документальных подтверждений этому нет. Рассказ о прении Николая на этом соборе с ересиархом Арием и о пощёчине, которую святой якобы сгоряча нанёс врагу православия, – поздний и доверия (особенно в отношении пощёчины) не вызывает.

По-видимому, в Ликии существовали и другие житийные предания, писанные или передаваемые из уст в уста. Например, история о том, как епископ тайком подбрасывал деньги дочерям обедневшего горожанина, дабы спасти их от блуда и дать возможность честно выйти замуж. Или про спасение его же молитвами терпящих бедствие моряков. Некоторые из них вошли в житие святителя Николая, составленное не ранее IX века. К этому времени давние события покрылись такой плотной завесой забвения, что агиографы спутали и соединили вместе жизнеописания двух ликийских святых, носивших одно и то же имя: Николая, епископа Миры, и Николая Сионского (Пинарского), жившего двумя столетиями позже.

Впрочем, всё это не так уж и важно.

Если бы мы ничего не знали про Николая, кроме «Деяния о стратилатах», то и этого было бы вполне достаточно. Тут сказано о нём самое главное.

А именно вот что.

В нём несокрушимая вера Христова соединена с безоглядной любовью ко всякому человеку.

(Любовь – не мягонькая тряпка, а горячее, иногда и суровое, но спасительное действие.)

И он приходит на помощь всякому терпящему бедствие так же не раздумывая, как Пётр бросается по водам к Учителю.

Даже не приходит, а бежит. Этот глагол несколько раз использован в рассказе о спасении приговорённых к казни. И стратилаты, солидные начальственные дяденьки, вприпрыжку поспешают за ним. И наместник, как дурачок, выбегает ему навстречу – чтобы услышать страшные слова и покаяться.

Николай увлекает всех за собой. Подобно факелу, брошенному в кучу хвороста, зажигает и страдальцев, и злодеев своим живительным огнём.

Поэтому, попав в беду, стратилаты вспоминают о нём и молятся Богу, чтобы послал весточку человеку из Миры Ликийской. И он, услышав от Бога, вскакивает и, не раздумывая, ночью, бежит тысячу вёрст – и одновременно вбегает в опочивальню к императору и к префекту. Как Дед Мороз одновременно приходит ко всем детям. И страшно грозит императору и вельможе – как нашкодившим мальчишкам. И восстанавливает правду Божию.

«Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное».

По дорожке к источнику

Какие могут быть сомнения? Одна истина вырастает из другой.

Мир сотворён из небытия, потому что ему больше неоткуда взяться. Мир выведен из небытия целенаправленным действием, то есть волей. Где воля – там не «что», а «Кто». Тот, кто сотворил мир, – называется Бог. Бог – «Тот, Кто». Бог любит мир, ибо невозможно сотворить не любя, и сама любовь есть творящее действие; и творение есть действие любви. Бог – абсолютно совершен (иначе не был бы Богом); значит, Его величие никогда не убывает и всегда растёт. И Его творящая любовь не убывает, а растёт. Финальное Свое творение – человека – Бог полюбил больше всех, до того, что вложил в человека нечто от Себя – образ и подобие. По подобию Божию человек сотворён свободным – без границ. Потому и есть у него свобода выбирать: вечная жизнь с Богом или небытие. Используя в полной мере свою свободу, человек искусился возможностью быть без Бога и шагнул в небытие. Но, испытав великий страх, не сделал второго шага. Так человеческая природа разделилась надвое: к жизни и к смерти.

Отторгнув себя от Бога, но оставаясь по природе свободным, человек обрёл страшную возможность – уничтожать сотворённое Богом. Разрушение и убийство – прямое следствие смертного страха, ибо смертный страх сладок. Уничтожение сотворённого Богом есть грех. Но любовь, которую Бог вдохнул в человека, сотворяя его, не могла исчезнуть, потому что любовь неуничтожима.

Грехом пришла в сотворённый мир смерть; любовью дано спасение.

Смерть не сотворена Богом, но допущена им, потому что смерть – следствие свободы человека. И смерть стала законом жизни. Каждый человек должен пройти смертью, чтобы захотеть жить – всем сердцем, всем помышлением, всем существом своим (в смерти, как в огне, выгорает всё лишнее, и остаётся чистое вещество). Захотеть жить и чтобы все жили – это и есть любовь, которую вдохнул в человека Бог. Но, разделившись в себе, человек сам не может осуществить своё хотение. Он может только кричать о спасении Творцу. И на этот крик приходит Сам Творец – и спасает.

Спаситель пришёл в мир. Бог стал человеком, во всём подобным нам.

Принял лютую смерть и воскрес.

Открыл дверь в настоящее, совершенное, окончательное бытие.

Иначе и быть не может.

Так ли, не так ли, теми или другими словами, но обо всём этом я напряжённо думал, когда шёл от остановки троллейбуса № 3 по улице Виру, по улице Вене к церкви Николая Чудотворца.

19 декабря там престольный праздник: память о преставлении святителя Николая.

Я даже под каким-то медицинским предлогом добился в институте академического отпуска. И приехал в Таллин.

На 19 декабря назначено моё миропомазание и воцерковление.

Я поведал отцу Олегу о смутных обстоятельствах моего крещения. Он подумал и сказал примерно так:

– Крещение два раза не совершается. Если вы веруете и причащались, то значит, для Господа вы крещёный. В таких случаях совершается таинство миропомазания и чин воцерковления. Давайте сделаем это, не особенно откладывая.

Так всё и совершилось: днём, после литургии, молебна и панихиды.

Вот первое причащение своё не помню, а это помню.

Помню тёплое прикосновение благоуханного мира к моим векам, лбу, носу, губам, ушам, груди, кистям рук, стопам. И как батюшка повёл меня в алтарь и я первый раз в жизни земно поклонился престолу. И новое, необъяснимое состояние души и тела, когда выходил из церкви на слякотную декабрьскую улицу. Потягивало дымком: в Старом Таллине дома топили горючим сланцем. Отдалённо похожее состояние бывает после основательной, крепкой бани: чувство новизны в теле и запах дымка.

А через два или три дня приключилось вот что.

Отец Олег и матушка Зинаида собрались ехать в Пюхтицкий монастырь. И позвали меня с собой. И я, конечно, воскликнул «да!» с великим энтузиазмом. Два дня готовился и мечтал, как это будет. И в назначенный день опоздал на поезд.

Не по разгильдяйству опоздал, а просто не знал, что расписание изменилось. Прибежав на вокзал, увидел свободные пути и хвост уходящего состава.

Ещё раз напомню, что это было время советского безбожия и добраться до монастыря и даже спросить к нему дорогу такому юнцу, как я, было не очень уж просто. Я знал, что нужно доехать до городка Йыхви, а там искать. Побежал на автовокзал, запрыгнул в первый годящийся автобус. Где-то по дороге, кажется в Раквере, у автобуса была стоянка десять минут. Я вышел размяться и в небольшой очереди ожидающих мест увидел человека в шапке-скуфейке и в тулупчике, накинутом поверх рясы. Небольшого роста, простое лицо, высокий лоб, светлая борода, голубые глаза. Я посмотрел на него, а он дружелюбно посмотрел на меня. Когда нас запустили в автобус, мы снова встретились взглядами. Я показал на свободное место, и он сел рядом со мной. Я спросил что-то вроде:

– Вы не в Пюхтицы едете?

Он ответил, что именно туда. Я сообщил, что тоже. Только не знаю, как добраться. Он сказал:

– Поедем вместе. Тебя как зовут?

– Андрей.

– А я – отец Николай.

Автобус тронулся; он выпрямил спину и вдумчиво перекрестился.

Мы ехали, я что-то расспрашивал, он отвечал – конечно, о церковной жизни. В Йыхви пересели на местный автобусик. У какого-то поворота вышли, потопали по снежку в сторону тёмного сосняка. Под деревьями скрывалась маленькая часовенка над источником. Кажется, это место явления иконы Успения Богородицы, с которой началась история монастыря.

Отец Николай показал мне источник, потом промолвил примерно так:

– Дальше пойдёшь сам: в монастырь вот туда и туда. А мне надо по делам. Вечером увидимся.

И исчез, как будто растворился в воздухе. Так мне показалось.

Вечером я действительно увидел его во время богослужения, рядом с отцом Олегом. Мы встретились взглядами, и он заговорщицки мне улыбнулся.

Я понимаю, конечно: некий батюшка ехал из дальнего прихода в единственную тогда на всём советском северо-западе обитель. Но я также совершенно точно знаю, что спутником моим в той дороге был Николай Чудотворец. Мне нужна была его помощь, и он – вот он. Провёл путём от Никольского храма до Успенского монастыря.

Скажу сразу: в монастыре мне не пришлось по душе. Точнее – я испугался. Я был юн и боязлив. В монастыре нет удобства и жизнь заряжена особой силой, недоступной боязливым юнцам. Но я увидел этот заряд, образующий молнии на небе, и прикоснулся к нему.

«Как молния исходит от востока и видна бывает даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого».

На следующий день я шёл по грунтовой дороге от ворот монастыря в сторону Йыхви, неся в себе нечто тёплое, и трепещущее, и совершенно мне непонятное.

У часовенки под деревьями

Пригорок, сосновый лесок (не средиземноморский, а наш, балтийский). Перед соснами, как дирижёр перед оркестром, – старый корявый дуб. В его тени – маленькая избушка-часовенка. К ней от большой дороги ответвляется влажная тропинка. У часовни – скамеечка. На ней сидит человек, склонившись и упрятав лицо в ладони. Рядом – сотканная из света, проходящего сквозь листву, женская фигура.

Тихо. Ветви чуть-чуть пошёптывают. Птица попрыгала и улетела. По тропинке подходит человек в тёмной рясе. Высокий лоб, светлая борода, голубые глаза. Мы узнаём его, конечно.

Николай. Радуйся, Благодатная!

Мария (совершенно незаметно женская фигура обрела знакомые нам черты). И тебе радоваться, родной мой.

Николай. Благодать здесь.

Мария. Благодать.

Николай. Вот, я привёл к тебе Андрея.

Мария. Да, милый. Я знаю его, он приходил ко мне.

Николай. Ему долго ещё идти, а он слабенький. Пусть попьёт из твоего источника.

Мария. Я бы напоила его из своих рук, но он не может ещё.

Николай. Ему ещё долго идти, и путь его не будет прямым.

Мария. Как жаль его! Трудно ему придётся.

Николай. Я буду просить о нём у твоего Сына. Попроси и ты.

Мария. Конечно, я же люблю его.

Николай (обращается к сидящему). Просыпайся, пора!

Мария. Так мой Сын говорит: «Претерпевший до конца спасён будет».

Мария и Николай уходят в световую даль. Сидящий поднимает голову, встаёт В нём мы узнаём автора. Автор обращается к нам со следующей ритмической речью:

К НАЧАЛУ

Жизнь ушла, как вода в песок.

Ну и ладно.

Утром высветлится восток.

Станет прохладно.

Главное – есть куда идти.

На Божью волю.

Нам с водой в песок по пути.

С ветром по полю.

Где-то же ведь есть мой дом.

Сосенки, речка.

Мостик горбатый. Тень над прудом.

Свет у крылечка.

Там встречают, любят и ждут.

Только бы ждали.

Главное – есть. Я уж дойду.

Ветром, дождями.

Пограничники бытия. Преподобные

От нощи утренююща, Человеколюбче,

просвети, молюся,

и настави и мене на повеления Твоя,

и научи мя, Спасе, творити волю Твою.

Сила слова

Чехов сказал:

– Их штербе! Я умираю!

И умер.

Такова сила писательского слова.

А если бы сказал, как Гоголь:

– Лестницу мне! Лестницу! – то ангелы спустили бы ему лестницу, и он живым взошёл бы на небо.

А если бы сказал, как Пушкин:

– Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше! – то ангелы подхватили бы его и вознесли.

Правда, свидетели смерти Гоголя всё же не видели лестницы и восхождения. Да и вообще штука в том, что мы не можем быть уверены в истинности предсмертных слов, приписываемых Чехову, Гоголю, Пушкину и другим великим. Это всё мы знаем в передаче свидетелей, а свидетели любят сочинять пуще любого писателя.

Однако же проблема не в этом, ведь кто имеет веру с зерно горчичное и скажет горе: «Ввергнись в море!» – то будет по слову его. Проблема в том, что никто из светских творцов – писателей, поэтов, художников, артистов – не был канонизирован Церковью. По крайней мере, с тех пор, как художественное творчество отделилось от церковного служения, то есть после Романа Сладкопевца, Симеона Нового Богослова, Андрея Рублёва – ни один знаменитый или хотя бы профессиональный поэт или художник не вступил в сонм чтимых святых. Их нет даже среди новомучеников российских – по крайней мере, среди тех, кто канонизирован поимённо.

Существуют сообщества, и немалочисленные, в интернете и так, которые добиваются причисления к лику святых Ивана Грозного или Сталина, хотя Иван Грозный был семижёнцем и замучил святого митрополита Филиппа, а Сталин руководил гонениями, каких не бывало со времён Диоклетиана. Об этом ведутся громогласные дискуссии. А вопрос о святости Пушкина, Гоголя или Достоевского никем всерьёз не ставится. Звучат изредка странные голоса об этом, но церковного и общественного интереса они не вызывают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Летосчисление от Рождества Христова ведётся не от реальной, а от условной даты, которая была выбрана для удобства совмещения с позднеримской системой счёта лет по пятнадцатилетним циклам – индиктам.

Вернуться

2

Синоптическими (от греч. синоптикос – сходно видящие) называют Евангелия от Матфея, Марка и Луки, которые в основном схожи между собой по композиции и содержанию. Четвёртое Евангелие – от Иоанна – существенно отличается от них.

Вернуться

3

Библиотека литературы Древней Руси / под ред. Д. С. Лихачёва и др. Т. 1. СПб., 1997. Здесь и далее цитаты по электронной версии на сайте ИРЛИ РАН. – URL: http://lib2.pushkinskijdom.ru/tabid-4869.

Вернуться

4

Даём краткие объяснения византийских терминов. Магнавра – одно из главных церемониальных помещений Большого императорского дворца; логофет дрома – сановник, выполнявший, помимо прочего, функции министра иностранных дел; триклин – зал «трёх лож»; кандидаты, магистры – чины византийской служебной иерархии; Онопод, Золотоая рука, Августей, Скилы, Лавсаик, Трипетон, Кенургий – названия помещений и построек дворца; автократор – самодержец; василевс – царь.

Вернуться

5

Повесть временных лет. Год 945. Цит. по: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. – URL http://lib2.pushkinskijdom.ru/tabid-4869.

Вернуться

6

Повесть временных лет. – URL http://lib2.pushkinskijdom.ru/tabid-4869, год 6488/980.

Вернуться

7

Там же. Год 6495/987.

Вернуться

8

Повесть временных лет. URL http://lib2.pushkinskijdom.ru/tabid-4869, год 6495/987.

Вернуться

9

Там же.

Вернуться

10

Повесть временных лет. – URL http://lib2.pushkinskijdom.ru/tabid-4869, год 6495/987.

Вернуться

11

Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996. С. 44.

Вернуться

12

Слова святой Нины здесь и далее – по изданию: Обращение Грузии / пер., предисл. и примеч. Е. С. Такайшвили. Тбилиси, 1989. С. 36–41.

Вернуться

13

Сократ Схоластик. Церковная история. М., 1996. С. 44–45.

Вернуться

14

Святитель Филофей, патриарх Константинопольский. Житие святителя Григория Паламы. Сергиев Посад, 2005. С. 11.

Вернуться

15

Франки – принятое в Византии обобщённое наименование романских народов Западной Европы. Из среднегреческого языка это слово перешло в древнерусский в форме «фрязи» (ед. ч «фрязин»).

Вернуться

16

Filioque (лат.) – и от Сына – формула католического Символа веры, утверждающая, что источником третьей ипостаси Троицы, Святого Духа, являются первые две ипостаси: Отец Небесный и Сын Иисус Христос.

Вернуться

17

Святая Гора.

Вернуться

18

Кто-то (не помню кто) придумал этот термин для обозначения девушек с длинными волосами, одетых во всё длинное, каковые в изобилии водились в среде литературно-художественного андеграунда.

Вернуться

19

«Сайгон» – популярный у ленинградской полубогемы 1970-х – 1980-х годов кафетерий на углу Невского и Владимирского проспектов. Самый ходовой продукт, изготовлявшийся там, – маленький двойной кофе (полчашечки, но крепкий) за 26 копеек плюс две копейки сахар.

Вернуться

20

Цитаты из этого источника здесь и далее даны по изданию: Деяние иже во святых отца нашего Николая, архиепископа Мир Ликийских / предисл., пер. и коммент. А. Ю. Виноградова // Альфа и Омега. Вып. 32. М., 2002. – URL https://www.pravmir.ru/deyanie-izhe-vo-svyatyih-ottsa-nashego-nikolaya-arhiepiskopa-mir-likiyskih/.

Вернуться