Сергей Дмитриевич Трифонов
Кровь и золото погон
Роман

Глава первая. Война

1

Эта история началась восемь лет назад, когда летом 1914 года Сергей Эдуардович Павловский заканчивал ускоренный курс Елисаветградского военного кавалерийского училища, находившегося в летних лагерях.

На 7 июня были назначены торжественное построение по случаю производства в первые офицерские чины, праздничный обед и выпускной бал. Новоиспечённые корнеты загодя готовились: чистили и гладили парадную форму, до зеркального блеска доводили и так новые офицерские сапоги. Утром стало известно о прибытии на торжества великого князя Николая Николаевича.

Жаркое утро незаметно пробежало в суете и хлопотах. Ровно в полдень под звуки военного оркестра на плацу летнего лагеря выстроились юнкера и выпускники, высочайшим указом произведённые в корнеты. Под барабанный бой внесли знамя училища, а за ним в центр каре вышли трое: великий князь с адъютантом и начальник училища. Николай Николаевич, худой, двухметрового роста, в гвардейском гусарском мундире, громовым голосом прогремел:

– Здорово, елисаветградцы!

Виртуозно выждав несколько секунд, словно выбирая необходимую энергетическую форму, строй дружно грянул:

– Здравия желаем, ваш вы-со-чест-во!!!

– Поздравляю выпускной курс с производством в офицеры!

– Ур-рр-ра-а-а! – загрохотал плац.

Испуганные галки с воронами сорвались с лип, окружавших палатки, и, возмущённо ругаясь, огромной чёрной стаей унеслись в сторону города. По всему, великий князь был доволен ответом и не спеша начал обход строя выпускников. Правофланговым стоял Павловский, такого же богатырского роста, как и великий князь, в идеально подогнанном мундире, красивый, с дерзкой улыбкой на лице.

– Чьих будете? – вкрадчиво спросил Николай Николаевич, буравя Павловского своими маленькими чёрными глазками.

– Корнет Павловский! По завершении курса военного училища направлен командиром взвода в гвардейский запасной конный полк!

Великий князь полуобернулся и бросил через плечо:

– Как учился?

Начальник училища, любимый юнкерами генерал-майор Владимир Николаевич Петерс, без запинки ответил:

– Хорошо учился, ваше высочество. Отличный наездник и стрелок, прекрасный рубака. Полагаю, из него выйдет толковый кавалерийский офицер.

– Отличный стрелок, говорите? Поглядим. – Николай Николаевич по-стариковски крякнул и подал знак адъютанту в чине полковника. Тот немедленно вынул из кобуры револьвер и передал его Павловскому, отошёл на пятнадцать шагов, достал из кармана серебряный рубль с дырочкой, через которую была продёрнута тонкая плетёная бечёвка, подвесил рубль на вынутую из ножен саблю и отвёл руку с саблей в сторону. – Стреляйте, корнет. – Великий князь жестом пригласил Павловского.

– Ваше высочество, – генерал Петерс вытер большим платком вспотевший от испуга лоб, – не надо! Ведь ненароком убьёт полковника.

– Стреляйте. – На лице Николая Николаевича не дрогнул ни один мускул.

Павловский вскинул руку с револьвером и, почти не целясь, выстрелил. Пуля угодила в самую середину, оставив в серебряной монете глубокую вмятину. Николай Николаевич вынул из кармана тяжёлую луковицу дорогих золотых часов и вручил её Павловскому.

– Молодец! Носите, корнет, и вспоминайте иногда старого рубаку Николая Николаевича.

После построения Павловского вызвали к великому князю, сидевшему под навесом и пившему с офицерами чай. Заметив подошедшего корнета, великий князь поднялся из-за стола и пошёл ему навстречу. Взяв Павловского под руку и отойдя с ним в сторону, Николай Николаевич спросил:

– Корнет, вы охотник?

– В принципе нет, ваше высочество, но если надо, буду.

– Отлично! Завтра я выезжаю поохотиться в Псковской губернии. Составите компанию?

Павловский задумался. Он уже все распланировал. После бала и выпускной попойки в привокзальном ресторане Елисаветграда – поездка в Новгород к матери. Затем в Питер и Москву. К первому августа – в полк. Предложение великого князя всё рушит, но как тут откажешь?

– Это будет для меня великой честью, ваше высочество. Буду счастлив сопровождать вас.

– Вот и отлично. Собирайтесь, завтра выезжаем.

Павловский решил никому не говорить о неожиданно свалившейся на него удаче. Он прекрасно понимал – такое случается раз в жизни, и, если повезёт, близкое знакомство с дядей императора Николая II, популярнейшим в войсках великим князем, может решительным образом повлиять на его военную карьеру.

Среди его однокурсников были разные люди, большинство, как и он сам, выходцы из обедневших дворянских семей, учившихся на государственный кошт. Но имелась и значительная прослойка из отпрысков богатой титулованной знати, в основном с Кавказа, из Польши и Прибалтики. Как полагал Павловский, князьям Дадиани и Анчабадзе, графам Стибор-Мархоцкому и Игельстрому, целому десятку баронов вовсе и не обязательно было знать о приглашении великого князя. По характеру чванливые и завистливые, многие из них могли не простить корнету такую удачу, и, кто знает, чем в будущем могло всё обернуться.

Быстро собрав свои нехитрые пожитки, он всё же принял участие в торжественном обеде, но от вечерней попойки улизнул, снял номер в дешёвой гостинице, велев коридорному разбудить его в четыре утра.

Ровно в шесть утра мощный локомотив потянул за собой спецпоезд великого князя в составе трёх вагонов со станции Елисаветград. Николай Николаевич пригласил Павловского позавтракать. Голодного корнета удивила скромность выставленных блюд: овсяная каша, вкрутую сваренные яйца, поджаренный чёрный хлеб и сливочное масло. Адъютант с Павловским пили ароматный кофе, великий князь – чай. Такими же скромными были обеды и ужины. Только во время пятичасового чая Николай Николаевич позволял несколько расслабиться. К чаю неизменно подавали коньяк, ликёры, чёрную и красную икру, осетровый балык, сыр и шоколад.

Николай Николаевич разговорчивым не был. Расспросив Сергея о семье, рассказав несколько случаев из своей боевой молодости в Освободительную войну 1877–1878 годов, великий князь замолчал. Его адъютант, полковник Гаврилов, посоветовал корнету меньше мельтешить перед глазами его высочества, не задавать лишних вопросов, особенно о возможной войне с Германией, побольше отдыхать и читать. Благо полковник принёс в купе Павловского с десяток книг об охоте, охотничьих собаках и ружьях. Корнет с огромным удовольствием улёгся на диван и погрузился в приятное чтение.

Трое суток почти без остановок состав мчался мимо украинских полей и белорусских лесов; позади остались Черкассы, Чернигов, Гомель, Могилёв, Орша, Витебск. Ранним утром поезд прибыл на узловую станцию Великие Луки, где великого князя встречали градоначальник, уездный предводитель дворянства, прокурорские и судейские чиновники, начальствующие чины жандармерии и полиции. Наскоро позавтракав, Николай Николаевич в сопровождении адъютанта, жандармского полковника и Павловского в конных экипажах отправились в Локню под охраной отделения конных жандармов. Ближе к полудню в Локне сменили лошадей и резво покатили в сторону Холма, но в городок не заезжали, а сразу повернули на юго-восток.

Охотничье хозяйство великого князя представляло собой большой одноэтажный дом – сочленение двух срубов из мощных еловых брёвен под крышей-вальмой, покрытой крашеными металлическими листами, гостевой флигель, конюшню, баню и ряд хозяйственных построек. Левая часть главного дома из трёх просторных и светлых комнат, обставленных тяжёлой мебелью – произведением местных столяров – служила покоями великого князя. В правой жил егерь Афанасий Бобров с племянницей Пелагеей. Там же находилась и кухня с русской печью.

Покрытые коврами стены дома были настоящим музеем охотничьего оружия. Николай Николаевич, слывший большим ценителем ружей, собрал здесь творения мастеров лучших европейских оружейных фирм: итальянских «Франчи» и «Гамба», германских «Гейм», «Кеттнер», «Маузер», «Зимсон», «Зауэр», австрийских «Штайер-Манлихер» и «Франц Зодиа», французских «Дарн», «Даймон-Патрик», «Пирле», бельгийских «Дюмулен», «Лебо», «Август Франкотт». Великий князь не признавал американское и британское оружие, считая его грубым и примитивным, но в его коллекции все же имелось несколько английских ружей фирм «Босс» и «Голланд-Голланд».

Пока великий князь мылся в бане, егерь водил Павловского по комнатам и рассказывал об охотничьем оружии. Сам Бобров пользовался главным образом ружьями и штуцерами российского производства, полагая их более надёжными, простыми в эксплуатации и, следовательно, более дешёвыми. На стенах его половины дома висели курковые и бескурковые ружья 12, 16, 20-го калибров ижевских оружейных мастерских Пономарёва и Березина, а также Тульского императорского завода. Правда, один бельгийский штуцер-франкоттку, подарок великого князя, он уважал и берёг. Он снял его со стены и передал Павловскому. Короткий и лёгкий штуцер оказался прикладистым и очень удобным оружием.

– Я из него, ваш бродь, – улыбаясь, заметил егерь, – за триста шагов медведя наповал укладываю. Знатная вещь. Мы сегодня ночью на кабана пойдём. Я вам советую взять ружьё «лебо» двенадцатого калибра. Оно хоть и кажется длинноватым, но очень прикладистое, хорошо сбалансированное и пристрелянное, уж вы мне поверьте. Любого секача[1] жаканом[2] с первого выстрела уложит.

Павловскому отвели небольшую уютную комнатку в гостевом флигеле и предложили, пока готовится поздний обед, помыться в бане. Чистый, в свежей одежде, ощущая прилив бодрости после долгой дороги, он сидел на крыльце бани, курил и наблюдал за хозяйской племянницей, бегавшей из дома за дровами к стоявшей в глубине двора большой поленнице. Высокая, крепкая, пышногрудая девица бросала на него заинтересованные взгляды, улыбалась, всем видом показывая, что молодой барин ей нравится. Пелагее весной исполнилось шестнадцать, самый что ни на есть опасный возраст, а молодёжи в тридцативёрстной округе не было. На охоту же приезжали люди всё зрелые, или просто старые в её понимании.

За обедом, ставшим одновременно и ужином, много не пили, только жандармский полковник молча надрался и ушёл спать. Великий князь за чаем спросил Павловского:

– Так вас, корнет, значит, в запасной гвардейский кавалерийский полк направили?

– Так точно, ваше высочество.

– Полагаю, вам это ни к чему. – Николай Николаевич встал из-за стола во весь свой исполинский рост, почти уперевшись головой в потолок, закурил сигару. – Карьеру следует начинать в боевом полку, прославленном. Отправитесь в Павлоградский 2-й лейб-гусарский полк. Шефом полка состоит сам Император.

Павловский, словно ошпаренный, вскочил со стула.

– Прощу прощения, ваше высочество, но, как мне известно, вакансий в полку нет.

Николай Николаевич, прохаживаясь по столовой, улыбался.

– Вы, юноша, видимо, забыли, что главнокомандующим гвардией состоит ваш покорный слуга. Мне, и только мне решать, есть или будут в гвардейских полках офицерские вакансии. Вам, конечно, после отпуска придётся в запасной полк явиться, представиться командиру и получить открепление. Необходимые распоряжения туда будут направлены. – Он коротко кивнул адъютанту, который тут же сделал пометку в блокноте. – А затем, не медля, направитесь в Павлоградский гусарский. Я извещу Перевощикова Михаила Павловича. Полковник – хороший командир, он у меня в канцелярии генерала-инспектора кавалерии служил, но… – Николай Николаевич недовольно крякнул, – но не охотник.

Адъютант, делая очередную запись, улыбнулся.

– Благодарю, ваше высочество! Постараюсь оправдать ваше доверие!

От волнения у Павловского перехватило горло, он больше не смог произнести ни слова.

– Да уж постарайтесь, корнет. Возлагаю на вас надежды.

В три утра Павловского разбудила Пелагея, принесла ему чистые полушерстяные штаны и куртку, высокие яловые сапоги-ботфорты, кепи из войлока, большой охотничий нож в кожаных ножнах. Наскоро выпив чаю, великий князь, адъютант, жандармский полковник, Павловский и еще какой-то штатский господин, прибывший ночью, с ружьями, перепоясанные патронташами, на двух упряжках отправились в лес. Егерь Бобров со своими помощниками и собаками уже обложили густой ельник и гнали стадо кабанов к ручью, где были обозначены номера охотников.

Раннее июньское утро зачиналось быстро. И хотя до восхода было не меньше часа, серая ночная мгла на глазах превращалась в прозрачную голубизну, еще влажную, еще очень робкую, стелившуюся лишь внизу леса, у подножий огромных елей, раскрывая ото сна густой подлесок. А в высоте, в густых хвойных кронах, еще цеплялись за ветви большие куски ночного тумана, поднимавшиеся от близкого лесного ручья. Лес понемногу просыпался. В прошлогодней хвое зашуршали ежи, отправившиеся на поиски завтрака, засуетились лесные мыши, сверху вниз по стволу ели резво спустилась белка, проверила обстановку и немедленно устремилась назад, оставляя за собой облачко из крошек бурой коры. Птицы шевелились в подлесном кустарнике, в густой зелени берёз и осин, но пока не подавали голоса. Только наглая сорока прилетела неведомо откуда, уселась на высокую сухую ветлу и, подло выдавая охотников, разоралась на весь лес.

Павловский участвовал в настоящей охоте впервые. Поставленный на номер, очень волновался, всё время крутил головой, держал «лебо» заряженным и, как учили, стволом вверх и прикладом вниз под сорок пять градусов. Левая рука поддерживает цевье, правая на полупистолетной рукоятке приклада, указательный палец у предохранительной скобы спусковых крючков. Одним словом, так, чтобы немедленно вскинуть ружьё, прижать приклад к плечу, прицелиться и произвести выстрел. Всё немного не так, как учили обращаться с кавалерийским карабином в училище, но в общих чертах похоже. Из боевого карабина он бил отменно, лучше всех на курсе. Однако охотничье ружье тяжелее и длиннее, прицел более примитивен. Одним словом, нервы были на пределе.

Он слышал яростный лай собак, крики загонщиков, треск ломавшихся сучьев. Он понимал, стадо гонят прямо на них, но поначалу растерялся, увидав метрах в тридцати перед собой здорового секача и бежавшую за ним свинью. «В кого стрелять?» Собравшись, он вскинул ружьё к плечу и, казалось, будто не целясь, выстрелил в кабана. Боковым взглядом отметил, секач споткнулся и исчез за кустами тальника. Тут же ствол ружья был переведен на свинью. Выстрел. Животное пропало из виду. С громким лаем из кустов выскочили собаки, за ними, задыхаясь от беготни, показался егерь. Слева и справа, там, где на номерах стояли великий князь и жандармский полковник, прогремела серия выстрелов, послышались крики загонщиков.

Павловский продолжал стоять на номере, не зная, попал ли, и что делать дальше. Вскоре подошли разгорячённые великий князь, его адъютант и жандармский полковник с незнакомым штатским, а за ними помощники егеря тащили двух кабанов, привязанных за лапы к толстым жердям. Другие помощники что-то делали там, где, по предположению Павловского, возможно, мог оказаться раненый кабан. О свинье он вообще забыл.

Компания уселась на приготовленные складные стулья вокруг толстого елового пня, уже покрытого чистым полотенцем. Адъютант с егерем Бобровым споро выставили рюмки, водку, резали крупными кусками хлеб, ветчину и домашнюю колбасу. Тем временем помощники егеря подтащили убитых Павловским кабана и свинью. Корнет не верил своим глазам. Впервые в жизни он убил двух крупных зверей, причем двумя выстрелами!

– Ваше высочество, – подхалимски прогнусавил штатский, – первый тост позвольте произнести за лучшего стрелка России, за вас, ваше высочество!

Все дружно потянулись чокаться, но Николай Николаевич скорчил недовольную мину и отстранился от тянувшихся с рюмками рук.

– Остыньте, господа, остыньте. Сегодня знаменательный день. Сегодня родился новый русский охотник. Вы только поглядите, с двадцати саженей[3] двумя выстрелами уложил двух зверюг! Причём не ранил, а сразу завалил! Кабану попал в хребет, а свинью поразил в сердце. Хвалю, корнет!

Великий князь подошёл к Павловскому и чокнулся с ним, согнулся и прошептал на ухо:

– Хорошее начало карьеры.

Павловский после первой же рюмки раскраснелся и охмелел. Конечно, не от водки, а от никогда не испытываемого ранее чувства фантасмагории, неестественного в естественном состоянии. Он, вчера вышедший из училища и произведённый в первый офицерский чин отпрыск бедного дворянского семейства, сегодня в компании с дядей императора участвует в охоте, убивает двух зверей и получает наилестнейшую оценку Его Высочества. От переполнявших чувств он не мог вымолвить ни слова. Николай Николаевич, видимо, это понял и оставил корнета в покое.

Вернувшись с охоты, Павловский немного поспал и стал собираться домой, к матери. Великий князь выделил для него экипаж, запряжённый парой лошадей и кучера из местных. Пелагея сложила в экипаж корзины с провизией, адъютант же зачем-то записал новгородский адрес матушки.

Великий князь, прощаясь с корнетом, напомнил ему:

– Сразу после отпуска в запасной полк, а затем в Сувалки, к гусарам. Ну, дорогой Сергей Эдуардович, с Богом! – Он трижды размашисто перекрестил Сергея, принял из рук адъютанта кожаный футляр с охотничьим ружьём и вручил его Павловскому. – «Лебо» вам в подарок. А это вам на устройство. И не вздумайте отказываться, обижусь.

Уже в пути Павловский раскрыл увесистый пакет и обнаружил в нём две тысячи рублей ассигнациями в новеньких банковских пачках. Жизнь казалась ему солнечной и радостной дорогой в счастливое будущее, почти такой же, как та, по которой он катил в июньский светлый и жаркий день меж густых лесов, полей и лугов по псковской и новгородской земле к матушке.

2

Прибыв утренним поездом 11 июля в Сувалки с приказом о его переводе из запасного гвардейского кавалерийского полка во 2-й лейб-гусарский Павлоградский полк, Павловский, успевший в поезде побриться и привести в порядок мундир, оставил в камере хранения на вокзале свои нехитрые пожитки и на конке отправился в расположение полка. Это была его первая ошибка. Корнету лейб-гусаров не пристало являться в часть в трамвайном вагоне, таскавшемся по рельсам германскими першеронами. Город был маленький, и весть о его прибытии раньше конки долетела до полка. Явившись к полковому командиру полковнику Перевощикову и помня характеристику, данную ему великим князем Николаем Николаевичем («знатный командир, отличный штабист, но не охотник»), полагал увидеть грузного немолодого человека, уставшего от нескончаемых служебных и семейных проблем. В просторном, со вкусом обставленном командирском кабинете его встретил моложавый, подтянутый офицер, в хорошо сшитом мундире с орденом Святого Владимира 2-й степени на шее и серебряным знаком об окончании Николаевской академии Генерального штаба.

Михаил Павлович, выслушав доклад Павловского и приняв сопроводительные документы, не предложил тому присесть, а острым с искринкой иронии взглядом долго рассматривал долговязого корнета снизу вверх и наоборот.

– То, что вы – отличный стрелок, не освобождает вас, корнет, от скрупулёзного исполнения традиций Его Императорского Величества Александра III лейб-гусарского полка, о коих вы были обязаны поинтересоваться заранее. – Полковник встал из-за стола и, заложив руки за спину, неспешно стал прохаживаться по кабинету. – Если не успели поинтересоваться, обязаны были сообразить: негоже кавалерийскому офицеру кататься на конке. Для этого есть извозчики или иной конный транспорт. Что о вас могут подумать офицеры и нижние чины полка?

Лицо Павловского обрело цвет перезрелого помидора, пот ручьём катился по его мощной спине, но сам он, вытянувшись в струнку, не шелохнулся и глаз не опустил. Перевощиков это оценил.

– Виноват, ваше высокоблагородие, исправлюсь, – отчеканил Павловский.

– Ладно уж, на первый раз прощаю. Присаживайтесь.

Полковник ещё раз пробежал глазами по документам Павловского, поднял телефонную трубку.

– Аркадий Семёнович, будьте добры, зайдите ко мне через пять минут. – Сложил документы в папку и уже почти отеческим тоном спросил: – Шашку и седло имеете?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, – Павловский пощупал, на месте ли шашка, – шашка при мне, седла не имею, но приобрести могу.

– Седло советую купить. Здесь очень неплохие седла можно найти, вам посоветуют. Примите 2-й взвод 4-го эскадрона. Гусары отличные, выучка прекрасная. Но с эскадронным командиром, ротмистром князем Капиани, будьте поаккуратнее. Он человек строгих нравов, требовательный и горячий.

Павловский понял, полковник остыл и даже заговорил с некоторой долей доверительности, возможно, имея в виду знакомство корнета с великим князем. В дверь постучали, вошёл высокий щеголеватый штабс-ротмистр, старший адъютант полка.

– Аркадий Семёнович, – командир полка передал ему документы Павловского, – прошу оказать корнету всяческое содействие с устройством на квартиру и представьте его князю.

Штабс-ротмистр Каменцев щёлкнул каблуками и пригласил корнета следовать за ним. Пока шли по коридору штаба полка, весело спросил:

– Ну что, корнет, получили выволочку за трамвай?

– Так точно.

– Не переживайте, многие через это прошли. Главное, держите ушки на макушке и глазки на смазке.

Каменцев оказался весёлым, добродушным и порядочным человеком. Он быстро решил некоторые формальности: заполнил бланк послужного списка, поставил молодого корнета на довольствие, отстучал на машинке приказ о назначении на должность, выдал под расписку револьвер системы «Наган».

– Вы, корнет, за свой счет можете приобрести любой другой револьвер или пистолет, но уж поверьте, – штабс-ротмистр с любовью погладил ствол «нагана», – нет ничего его надёжнее. Теперь о квартировании… Вам что, подешевле или поприличнее?

– Желательно поприличнее, но подешевле.

Каменцев улыбнулся, закурил и угостил Павловского.

– Хваткий вы парень. У меня вот какой вариант имеется. В доме, где я квартирую, это неподалеку отсюда, проживает жандармский поручик, Суханов его фамилия. Так вот этот самый Суханов третьего дня получил приказ о переводе в Вильно, в губернское жандармское управление. Мужчина он серьезный, чистоплотный, не пьянствовал, баб не водил, квартиру оставляет в полном, так сказать, ажуре. Хозяин, старый еврей Кац, владелец аптеки, с поручика брал, насколько я понимаю, плату чисто символическую, очень боится жандармов. Видимо, рыло в пуху. Так вот я предлагаю представить вас заменщиком поручика, тоже жандармом. Вы уж не проговоритесь про свое гусарство.

Часам к пяти пополудни к радости Павловского все его служебные и бытовые вопросы оказались в общих чертах благополучно решёнными: командиру полка представился, в штат полка зачислен, оружие получил, жить есть где, с эскадронным командиром познакомился. Последнее, правда, оставило некоторый кисловатый привкус в душе… Нет, ротмистр князь Капиани принял его спокойно, даже вежливо, что больше удивило Каменцева, нежели Павловского. Маленький, худощавый, уже немолодой князь принял его в открытом манеже, где он проводил эскадронные занятия с унтер-офицерами. Но в этом спокойствии и вежливости горячего и порывистого человека со сверкающими огнем глазами сквозило что-то неестественное, наигранное. Это уж потом Павловский понял, с кем свела его судьба.

Хотелось есть. С утра, после чая с бутербродами в привокзальном буфете, во рту и маковой росинки не было. И пить. Жара стояла страшная. Над городом нависло густое, словно масло, предгрозовое марево. Рубашка под мундиром плотно прилипла к телу. Но дождём и не пахло. Павловский зашёл в первый попавшийся шинок с опилками на каменном полу, грязноватыми столиками и давно немытыми, засиженными мухами окнами, но вкусными запахами тушёного мяса. Половой, молодой еврей, в потёртом, времен Екатерины Великой камзоле, увидев гусара, сделал удивлённое лицо, но тут же собрался, стряхнул грязноватым полотенцем со столика на пол крошки.

– Пан офицер будут выпивать холодное пиво или горячие напитки, и, возможно, таки кушать кошерную вкусную пищу?

– А чем это у вас так пахнет с кухни? – Павловский устроился за столиком, снял ремни с шашкой и кобурой, расстегнул мундир, вытянул ноги и громко втянул ноздрями кулинарные ароматы.

– Пан хозяин с супругою пана хозяина готовит немыслимого смака, – половой закрыл глаза и громко втянул носом воздух, будто вдохнул божественной амброзии, – тушёную телятину, кошерную, смею заметить, с запеченной в сливках картошечкой.

– Тащи всё сюда, и пива холодного побольше.

Насытившись и расплатившись, одарив полового щедрыми чаевыми, Павловский с неохотой покинул шинок. Посещение заведения оказалось второй его ошибкой.

Жандармский поручик Суханов, высокий и крепкий молодой человек, этим вечером отбывал в Вильно к новому месту службы и, предупреждённый штабс-ротмистром Каменцевым, поджидал Павловского в освобождаемой квартире. Он кратко обрисовал преимущества жилья, обратив внимание на чистоту дома и квартиры, порекомендовав попутно оставить прежнюю горничную, средних лет аккуратную польку, вдову полицейского урядника.

По мысли Павловского, всё выходило недурно: 5 рублей в месяц за квартиру (8 рублей ему полагалось доплатой к жалованью за найм жилья), 5 рублей – горничная. При 45 рублях месячного жалованья и оставшейся тысячи от подарка великого князя (тысячу он вручил матери) на первых порах жить было можно. Суханов вернул его к действительности:

– Мой вам совет, Сергей Эдуардович: в еврейских шинках выпивать и закусывать остерегитесь.

– А вам-то откуда известно? – с откровенным удивлением спросил Павловский. – И отчего нельзя?

– Не потому, что грязно, но дешево. Кстати, готовят там недурно. – Жандарм усмехнулся и разгладил усы. – А потому, корнет, что в последнее время имели место случаи пропажи в этих заведениях офицеров расквартированных в городе и округе воинских частей. Здесь, знаете ли, дорогой мой, граница недалеко, и германская разведка ведёт себя весьма дерзко, я бы сказал, даже нагло.

Павловский усвоил свои первые уроки, с упоением окунулся в службу, готовился к отправке с полком в летние лагеря, служебное будущее виделось ему успешным, а жизнь счастливой. А там, глядишь, и погоны поручика не за горами, возможно, и должность эскадронного…

А там началась война…

3

Его Императорского величества Александра III 2-й лейб-гусарский Павлоградский полк, в котором корнет Павловский начал свою службу, вступил в войну в составе 2-й кавалерийской дивизии сводного кавалерийского корпуса под командой генерала Хана Нахичеванского. Корпус представлял собой мощную ударную силу из четырёх с половиной кавалерийских дивизий 1-й армии генерала Ренненкампфа в составе Северо-Западного фронта.

Главнокомандующим Северо-Западным фронтом был шестидесятилетний генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский. Блестящее образование: Николаевское кавалерийское училище и Николаевская академия Генерального штаба по первому разряду. Завидная карьера: к марту 1914 года он уже командующий войсками Варшавского военного округа и варшавский генерал-губернатор; 19 июля 1914 года назначен Главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта.

Генерал Жилинский слыл неплохим разведчиком, подготовившим ряд секретных научных трудов в интересах Генштаба по экономике и вооружённым силам некоторых государств. Между тем командного опыта практически не имел. Ни ротой, ни батальоном никогда не командовал. Следовательно, в нём не были воспитаны такие свойственные русским армейским офицерам качества, как ответственность, самостоятельность, способность принимать решения и отвечать за них. Опыта личного участия в боевых действиях тоже не имел. Его карьера формировалась главным образом в штабах и как-то скачкообразно.

По всей видимости, кто-то в императорском окружении настойчиво продвигал Жилинского по служебной лестнице. Многим было невдомёк: как ему, сорокалетнему полковнику, к началу Русско-японской войны удалось занять высокую должность в штабе наместника на Дальнем Востоке и получить шесть орденов (!), лично ни дня не командовав частями в боевой обстановке.

Трагедия Российской империи во многом состояла в том, что значительная часть её военно-политической элиты сформировалась не на почве неустанной работы в познании современных реалий, не в трудах по закреплению и развитию действительных успехов экономического развития страны на рубеже XIX–XX веков, модернизации вооружённых сил и созданию транспортной инфраструктуры страны, а на основе намертво укоренившихся сословных традиций делать карьеру путём тупого чинопочитания, угодничества, раболепства, протежирования, стремления во что бы то ни стало проникнуть в императорскую свиту или хотя бы приблизиться к ней.

Эти традиции, эту систему кадрового подбора одобрял и всячески поддерживал полковник Романов Николай Александрович, Государь и Самодержец Российской империи, сам ни дня не командовавший ни полком, ни бригадой, ни дивизией, ни корпусом. Напомним читателю, получив звание поручика в августе 1884 года, Николай провёл два лагерных сбора в рядах лейб-гвардии Преображенского полка в должности командира роты. Два летних сбора он отбывал в лейб-гвардии Гусарском полку, командуя взводом и эскадроном. Один лагерный сбор будущий монарх служил командиром артиллерийской батареи, а затем, вплоть до восшествия на престол в 1894 году, командовал батальоном гвардейского Преображенского полка. О каком оперативном и стратегическом мышлении здесь может идти речь, когда и тактического-то опыта император практически не имел, смутно представляя действия пехотного батальона в современном бою?! Возможно, именно поэтому при нём укоренилась практика всепрощения халатных, а зачастую преступных действий русского генералитета в ходе Первой мировой войны.

Возможно, именно поэтому командовавший Северо-Западным фронтом генерал Жилинский, своими бестолковыми действиями угробивший 2-ю армию генерала Самсонова в Восточной Пруссии и чуть не угробивший 1-ю армию генерала Ренненкампфа, интриговавший против генералов и сваливший всю ответственность на них, был наконец-то отстранён от командования (спасибо Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу, который сумел разобраться в ситуации), но отправлен императором в отставку с сохранением пенсии, мундира и орденов.

Не лучше обстояли кадровые дела и в кавалерии. Начальником 2-й кавалерийской дивизии, в которую входил 2-й лейб-гусарский Павлоградский полк, был пятидесятилетний князь Георгий Иванович Трубецкой, генерал-лейтенант свиты Его Императорского Величества, сделавший карьеру в гвардейской кавалерии, собственном Его Величества конвое и встретивший войну помощником командующего императорской Главной Квартирой. Князь, не имевший практического боевого опыта, но имевший право напрямую обращаться к государю, человеком слыл упрямым, горделивым и не выражал особого желания демонстрировать свою подчинённость непосредственному начальству.

А его непосредственным начальником, командиром сводного кавалерийского корпуса, тоже командовавший до войны 2-й кавалерийской дивизией, являлся не менее известный и блистательный в свитских кругах генерал от кавалерии, генерал-адъютант Гусейн Хан Нахичеванский, происходивший из владетельной ханской фамилии Нахичеванских Эриванской губернии, а его отец, генерал-майор Келбали Хан Нахичеванский, был сыном последнего правителя Нахичеванского ханства.

Хан Гусейн долгие годы служил в императорском конвое, за весёлый нрав и гвардейскую выправку слыл любимцем императорской семьи, принявший на себя россыпь многочисленных государственных наград, но что интересно – в основном иностранных. Так, в 1890 году ему было разрешено принять и носить персидский орден Льва и Солнца 4-й степени за отличные действия при встрече и проводах делегации шаха Персии, в 1895 году – офицерский крест ордена Румынской звезды, присвоенный за сопровождение румынской правительственной делегации, в 1897 году – австрийский орден Железной короны 3-й степени за приём и проводы делегации Австрийского императорского двора, в 1901 году – орден Льва и Солнца 2-й степени за встречу и проводы шаха персидского; за приём и сопровождение иностранных правительственных делегаций ему было разрешено принять и носить алмазную звезду к персидскому ордену Льва и Солнца 2-й степени, а также болгарские ордена «За военные заслуги» 3-й степени и Святого Александра 4-й степени.

Серьёзного военного образования Хан Нахичеванский не имел, но имел отличную кавалерийскую выучку, хорошо поставленный командный голос и отполированную до блеска выправку, неукоснительно и педантично исполнял приказы начальства, а инициативу проявлял лишь в том случае, когда был уверен, что она неминуемо принесёт пользу частям, которыми он командовал. Между тем за плечами генерала имелся богатый боевой опыт, приобретённый в Русско-японской войне, когда он командовал кавалерийскими полками, проявив при этом смелость и отвагу.

В целом Хан Нахичеванский был человеком мягким, очень добрым и чрезвычайно храбрым, всегда действовал по мере сил и разумения, личных выгод для себя не искал. За это его любил верховный главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, а молодые офицеры просто обожали. Как это ни странно, в той Великой войне Хан Нахичеванский оказался одним из лучших кавалерийских генералов, неустанно заботившихся о вверенных ему войсках, за что периодически получал нагоняй от своего непосредственного руководства[4].

Командовал 2-м лейб-гусарским Павлоградским полком тот самый полковник Перевощиков Михаил Павлович, который в первый же день службы преподнёс молодому корнету Павловскому урок любви и преданности своему полку. Перевощиков, сын действительного статского советника, в офицерской среде считался «интеллигентом». Он окончил математический факультет Киевского университета Святого князя Владимира, выдержал офицерский экзамен при Николаевском кавалерийском училище, окончил Николаевскую академию Генерального штаба. А дальше… А дальше одни канцелярские и штабные должности. Генерал-инспектор кавалерии и командующий войсками гвардии великий князь Николай Николаевич, разглядев в толковом офицере умение грамотно работать с документами и служебную педантичность, от себя его не отпускал. Помощник столоначальника Главного штаба, старший адъютант штаба генерал-инспектора кавалерии, делопроизводитель канцелярии Генерал-инспектора кавалерии… И только в январе 1914 года полковник получил под свою команду 2-й лейб-гусарский Павлоградский полк, к которому относился не как к боевой тактической единице, готовя солдат и офицеров к ратному делу, а как к труппе императорского театра, где соблюдался идеальный порядок в документах и бухгалтерии, образцово содержались реквизиты, декорации и бутафорское имущество, сытые актёры назубок знали свои роли, за кулисами царили мир и покой. И ни сам полковник, ни его офицеры и гусары не задумывались над тем, что вскоре ежедневно разыгрывавшийся ими фарс превратится в кровавую трагедию, имя которой «Война».

Справедливости ради надо сказать, если бы не сотни и тысячи других опытных и талантливых генералов и офицеров, русская армия не выдержала бы неимоверного напряжения сил. Благодаря им, генералам В. И. Гурко, А. А. Брусилову, Н. Н. Юденичу, А. М. Каледину, Н. Н. Баратову, П. Н. Врангелю, А. М. Крымову, Л. Г. Корнилову, Д. Г. Щербачёву и многим-многим другим, русская армия четыре года не только держала фронт, спасая от полного разгрома на Западе своих французских и британских союзников, она перевооружалась и накапливала боевой опыт.

Тогда, в далёком четырнадцатом, юный корнет Сергей Эдуардович Павловский, конечно, обо всём этом не ведал, как и не знал он генералов, высших сановников и особ императорского дома, виновных в крушении великой империи, сыгравших роковую роль в его собственной судьбе. Он, как и большинство молодых офицеров русской армии, обожал императора, был верен присяге, любил службу и жаждал войны с боем победных литавр и звуками полковых труб, звоном клинков и лихими штыковыми атаками с громогласным «Так за Царя, за Родину, за Веру!». Он жаждал крови поверженного врага, жаждал наград, чинов, жаждал славы. Он был молод, силён, до безумства храбр и верил в свою удачу, в своё бессмертие.

4

Утром 17 августа 1914 года[5] части 1-й армии генерала Ренненкампфа, перейдя государственную границу, вторглись в Восточную Пруссию и сразу вступили в бой у Шталлупёнена. Из-за отсутствия координации между дивизиями и бригадами наступавшие русские войска понесли большие потери, но взяли Шталлупёнен. Потрёпанные немецкие части генерала Франсуа, изумлённые решительным натиском русских, отступили к Гумбинену.

18 августа Ренненкампф возобновил наступление и приказал действовавшему на правом фланге армии конному корпусу генерала Хана Нахичеванского обойти Гумбинен с севера. Корпус продвинулся к Пилькалену, но натолкнулся на ожесточённое сопротивление немецкой ландверной бригады, попав под плотный артиллерийский обстрел. Хан бросил вперёд Кавалергардский и лейб-гвардии Конный полки, которым пришлось буквально выколачивать из деревень части спешенной конницы и самокатчиков 44-го и 45-го германских полков, зубами цеплявшихся за родную землю. Исход боя решила дерзкая атака трёх спешенных эскадронов гвардейцев у Каушена, пристегнувших штыки к карабинам и бросившихся в рукопашную схватку. Одним из этих эскадронов лейб-гвардии Конного полка, захватившем немецкую артиллерийскую батарею, командовал ротмистр Пётр Николаевич Врангель[6], награждённый за этот бой орденом Святого Георгия 4-й степени.

Германская линия обороны оказалась прорванной. Немцы, оставив 1200 трупов и вдвое больше раненых, артиллерийскую батарею, обозы со снарядами, патронами, продуктами и снаряжением, отступили в панике и беспорядке. Вот тут бы Хану Нихичеванскому и воспользоваться моментом, бросить в прорыв кавалерийские дивизии в обход Гумбинена с северо-востока на юго-запад, загнав немцев в мешок. Вот тут бы генералу Ренненкампфу и отдать такой приказ Хану, поддержав атакой русских пехотных дивизий. Ничего подобного сделано не было.

Хан Нахичеванский, получив донесение командира 1-й гвардейской кавалерийской дивизии о тяжёлых потерях (Кавалергардский и лейб-гвардии Конный полки потеряли убитыми и ранеными более половины наличных офицеров, а общие потери составили почти 400 человек), отдал приказ отступить. Гибель гвардейских офицеров, большинство из которых были представителями дворянской знати, боязнь конфликта с их родственниками, а возможно и недовольство императора, напугали командира корпуса до такой степени, что Хан не предупредил об отступлении командующего 1-й армии генерала Ренненкампфа. Выпавший крайне удачный момент оперативного наступления был упущен.

Гусарский полк Павловского, расположившийся в садах фольварка на возвышенном берегу Инстера, в сражении не участвовал, находился в резерве. Но офицеры полка вместе с полковником Перевощиковым от начала до конца наблюдали развернувшиеся перед ними кровавые события. Молодёжь сгорала от нетерпения немедленно вступить в бой, громко комментировала действия гвардейской кавалерии и немцев. Офицеры спорили, наперебой предлагая свои варианты ведения боя. Перевощикову, с каменным лицом переживавшему увиденное, надоел этот гвалт, и он деликатно, но строго приказал:

– Господа офицеры, попрошу закрыть рты.

Все разом угомонились, только ротмистр князь Капиани, эскадронный командир Павловского, с неуважением и даже с желчью продолжал оценивать решения командиров гвардейских полков, обращаясь при этом к адъютанту полка штабс-ротмистру Каменцеву.

– Да полно вам, ротмистр, – с досадой заметил Каменцев, нервно раскуривая папиросу.

Князь что-то злобно процедил в ответ и, удаляясь с пригорка, подозвал к себе Павловского.

– Корнет, – ротмистр взял Павловского под локоть и повёл с собой, – похоже, завтра этот бардак продолжится, и нам, видимо, придётся принять в нём участие. – Он с недоверием оглянулся через плечо, будто остерегаясь, что его кто-то услышит. – Если эскадрон назначат в первую линию атаки, прошу вас, Сергей Эдуардович, как только начнётся дело, свой взвод попридержать и встать позади, на стыке первого и третьего взводов, создав таким образом некий резерв.

Заметив удивлённо-недоверчивый взгляд корнета, князь, с трудом сотворив на лице подобие улыбки, сказал:

– Не волнуйтесь, корнет, я буду с вами, буду наблюдать и управлять эскадроном и, если потребуется, введу в бой ваш взвод в самый подходящий момент. Главное, наблюдайте за моими сигналами.

После ухода эскадронного командира Павловский, несколько озадаченный его приказом, направился к штабс-ротмистру Каменцеву, которого с первого дня службы считал своим главным советчиком и опекуном. Выслушав корнета, Каменцев плюнул в сторону удалявшегося князя.

– Не принимайте близко к сердцу, корнет. Князь Капиани – трус и, как всем известно, подлец, всегда готовый подставить своих боевых товарищей, а потом свалить на них вину. Боевую задачу ставит не он, а командир полка. Главное, дорогой мой, берегите себя, не горячитесь в бою, крутите головой на все триста шестьдесят градусов и думайте, думайте, думайте…

На рассвете 20 августа две немецкие дивизии севернее Гумбинена внезапно атаковали правофланговую русскую 28-ю дивизию, а германская кавалерия обошла её фланг, оказавшийся открытым после отхода корпуса Хана Нахичеванского, и ударила с тыла. 28-я дивизия понесла большие потери и была отброшена на восток. Южнее Гумбиннена немцы атаковали центр 1-й русской армии, но натолкнулись на три русских пехотных дивизии и попали под фланговый огонь артиллерии. Понеся большие потери, немцы в беспорядке отступили на 20 км.

Суточное сражение завершилось победой русских войск и поражением 8-й немецкой армии, начавшей общее отступление. Её командующий генерал Притвиц склонялся даже к мысли оставить Восточную Пруссию и отойти за Вислу. Но генерал Ренненкампф и его штаб вновь не смогли оценить масштаб собственного успеха. Видя, что армия понесла большие потери (в русских дивизиях – 16 500 человек, у немцев – 14 800), сильно утомлена многодневным маршем, командарм отменил свой приказ о преследовании противника.

5

Конный корпус Хана Нахичеванского, не выполнивший приказ командующего защищать правый фланг армии, бездействовал весь день. После сражения Хан оправдывался перед командующим большими потерями в людях и конском составе, необходимостью отвести дивизии для пополнения боеприпасами.

Генерал Ренненкампф, кипевший гневом, имел горячее желание отдать Хана Нахичеванского под суд, но сдержался, понимая, что любимчика императора и верховного главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича всё равно оправдают.

Наступление возобновилось 22 августа. Особо ожесточённые бои происходили у городка Вормдитт, где русская пехота при удачной поддержке артиллерии погнала с востока на запад части 8-й германской армии к Гумбиннену, а с севера, сломив сопротивление немцев серией мощных кавалерийских атак, к городу прорвались 2-я и 3-я кавалерийские дивизии корпуса Хана Нахичеванского.

Генерал, удручённый обвинениями командарма Ренненкампфа за самовольный увод корпуса в тыл, находился в боевых порядках войск, близко от линии огня, даже очень близко, что дало повод его офицерам думать, будто Хан сознательно демонстрирует и так никем не ставившуюся под сомнение его личную храбрость. Ему доложили, что во время атаки полки 3-й кавалерийской дивизии напоролись на ожесточённое сопротивление окопавшейся вражеской пехоты, попали под артиллерийский обстрел, были вынуждены спешиться и залечь. Вскоре Хану сообщили о гибели начальника этой дивизии генерала В. К. Бельгарда.

Его загорелое лицо обрело бледно-пепельный цвет, несколько минут он молча раздумывал, затем подозвал полковника Перевощикова и приказал тремя эскадронами обойти немцев севернее и ударить по ним с тылу. Четвёртый эскадрон 2-го Павлоградского лейб-гусарского полка, казачью сотню лейб-гвардии Атаманского полка и одну шестиорудийную батарею Хан оставил в своём личном резерве и приказал через Госпитальную рощу городка двигаться к месту гибели генерала Бельгарда.

Князь Капиани подозвал Павловского и хотел было напомнить ему о прежнем своём приказе, но тут к ним подскакал подполковник с серебряным аксельбантом офицера Генерального штаба, адъютант Хана, и, резко осадив коня, спросил:

– Ротмистр, чем командует этот корнет?

Капиани от неожиданности и страха поперхнулся и, приложив дрожащую руку к козырьку фуражки, еле слышно промычал:

– Это… Простите… Господин полковник…

– Да что вы там мямлите, ротмистр?! Корнет, представьтесь!

Павловский уверенно подвел свою кобылу Жнею к лошади подполковника и громко, по-уставному, доложил:

– Командир второго взвода четвёртого эскадрона Его Императорского Величества Александра III 2-го Павлоградского лейб-гусарского полка корнет Павловский!

Подполковник приветливым взглядом оглядел корнета и его кобылу, убрал с лица невольную улыбку.

– Павловский, берите свой взвод и немедленно следуйте к КП[7] его сиятельства. Повторяю, немедленно!

Подполковник, не дожидаясь ответа, ускакал в сторону КП, а Павловский, не дожидаясь реакции эскадронного, – в сторону своего взвода.

Взвод на рысях за минуту домчался до КП командира корпуса, и тридцать гусар полукольцом заняли позицию вокруг стоявших Хана и группы офицеров штаба, оборонив их от шальных пуль и осколков.

Хан оценил манёвр командира взвода, подозвал его и спросил:

– Чьих будешь, сынок?

Павловский вылетел из седла и представился.

– У твоих гусар отменная выучка, молодцы.

– Рад стараться, ваше сиятельство! – гаркнул Павловский.

– А теперь слушай меня внимательно. – Хан ткнул плетью в сторону группы хозяйственных построек метрах в трёхстах к западу. – Вон в том каменном амбаре лежит тело убитого генерала Бельгарда. Его охраняет полувзвод казаков, некоторые, видимо, ранены, они окружены германцами. Видишь, как палят супостаты по амбару? Казаков и тело генерала необходимо спасти. Сейчас наши канониры жахнут по немцу, а потом мы с тобой и твоими гусарами рванём к амбару. Приказ понятен?

– Так точно, Ваше Сиятельство! – Павловский смущённо потупил взгляд и спросил: – А может, Ваше Сиятельство, вам не надо? Мы и сами справимся.

Хан указательным пальцем правой руки поправил пышные усы и погрозил им Павловскому:

– Приказы не обсуждают!

Русская батарея трёхдюймовых орудий дружным залпом накрыла германскую пехоту. Ещё не рассеялся дым и не осела земля с вывороченными взрывами погибшими яблонями и сливами, а два отделения взвода гусар погнали немцев к западу от амбара, догоняя и кроша шашками мышино-зелёные мундиры. Третье отделение вместе с Павловским, оберегая Хана и его адъютанта, окружило амбар, взяв в плен десяток ландверовцев во главе с лейтенантом. Казаки с гусарами быстро спеленали убитого генерала в приготовленную материю, закрепили тело на носилках-растяжках между двумя лошадьми и аккуратно повезли в сторону КП.

В тот момент, когда гусары, отогнав немцев от амбара и не потеряв при этом ни одного бойца, возвращались обратно, германцы, видимо в отместку, пустили два снаряда, один из которых попал в стену амбара. Осколками убило трёх гусар, еще четверых ранило. Погибла под Павловским и молодая кобыла Жнея, множество осколков достали её сердце.

Оглушённый взрывом Павловский поднялся с земли и не мог понять, отчего его руки в крови. К нему подбежал старший унтер-офицер Федулин, командир отделения, и стал ветошью оттирать руки и мундир командира.

– Вашбродь, не беспокойтесь, то кобылья кровь, царствие ей небесное, – он быстренько перекрестился сам и перекрестил командира. – Щас я вам взамен коня подведу, доброго, германского, тоже гусарского.

Неподалёку взорвался второй снаряд. Павловский в дыму стал искать глазами командира корпуса. Хан Нахичеванский был в седле, но левой рукой прижимал бок. Сверху и снизу от ремня светлой кожи на мундире расползалось алое пятно. Генерал был ранен. Как оказалось, осколок, вспоров мундир и белую рубашку под ним, вошёл спереди в ткань, чиркнул по рёбрам, не задев их, и вышел сзади. Рана оказалась неопасной, но крови генерал потерял много.

Павловский немедленно доставил Хана на КП. Прибыли корпусные, дивизионные и полковые врачи, промыли, обработали, зашили рану, потребовали немедленной отправки его сиятельства в армейский госпиталь. Но Хан Нахичеванский остался в строю и продолжал командовать корпусом.

Его дивизии вошли в Гумбиннен и сразу же двинулись на запад, к Инстербургу. Хан велел командирам полков доставить ему представления к наградам особо отличившихся в боях 17–22 августа. Полковник Перевощиков, прочитав подготовленный адъютантом полка проект, против фамилии Павловского, которого представили к ордену Святого Станислава 4-й степени с мечами, приписал: «Представить к чину „поручик“ за особые боевые заслуги».

Отпечатанный на «зингере» документ за подписью командира полка доставлял в штаб дивизии ротмистр Капиани. Вскрыв пакет и не найдя себя в списке представленных к наградам, был взбешён, бросил пакет на землю и стал топтать его сапогами. Поостыв, вычеркнул представление Павловского к очередному чину. В штабе дивизии на безобразное состояние пакета особого внимания не обратили: война, что возьмешь с командиров, только вышедших из боя… Начальник дивизии князь Трубецкой, не читая сводное представление от дивизии, подписал его и направил в штаб корпуса. Хан, мучаясь болями в боку, но стремясь не показывать своё состояние подчинённым, только пробежал воспалёнными глазами по списку и размашисто подмахнул его.

Вскоре Хан Нахичеванский лично вручил Павловскому первую боевую награду. Надо ли говорить, какая музыка звучала в душе корнета? Про чин он тогда и не думал. Пока…

6

К концу первого месяца войны 8-й германской армии с большим трудом и огромными потерями удалось отразить поначалу удачно развивавшееся наступление превосходящих сил двух русских армий в Восточной Пруссии. Немцы нанесли поражение 2-й армии генерала Самсонова и вытеснили из Восточной Пруссии 1-ю армию генерала Ренненкампфа. В результате русская Ставка отказалась от наступления из Варшавского выступа на Берлин.

К 14 сентября 1-я армия отошла к Среднему Неману, потеряв более 30 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, а также 180 орудий. Германские потери составили порядка 25 тысяч человек. Хотя 1-я армия и отошла, германский план её окружения и уничтожения не удался, благодаря своевременному решению Ренненкампфа об отступлении и упорству арьергардных корпусов. Армия была просто выдавлена из Восточной Пруссии. Она заняла оборону на Немане, то есть там же, где и располагалась накануне войны.

Весь месяц полк Павловского не выходил из боёв, потеряв треть личного состава и половину офицеров. Гусары упорно бились в арьергарде, прикрывая отходившие к Неману войска, вели разведку в ближнем немецком тылу, по ночам нападали на вражеские обозы, сеяли панику в рядах германских войск, помогали сапёрам минировать коммуникации, мосты и переправы. Подойдя к Неману, полк получил приказ охранять предмостное укрепление в районе переправы, дождаться перехода последних пехотных и артиллерийских полков, тыловых частей и обозов на русский берег, и только затем переправиться самому.

Однажды командир полка приказал Павловскому со своим взводом провести разведку берега к северу от переправы и выяснить, не вышли ли к реке передовые части немцев. Изрядно поредевший за время боёв взвод в составе восемнадцати гусар стал тщательно обследовать прибрежные заросли и вскоре обнаружил шестипушечную батарею немцев, подошедшую к берегу. Артиллеристы только выпрягли мощных першеронов из передков и неспешно устанавливали орудия, явно намереваясь ударить по переправе, разрушить её, дав возможность своим кавалеристам и пехоте захватить в плен оставшихся на этом берегу русских с их обозами и артиллерией.

Павловский собрал отделенных в небольшой ложбинке, укрытой кустами сирени, и, не отрываясь от бинокля, спросил:

– Какие будут соображения, господа унтер-офицеры?

Отделенные переглянулись и кивнули недавно произведённому в фельдфебели Федулину. Тот пододвинулся вплотную к командиру и зашептал:

– Так что, вашбродь, кумекаем мы, немца надобно от орудий отогнать. Кого шашками посечь, а офицеров, ясное дело, в плен взять. Одно отделение опосля послать на разведку: идут ли германцы к переправе, и далёко ли они. А два других отделения тем временем развернут орудия супротив германцев и будут ждать разведку с координатами. А потом как вжахнем по супостатам!

Павловский и без отделенных уже решил именно так и поступить, но всё же хотел перепроверить свой выбор. Толкнув локтём в бок фельдфебеля, он улыбнулся и также шёпотом сказал:

– Молодец Федулин! Ну а кто же палить из орудий-то будет? Кто из вас их наводить умеет, с прицелом обращаться? Я, брат, тому не обучен.

Федулин минутку помолчав, ответил:

– Так что, вашбродь, не извольте беспокоиться. Я ведь, прежде чем в гусары попасть, службу канониром начинал в гаубичной батарее. А как барабанная перепонка в правом ухе моём лопнула, дурень был, забыл рот открыть при стрельбе, так меня в гусары и направили. И ещё ефрейтор Харин из второго отделения наводить могет, тоже бывший канонир. Так что вжахнем мы по германцу за милу душу!

На том и порешили. Гусары в конном строю вырвались из лощины, стали окружать батарею. Немцы, перепуганные неожиданной и решительной атакой русских, бросили пушки, покидали ранцы, а кто и винтовки, и, сгрудившись вокруг офицеров, помчались к ближайшей рощице.

Гусары окружили бежавших и не оказавших сопротивление немцев и начали хладнокровно вырубать их шашками. Федулин со своим отделением отжал от остальных группу немецких офицеров, погнал их обратно к орудиям.

Павловский от многих и в училище, и здесь, на фронте, слышал, что впервые зарубить живого человека очень трудно. У одних рука не поднимается, другие, размахнувшись, в самый последний момент резко ослабляют удар, третьи, зарубив врага, мучаются совестью, по ночам кричат, видят кошмары. Ничего подобного он не испытал. С оттяжкой, как учили, рубанул первого немца по шее, а тот, обливаясь кровью, хлеставшей из сонной артерии, ещё продолжал бежать по инерции. Другой, обер-фельдфебель, с перекошенным от ужаса лицом обернулся, встал на колено, стал целиться из винтовки в Павловского. Корнет бросил коня влево, увернулся от выстрела и со злостью обрушил клинок на спину стрелявшего. Немец даже не упал. Оперевшись на винтовку, так и умер на одном колене.

Нет, Павловский ничего не испытывал, кроме азарта и радости боя. Ему нравилась эта беспроигрышная игра смерти, когда ты на коне, силён и ловок, а внизу тварь какая-то, которую даже приятно строгать клинком и видеть её предсмертные конвульсии. И никакой слабины, и никакого угрызения совести… Врага нужно уничтожать!

Гусары быстро расправились с батареей, под конвоем отправили в полк немецких капитана, командира батареи и двух лейтенантов. Третий лейтенант пытался бежать, догонять его не стали. Павловский достал из притороченного к седлу чехла карабин и, практически не целясь, выстрелил. Никто не стал проверять, жив ли офицер. Гусары знали, их корнет бьёт без промаха.

Вернувшиеся из разведки доложили: с северо-востока к реке движется колонна германской пехоты, до батальона, с четырьмя орудиями и до эскадрона конницы. От переправы они верстах в четырёх. Павловский дал команду развернуть орудия, а Федулину и ефрейтору Харину велел быстро сформировать два расчёта и открыть огонь по движущейся колонне. Четыре других германских орудия гусары утопили в Немане.

Сделав по шесть выстрелов на орудие, гусары по приказу Павловского прекратили огонь, а трое были отправлены разузнать результаты стрельбы. На батарею в сопровождении трёх конных прискакал старший адъютант полка ротмистр Каменцев. Не слезая с коня, осмотрел гусарскую батарею и с восхищением воскликнул:

– Ну, вы, корнет, даёте! Не гусары, а, честное слово, боги войны!

Ротмистр не успел закончить, как вернулась разведка. Доложили, что особой меткости пальба из орудий не достигла, но три-четыре фугаса угодили в колонну пехоты, положив не менее ста немцев. Кавалеристов нет. Видимо, удрали. Орудия стояли на дороге без прислуги. Похоже, тоже сбежала.

Обрадованный Павловский спросил:

– Ну а орудия-то что, оставили просто так?

Унтер-офицер Суровкин, старший разведки, откашлялся в закопченный кулак и, хитро взглянув на своих гусар, важно отвечал:

– Никак нет, вашбродь. Как можно? Мы каждую пушку обложили ихними фугасами с пороховыми зарядами, ввинтили взрыватели, укрылись в канаве и забросали пушки энти германскими пехотными гранатами на таких длинных ручках, что в самую пору ими горох толочь. Ну, я вам скажу, вашбродь, и бабахнуло! Нету больше тех пушек, вашбродь. А вот сумки полевые с какими-то документами и картами мы у убитых германских охфицеров собрали. – Суровкин передал Павловскому пять жёлтой кожи новых офицерских планшетов.

Немного подумав, унтер-офицер сказал:

– А енто, вашбродь, вам в подарок, – он протянул командиру немецкую кобуру с «парабеллумом Люгер Р08» и три коробки патронов к нему, – ишшо не стреляный, новенький.

Растроганный таким вниманием своих солдат, Павловский обнял Суровкина и прошептал ему в ухо:

– Спасибо, брат. Никогда не забуду.

Понимая деликатность ситуации – ведь всё это происходило на глазах у старшего по званию ротмистра – и проявив незаурядные дипломатические способности, унтер махнул рукой одному из гусар, и ротмистр Каменцев тоже стал обладателем такого же трофея. Поблагодарив разведчиков, он вручил каждому по рублю серебром.

Пока гусары скатывали в реку оставшиеся два немецких орудия, пока крепили к шести германским артиллерийским тяжеловесам-першеронам связки трофеев – винтовки «маузер», цинковые ящики с патронами и мешки с гранатами, – офицеры укрылись от начавшегося дождя под ветвями сирени, закурили.

Павловский кратко рассказал ротмистру о случившемся, ожидал дальнейших указаний.

– Вы, корнет, молодчага! И гусары ваши отличные бойцы. Полковник очень ценит вас. Только в толк мы с ним никак не могли взять, отчего наши представления вас к очередному чину за особые воинские заслуги не имеют продолжения. Не говорил я вам, но мы ведь даже запрос из канцелярии великого князя Николая Николаевича получили о вас. О том, живы ли вы и как складывается ваша карьера?

Павловский покраснел от смущения и спрятал глаза. Каменцев поёжился от затекающих за ворот мундира холодных струек сентябрьского дождя.

– Только сегодня всё прояснилось. Ваш эскадронный, князь Капиани, арестован контрразведкой. Пока идёт следствие, ничего не могу сказать. Мы грешим на измену. Возможно, за карточные долги, возможно… Одним словом, время покажет. Так вот, при обыске у него обнаружили выкраденные им представления к очередным чинам на несколько офицеров полка, в том числе и на вас. – Он обнял Павловского за плечо. – Такие вот дела, дорогой мой. Полковник Перевощиков готов хоть сегодня назначить вас командиром эскадрона. При страшном дефиците офицерских кадров вы – единственная достойная кандидатура. Но начальник бригады, полагаю, не утвердит, пока ещё корнеты эскадронами не командуют, особенно в гусарских полках. Очередное представление сегодня направили в штаб бригады. Если всё сладится, к концу месяца крутите третью звёздочку на погоне. – Ротмистр поднялся, стряхнул с фуражки крупные дождевые капли, одёрнул мундир.

– А пока, корнет Павловский, будете временно исполнять обязанности командира 2-го эскадрона. – Каменцев улыбнулся. – Вот для этого, собственно говоря, я прискакал к вам. Не удержался.

За удачные действия 2-го Павлоградского лейб-гусарского полка в августе-сентябре четырнадцатого года на офицеров и нижние чины полка пролился дождь наград. Павловский был награждён сразу двумя орденами. Орден Святой Анны 3-й степени ему вручили за бои в Восточной Пруссии, а орден Святого Станислава 2-й степени он получил за разгром превосходящих сил противника при обороне переправы, захват германской батареи, секретных документов и карт противника. Вскоре трижды орденоносец дождался и чина поручика.

Оставшихся в строю гусаров его взвода всех поголовно наградили солдатскими крестами Святого Георгия 4-й степени, а унтер-офицеров ещё и крестами 3-й степени. Два командира отделения стали фельдфебелями, а Федулина произвели в чин зауряд-прапорщика.

Целую неделю полк, последним перешедший за Неман, отдыхал, пополнялся людским и конским составом, боеприпасами, продовольствием, фуражом, обмундированием и обувью. Унтеры гоняли необстрелянное пополнение на взводных учениях, офицеры не вылезали из шинков, беспробудно пьянствовали, картёжничали, волочились за молодыми паненками в местечках и на хуторах.

Поручик Павловский в новом мундире с боевыми наградами, перетянутый ремнями с трофейным «люгером» в большой кобуре жёлтой кожи, с трофейной же гусарской шашкой, в новых сапогах со шпорами – выглядел неотразимо. Он часто ловил восхищённые взгляды молодых офицеров, прибывших из пополнения.

Павловский гусарил и озорничал по полной. Просыпаясь по утрам после очередной попойки, обнаруживал всякий раз в постели незнакомую молодицу, опохмелялся и без всякой охоты шёл исполнять свалившиеся на него обязанности временного командира эскадрона. Надо сказать, исполнял он их плохо, и это не укрылось от острых глаз полкового командира. Полковник Перевощиков вызвал поручика, в своей обычной манере, без крика и истерик, отматюгал его за безобразное исполнение обязанностей и в воспитательных целях прогнал на неделю с должности ВРИО комэска. Павловский, картинно потупив взгляд, извинился, счастливый вышел от командира и на радостях напился в компании молодых офицеров. На целую неделю он был свободен! Жизнь продолжалась…

7

В сентябре-октябре 1914 года 1-я армия генерала П. К Ренненкампфа и 10-я армия генерала Ф. В. Сиверса начали новую наступательную операцию против 8-й немецкой армии в районе польского города Августов. Основной удар наносился 10-й армией. Пользуясь тем, что в лесистой местности немцы не могли использовать преимущество в тяжелой артиллерии, русские войска после жарких боев к 20 сентября заняли Августовские леса и, выдержав германский контрудар под Сувалками, к началу октября вновь вступили в Восточную Пруссию.

1-я армия нанесла немцам поражение в боях у Вержболова и оттеснила их к восточнопрусской границе, затем, после вторичного взятия Шталлупёнена, вышла на линию Гумбиннен – Мазурские озера, где была остановлена 8-й немецкой армией. Вскоре 1-я армия полностью была переброшена в Польшу, и 10-й армии, которой был передан конный корпус Хана Нахичеванского, пришлось в одиночку держать фронт в Восточной Пруссии.

Получилось так, что 2-й Павлоградский лейб-гусарский полк с боями вновь вернулся в те районы Восточной Пруссии, которые отбивал у немцев в самом начале войны. Поэтому командование армии всё чаще использовало гусар в качестве разведчиков и организаторов диверсий в тылу и на коммуникациях германских войск.

Командира эскадрона поручика Павловского лично знали командующий, начальник штаба и начальник разведки армии, поручали ему наиболее сложные разведывательно-диверсионные операции. Гусары Павловского дерзко атаковали железнодорожные станции, взрывали полотно, составы с войсками, артиллерией и боеприпасами, паровозы, мосты, склады, телефонно-телеграфные узлы, сеяли панику в германском тылу, захватывали знатных «языков», офицеров в чине не ниже майора, доставляли в штаб ценные документы. Накануне Рождества за особые заслуги поручика наградили орденом Святой Анны 2-й степени и представили к чину штабс-ротмистра. А в сочельник он получил серьёзное ранение.

За линией фронта, в германском тылу, Павловский с усиленным взводом гусаров вёл разведку вдоль железнодорожной линии и неожиданно напоролся на дрезину с нарядом немецких военно-полевых жандармов. Немцы открыли ружейно-пулемётный огонь и расстреляли целое отделение гусар, шедшее в передовом охранении вместе с поручиком. Пуля перебила левую ключицу Павловского, вторая навылет прошила грудь, чуть не задев правое лёгкое, третья также могла угодить в грудь, но конь, испугавшись нёсшейся на него с грохотом дрезины, встал на дыбы и спас хозяина, получив кусок свинца в живот.

Подоспевшие гусары вмиг перестреляли и порубили немцев, сбросили под откос дрезину, а раненого бесчувственного командира бережно доставили в лазарет. Хирург побоялся извлекать пулю и отправил потерявшего много крови и не приходившего в сознание Павловского в армейский госпиталь, где его успешно прооперировали. Как только он пришёл в себя, санитарный поезд увёз его в Петербург.

На Крещение в госпиталь при Императорской военно-медицинской академии из Новгорода приехала его мать. Высокая, стройная, ухоженная, без единой сединки в густых волнистых тёмно-русых волосах, в пятьдесят лет не растерявшая красоту и привлекательность, Мария Дмитриевна, увидев сына с загипсованным плечом и рукой, с трудом сдерживая чувства, не расплакалась, не хотела волновать раненых офицеров-соседей по палате. Она тихо присела на постель, обняла голову сына, целовала его лицо, глаза, гладила правую руку.

– Вы, мама, не беспокойтесь, – тихо, стесняясь соседей, говорил поручик, – плечо скоро заживёт, благо что левое. Чувствую себя отлично! Поверьте мне.

Мать улыбнулась. Лечащий хирург убеждал, кости у молодого и сильного офицера срастутся скоро, но потребуется время для разработки плеча и руки.

– Серёженька, – Мария Дмитриевна погладила светлую сыновью голову, – после выписки, как мне сказал главный врач, тебе положен длительный отпуск на лечение. Считаю, тебе следует этот отпуск провести дома, в Новгороде, под моим присмотром, и никакие возражения приняты быть не могут, – безапелляционно закончила мать.

Прощаясь, она пыталась оставить сыну некоторую сумму денег, но поручик отказался, уверяя, что средства у него имеются. Он не врал. Деньги, подаренные великим князем, Павловский прокутить до конца не успел и был уверен, что пока ещё богат.

Плечо, вопреки диагнозу врачей, заживало медленно, пришлось делать ещё две операции для выравнивания разбитых костей ключицы. Павловский всё переносил стоически, держался молодцом, подбадривал тяжелораненых офицеров, на свои деньги покупал им фрукты, шоколад и папиросы, с утра до вечера сыпал анекдотами и потешными историями и случаями из фронтовой жизни, поругивал тупых и невежественных генералов, расхваливал умных и храбрых, с его точки зрения; устраивал шахматные баталии, в которых принимали участие и военные доктора, а на Сретение Господне организовал настоящий благотворительный концерт, пригласив в госпиталь артистов Александринского императорского театра.

Но всякий раз, когда госпиталь посещали многочисленные великие князья и великие княгини, Павловский под благовидным предлогом исчезал из палаты и гулял в госпитальном сквере с какой-нибудь новой подружкой. Не любил он эти нудные и слащавенькие мероприятия, а дурацкие безделушки в виде безопасных бельгийских бритв и помазков из беличьего волоса (а скорее всего, кошачьего), которыми августейшие особы одаривали раненых офицеров, ему даром были не нужны.

Зато бравый поручик мимо своих острых глаз не пропускал ни одной юбки, даром что их в госпитале крутилось множество. Он был не просто красив и статен, и уже поэтому привлекал внимание молоденьких сестричек, в женском вопросе он был упрям, настойчив, решителен, зачастую артистичен и коварен. За три месяца госпитальной жизни Павловский сбился со счёта своим романам, романчикам и просто интрижкам. В его объятиях и в узкой дежурной койке для медперсонала побывали и совсем юные сестрички, только окончившие ускоренные медкурсы, и вполне зрелые и опытные дамы, не выдержавшие любовного штурма или осады молодого поручика. Павловский налево и направо раздавал обещания жениться, но как только закончится война, не желая, по его словам, плодить в России несчастных вдов. Одному Господу известно, сколько вёдер горьких и солёных слёз по ночам было пролито обманутыми красавицами. И ведь всё как-то сходило с рук шаловливому поручику.

Однажды перед обедом в палату вошёл подполковник Каменцев, недавний ротмистр, друг и наставник Павловского в полку. Поручик так обрадовался нежданному гостю, что забыл поздравить его с новым чином.

– Ну что, герой Августовских лесов, – Каменцев обнял однополчанина, – здоров ли, сыт ли, способен ли держать мечь в руках?

Офицеры уединились в сквере. Каменцев поведал полковые новости. Сменился командир полка, полковника Перевощикова отправили на повышение, новый пока себя ничем не проявил. Ротмистра Капиани судил военно-полевой суд, за измену приговорил к расстрелу, но император помиловал, и теперь князь отправлен на сахалинскую каторгу, пожизненно. Живых офицеров довоенного состава осталась горстка, пополнение так себе, главным образом дрянное, из запаса. Нижние чины такие же, прежних всех повыбило.

– Вы, Сергей Эдуардович, на фронт не спешите, – Каменцев закурил и продолжил как-то загадочно, – нечего пока вам там делать. Эскадрон ваш передали ротмистру Утяшеву, переведённому из штаба дивизии, да и эскадрон совсем другой, собранный с миру по нитке, не осталось, знаете, духа гусарского.

Павловский безрадостно заметил:

– Боюсь, господин полковник, не видать мне больше кавалерии, как пить дать, отпишут в пехоту после ранения.

– Не отпишут, офицеров кадровых почти не осталось. Да, совсем забыл, документы на новый чин мы отправили в штаб дивизии, но, как водится, крысы штабные где-то их потеряли, а новый командир полка заново подписывать не желает. Говорит, не знаю поручика, а посему подписывать не буду. Но вы не беспокойтесь, меня переводят на должность помощника начштаба дивизии, я ваши документы найду, будьте уверены.

– Спасибо, но я и не беспокоюсь, мне и поручиком вполне комфортно.

Уже перед прощанием подполковник задержал в своей руке руку поручика и невесело сказал:

– Знаете, поручик, что-то тревожно у меня на душе. И даже не от дел фронтовых. Война есть война, сегодня наступаем, завтра отступаем, сегодня на щите, завтра под щитом… Германца при любом раскладе мы выдюжим и в итоге одолеем. Беспокоит другое: в войсках меняется настроение, пришло много офицеров из разночинцев, студентов там всяких, лавочников, учителей… Они сеют панибратские отношения с нижними чинами, настроены не на победу, а скорее на мир с германцем, читают солдатам какие-то газеты, в открытую костерят императорскую семью, одеты и обуты словно ополченцы, устава не знают и знать не желают… Всё чаще говорят об эсерах, анархистах и социал-демократах, проникших в армейскую среду. Падает дисциплина. А контрразведка с жандармами и усом не ведут. Тревожно, поручик, тревожно…

Лишь спустя три месяца, второго апреля, накануне Пасхи, Павловского с раннего утра прогнали через экспертно-медицинскую комиссию, признали годным к строевой службе в пехоте, правда, приписали в заключении: «условно годен к строевой службе в кавалерии на должностях офицера-инструктора в запасных и учебных частях». По всем меркам, успешно начавшаяся карьера бравого кавалериста закончилась. Но что интересно, Павловский без всякой жалости к себе забрал документы, нехитрый офицерский скарб, весело распрощался с врачами, медсёстрами, санитарками и офицерами-однопалатниками, вышел на площадь Финляндского вокзала, радостно вдохнул сырой питерский воздух и велел первому попавшемуся извозчику везти своё благородие на Московский вокзал, с которого вечерним поездом отбыл в родной Новгород.

Полученный трёхмесячный отпуск по ранению Павловский провёл дома, на тихой зелёной улочке Торговой стороны губернского Новгорода, под бдительным присмотром матери, приучившей его ежедневно пить жирное молоко, простоквашу, ряженку, есть душистый белый хлеб с толстым слоем густых сливок. Прислуга с утра до вечера вертелась у печи, готовя герою разварных судаков, жареных налимов и язей, котлеты из щуки, сома, курятины, жаркое из постной свинины, щи, борщи, супы… По утрам к дому подкатывали телеги со свежей рыбой, мясом, битыми курами, гусями, перепелами и куропатками. Со стороны могло показаться, что в доме на постое размещён как минимум взвод гвардейских гусар, а не один поручик.

Павловский спал по десять часов, ел до отвала, раз в неделю под конвоем матушки ходил в церковь Филиппа Апостола, а затем в военный госпиталь на перевязки и массаж.

Он купил у старого охотника неплохой тузик и ежедневно пару часов грёб короткими вёслами по Тарасовцу и Малому Волховцу, разрабатывая плечо. К июлю раны затянулись, плечо ныло, но острых болей не было. Чувствовал себя Павловский отлично.

Читать он не любил смолоду, с интересом просматривал лишь произведения Сабанеева об охоте и рыбалке, да губернские и столичные газеты. Совершенно не пил, так, иногда с матушкой за обедом по стопочке домашней наливочки. Но выпить страшно хотелось, как хотелось и женской ласки.

Начал поручик с простого, с домашней прислуги. Мария Дмитриевна в доме не терпела ничего серого, унылого, поэтому и прислугу подобрала добротную. Наталья, тридцатилетняя бездетная вдова, рекомендованная Павловской подругой, женой солецкого отставного жандармского ротмистра, женщиной оказалась если и не красивой, но весьма привлекательной, фигуристой, с развитой грудью и широкими бёдрами, очень чистоплотной и всегда опрятной. Густые каштановые волосы неизменно аккуратно прибраны, щёки слегка подрумянены, носик чуть вздёрнут, а большие голубые глаза источали тепло и доброжелательность. Словом, всё то, что и требовалось изнывавшему от отсутствия плотской близости поручику.

Однажды, когда Мария Дмитриевна уехала на недельку в Старую Руссу – попить водички из Муравьёвского источника на курорте и погостить у старой подруги, – Павловский немедленно затащил не очень-то и сопротивлявшуюся Наталью в постель, из которой они практически не вылезали трое суток. Когда прислуга ему наскучила, он сердечно её поблагодарил и вручил пятьдесят рублей мелкими ассигнациями. Наталья от восторга расцеловала молодого барина, сумма оказалась равной её десятимесячному жалованью.

А дальше пошло-поехало. Поручик, надев мундир с орденами, при шпорах и трофейной гусарской сабле принялся протраливать центральные улицы города, дорогие магазины, посещать синематограф. Его девиз «ни дня без победы» успешно воплощался в жизнь, и снятый им номер в паршивенькой гостинице со старой скрипучей мебелью никогда не пустовал. Кто только там не побывал! Земские учительницы, медсёстры военного госпиталя, телефонистки городской телефонно-телеграфной станции, операционистки местных филиалов банков, молодые купчихи, молочницы… Господь берёг шалуна, его альковные пути благополучно обходили венеролога.

Мать поначалу глядела на шалости гусара спокойно. Надо же мальчику поправляться. Но однажды утром за чашкой кофе строго заявила:

– Сергей, как ты видишь, я сквозь пальцы глядела на твою бесшабашность. Но, видит Бог, есть предел безумству.

Павловский сделал удивлённое лицо, хотел что-то сказать, но мать, повышая градус монолога, оборвала его:

– Молчи и слушай! Зачем тебе сдалась эта чернявая и худая, словно доска, курсистка из Питера? – Остановив рукой новую попытку сына что-то возразить, продолжила с металлом в голосе. – Ты знаешь, кто её отец? Ну, конечно нет! Её отец, мой милый, – начальник ГЖУ[8]. Ты что, завтра в окопы, в пехоту захотел?! Немедленно прекращай свой загул. Тебе и Натальи вполне хватит!

Неизвестно, постарался ли уязвлённый отец – жандармский полковник, либо так карта легла, но вскоре Павловский получил доставленный нарочным пакет с предписанием явиться в гатчинскую кавалерийскую школу прапорщиков для прохождения службы в должности офицера-инструктора по боевой подготовке. Пятого июля пятнадцатого года, провожаемый на вокзале матерью и Натальей, он отбыл в Петербург, патриотически переименованный ещё в августе 1914 года в Петроград.

8

В Гатчинской кавалерийской школе прапорщиков прослужил он до марта семнадцатого года. Десятки его рапортов командованию с просьбой направить в действующую армию остались без ответа. Начальство не желало отпускать толкового офицера-инструктора, совсем некому было готовить ускоренно, за три месяца, прапорщиков для армейской кавалерии. Правда, подполковник Каменцев выполнил своё обещание, и под Рождество в шестнадцатом году Павловский получил чин штабс-ротмистра.

Ещё до отречения государя стал очевидным развал армии. Даже в военно-учебных заведениях левые мутили воду, жандармы почти ежедневно производили в казармах обыски и возами изымали у юнкеров крамольную литературу, подстрекавшую к неповиновению правительству, к братанию на фронте с врагом и призывами прекратить войну. Но что интересно, и это просто выводило Павловского из себя, никого не арестовывали, не предавали суду, даже не наказывали дисциплинарно. Начальство боялось революционного взрыва. Однажды только произведённый в прапорщики бывший студент не отдал Павловскому честь и на строгое замечание послал последнего подальше. Штабс-ротмистр оказался скор на расправу, и прапорщика со сломанными челюстью и носом отправили в лазарет. Полковник, начальник школы, с горечью выговаривал Павловскому:

– Ну зачем вы так, ротмистр? Нельзя дразнить гусей. Завтра эти мальчики в бой пойдут, а вы им в рожу.

– Завтра, ваше высокоблагородие, – сдерживая себя, отвечал штабс-ротмистр, – не мальчики, а самое настоящее быдло не на фронт пойдут, а нас с вами к стенке поставят, ёрничая и приплясывая от удовольствия.

После того как Временное правительство объявило о «демократизации армии», остатки воинской дисциплины рухнули и солдаты с юнкерами из разночинцев перестали подчиняться офицерам, Павловский собрал свои вещи и вечерним поездом отбыл из Гатчины в столицу.

В Питере у него не было ни родных, ни друзей. В кармане шинели лежала записка с адресом матери подполковника Каменцева. К ней он и направился. На углу Невского и Литейного удалось снять извозчика, который посоветовал:

– Вы, вашбродь, сабельку с револьвертом сняли бы. Матросня ненароком могет отъять и накостылять вдогонку. На худой конец, и порешить могет. Она, матросня ента, совсем исхулиганилась, Христа не неё нет.

– Спасибо, брат. С меня серебряный сверху.

– На Васильевский вмиг долетим. – Кучер показушно хлестанул бодрую кобылу.

Полил холодный дождь, будто и не май вовсе стоял на дворе. В грязных лужах плавали обрывки газет, смятые листовки. У булочных вытянулись очереди за хлебом, а на углу Среднего проспекта и 2-й линии нестройно гудел какой-то среднего размера митинг, над которым развевался транспарант «Война до победного конца!» Павловский заметил невысокого человека в офицерской шинели без погон и в тёмного цвета драповой кепке, какие обычно носят приказчики торговых рядов. Взгляд его узких злых глаз словно лезвие чиркнул по Павловскому. «Бог мой! Это же князь Капиани, будь он неладен!» Павловский поднял воротник шинели и отвернулся.

Двухэтажный дом на 5-й линии выглядел вполне прилично, но в давно не убираемом подъезде было сыро и грязно, воняло кошачей мочой и помоями. Он осторожно, чтобы не поскользнуться о какие-то очистки, поднялся на второй этаж, позвонил в дверь с медной табличкой «Профессор С. И. Каменцев. Приём по понедельникам и средам с 11.00 до 14.00». Дверь отворила не потерявшая привлекательности дама лет пятидесяти пяти с хорошо уложенными густыми каштановыми волосами, в которых пробивалась седина. Большие карие глаза с удивлением глядели на атлетическую фигуру Павловского.

– Добрый день, – он поклонился и щёлкнул каблуками, – штабс-ротмистр Павловский Сергей Эдуардович. Могу ли я узнать о своём сослуживце Аркадии Семёновиче Каменцеве?

– Проходите, ротмистр, проходите. – Дама настежь отворила дверь, пропуская в прихожую гостя. – Снимайте шинель. Меня зовут Ольга Ивановна, я мама Аркадия.

Павловский поцеловал мягкую и тёплую руку хозяйки.

– Аркадий в городе, но будет к вечеру, сказал, у него какая-то важная встреча. А Семён Ильич сегодня весь день на операциях в академии, придёт поздно. Да что мы в прихожей-то? Проходите в гостиную. Вы, видимо, с дороги и голодны, сейчас что-нибудь организуем.

– Благодарю, не утруждайте себя, я сыт.

– Не лгите, Сергей Эдуардович, по глазам вижу, устал и голоден. Идите освежитесь, там чистые полотенца, а я мигом.

Когда Павловский вернулся в гостиную, стол был уставлен тарелочками с холодной телятиной, сыром, маленькими пирожками, сливочным маслом, а рядом на приставном столике в медной турке на спиртовке подходил ароматный кофе. Пока он утолял голод, Ольга Ивановна деликатно выведала у него про родителей, службу, про знакомство с сыном… Дверь неожиданно отворилась, и в гостиную вошёл облачённый в штатское подполковник Каменцев. Они крепко обнялись.

– Ну, брат Павловский, рассказывай, как ты, где ты и что ты?

Павловский поблагодарил хозяйку за угощение и, взятый под локоть Каменцевым, был уведён в соседнюю комнату. Офицеры разместились в глубоких кожаных креслах, закурили и, потягивая крепкий кофе, начали долгую беседу. Каменцев, зная о политической безграмотности Павловского, кратко рассказал об аресте царской семьи, образовании Временного правительства и его беспомощности, о назначении генерала Алексеева верховным главнокомандующим, о развале армии и преследовании офицеров, об устанавливающемся в Петрограде двоевластии правительства и Петроградского совета…

– Я прибыл в Питер за пополнением. Если не возражаешь, могу и тебя забрать?

– Так я вроде как дезертировал. Взял и просто уехал из школы прапорщиков. Меня ведь под суд отдадут.

– Не отдадут, я всё улажу и бумаги в министерстве выправлю. Если, конечно, согласен? Понимаешь, Сергей Эдуардович, сейчас нужно подальше держаться от столицы. Чует моё сердце, всё это добром не кончится. Большевики во главе с их Ульяновым – Лениным большую силу набирают, столичный гарнизон всё больше революционизируется и становится неуправляемым. Силы необходимо накапливать на фронте, формировать ударные и надёжные полки из ветеранов – унтер-офицеров и боевых офицеров. А потом, в нужный момент, раздавить эту революционную гидру одним крепким ударом. Ну, так что, поедешь со мной на фронт? Только не в родной гусарский, а в драгунский полк под Ригу.

– Поеду, Аркадий Семёнович, за вами хоть на край света.

– Ну и прекрасненько. Ты где остановился?

– Нигде.

– Поживёшь у меня до отъезда. Располагайся здесь, в моём кабинете. А деньги есть?

– Деньги есть. Да не улыбайтесь, Аркадий Семёнович, деньги, правда, есть, ещё от подарка великого князя Николая Николаевич остались. Я же вам рассказывал…

– Да, вот что, по улицам особенно не шатайся. Сам видишь, солдатня с матроснёй совсем распоясались. В городе каждый день бесследно исчезают офицеры. Револьвер держи в кармане.

– Спасибо, буду бдителен. Кстати, неподалёку от вас встретил незабвенного князя Капиани.

– Не может быть! Ты не ошибся?

– Никак нет, он был, собственной персоной. Только одет как-то странно, в шинели, но на голове странный картуз. Меня сразу узнал. Глаза злые-презлые.

– Вот тебе и Временное правительство! Всякую шваль из тюрем повыпускала. Поосторожнее, ротмистр, поосторожнее…

Павловский из дома практически никуда не выходил, валялся на кожаном диване, читал книги, вёл задушевные беседы с Ольгой Ивановной. Стесняясь своего нахлебничества, однажды предложил ей довольно крупную сумму денег за, как он скаламбурил, нежданный постой. Хозяйка отказалась и, похлопав ротмистра по руке, ласково сказала:

– Милый мой мальчик, вы можете себе представить, чтобы ваша мать взяла деньги за постой Аркаши в вашем доме? Вы же наши дети.

Только однажды он выбрался на 4-ю линию в знаменитую табачную лавку «Магазинъ В. И. Старожилова», где накупил дорогих асмоловских папирос и для форсу деревянный ящичек настоящих ямайских сигар.

Спустя неделю Каменцев и Павловский с командой в полторы сотни рекрутов 1896 года рождения для пополнения полка прибыли воинским эшелоном в Ригу. Каменцев в военном министерстве уладил все формальности, и Павловский отправился на фронт, как излечившийся от тяжёлого ранения. В его послужном списке начисто отсутствовал период службы в школе прапорщиков.

В районе Риги фронт против немцев держала 12-я армия под командованием пятидесятилетнего генерал-лейтенанта Дмитрия Павловича Парского. Командарм слыл грамотным и опытным военачальником, за плечами которого были Николаевская академия Генерального штаба, Русско-японская война, командование пехотным полком, бригадой, дивизией, гренадерским корпусом. Но, назначенный командующим армией в июле 1917 года, он, стремившийся во что бы то ни стало сохранить боеспособность вверенных ему соединений, сделать уже ничего не мог, армия трещала по швам, кадровых офицеров становилось всё меньше и меньше, революционные и антивоенные настроения охватили не только солдат, но и большинство младших офицеров, прибывавших с ускоренных курсов прапорщиков. Ни восстановление Керенским смертной казни, ни назначение на пост верховного главнокомандующего популярного в войсках генерала Корнилова, ни налаживание бесперебойного снабжения продовольствием, обмундированием, оружием и боеприпасами – ничто не могло предотвратить развала на фронте.

Дисциплина продолжала падать, росло напряжение в отношениях солдат с офицерами, массовыми стали случаи братания с немцами и дезертирство. Военная контрразведка сбилась с ног, разоблачая предательство в войсках и тылу, выявляя сотни германских агентов среди местного населения Латвии. Деструктивную роль играли военные комиссары Временного правительства в штабах фронтов и армий, солдатские комитеты полков и батальонов, вмешивавшиеся в полномочия командиров, порождавшие неуверенность и безынициативность среди офицеров. Генерал Парский в свои пятьдесят лет выглядел согбенным, больным стариком.

Каменцев, исполнявший должность начальника штаба отдельной кавалерийской бригады 12-й армии, представляя штабс-ротмистра Павловского командиру бригады генерал-майору Суслову, заметил, что ранее служил с ротмистром и может характеризовать последнего как опытного, храброго и отважного боевого офицера. Генерал тут же, не ознакомившись с послужным списком Павловского, подписал заготовленный Каменцевым приказ о назначении штабс-ротмистра командиром 2-го эскадрона 1-го полка бригады и пожелал тому удачи.

Представившись затем командиру полка и устроившись в отведённой ему комнатке здания бывшей лютеранской школы, наскоро приведя себя в порядок и перекусив, чем Бог послал, Павловский приказал построить для знакомства вверенный ему эскадрон. Картина, мягко сказать, не впечатлила: восемьдесят четыре души вместо ста пятидесяти по штату, только один офицер в должности помощника командира эскадрона, должности командиров взводов замещались унтер-офицерами. Обмундированы и обуты вроде бы во всё добротное, шашки, карабины, патронташи – всё на местах. Но лица! Но взгляды! «Шайка уставших, отчаявшихся и дерзких разбойников», – подумал Павловский. А ведь он вышел перед строем во всей красе, с орденами, перетянутый новыми скрипучими ремнями, с трофейными гусарской шашкой и пистолетом в огромной кобуре. Ни исполинский рост, ни бравый вид командира на эскадрон не произвели никакого впечатления. По рядам негромко переговаривались, наплевав на дисциплину:

– Ещё одного попугая прислали.

– Ничего, мы его быстренько обломаем.

– Будет артачиться, пуля в спину, и гуляй, красавчик.

– Закурить бы скорее.

– А по мне, так лучше пожрать чего…

Павловский долго терпел, но вдруг неожиданно для всех гаркнул, словно германская гаубица:

– Ррав-няяйсь!!! – Строй разом подтянулся. – Смирна-аа!!! Слушай мою команду! Сегодня проверю состояние конского состава и оружия. Нерадивые и бездельники будут наказаны. Мне, боевому офицеру, вовсе не страшны ваши буравящие взгляды и трусливые угрозы. Мне за Родину страшно. Страшно, что немецкий сапог намерен её топтать, а многие русские солдаты собираются помогать ему в этом. Позор-то какой!

После построения помощник командира подпоручик Штебро, призванный из резерва, осторожно предостерёг Павловского:

– Прошу прощения, господин ротмистр, но вот вам мой совет: не хотите пулю в спину, будьте поаккуратнее с нижними чинами. Сами понимаете, время какое…

Павловский не спеша закурил, присел на берёзовый чурбак и, глядя куда-то мимо помощника, спокойно ответил:

– Я, знаете ли, подпоручик, не нуждаюсь в ваших советах. Если суждено получить пулю в спину, на то воля божья. Но пока я командую эскадроном, порядок и дисциплина в нём будут железными.

9

Девятнадцатого августа 1917 г. на рижском направлении германские войска перешли в наступление. К полудню части 8-й немецкой армии форсировали Двину, угрожая выйти в тыл оборонявшим Ригу русским войскам. Опасаясь окружения, генерал Парский приказал эвакуировать Ригу. 21 августа немцы вступили в город, а вскоре туда явился кайзер Вильгельм II, принявший участие в торжествах.

После взятия Риги немцы прекратили наступление и возобновили его 1 сентября. Рано утром немецкая артиллерия начала артподготовку, используя химические снаряды, а в 9 часов утра 2-я гвардейская германская дивизия начала форсирование Западной Двины и захватила ряд плацдармов.

Упорное сопротивление 2-й бригады латышских стрелков обеспечило возможность выхода из-под германского удара 2-му и 6-му Сибирским корпусам. Окружить 12-ю армию немцы не смогли. Генерал Д. С. Парский отдал приказ оставить позиции и отступать на 3-ю оборонительную линию. Этот шаг подорвал боевой дух российских войск. Началось беспорядочное отступление на северо-восток. Войска бросали артиллерию и обозы.

Германцы преследовали отступавших довольно пассивно. Видимо, потому, что немецкое командование было вынуждено перебросить ряд участвовавших в операции дивизий в Италию и на Западный фронт. Лишь немецкая авиация активно штурмовала колонны отступавших русских войск, нанося удары и по беженцам.

Кавалерийская бригада, действуя в арьергарде, прикрывала отход русской армии. Эскадрон Павловского, потрёпанный в ежедневных стычках с германскими гусарами, совали затычкой в любую дырку. В живых осталось чуть больше шестидесяти человек. Погибшего подпоручика Штебро в должности помощника командира эскадрона замещал старший унтер-офицер Девяткин из кадровых, мужик опытный, рассудительный, осторожный. Благодаря ему и солдатскому страху оказаться в германском плену, Павловскому удалось наладить в эскадроне дисциплину. В бригаде это оказалось единственное подразделение, без революционного базара выполнявшее приказы и бившееся с немцами не за страх, а за совесть.

Чтобы хоть чем-то отблагодарить бойцов, Павловский выклянчил в штабе бригады целую коробку солдатских Георгиевских крестов, и на коротком привале подполковник Каменцев лично наградил солдат и унтер-офицеров, а заодно и зачитал приказ о производстве в чины. Всем унтерам присвоили чин старших, а Девяткину – фельдфебеля. По такому случаю награждённые и произведённые в очередной чин решили надраться, известив, правда, Девяткина. Тот доложил Павловскому и вовсе не ожидал такой реакции командира:

– Да и хрен с ними, пусть надерутся, завтра всё равно как миленькие в бой пойдут. Слушай, фельдфебель, а не выпить ли и нам с ними, как думаешь?

Девяткин выпить был, конечно, не дурак. Но тут слегка опешил. Попереминался с ноги на ногу, покрутил ржавые от махорки кончики усов, откашлялся со значительностью.

– Дык, оно, конечно, можно, господин ротмистр. Однакость есть и сумнения.

– Предъяви, – повеселел Павловский.

– А коли начальство прознает? Вам ведь нахлобучат. И, вообче, резон ли вам с нижними чинами водку хлебать? Сами ж говорили, панибратство в армии – худшее средство. Можно и авторитет замарать.

– А мы с тобой аккуратно пить будем, – Павловский обнял фельдфебеля за плечи, – аккуратно, но сильно. И пьянеть не будем. Тогда не только авторитета не замараем, но и поднимем его. А? Как полагаешь?

Девяткин полностью был согласен с командиром и взялся морально подготовить коллектив.

– Только вот, брат Девяткин, не резон нам с пустыми руками к нижним чинам идти, не привык я за чужой счёт выпивать. А у меня всего-то бутылка трофейного рому.

– Об ентом могете не горевать, Сергей Эдуардович, у меня припасено.

Девяткин выскочил из полуразрушенного блиндажа и через минуту приволок тяжёлый сидор, до отказа набитый разномастными бутылками из трофейных запасов. Здесь были польская водка, дешёвый немецкий шнапс, мутная латышская самогонка, и даже три бутылки настоящего французского шампанского…

По приказу Павловского пьянку обставили как серьёзную боевую операцию. Выставили дозоры из молодых солдат, в прибранном блиндаже накрыли стол, даже тарелки чистые и вилки из какой-то мызы приволокли. Выпили хорошо и крепко. Драгуны поначалу стеснялись командира, а потом обвыклись и под занавес, обнявшись, вместе пели песни.

Этот небольшой кутёж сплотил эскадрон. Солдаты не только окончательно поверили командиру и зауважали его, отныне Павловского берегли, прикрывали его от пуль и осколков, от немецких сабельных ударов и штыков.

Осенью семнадцатого в общей неразберихе отступления, когда под влиянием большевистско-эсеровско-анархистской пропаганды армия трещала по швам, а полковые комитеты массово отстраняли от командования офицеров, когда тылы оказались парализованными и армейские подразделения неделями не видели горячей пищи, эскадрон Павловского, давно потерявший связь со штабом бригады, организованно отступал на восток и, сплочённый вокруг командира, постепенно превращался в организованную преступную группировку.

Большевиков и эсеров в эскадроне не было, а с парой анархистов Павловский разобрался просто, преподав урок всем остальным. Однажды на привале двое драгун устроили свару по случаю невыдачи мясного котлового довольствия. Они бегали от костра к костру, вокруг которых повзводно сидели бойцы в ожидании кулеша, и орали, что пора власть брать в свои руки, что штаб-ротмистра следует повесить, что надо разбегаться по домам. Их никто не поддержал, но и урезонивать не спешили. Павловский не спеша достал из кобуры свой трофейный «парабеллум», выстрелил в воздух и, когда анархисты в испуге утихомирились, приказал фельдфебелю Девяткину:

– Взять эту сволочь!

Связанных анархистов поставили рядом у кромки небольшой балки.

Павловский обратился к сидящим бойцам:

– Братцы! Не будете возражать, если я от вашего имени пристрелю эту мразь? От них смрадом несёт.

Солдаты молчали. Пауза затягивалась.

– Молчание, надо понимать, знак согласия?

Павловский хладнокровно расстрелял двух бузотёров. Тела скатились в балку, хоронить их не стали.

Двигаясь по лесам на северо-восток в сторону Пскова, эскадрон обходил крупные населённые пункты, в латышских, латгальских и русских сёлах забирали продукты, овёс и сено, меняли коней. Однажды к востоку от Мариенбурга[9] на лесной песчаной дороге близ большого хутора повстречали колонну сборного пехотного батальона под командой капитана. Тот потребовал подчиниться и следовать с ними на соединение с войсками. В доме латгальца, хозяина хутора, капитан поведал Павловскому о захвате большевиками власти в Петрограде, об аресте министров Временного правительства и повальных арестах генералов, о формировании красной гвардии и полном развале армии…

Павловский, сделав удивлённую мину, спросил:

– Не понимаю, господин капитан, на соединение с какими войсками вы тогда идёте, если армии нет?

– Армия будет, ротмистр, новая русская армия. Можете не сомневаться.

– Во главе с большевиками?

– А вы что, еще верите нашим генералам? Нет, голубчик, они матушку Россию просрали! Только большевики способны сплотить народ на борьбу с внешними и внутренними врагами. Очень советую присоединиться. Иначе окажетесь на обочине.

Капитан говорил спокойно, без пафоса. Чувствовалось, такое решение он принял осознанно, разубеждать его было бессмысленно. Павловский вначале растерялся. Он, молодой офицер, хлебнувший войны по горло, не знал, как поступить. Кроме армии и родной матушки у него ничего не было. Именно это – армия и мать – олицетворялось у него с понятием Родина, Россия, Отчизна. Он ничего не умел, кроме организации убийств. Этому его учили в училище и на фронте. Это он делал профессионально и с удовольствием. Большевики нарушили естественный ход его жизни, сломали армию, растоптали вековые традиции, уничтожают цвет офицерского корпуса, мирятся с германцами, насаждают хамство и вседозволенность черни…

Павловский ничего не ответил капитану. Он встал из-за стола, одёрнул мундир, вынул из кобуры «парабеллум» и на глазах хозяина и его семьи застрелил офицера. Вышел на крыльцо и, встретив сотни недоумевавших от выстрела солдатских глаз, прокричал:

– Братцы! Капитан застрелился! Он не верил в нашу победу над германцем и большевиками! Кто не хочет идти с нами на соединение с русской армией, кто желает гибели России и воцарения бесовской власти жидо-большевиков, могут уходить! Держать не стану!

Строй разрушился. Около сотни солдат отошли в сторону, сгруппировались и двинулись из хутора. Павловский подозвал фельдфебеля Девяткина и взводных унтер-офицеров.

– Два расчёта с «льюисами»[10] быстро отправить вперёд, устроить этим скотам засаду. Первому и второму взводам на рысях обойти их по флангам и ударить из лесу. Изрубить сволочей в капусту. Оружие и патроны собрать. Третий взвод остаётся для охраны хутора. Исполнять!

Подошедшие два прапорщика и поручик слышали приказ, приняли его как должное, заявили о подчинении штаб-ротмистру и готовности исполнять его указания.

После расправы с революционно настроенными солдатами Павловский приказал прапорщику Гуторову профильтровать оставшихся и доложить результаты. К утру в лесу расстреляли ещё десятка полтора сомневавшихся. На третьи сутки Павловский сформировал стрелковый отряд в двести штыков, усиленный его эскадроном, разграбил на прощание хутор и повёл бойцов не на Псков, а на юго-восток, по сосновым борам, планируя в каком-нибудь тихом местечке переждать зиму, отдохнуть и разобраться в происходившем. Вскоре отряд достиг села Липно и разместился в нём и на ближайших хуторах зимовать.

Глава вторая. Булат и ржавчина

1

Ноябрь семнадцатого выдался в северо-восточной Латвии тёплым. После Покрова снега ещё не было. Сосновые боры набухли от сырости, и повсюду стоял крепкий запах опавшей хвои, гниющих веток и несобранных грибов. Павловский, расположивший отряд в селе Липно и на хуторах, сам устроился в просторном доме старосты.

Староста, Андрис Лапиньш, пятидесятилетний здоровяк с аккуратно стриженной русой бородой, голубыми глазами и пудовыми кулаками, мужиком был основательным, с достатком. В хозяйстве имелось несколько дойных коров, в свинарнике похрюкивали боровы и визжали поросята на откорме, отгороженный птичий двор пестрел разнообразными домашними пернатыми. Лапиньш держал четырёх справных лошадей. Две из них были рабочими, породы немецких тяжеловозов, а две ездовые – гнедые кобылы латвийской породы, выведенные путём скрещивания местных латвийских кобыл с орловскими рысаками и немецкими полукровками. Ездовые лошади были крупные, мощного телосложения, с широкой грудью, удлиненным корпусом, покатым и длинным крупом, большой головой с большими глазами и маленькими ушами. Когда староста показывал конюшню и лошадей, Павловский сразу определил породу тяжеловозов:

– Шварцвальдский фукс! Отличная порода: дружелюбный характер, мощные, выносливые и живут долго.

Лапиньш с удивлением взглянул на ротмистра.

– Откуда такие познания? Вы ведь вроде гусар, в основном по строевым? Я-то понятно, действительную службу в артиллерии проходил, под Киевом наша бригада стояла, лошадки у нас мощные были.

Павловский улыбнулся, похлопал ладонью по мощному крупу германца.

– У моей матушки в хозяйстве такая была. Очень мы её любили. А вот ездовые у вас хоть и хороши, но для седла крупноваты.

Староста в ответ тоже улыбнулся, ответил, вроде бы и не возражая:

– Хорошие лошадки, что в седле, что в упряжке. Им в атаку не ходить.

Павловский, чуть помедлив, тихо заметил:

– Как знать, хозяин, как знать.

Лапиньш не придал значения этим словам, пропустил их мимо ушей. А зря.

В доме старосты Павловский занимал тёплую и уютную комнату с широкой деревянной кроватью, платяным шкафом ручной работы, письменным столом и семилинейной керосиновой лампой на нём. Комната выходила в просторные сени, и постоялец не особенно мешал хозяевам. Питались в гостиной за большим столом. После того как вся семья – хозяин с хозяйкой, семнадцатилетняя дочь Лаума и десятилетний Эдгар – усаживались за стол, Лапиньш произносил по-латышски кратенькую молитву (они были лютеранами и не любили многословья), затем звали Павловского.

Стол не ломился от яств, но еда всегда была сытной. Утром хозяйка подавала истомлённую в печи гречневую или пшённую кашу со сливочным маслом, варёные яйца и крепкий душистый кофе. Обеды, в отличие от латышской традиции редко есть супы, всегда начинались с первого: готовились густые щи со свининой, гороховый суп с копчёностями, куриный или грибной супы, уха. Лапиньш как-то признался, служба в армии убедила его в незаменимости первого блюда. Ужинали остатками обеда, либо маленькими пирожками со шпиком, большими блинами из ржаной муки со сметаной, вареньем или шкварками. По праздникам и иногда в воскресенье на столе появлялись жареные куры и утки, домашние колбасы, окорока. В рационе всегда присутствовали варёная или печёная в печи картошка и ржаной хлеб. Хлеб этот, напичканный тмином и ещё какими-то душистыми добавками, Павловский терпеть не мог, но тщательно скрывал, чтобы не обидеть хозяев.

Он очень боялся, что хозяева будут соблюдать все посты, и его рацион резко сократится. Но лютеранская церковь признавала лишь два поста: Адвент, аналог Рождественского, и Великий пост, длившийся с Пепельной среды и до Пасхи. Кроме того, лютеранские посты «мясоедны», верующим рекомендуется лишь умеренная еда и особенно благочестивая жизнь в это время. Так что всё обошлось. Павловский с голоду не умирал.

Помирал он от скуки и отсутствия женского тепла. В селе, конечно, имелись приятные особы. Та же Сарита, к примеру, супруга старосты, высокая, статная, гибкая, не растерявшая к сорока годам привлекательности. Или их дочь Лаума, вылитая мать, с густой копной русых вьющихся волос и огромными голубыми глазами. Или взять Марию, крепкую, полнотелую супругу пастора Петра Озолса, всегда приветливую, сверкающую искорками лукавых глаз. Были и другие молодые женщины и девушки, примеченные острым взглядом Павловского. Очень хотелось ему женской ласки! Но озорничать было нельзя, ещё неизвестно, сколько отряду предстояло стоять на постое у местных. Любые попытки навязчивого отношения к дамам пресекались Павловским на корню. Несколько подобных случаев на хуторах закончились поркой солдат – неудавшихся насильников.

Павловский понимал, солдат, жиревших на сытых харчах в тепле и покое, необходимо занять. С этой целью он разработал план ротных и взводных учений, строевых занятий и учебных стрельб, ежедневного осмотра состояния оружия, обмундирования и конского состава. Еженедельно отряд организованно ходил в бани, регулярно занимался стиркой белья. Разведка и боевое охранение были на высоте.

За постой и питание Павловский платил местному населению тем, что имел: рублями Российской империи, дензнаками Временного правительства, германскими марками. Всего этого добра, добытого в ходе отступления неправедным путём, у него имелось в достатке. Но солдаты помогали хозяевам и по хозяйству: заготавливали в лесу сосновый пиловочник, доставляли хворост, кололи дрова, таскали в дома из колодцев воду, чинили кровли, заборы, инвентарь, телеги, сани, ухаживали за скотом, рыбачили, пополняя свой и хозяйский стол свежей рыбой…

В середине декабря запорошило. К Рождеству село и хутора засыпало плотным снежным одеялом, сосновые леса превратились в исполинов с огромными белыми пушистыми шапками. Ещё не пришли крепкие морозы, воздух был чистым и свежим, а ночи – тёмными, безлунными и беззвёздными, из густой облачности сыпал и сыпал снег. Павловский после ужина сидел во дворе под навесом на задке саней, курил и думал, что делать дальше, куда идти, как снабдить отряд походным довольствием… Он не знал обстановки в стране, в Петрограде, на фронте. И был ли он, фронт этот, не развалился ли совсем? Где немцы, где русские? Сюда, в восточную лесную глухомань Латвии, не достигали никакие новости и слухи. Здесь не было ни телефона, ни телеграфа. Почта не работала более полугода. Местные, главным образом состоятельные, изредка ездили в Мариенбург за покупками, к родным, в аптеку или по иной какой нужде, но никогда ни о чём ни ему, ни иным офицерам и солдатам не рассказывали. Когда Павловский спрашивал старосту или пастора, есть ли немцы в Мариенбурге, те прятали глаза и неизменно отвечали: «Мы их не видели».

После Рождества Павловский остро ощутил недовольство хозяев долгим сидением русских в селе и на хуторах. Местные перестали здороваться на улице, обходили его стороной, отворачивались. Прапорщик Гуторов докладывал, хозяева, у которых на постое стояли солдаты, резко урезали объем и ассортимент подаваемых к столу продуктов, в некоторых хуторах надвигался голод. Здешние места не отличались богатой землёй, кругом пески да болота, мало сенокосных угодий. Как правило, крестьянам на зиму хватало картофеля и капусты. Помогало изобилие грибов и ягод. А вот хлеба до весны не хватало никогда. Ржаная мука заканчивалась к февралю, пекли хлеб и пироги из ячменной, но и та к апрелю исходила. Потом с низким поклоном шли к богатеям и в помещичьи усадьбы, ехали в Мариенбург к перекупщикам зерна и мельникам, умоляли дать в долг муки и семян на посевную, клялись летом отбатрачить с лихвой. И мяса не хватало. Боровов, поросят (у кого они были) и птицу резали ещё осенью и зимой, сало берегли про запас.

Так было всегда. А во время войны стало совсем невмоготу. Хлеба негде было достать в принципе. Надежда отсидеться в глухомани, вдали от фронта, рухнула. Как снег на голову свалился этот русский отряд и подъел вчистую все крестьянские запасы, выскреб все сусеки, порезал оставшихся кур и уток. Голод стучался в дома. Негодование крестьян перерастало в злобу и враждебность к военным. Многие, в том числе русские и латгальцы, уже обращались к старосте Лапиньшу и пастору Озолсу с вопросом: «Когда уйдут русские?» И после Крещения староста и пастор в лютеранской церкви тайно собрали общинный совет. Решили отправить делегатов в Мариенбург, где стоял германский гарнизон, просить немцев о помощи. Для верности отправили две группы, зная, что русские повсюду выставили секреты, и если кого схватят, пощады не жди.

Одну группу из трёх мужиков, затемно отправившуюся в Мариенбург, дозорные из эскадрона Павловского взяли в трёх верстах от села. Отказавшихся отвечать, куда те направили сани, фельдфебель Девяткин для порядку приказал выпороть и доложил Павловскому. По его приказу мужиков вывезли на хутор, раздели догола и, привязав к соснам, стали на морозе пытать. Те во всём сознались, но про вторую группу, ушедшую ночью на лыжах через болото, умолчали.

Павловский, возмущённый страшным предательством Лапиньша и пастора, велел прапорщику Гуторову объехать хутора и распорядиться о подготовке к походу, изъятии у местного населения лошадей, саней, фуража, продуктов питания, тёплой одежды и обуви. Фельдфебелю Девяткину отдал команду резать на мясо молочных коров. Лошадей старосты тоже реквизировали.

Арестованных старосту Лапиньша, пастора Озолса и членов общинного совета после очной ставки с задержанными и истерзанными мужиками, выдавшими всех с потрохами, под усиленной охраной поместили в сельской кузне. Трое суток в селе и на хуторах с разрешения Павловского шли грабежи и насилия. Вначале он сам изнасиловал жену старосты Сариту, затем их дочь Лауму, а поздней ночью, крепко выпив, – Марию, супругу пастора. Насытившись, он отдал несчастных женщин солдатам.

Перед рассветом утомившегося Павловского разбудил прапорщик Гуторов.

– Господин ротмистр, немцы!

Павловский, ничего не понимая спросонья, проворчал:

– Какие к чёрту немцы? Откуда вы их взяли?

Гуторов доложил:

– Видать, проморгали мы, господин ротмистр, кто-то из местных гадов добрался до Мариенбурга. В пяти верстах к востоку от села разведка обнаружила конный разъезд немцев числом до полувзвода. Их пропустили, а вскоре появилась колонна из двух пехотных рот с двумя орудиями и дымящейся полевой кухней.

Павловский вскочил с постели, стал быстро одеваться и на ходу отдавал распоряжения:

– Готовность полчаса, уходим на северо-восток, в сторону Пскова. Обозные сани поставить впереди колонны. Отход прикрывает второй взвод с двумя «максимами» на санях. Боевое охранение обеспечивает первый взвод драгун. Девяткина с его взводом отправить в разведку дороги. Пусть докладывает каждый час. Всё! Исполнять!

– Слушаюсь, господин ротмистр! – Гуторов щёлкнул каблуками сапог. – А что с арестованными делать? Может, выпорем и отпустим?

– Ещё чего! Кузню сжечь.

– С людьми? – Прапорщик от удивления даже присел на стул.

– Вы не поняли приказа, прапорщик? Это не люди, это предатели. Исполнять!

Отряд организованно уходил по засыпанной снегом лесной дороге. Позади, в селе, жарким огнём горела сельская кузня, вокруг которой бегали поливавшие её водой из вёдер мужчины и женщины. Повсюду кричали, рыдали, но грохот огня заглушал все звуки. Вскоре обрушилась полыхавшая кровля. В «знак благодарности» за кров и стол Павловский оставил трупы, голод, истерзанные души и ненависть. Горе накрыло село и округу.

2

Восемнадцатый год наползал на Россию тяжёлой, страшной тучей, рокотавшей отзвуками последних сражений Первой мировой войны и первых боёв войны Гражданской. Эта жуткая туча то отражала всполохи горевших дворцов и усадеб, то обагрялась испарениями потоков крови расстрелянных большевиками генералов и адмиралов, армейских, флотских и жандармских офицеров… Страна вслепую протискивалась в узкое горло жестокого, никого не щадившего будущего.

В январе (по старому стилю) декретом ВЦИК большевики разогнали Учредительное собрание, отказавшееся признать советскую власть, её правительство и декреты; была принята «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», закрепившая политическое и социальное бесправие русской интеллигенции; изданы декреты Совнаркома об организации Рабоче-крестьянской Красной армии и Рабоче-крестьянского Красного флота; церковь была отделена от государства; аннулированы все государственные внутренние и внешние долги.

В феврале было принято новое летоисчисление, вместо юлианского календаря вводился григорианский; опубликован декрет ВЦИК «О социализации земли»; началось всеобщее наступление германских и австро-венгерских войск по всему фронту, германские войска захватили Киев и Псков; расформировывалась русская армия, отдельные части вновь создаваемой Красной армии еле сдерживали натиск немцев; в Москве и Петрограде Б. В. Савинков создал антисоветскую и антибольшевистскую организацию «Союз защиты Родины и свободы».

В марте был подписан Брест-Литовский мирный договор с Германией, Россия сепаратно вышла из войны; английские войска высадились в Мурманске, началась иностранная военная интервенция. Советское правительство во главе с Лениным переехало из Петрограда в Москву.

Формировалась Красная армия. Многие, очень многие переходили на сторону новой, злой, но упорно сражавшейся с интервентами советской власти. Так поступили генералы Д. П. Парский, М. Д. Бонч-Бруевич, А. А. Брусилов, А. А. Маниковский, П. П. Лебедев, А. А. Самойло, барон А. А. фон Таубе, В. А. Ольдерогге, В. Н. Егорьев, В. И. Селивачёв, Н. М. Потапов (а вместе с ним и практически всё руководство русской военной разведки), адмиралы В. М. Альтфатер, Е. А. Беренс, А. В. Немитц[11]…

Разворачивалось Белое движение. Её основой стала формировавшаяся с конца 1917 года Добровольческая армия под командованием вначале генерала М. В. Алексеева, затем – генерала Л. Г. Корнилова. Погибшего при штурме Екатеринодара 13 апреля Корнилова заменил генерал Антон Иванович Деникин. Против власти Советов восстают область Войска Донского, Кубань, Северный Кавказ, Поволжье, многие районы Урала, Сибири, Забайкалья.

Отдельные, оставшиеся верные присяге, воинские части и многочисленные группы офицеров бывших Северного и Северо-Западного фронтов, концентрировались в Эстонии и Латвии, на западе Петроградской, юге и юго-западе Псковской губерний, надеясь, что хоть кто-то вспомнит о них, обогреет, накормит, организует и поведёт к какой-то цели… Однако генералы, ошарашенные крушением монархии, а затем и Временного правительства, арестами и расстрелами, долго запрягали на Северо-Западе России. Именно поэтому роль организаторов Белого движения здесь взяли на себя молодые офицеры, ротмистры и капитаны. Но штабс-ротмистра Павловского среди них не было.

В начале февраля восемнадцатого Павловский распустил по домам своё войско и вместе с прапорщиком Иваном Гуторовым (благо тот был из Старой Руссы) отправился домой, в Новгород. Мария Дмитриевна, не имевшая от сына весточек почти год и уже не раз ставившая свечи в церкви за упокой души, встретила его без слёз, сняла с него грязные сапоги, рваную солдатскую шинель и молча отправилась топить баню. Зато Наталья раскрыла настежь шлюзы своей радости и нерасплескавшейся любви, обливаясь счастливыми слезами, потащила Павловского в баню, раздела его и долго мылила, тёрла мочалкой огрубевшее, но такое милое тело, поливала горячей водой с настоем ромашки, разделась сама и забралась к нему на полок.

Мария Дмитриевна не торопила молодёжь, приготовила ужин, выставив на стол свои стратегические запасы, спасавшие их с Натальей в голодную зиму: солёные, огурчики, грузди и рыжики, квашеную капусту, румяное с мясными прожилками сало. На столе дымилась кастрюля с варёной картошкой и сверкала в неярких отблесках керосиновой лампы бутылочка довоенной «Смирновской». Сидели допоздна. Женщины рассказывали местные новости, о том, как комиссар Временного правительства Булатов долго не сдавал в губернии власть большевикам, поэтому, возможно, в Новгороде не было таких массовых арестов. Но всё равно в городе опасно. Повсюду военные и чекистские патрули, проверяют документы, идут обыски в домах бывших офицеров, жандармов, полицейских, чиновников, богатых купцов. Их, слава богу, участь эта пока миновала. Да и уголовщина совсем распоясалась. Грабят по ночам, убивают, каждое утро в городе находят раздетые догола трупы.

– Что дальше делать будешь, Серёженька? – спросила мать с тревогой.

Павловский медлил с ответом, закурил, пересел на большой старый диван. Что ему сказать матери? Он и сам толком не знал, что делать.

– Надо осмотреться, мама, постараться выяснить обстановку в Питере, восстановить прежние связи с коллегами, однополчанами… Если не возражаете, поживу у вас некоторое время тихо и незаметно.

Женщины лукаво переглянулись и хором радостно ответили:

– Конечно, Серёженька, конечно!

– О средствах не беспокойтесь, имею кое-что получше бумажной рухляди.

Он встал, вышел в прихожую, вернулся с солдатским сидором, извлёк из него два увесистых мешочка и высыпал их содержимое на стол. Женским взорам предстала картина сверкающих золота и камней. Здесь были золотые украшения с крупными драгоценными камнями и камни россыпью: бриллианты, рубины, изумруды, сапфиры, опалы, топазы, агаты…

– Откуда это у тебя, Серёжа? – в изумлении воскликнула Мария Дмитриевна.

Павловский беззаботно ответил:

– Так, военные трофеи.

Мать повертела в руке тяжёлый золотой перстень старинной работы с крупным синим сапфиром, пристально поглядела на сына, но ничего не сказала.

– Вам этого надолго хватит. А это, – Павловский выбрал серёжки в виде подвески из трёх рубинов, соединённых ажурными звеньями, – это, Наташа, тебе. Носи на здоровье.

Наталья с горящими от радости глазами расцеловала его в губы и побежала к трюмо мерить подарок.

До середины марта Павловский тихо и незаметно для соседей жил в родительском доме. Иногда тёмными сырыми вечерами ненадолго уходил, видимо, с кем-то встречался, приносил и подолгу изучал какие-то документы и карты. Мать когда с Натальей, когда одна наведывалась к знакомому ювелиру, а затем обходила рынок и хлебные лавки. Наталья всегда в приподнятом настроении колдовала на кухне. Жили сытно.

Всё свободное время Наталья проводила в комнате Павловского, вернее в его постели. Искренне любя Сергея и с большим удовольствием и вкусом исполняя роль его любовницы, она по-прежнему была скромна и знала своё место в доме, ни на что не претендуя, кроме ласк любимого. Мария Дмитриевна им не мешала, довольная хотя бы тем, что сын не шляется по притонам и не водит домой непотребных баб.

А события тем временем набирали темп. 18 февраля немецкие войска численностью примерно в миллион штыков и сабель начали генеральное наступление на всём Восточном фронте. Через Лифляндию и Эстляндию на Ревель, Псков и Нарву, имея целью захват Петрограда, двинулись войска 8-й германской армии (6 дивизий), отдельного Северного корпуса и соединения, действовавшие с юга, со стороны Двинска[12].

Верховный главнокомандующий заново формировавшейся Красной армии, бывший прапорщик Н. В. Крыленко докладывал народному комиссару по военным делам Н. И. Подвойскому: «Мобилизация проходит ни шатко ни валко. Мужское население призывного возраста прячется в лесах, бежит из городов. Во Пскове немалая часть населения не боится немецкого наступления, попросту ожидает его, надеясь, что немцы освободят их от власти Советов».

Член комиссии по управлению войсками фронта большевик Б. П. Позерн 23 февраля сообщал Подвойскому: «Немцы в 25 верстах от Пскова, идут броневиками по шоссе и по железной дороге поездом. Очевидно, будут в Пскове через несколько часов. Город обороняют рота Красной гвардии, две роты и пулемётная команда латышских стрелков полка Красной армии из числа солдат 12-й армии, ранее ушедшей от Двинска».

Немцы, сломив упорное сопротивление русских бойцов-патриотов, потеряв в боях только убитыми 270 рядовых и офицеров и ещё 600 человек при взрыве большевиками пироксилинового завода, 25 февраля взяли Псков.

Как позже рассказывали Павловскому очевидцы, «еврейская буржуазия» встречала немцев хлебом-солью, германцы с радостью вешали на улицах выданных населением большевиков, духовенство молилось за царя. Повсюду ходили слухи об убийстве Ленина в Петрограде и скорой кончине большевистской власти.

Да и в самом Петрограде социальное напряжение зашкаливало до предела. Во второй половине февраля поползли слухи о гибельном положении на фронте, германском наступлении, угрозе сдачи столицы немцам, бегстве советского правительства во главе с Лениным в Москву… Город охватила паника. Большевикам никто не верил. Рабочие крупнейших промышленных предприятий, бывших недавно оплотом большевиков, поддавшиеся агитации левых эсеров, дружно осуждали Брестский мир с Германией, экономическую политику большевиков, протестовали против всеобщей мобилизации в Красную армию, требовали выплаты зарплаты за три месяца вперёд, улучшения снабжения продовольствием…

В Колпино отряд Красной гвардии при разгоне демонстрации протестовавших женщин применил оружие, появились жертвы. В ответ вспыхнули волнения рабочих на Ижорском, Обуховском, Путиловском, Русско-Балтийском, Охтинском, Гильзовом заводах, Арсенале…

Руководитель советской власти в Петрограде Григорий Евсеевич Зиновьев, растерявшись в непростой ситуации, особенно после переезда правительства в Москву, фактически переложил ответственность на руководителя Петроградской ЧК Урицкого. По городу прокатились массовые аресты меньшевиков, эсеров, рабочих-активистов, руководителей и организаторов антибольшевистских и антисоветских организаций офицеров, интеллигенции. Власть нещадно расправлялась как с врагами революции, так и революционным гегемоном. Время революционного романтизма прошло. Настало время кровавого террора Гражданской войны.

Павловский, в середине апреля прибыв в Петроград, немедленно отправился на Васильевский остров, к Каменцевым. В грязном от недавнего снегопада дворе он повстречал знакомого дворника. Тот сразу узнал Павловского, попросил закурить и, кивнув головой в сторону полупустого дровяника, простуженно проскрипел:

– Зайдём, вашбродь, туды, нечя нас видеть кому, мутное время. – За дровяником заговорил тихо, зыркая по сторонам. – Не следует вам туды иттить, вашбродь. Третьего дня чека у их обыск производила, всё вверх дном перевернула. Грязно работают, людоеды, не чета жандармам или сыскной полиции, те всё делали чин чином, аккуратно и культурно, не тыкали, всех на «вы» величали. – Он жадно затянулся вручённой Павловским папиросой, закашлял. – Старого барина изверги с собой увезли, видать, и молодого, Аркадия Семёновича, искали. Да где им! Он пять дён как убыл. Правда, вчерась наведывался ко мне. Так что барыня там одна, да ещё упырь какой-то из чеки в засаде оставлен.

Павловский тоже закурил, задумался, помедлил минуту, спросил:

– Не знаешь, братец, куда Аркадий Семёнович подался?

– Как не знать, ваш бродь, – важно отвечал дворник, снял замызганный картуз, извлёк из него клочок бумаги, – известное дело, знаю. Вот, – он протянул записку, – вашему благородию велено вручить лично в руки.

Павловский жадно глотал глазами ровные строчки, набросанные аккуратным почерком полковника Каменцева: «Ротмистру Павловскому. Лично. Дорогой Сергей Эдуардович, в квартиру не ходить, там засада чекистов. Отца арестовали. Постарайтесь пробраться в Порхов. Идёте по левой стороне Смоленской улицы на юг, дом на углу Сенной площади, вывеска „Скобяные товары“. Вход со двора. Второй этаж. Табличка на двери „Тутаевы“. Представитесь от меня. Обнимаю Вас. Каменцев».

Записку Павловский сразу сжёг. Поблагодарив дворника и оставив тому пачку вонючих германских сигарет «R-6», он двинулся на почту, вовсе не надеясь на то, что почтовое ведомство при большевиках работает. Но почта работала, и он отправил в Старую Руссу прапорщику Гуторову телеграмму: «Порхов Угол Смоленской и Сенной пл Скобяная лавка Буду ждать по средам».

Павловский был уверен, полковник Каменцев собирает в Порхове готовых бороться с большевиками офицеров, значит, не всё потеряно, значит, старшие товарищи организуются, накапливают силы, и его место там, с ними.

У него не было в Петрограде знакомых, ютиться по притонам Лиговки он не желал, поэтому сразу отправился на Варшавский вокзал, где после долгих поисков удалось втиснуться в какой-то замызганный вагон 3-го класса какого-то сборного поезда, идущего то ли в Великие Луки, то ли до станции Дно. На грязном перроне в жуткой толчее он купил у бабки жареного цыплёнка, вытряхнув из карманов шинели мятую наличность разными дензнаками разных режимов. Бабка от вороха разноцветных бумажек опешила, а Павловский поскорее исчез в толпе. В его мешке имелись хлеб, домашние пирожки и сало, заботливо уложенные матерью и Натальей. «С таким харчем не то что до Порхова доеду, до самой Варшавы», – подумал он. Как в воду глядел, до Варшавы ему оставалось всего три года.

Грубо растолкав в вагоне соседей-пассажиров, перекусив, чем бог послал, Павловский улёгся на вторую полку и вскоре, убаюканный неспешным перестуком колёс еле ползущего состава, мирно уснул. Ночью при свете керосиновой лампы чекисты проверяли документы. В полутьме вагона он протянул сверху мятую бумажку – липовое мобпредписание Новгородского губвоенкомата, извещавшее, что некто бывший унтер-офицер Иванов Иван Никодимович направлен в порядке всеобщей мобилизации в Порхов в распоряжение тамошнего начальника войск революционной завесы. Подпись. Печать. Всё, как положено. Осветив тусклой лампой сонное, небритое лицо «унтера Иванова», чекист с чувством классовой солидарности посоветовал:

– Ты, брат, гляди тут, поаккуратнее, тут, брат, всякой сволочи, что грязи. Оружие-то есть какое?

– Откуда? – промямлил Павловский, – обещали по прибытии винтовку дать.

– На, брат, держи, – чекист сунул в руки понравившегося ему ветерана немецкий клинковый штык от винтовки, – чем могу, брат, другого ничего нет.

Павловский крепко пожал протянутую чекистскую руку и поблагодарил за подарок. Вскоре он вновь безмятежно спал, укрывшись старой солдатской шинелью.

3

Порхов встретил неприветливо. Грязная привокзальная площадь была переполнена вооружёнными людьми в военной форме и в штатском. Павловский опытным глазом сразу заметил несколько пулемётных гнёзд на крышах и в подвалах домов. Он знал, в городе дислоцировался 120-й пехотный запасной полк бывшей царской армии числом в 1160 человек, в полном составе перешедший на сторону советской власти. Но отчего в небольшом уездном городе столько военных на улицах? Казалось, с минуты на минуту начнётся осада и развернутся уличные бои. Вскоре всё прояснилось.

У прибывших с поездом военные патрули проверяли документы и поклажу. Павловский предъявил своё липовое, но хорошо сработанное мобпредписание. Невысокого роста щуплый мужичок в поношенном полупальто с маузером в здоровенной деревянной кобуре, видимо, чекист или комиссар, тщательно изучал бумагу, потом пристально оглядел Павловского снизу вверх и, видимо, не найдя в облике последнего ничего подозрительного, сухо спросил:

– Ты партейный, товарищ?

– Покамест нет. – Скромно ответил Павловский, потупив виновато взор. – Не успел ишшо.

– Тогда топай вон туда, – мужик указал рукой в сторону центра, – там военный комиссариат. Там тебя в должность определят и на довольствие поставят, и оружие выдадут. Будь здоров.

Павловский откозырял, поблагодарил, но не удержался, спросил:

– Слышь, друг, а чтой-то в городе творится? Никак осадное положение объявили?

– Ты ж не знаешь, – стал объяснять чекист-комиссар, – ты ж приезжий. Беда у нас, брат, в уезде. Крестьяне волнуются, не хотят хлеб сдавать в уездный продком, мобилизацию в Красную армию саботируют. Оружием запасаются, милиционеров и ревкомовцев вылавливают. А в Ручьёвской волости настоящий мятеж подняли, бандитский отряд создали, расправились с председателем волисполкома, волостным военкомом и его помощниками, начальником милиции. Грозятся на Порхов идти. Вот такие, брат, дела у нас. Ну, – похлопал Павловского по спине, – бывай. Авось свидимся.

«Ну, попал! – подумал Павловский, – Как кур во щип. Но делать нечего, надо идти как-то устраиваться. Пойду в военкомат. Бог не выдаст, свинья не съест».

В суматохе и толчее уездного военкомата, где из всех углов доносился тяжёлый запах немытых тел, сырой одежды и мочи, он с трудом пробрался к дежурному и выложил перед ним свой «документ». Дежурный, быстро пробежав глазами по бумаге и не взглянув на предъявителя, бросил охрипшим голосом:

– Второй этаж, третья комната, к товарищу Елютину.

Товарищ Елютин, высокого роста, крепко сбитый мужчина лет тридцати с небольшим, в чистой солдатской гимнастёрке и до блеска начищенных яловых сапогах («Явно кадровый унтер», – с ходу определил Павловский), оказался помощником уездного военкома.

– Отлично, товарищ Иванов, – Елютин отодвинул прочитанное «мобпредписание» в сторону и приложил ладони к жарко натопленной печи, – нам кадровые очень нужны. Где служил?

Павловский для убедительности назвал свой родной лейб-гусарский полк.

– Командиром отделения до ранения служил.

– Гусар, значит? Куда ранили-то?

– Левую ключицу германцы раздробили. Но, слава богу, срослась нормально, зажила. – Он покрутил левой рукой.

– Да ты садись, в ногах-то правды нет. Сам-то из новгородских будешь?

– Новгородский. Из плотников мы.

Елютин с уважением поглядел на здоровенные кулачища Павловского.

– Вот что, разлюбезный мой гусар, – помвоенкома стал быстро заполнять какой-то формуляр, – кавалерии у нас в уезде пока нет, пойдёшь командиром разведвзвода в караульный батальон, это наша самая лучшая воинская часть в Порхове. Командует батальоном Аркадий Семёнович Каменцев, хоть и бывший полковник, но мужик в доску наш, пролетарский, в партию его будем принимать. Вот только дождёмся из Питера бумаги о его проверке. Думаю, сработаетесь.

Павловского спасло то, что, заполняя бумаги и увлечённо говоря по ходу дела, Елютин не поднимал глаз, не видел, каким пунцовым стало лицо вновь назначенного комвзвода, не заметил, как окаменели его руки и недобрым огнём загорелись глаза.

«Господи! Каменцев у большевиков, батальоном командует, в партию собирается! Но нет, конечно, это всё для прикрытия. Полковник – человек чести. Предателем он быть не может. Неужто и он сказал, что служил в гусарах?»

Елютин пододвинул несколько листков бумаги.

– Ну вот, гусар, бери приказ о твоём зачислении, продовольственный и вещевой аттестаты, продкарточки, ордер на поселение, приказ о выдаче тебе оружия, на складе сам выберешь, что тебе ближе. На первом этаже в столовой получишь продпаёк. Давай устраивайся. – Елютин пожал руку вновь назначенному красному командиру.

Павловский, словно пьяный, вышел в коридор, обтёр платком вспотевшие от страха лицо и шею, присел на крыльце, не обращая внимания на сновавших мимо него вооружённых людей, закурил, успокоился. Решил пока к Каменцеву в батальон не идти. Нужно было проверить адрес, данный полковником, осмотреться, разместиться по выданному ордеру, поесть в конце концов. Он вернулся в военкомат, нашёл оружейный склад, постучал в обитую железом дверь. В открытом окошке появилась крохотная физиономия старичка с ухоженными бородкой клинышком и усами.

– Тебе чего, мил-человек?

Павловский сунул ему приказ о выдаче оружия.

– Заходи, – промурлыкала физиономия, дверь отворилась.

В пирамидах стояли разнокалиберные винтовки и карабины: «мосинские», германские «маузеры», японские «арисаки», однозарядные «берданки». Павловский выбрал привычный ему и безотказный «мосинский» кавалерийский карабин, отвёл затвор, проверил смазку, посмотрел чистоту ствола.

– Пойдёт, – сказал оружейнику, – патроны давай, три подсумка к ним и мне ещё револьвер положен.

Старичок выложил на стол два старых патронных подсумка, относительно новый револьвер «наган», две коробки патронов и кобуру к нему, отсчитал из цинкового ящика ровно пятьдесят винтовочных патронов и, чуть подумав, выставил две германские «колотушки» – противопехотные гранаты на длинной деревянной ручке.

– Патронов для карабина маловато, – недовольно пробурчал Павловский, ссыпая боеприпасы и гранаты в свой сидор.

Оружейник пододвинул ведомость и журнал выдачи.

– Расписывайся, мил человек, и ступай с богом. Остальное в бою добудешь.

Нацепив на пояс кобуру с револьвером, закинув на плечо сидор с карабином, Павловский, улыбаясь, попрощался:

– И на том спасибо. Ну, прощевай, дядя!

В столовой ему выдали две буханки ароматного, только испеченного ржаного хлеба, две больших луковицы, два вяленых леща, два малюсеньких бумажных пакетика, один с солью, другой с молотым перцем.

– Сахару и консервов нету, – решительно заявила молодая румяная кладовщица, с интересом присматриваясь к новому военному.

– Здоровей будем, красавица, – улыбнулся в ответ Павловский, – а как тут у вас с досугом?

Молодуха кокетливо поправила выбившуюся из-под косынки русую прядь и, смерив исполинскую фигуру Павловского намётанным взглядом голубых глаз, пропела:

– Так ведь кому какой досуг требуется? Мы, чай, девушки серьёзные, с водой и хлебом досужничать непривычные.

Павловский принял игру.

– Вот и чудесно. Пойду расквартируюсь, представлюсь начальству и буду ждать в указанном вами месте.

– А квартироваться где будете? – Девица поглядела показанный Павловским адрес. – Ой, да это ж тут рядом, в доме бывшего купца-мельника Афанасьева, там одни командиры селятся. Вы, значится, тоже командиром будете? – с уважением спросила она.

– А то! Им самым и буду. Так где вас ждать, красавица?

Договорились встретиться у входа в Порховскую крепость в шесть вечера.

Разместившись на постой в добротном двухэтажном купеческом доме, в большой чистой комнате на четыре койки, застеленных солдатскими байковыми серыми одеялами, Павловский здесь же, в просторной гостиной, использовавшейся как общая столовая, перекусил остатками пирогов и курицы с луком, выпил из самовара кипятку, забросил под отведённую койку сидор и отправился изучать город.

Порхов, уютно раскинувшийся по берегам Шелони, до революции считался после Великих Лук самым богатым уездным городом Псковской губернии с населением около восьми тысяч человек. На Шелони работали мельницы, кожевенные и красильные фабрики, кирпичные, свечные, пивоваренные, овчинно-шубный, винный заводы, десятки пекарен и маслобоен, множество различных мастерских… В 1897 году было построено здание вокзала, а в 1905 году – железнодорожный мост через Шелонь, и город стал важным транспортным узлом, через который пошли поезда на Новгород, Псков, на Москву через Великие Луки, на Смоленск, в Прибалтику.

Порхов и сёла Порховского уезда стали превращаться в места модного отдыха. Питерские и московские чиновники, военачальники, помещики строили дачи, развивали поместья, разбивали парки и сады. В городке ежегодно открывались новые чайные, кофейни, кондитерские, трактиры и питейные дома, магазины и лавки. Порховская ярмарка слыла на весь Северо-Запад России. Здесь работали коммерческий банк, драматический театр, гимназии и реальное училище, хорошие земские больница и библиотека. Старая средневековая крепость, десятки церквей, мощёные улицы с ухоженными усадьбами и домами, густая зелень скверов, парков и садов – всё это создавало городу особую привлекательность и уют, жить здесь, по словам горожан, было спокойно и комфортно.

Так было раньше, до революции. Теперь, в холодный и сырой апрель восемнадцатого, город, ставший после захвата Пскова немцами, прифронтовым, предстал перед Павловским в самом невыгодном свете. Повсюду сновали сотни вооружённых военных, на улицах грязь, неубранные кучи лошадиного навоза, закрытые торговые магазины и лавки, питейные заведения, не работало большинство предприятий, очереди за хлебом и керосином… И лица людей. Затравленные, испуганные, злые…

Павловский нашёл Смоленскую улицу и, не торопясь, побрёл к Сенной площади. Он шёл уверенно, как знающие себе цену кадровые военные, но делал вид, что с любопытством иногороднего разглядывал дома и вывески. Дойдя до Сенной площади и обнаружив нужный дом с заколоченными досками окнами скобяной лавки, он внимательно осмотрелся, понимал, входить нельзя, возможна засада. Но нестерпимое желание поскорее увидеть боевого товарища и вечное гусарское «Бог не выдаст, свинья не съест» толкнули войти во двор, подняться, как указывал в записке Каменцев, на второй этаж, и постучать в нужную дверь.

На пороге появилась очаровательная молодая женщина, зябко кутавшаяся в шаль белой шерсти. Огромные серые глаза со страхом глядели на высоченного солдата в серо-рыжей шинели, мятой фуражке и грязных сапогах, сжимавшего ремень висевшего на плече карабина. Павловский, ослеплённый красотой женщины, остолбенел. Они так, молча, и стояли: она, мелко дрожа от страха, он – парализованный её неземным обликом. В чувства их привёл серенький пушистый котёнок, выбежавший из квартиры, замяукавший и ткнувшийся носом в ноги дамы. Она быстро схватила и прижала его к груди. Павловский огляделся по сторонам, никого не обнаружив, выпрямился, щёлкнул каблуками и, чуть склонив голову, представился:

– Штаб-ротмистр Павловский!

Незнакомка виновато улыбнулась, чуть посторонилась и ответила:

– Входите. Мы давно вас ждём.

4

Хозяйкой квартиры оказалась Ксения Михайловна Беломорцева, вдова двадцати восьми лет, дочь генерал-майора Беломорцева, служившего в штабе отдельного корпуса пограничной стражи, примкнувшего к корниловскому мятежу и объявленного в конце августа семнадцатого года правительством Керенского в розыск.

Ксения Михайловна уговаривала гостя снять шинель, пройти в квартиру, но безуспешно. Павловский, стесняясь грязных сапог, несвежей гимнастёрки и собственной немытости, категорически отказался, сославшись на недостаток времени. Пришлось общаться в прихожей.

Хозяйка, как-то сразу поверив Павловскому и будто дождавшись, кому можно исповедаться, рассказала, как перед бегством отца в Эстляндию в начале сентября прошлого года он настоял, чтобы они с матерью уехали в Порхов, сняли квартиру и тихо ждали его дальнейших указаний. Поведала она и о том, что их семья давно дружила с семьёй Каменцевых, что Кирилл в юности даже ухаживал за ней, но руку и сердце так и не предложил. За год до войны она по любви вышла замуж за капитана Генерального штаба Новикова, погибшего в июне шестнадцатого года под Луцком во время Брусиловского наступления. Детей, к сожалению, завести не успели. Мама простудилась и три дня лежала в постели. И тут послышался её слабый голос:

– Ксения! Кто-то пришёл? Ну где же ты? Я так скучаю в одиночестве!

Павловский приложил палец к губам, призывая хозяйку промолчать о его визите.

Она громко ответила:

– Мама, все в порядке. Никого нет. Я подметаю в прихожей. Скоро буду у тебя, сделаю чаю и почитаю тебе.

Увлёкшись собственным рассказом, Ксения Михайловна не успела расспросить про Павловского, забыла предложить чаю хотя бы сюда, в прихожую. И только когда Павловский спросил о Каменцеве, она хлопнула ладошкой по лбу и виновато вскрикнула:

– О Господи! Вот же бестолковая, всё позабыла! Сейчас, Сергей Эдуардович, одну минуту. – Она скрылась за дверью, ведущую во внутренние покои.

Вернулась с большим бумажным пакетом, прочно заклеенным и прошитым суровыми нитками с сургучными печатями.

– Это вам. Он был вчера и оставил. Кирилл просил вас, получив этот пакет, немедленно скрыться, в штаб батальона не ходить. Всё остальное в пакете.

– Благодарю вас, Ксения Михайловна. – Павловский поцеловал её руку и чуть дольше принятого задержал в своей руке. – Мне хотелось бы вновь увидеть вас, в другой ситуации и другой обстановке.

– У вас есть где остановиться? – с тревогой спросила она.

– Не беспокойтесь, место надёжное, – соврал Павловский. – Если не возражаете, я навещу вас?

– Конечно, конечно, буду рада.

По всему было видно, она и вправду была рада его приходу, тревожилась за него, искренне желала новой встречи с этим молодым и высоким офицером, представлявшим частичку того старого, так ей хорошо знакомого и уютного мира золотых эполет и аксельбантов, рождественских и пасхальных балов, восторженных взглядов и признаний в любви… И вовсе не важно, во что ныне был одет и обут штабс-ротмистр Павловский. Она, дочь и внучка генералов, безошибочно распознала в нем офицерскую кость, офицерский стержень, дух и букву кадрового военного…

Спустившись во двор, Павловский заметил несколько сарайчиков, ютившихся под тремя старыми берёзами с глубокими ствольными надрезами и висевшими под ними банками для сбора сока. Один сарай оказался без висячего замка и с приоткрытой дверью. Он заглянул, было пусто, только рыжая с тёмными пятнами на спине кошка, недовольная наглым вторжением, шмыгнула на улицу. Он уселся на какой-то ящик, закурил. Надо было прочитать содержимое пакета, обдумать своё положение, решить, как быть с прапорщиком Гуторовым, вот-вот должным прибыть в Порхов. Павловский достал складной нож, аккуратно вскрыл пакет. В нём оказался заклеенный почтовый конверт и плотная пачка каких-то документов. Вначале он решил узнать, что в конверте, надеясь на личное письмо Каменцева. Так и оказалось.

«Дорогой Сергей Эдуардович, здравствуйте!

В последнее время вот так с вами и общаемся через письма и записочки. Гадкое, паршивое время! Верю, доживём до лучших дней. Но надо много работать, эту безбожную кровавую власть шапками не закидаешь, как многим поначалу казалось.

В Порхове я оказался по поручению старших товарищей, давших мне приказ пробираться во Псков или в Эстляндию, где под защитой германских штыков (вот ведь судьба, враг твоего врага отныне – твой друг!) собираются здоровые офицерские силы, могущие в ближайшее время сформировать полноценный корпус, а в дальнейшем и армию, и при помощи союзников начать наступление на Петроград.

В Порхове большевики меня приняли за своего, перешедшего на их сторону офицера (благо в Питере толковые документы выправили), назначили командовать батальоном, предложили вступить в их партию. Но вот незадача, не подумал я, что опыт и они, большевики, быстро набирают. Оказалось, местные чекисты направили запрос в Петроградскую ЧК на меня и мою семью, и третьего дня через надёжных лиц узнал я, что пришёл неблагоприятный для меня ответ. Питерские чекисты извещали порховских об аресте моего отца за контрреволюционную деятельность, обо мне, как активном участнике антибольшевистской офицерской организации. Пришлось немедленно бежать. Путь держу во Псков. И вам следует направить свои стопы туда же.

На станции Торошино, в четырнадцати верстах к северо-вос-току от Пскова, расположен штаб сильной группировки Советов, противостоящей немцам, там же действуют и чекистские группы. Туда не суйтесь. Идите от Порхова на запад через Осиновичи и далее до села Соловьи, там легче перейти через демаркационную линию, там меньше советских частей, да и крестьяне, настроенные против красных, помогут. На территории, оккупированной немцами, первому германскому офицеру предъявите свои настоящие документы (они в пакете) и попросите отправить вас во Псков в русское комендантское управление при германском командовании к ротмистру Каширскому или штабс-ротмистру Петрову. Оказавшись у последних, попросите связать вас с находящимися во Пскове по заданию генерал-лейтенанта Николая Николаевича Юденича ротмистрами лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка фон Розенбергом и Гоштовтом, или с полковником лейб-гвардии Финляндского полка бароном фон Людинкгаузен-Вольфом. Представите эти господам офицерам мои поручительства и свои документы. Далее следуйте их приказам и указаниям.

Удачи Вам. Надеюсь на скорую встречу.

Искренне ваш,

полковник К. С. Каменцев».

Взволнованный, Павловский высунул голову из сарая, но ничего подозрительного не обнаружил, закурил, снова прочитал письмо, сжёг его и пепел затоптал в земляной пол сарая. Вынул из пакета документы и искренне удивился: «Ну Каменцев, ну молодчага!» Здесь были заверенные Каменцевым копии его послужного списка с указанием дат производства в чины и императорских указов о награждении орденами, запись о ранении, подлинник подписанной Каменцевым характеристики командира эскадрона драгунского полка штабс-ротмистра Павловского, копия письма генерал-лейтенанта хана Эриванского Его Императорскому Величеству об особых заслугах поручика Павловского в боях 1914 года при вторжении в Восточную Пруссию, три экземпляра письма-поручительства. Дочитав до конца, Павловский сложил документы в пакет и спрятал его во внутренний карман шинели. Он бережно потрогал полы шинели, куда в Новгороде Наталья умело вшила его ордена и погоны. Конечно, попадись он в лапы чекистов, расстрел был обеспечен.

Павловский достал дешёвые немецкие карманные часы-штамповку, время приближалось к трём часа дня. Подумав, он решил не спешить уходить из города. Во-первых, чекисты никак не могли установить связь между ним и Каменцевым. Можно спокойно направиться в батальон, выяснить обстановку, переночевать, поужинать. Во-вторых, необходимо было дождаться прапорщика Гуторова, который либо уже прибыл, либо на подходе к Порхову. В-третьих, ему край как хотелось переспать с пухленькой, румяной и весёлой кладовщицей, имени которой он даже не спросил. Рандеву было назначено на шесть вечера. И, наконец, в-четвёртых, что-то заелозило в его душе, заныло, какие-то непонятные звуки заиграли в нём после встречи с обаятельной Ксенией Беломорцевой… Нужно было разобраться с этим, впервые в жизни потревожившим его цельную и, что скрывать, чёрствую и жестокую натуру.

Направляясь в казарму охранного батальона, Павловский проходил мимо трактира, дверь которого, к удивлению, была не заперта. В небольшом тёмном зальчике на 6–7 столов в дальнем правом углу сидели четыре угрюмых мужика, наливали из бутыли какое-то мутное пойло, закусывали солёными огурцами из большой деревянной миски, делали всё тихо, бессловесно. Никто не посмотрел в его сторону, люди были заняты своим, то ли поминали кого, то ли просто отдыхали. Из темноты за стойкой вышел, видимо, хозяин, немолодой бородатый крепыш в шерстяном костюме тёмного цвета и светлой косоворотке в крупный горошек; его хромовые сапоги со спущенными в гармошку голенищами сверкали в темноте трактира будто фонари.

– Чего будет угодно гражданину? – с кривой усмешкой процедил хозяин. – Имеем только один крепкий напиток собственного производства, да из закусок – солёные огурцы да квашеную капусту. Хлебца, уж извините, нетути. Думается нам, вскоре прикроют советы заведение, и того уж не будет.

Павловский рукой позвал трактирщика к стойке и, порывшись в кармане шинели, выложил перед ним крупную золотую цепочку.

– Мне, брат, требуется бутылка хорошего сухого красного вина и шоколад.

Трактирщик побуравил Павловского острым, пронизывающим взглядом, оценивая, с кем имеет дело. Придя к выводу, что пред ним не большевик, не чекист и не комиссар, ответил с достоинством:

– Так ведь для хорошего человека и постараться не грех. – Он отодвинул в сторону цепочку. – Это за шоколад. За вино следует добавить.

Павловскому алчность не понравилась. Он снял с плеча карабин, направил ствол в сторону трактирщика и передёрнул затвор.

– Обязательно добавлю, хозяин. Уж ты мне поверь.

Уходил Павловский из трактира, неся в сидоре бутылку крымской «Массандры» из винограда Каберне 1913 года, плоскую фляжку чешского ликёра «Бехеровка», большую коробку шоколадных конфет знаменитой московской кондитерской «Абрикосов А. И. и сыновья».

5

В штабе караульного батальона царила суматоха. По коридорам сновали люди в штатском с кипами бумаг, конвойные провели несколько человек без ремней, с руками за спиной, хлопали двери. Средних лет военный, больше смахивающий на провизора или врача, остановив Павловского, озабоченно спросил:

– Вам кого, товарищ?

Павловский отдал честь, вручил приказ, полученный в военкомате.

– Мне бы командира или комиссара батальона.

Военный, пробежав глазами бумагу, ответил скороговоркой:

– Я комиссар батальона Никифоров, командир арестован, оказался контрой, чекисты ведут обыски и аресты военспецов, связанных с бывшим командиром, будешь командовать не взводом, а ротой, сегодня я занят, приходи завтра утром, нет, лучше после полудня. Разместился? Продпаёк получил? Дорогу найдёшь? Ну всё, бывай, до завтра! – И пропал за дверью.

Павловский, осатаневший от событий дня, отправился искать старую крепость. В Порхове были три слободки: Троицкая, Духовская и Пятницкая. Троицкая слободка примыкала к древней крепости. Именно там, на правобережье Шелони, и располагались казармы охранного батальона. Это была окраина города, напоминавшая богатую деревню. Каменных строений не имелось, все жилые постройки были деревянные, одноэтажные, справные и добротные, только несколько двухэтажных. У всех хозяйств были большие земельные участки с богатыми садами, почти все имели коров, а то и несколько, нетелей, свиней, поросят, коз, овец, птицу. Извозчики держали лошадей для лёгкого и ломового воза. Здесь, в этой слободке, жизнь была другой, нежели в городе, как-то почище, поярче, позвучнее, понасыщеннее и, видимо, посытнее. Мычали коровы, галдели куры и гуси, собаки, как и положено, облаивали всех проезжих и прохожих, на скамьях у домов сидели старухи и старики, по улице носилась ребятня.

Вскоре Павловский узнал, что состав населения слободки был в некоторой степени либеральный, здесь проживали бывшие чиновники городской управы и уездных учреждений (многие из которых перешли на работу в советские учреждения), врачи, учителя, купцы, владельцы постоялых дворов, церковнослужители и ремесленники. В слободке имелся собственный базарчик, работали хлебные, мясные, молочные и рыбные лавки и магазинчики мелочного товара. Горожан они не обслуживали, работали по стуку, по условленному сигналу, по взаимной договорённости.

На этом островке сытости и относительного благополучия и проживала Маруся Кротова, дочь известного в городе кожевенника, мастера по изготовлению овчинных полушубков, женских дублёнок, всевозможных рукавиц и шапок. Она ждала Павловского у входа в старую крепость нарядная, в лёгкой короткой дублёнке с накинутой на плечи шалью, в коротких сапожках, свежая, словно только вынутый из печи румяный пирожок, источавшая здоровье, радость встречи с приглянувшимся очень загадочным молодым человеком.

– Ой, – весело воскликнула она, увидев подошедшего Павловского, – а мы и не познакомились даже! Меня зовут Маруся Кротова, а вас?

– А меня, – подыгрывая ей и взяв её под руку, ответил Павловский, – Иваном Ивановым.

Маруся сочно рассмеялась.

– Вот здорово, Иван Иванов! А по отчеству не Иванович, случаем?!

– Нет, Никодимович. Маруся, а сколько тебе лет?

– Двадцать на Пасху будет, а вам?

– Двадцать шесть. Молодые мы, давай на «ты», а то как-то неловко ты меня «выкаешь».

– Давай!

– Какие будут предложения по досугу? Гляжу, у вас тут не густо с этим делом, большинство увеселительных учреждений закрыто. Да и не люблю я шумных мест.

– Пошли, Ваня, есть у меня подружка, одна в слободке живёт. Мужа ёйного, жандармского вахмистра, большевики в декабре прошлого года расстреляли. Детей у неё нету, она всё книжки читает да детишек слободских арифметике и языку обучает. А что в сидоре-то несёшь, не мутню самогонную?

Павловский прижал её к себе и шепнул в горячее маленькое ушко:

– Поверь, не пожалеешь.

Давно стемнело, в домах от керосиновых ламп тускловато светились окна, еле освещавшие мощёную улицу. Газовые фонари нигде не горели, у новой власти не было средств на уличное освещение. Только у дома, куда завернули Маруся и Павловский, на кованом металлическом столбе в виде лотоса горел керосиновый фонарь.

На стук дверь отворила молодая женщина на вид чуть постарше Павловского, высокая, стройная, с гордой осанкой. Её худощавое лицо с острыми скулами, близко посаженными глазами, тонкими губами и носом с горбинкой – в профиль напоминало хищную птицу. Только густые вьющиеся каштанового цвета волосы, аккуратно прибранные и скреплённые сзади крупным роговым гребешком, смягчали жестковатый образ хозяйки. Она улыбнулась и удивительно мягким и певучим голосом сказала:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Секач – крупный дикий кабан, иначе – вепрь.

Вернуться

2

Жакан – литая свинцовая пуля крупного калибра для гладкоствольных охотничьих ружей.

Вернуться

3

Сажень – русская мера длины, установленная Петром I, размером в 213,36 см.

Вернуться

4

Для сведения читателя: только два генерала, командир 3-го конного корпуса граф Келлер и командир гвардейского конного корпуса Хан Нахичеванский, предлагали себя и свои войска в распоряжение государя для подавления мятежа, послав телеграммы в ставку 2 марта 1917 года, в день отречения царя от престола; Хан Нахичеванский отказался присягать на верность Временному правительству.

Вернуться

5

По новому стилю.

Вернуться

6

Врангель Пётр Николаевич (1878–1928) – генерал-лейтенант, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн, апрель-ноябрь 1920 г. – Верховный главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России, в 1924–1928 гг. руководил им созданным Русским общевоинским союзом; кавалер орденов Св. Анны 3-й и 4-й степени, Св. Станислава 3-й и 2-й степени, Св. Владимира 3-й и 4-й степени, Св. Георгия 4-й степени, Георгиевским оружием; похоронен в Брюсселе.

Вернуться

7

КП – командный пункт.

Вернуться

8

ГЖУ – губернское жандармское управление.

Вернуться

9

Алуксне – город в северо-восточной Латвии, до 1917 г. назывался Мариенбург.

Вернуться

10

«Льюис» – ручной пулемёт английского производства, поставлялся в Россию в ходе Первой мировой войны.

Вернуться

11

За годы Гражданской войны на сторону советской власти перешли 775 генералов и адмиралов, свыше 2000 полковников и подполковников бывшей императорской армии и военно-морского флота.

Вернуться

12

Двинск – в настоящее время Даугавпилс, Республика Латвия.

Вернуться