«Свет и Тени» Последнего Демона Войны, или «Генерал Бонапарт» в «кривом зеркале» захватывающих историй его побед, поражений и… не только
Том I. «Надо уметь дерзать»
Яков Николаевич Нерсесов

© Яков Николаевич Нерсесов, 2023

ISBN 978-5-0053-2356-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Слова и мысли Наполеона (и не только его) или, приписываемые ему:

«Со смелостью можно все предпринять, но не все можно сделать»

(Наполеон)

«На коленях можно стоять только… перед Богом!» (Наполеон)

«Как они могли позволить этим гнусным канальям вломиться во дворец!? Почему они не рассеяли пушками несколько сотен? Остальные живо бы убрались со сцены!»

(Реакция Наполеона на французскую революцию)

«Максимилиан был намного выше всех, стоявших вокруг него!»

(Наполеон о Робеспьере)

«…Сначала нужен залп, а лучше – пара, боевыми патронами!!! Именно он залог последующего „гуманизма“…»

(Наполеон об усмирении парижского восстания 13 вандемьера 1795 г.)

«Мадам, вы раздеты, идите оденьтесь!»

(Реакция Наполеона на слишком откровенное платье парижской модницы)

«Мною не будут управлять шлюхи!»

(Наполеон о парижской моде времен революции)

«Ах, мадам! Какая Вы у меня неосторожная шалунья! А если бы Вас застал в „этом реприманде неожиданном“ кто-то другой, а не… я!? Что тогда!?»

(XVIII век: времена галантной эпохи: муж – супруге, застав ее в «пикантной ситуации» с любовником)

«Я думаю, что любовь приносит больше зла, чем добра»

(Наполеон)

«Любовь быдла переменчива и недорого стоит!» (Наполеон)

«Скорее обольстительная, чем хорошенькая!»

(Современник – о Жозефине де Богарнэ: полулегендарный маркиз де Сад, «посещавший» её «врата рая»? )

«…Дама не первой свежести, но нашедшая способ ему понравиться»

(маршал Мармон о Жозефине де Богарнэ и Наполеоне)

«В тюрьме совершенно естественно, взять в любовницы проститутку, но это не значит, что ее следует делать законной женой»

(Генерал Гош о любовной связи с Жозефиной де Богарнэ)

«Я действительно любил Жозефину, но я не испытывал к ней уважения. У нее была самая прелестная маленькая „…“ в мире…»

(Наполеон генералу Бертрану на о-ве С. Елены)

«… В ряду людей, которых она могла любить, этот маленький „кот в сапогах“ был, конечно, последним…»

(Любовник Жозефины Баррас – о ее любви к Наполеону)

«… Целую тебя в то место, где у тебя сердце, потом немного ниже, еще ниже, гораздо ниже…»

(Наполеон в письмах из Итальянской кампании 1796—97 гг. своей супруге Жозефине)

«… Как бы я был счастлив, если бы мог присутствовать при том, как ты раздеваешься, эти маленькие тугие белые груди <<…>> ты знаешь, что я никогда не могу забыть короткие посещения твоего маленького черного лесочка… Я целую его тысячу раз и с нетерпением жду того момента, когда окажусь в этих зарослях. Оказаться внутри Жозефины равносильно жизни на Елисейских полях. Целую твой рот, твои глаза, твои груди, целую всюду, всюду»

(Любовные письма Наполеона Жозефине времен Итальянской кампании 1796—97 гг.)

«Тысячу раз целую твои глаза, твои губы, твой язычок, твою грудь, твою…»

(Наполеон в ранних письмах Жозефине)

«Он умел писать о поцелуях в такие места тела, названия которых не найти ни в одном толковом словаре Французской Академии, как никто другой!»

(Проспер Мериме об эпистолярном наследии Наполеона)

«Вокруг вас беременеют все, даже животные, но не Вы, мадам!»

(Наполеон своей супруге Жозефине)

«…нарушение супружеской верности – это всего лишь диванное происшествие» (Наполеон)

«… До встречи, я шлю тебе тысячу нежных поцелуев – и я вся твоя, вся твоя»

(супруга Наполеона Жозефина – своему любовнику Шарлю Ипполиту)

«Жозефина была чудная женщина и очень умная. Я горячо оплакивал ее потерю. День, когда я узнал о ее смерти, был несчастливейшим днем моей жизни»

(Наполеон о смерти своей супруги Жозефины)

«Право же, дело не во мне! Я стараюсь изо всех сил!»

(Реакция любовницы Бонапарта времен Египетской экспедиции Полины Фуре на его упрек, что она не может от него забеременеть – «Глупышка не знает, как это делается!»)

                Научно-популярная серия
         «Свет и тени мгновений судьбы»

…Лишь на время, лишь на миг, лишь на мгновение мы все оказываемся на этой маленькой, но такой прекрасной планете, чье имя – Земля! Из этих мгновений – наших жизней – и складывается история, история человечества!! Огромное значение играют мгновения из жизни великих людей, чьи причудливые судьбы наложили свой неизгладимый отпечаток на историю планеты Земля!!! Серия этих книг посвящена им: канувшим в вечность мгновениям – судьбам тех, чьи имена – от Александра Македонского (Первого Бога Войны!) до Наполеона Бонапарта (Последнего Демона Войны!) – до сих пор заставляют задуматься над ролью личности в истории…

Настал черед одной самых харизматических личности в истории Нового Времени – Наполеона Бонапарта – одного из самых обсуждаемых (если не самого обсуждаемого!?) исторических деятелей всех времен и народов!

«Ах, Сир! Одни объявляют вас Богом, другие считают вас дьяволом, но все сходятся в том, что вы больше, чем просто человек».

(Граф де Нарбонн в ответ на вопрос Наполеона о том, как его воспринимают французы)

Написать что—либо новое, не повторяясь, о столь хорошо известной фигуре в мировой истории, о которой написано так много, что сложилось убеждение в её полной изученности, крайне трудно. В то же время многое в ней до сих пор является предметом споров и дискуссий как между отдельными историками, так и целыми национальными историографическими школами, поскольку остаются нерешенными многие вопросы, имеются и явно ошибочные представления как о нем самом, так и о тех исторических обстоятельствах, в которых он действовал, а не только воевал.

Тем более, что все нам известное о нем: либо слишком залакировано, либо «нарисовано» в чрезмерно мрачных и зловещих тонах, либо утонуло в словесно-фактологической полемике ярых «бонапартистов» и их столь же рьяных противников – «наполеоноведов»!! Впрочем, таковы гримасы истории…

Истории человека, который половину своего состояния завещал офицерам и солдатам французской армии: «… тем, кто сражался с 1792 года по 1815 год ради славы и независимости нации».

Не претендуя на «аптекарскую точность», «по-медицински» откровенные «кадры», оригинальность изложения или срывание завес с отдельных весьма неоднозначных обстоятельств, «пробежимся» по некоторым вехам фантастической биографии человека, жившего и творившего историю в эпоху полномасштабного социального разложения, когда события накатывались одно на другое с бешеной скоростью, причем, порой, не без его активного вмешательства.

Моему главному консультанту по Жизни

– жене Галине Владимировне, посвящаю…

Свет показывает тень, а правда – загадку

(Древнеперсидская поговорка)

Человек растет с детства

(Древнеперсидская поговорка)

Мы живем один раз, но если жить правильно, то одного раза достаточно…

(Древнеперсидская поговорка)

Все дело в мгновении: оно определяет жизнь

(Кафка)

Мой долг передать все, что мне известно, но, конечно, верить всему не обязательно…

(Геродот)

…Кто умеет остановиться, тот этим избегает опасности…

(Лао-Цзы)

Пролог

…Это было мучительное отступление. Нещадное южное солнце стояло в безоблачном небе, обжигая иссушающим жаром. Нестерпимый зной, казалось, расплавлял кожу; измотанные солдаты с трудом передвигались по раскаленным пескам. Питьевая вода давно закончилась. Рядом шумело бескрайнее море, и плеск воды буквально сводил с ума мучимых жаждой людей. Они выбивались из сил, но продолжали идти: кто отставал и падал – погибал. Над последними рядами растянувшейся на многие километры колонны кружили хищные грифы, ждущие очередной жертвы, чтобы с пронзительным клекотом наброситься на нее и рвать ее своими страшными когтями и клювом…

Люди боялись этих ужасных птиц больше, чем внезапно налетавших летучих конных отрядов беспощадного врага. Напрягая последние силы, солдаты старались не отрываться от походной колонны. И все-таки, обессилевшие, падали, и тогда уходящие слышали за спиной противный резкий, гортанный клекот…

Небольшая армия стремительно таяла. Более трети ее состава погибло…

Полководец приказал всем идти пешком, а лошадей отдать больным. Он первый подавал пример: в поношенном сером мундире и старых высоких сапогах времен его первой славы, как бы нечувствительный к испепеляющему зною, с почерневшим от неудачи лицом, он шел впереди растянувшейся длинной цепочкой колонны, не испытывая, казалось, ни жажды, ни усталости. Шел и шел вперед, а вернее, назад. Он и его армия отступали…

Двадцать пять дней и ночей длилось это отступление по зыбучим пескам негостеприимной Сирии. И все это время впереди колонны молча шел невысокий, но великий умом и духом человек, впервые проигравший военную кампанию…

…Он не знал, что впереди его ждут Легендарные Победы и Всемирная Слава, … Крах и Бессмертие! До фиаско под маленькой бельгийской деревушкой со звучным названием Ватерлоо оставалось 15 лет. Пятнадцать лет вошедших в историю, как фантастическая эпопея наполеоновских войн, превративших Европу в огромный военный лагерь…

* * *

Итак, самый конец XVIII в. и начало XIX в. ознаменовались героической эпохой наполеоновских войн. Они потрясали Европу и на суше, и на море. Шла грандиозная борьба между Англией и Францией за политическое господство, колонии и военно-морские базы. Мало кому в Европе удалось избежать вольного или невольного участия в этой борьбе.

Главным возмутителем спокойствия был генерал Бонапарт, а затем – французский император Наполеон Бонапарт – блестящий полководец и талантливый государственный деятель. Штыки и палаши, сабли и пушки его Великой армии (Grande armee) громили европейские армии одну за другой. Наполеоновская армия родилась из вооруженных сил революционной Франции и сохраняла боевые традиции республиканских времен. Возглавлявшие ее маршалы были видными военачальниками, имена которых наводили ужас на противника. В течение нескольких лет Франция вела постоянные войны, закалившие ее войска. Бонапарту казалось, что уже ничто не сможет помешать воплощению его честолюбивого замысла – покорить весь мир! К этому он приложил всю силу своего гения и, зачастую зло перевешивало в этом добро!

Впрочем, каждый, кто ознакомится с серией книг о «генерале Бонапарте», в праве сам определить, так ли это на самом деле.

Глава 1. Корсика, Аяччо: место события – «врата в рай» Марии Летиции Рамолино; время действия – 15 августа 1769 года… или???

Общепринято, что 15 августа 1769 г., три месяца спустя после завоевания о-ва Корсики французами, в городе Аяччо родился Наполеоне ди Буонапарте (Де Бонапарте; впрочем, есть и иные трактовки написания его первоначальной фамилии).

Его считают вторым сыном мелкопоместного корсиканского дворянина, адвоката и политика Карло-Мария ди Буонапарте (Шарль Мари Бонапарт) (27 марта 1746, Аяччо – 24 февраля 1785, Монпелье). Карло-Мария был младшим из трёх детей юриста Джузеппе Буонапарте (1713 – 1763). Карло изначально пошел по стопам своего отца, получив юридическое образование в Пизанском университете.

В 1764 г. он служил помощником главы Корсиканской республики Паскаля Паоли, который посылал его с дипломатическими поручениями в Париж (к Людовику XV) и в Рим (для переговоров с папой Климентом XIII). Во время кампании 1769 г., завершившейся завоеванием Францией Корсики, он был адъютантом Паоли. После падения корсиканской независимости Карло эмигрировал, но вскоре вернулся и примкнул к профранцузской партии.

Поскольку он предпочитал жить на широкую ногу и был страстным игроком, то после его ранней смерти (в 38 лет) от рака во время поездки на воды в Монпелье, его семья осталась без средств к существованию, а она у него была большая.

Когда Карло было 17 лет, родственники устроили его брак с 13-летней Марией Летицией Рамолино (24 августа 1750 года, Аяччо – 2 февраля 1836, Рим), вошедшей в историю как Мадам Мать Императора (фр. Madame Mère de l’Empereur), т.е. мать Наполеона I Бонапарта.

Мария Летиция была дочерью Жана Жерома Рамолино (1723—1755), капитана в армии Генуэзской республики, генерального инспектора мостов и дорог на Корсике, и Анжелы Марии Пьетра-Санта (1725—1790) из благородного семейства генуэзского происхождения. Уже (или еще!?) в 13—15 (данные разнятся) лет рано созревшую (как все женщины южных кровей) Летицию выдали замуж за юриста Карло Буонапарте.

…Кстати, она родила 11—13 детей (данные разнятся), из которых до зрелого возраста дожили 5 сыновей и три дочери, остальные умерли в детстве и/или младенчестве: Наполеоне Бонапарте (1764/1765 – 17 августа 1765), Мария Анна Бонапарт (3 января 1767 – 1 января, 1768), Жозеф Бонапарт (7 января 1768 – 28 июля, 1844), Наполеон (15 августа 1769 – 5 мая 1821), Мария Анна Бонапарт (14 июля 1771 – 23 ноября, 1771), Люсьен Бонапарт (21 мая 1775 – 29 июня, 1840), Элиза Бонапарт (13 января 1777 – 7 августа 1820), Луи Бонапарт (2 сентября 1778 – 25 июля, 1844), Полина Бонапарт (20 октября 1780 – 9 июня 1825), Каролина Бонапарт (24 марта 1782 – 18 мая, 1839), Жером Бонапарт (15 ноября 1784 – 24 июня, 1860). Если первые двое умерли в младенчестве, то некоторые другие вполне могли быть рождены не от законного мужа.

…Впрочем, это всего лишь предположение, а истина была известна лишь ей одной, но как все дальновидные представительницы сметливого слабого пола Летиция предпочла унести эту «тайну» с собой в могилу. Вскоре мы еще вернемся к этой «мутно-щекотливой» теме: кто еще помимо супруга мог посещать «врата рая» Марии Летиции Рамолино!?.

В 1769 г. о-в Корсика, где проживало семейство Буонапарте, перешёл под контроль Франции, однако Летиция так и не выучила французского языка. В 1785 г. она овдовела и через 8 лет, в 1793 г. вынуждена была с детьми перебраться на материк, в Марсель – под заботливое крыло своего второго сына – Наполеона Бонапарта, в ту пору еще Наполеоне ди Буонапарте.

После коронации (на которой она присутствовать не пожелала) Наполеон даровал матери специально учреждённый для неё титул «Мадам Мать Императора» (фр. Madame Mère de l’Empereur) и подарил имение Пон-сюр-Сен под Парижем. Мария Летиция Рамолино осталась в истории единственным носителем этого титула. Прожившая 8 лет на грани нищеты, она, несмотря на полученное благодаря сыну огромное состояние, отличалась скупостью, делами Франции не интересовалась и редко бывала при дворе. После свержения сына Мария Летиция вместе со своим братом, кардиналом Фешем, бежала в Рим, где и провела остаток жизни, почти лишившись зрения, в Палаццо Бонапарте на площади Венеции.

Она пережила своего гениального сына на 15 лет, скончавшись в возрасте 85 лет. Была похоронена в Италии. Во времена правления Наполеона III по его приказу её останки были перевезены в Аяччо.

…Если Карло-Мария ди Буонапарте был человеком беспокойным и экстравагантным, склонным к поэзии, постоянно нуждавшимся в деньгах, вечно пытавшимся добиться успеха и с восхитительной легкостью делавшим детей всем мало-мальски хорошеньким женщинам любого возраста, встречавшимся на его жизненном пути, то Летиция ди Буонапарте была замечательной красавицей-брюнеткой с обольстительной фигурой и железным характером. Ее боялись и уважали в семье все. До самого конца своей очень долгой жизни, скончавшись лишь в 1836 году, т.е. много позже своего гениального сына, перевернувшего вверх дном всю Европу, именно она – «сударыня мать» твердо и решительно правила всеми своими многочисленными детьми. Даже тогда, когда четверо ее сыновей стали носить короны европейских монархов. Никто из них, в том числе и Набулио (так уменьшительно-ласкательно называла Наполеона в редкие минуты материнской снисходительности его суровая мать), никогда не могли ни на минуту забывать о должном почтении к матери – главе семьи.

Рассказывали, что когда после коронации, став императором, Наполеон, то ли забылся, то ли от собственного величия разум его помутился, но он самонадеянно протянул свою руку для поцелуя… своей матери, то случилось нечто непредвиденное. Энергичная пожилая дама, величаемая к тому времени не иначе как «Госпожа Матушка» (Madame Mere), публично дала своему сыночку-императору такую пощечину, что знаменитому полководцу мало не показалось. То ли – быль, то ли – небыль…

Согласно историческому анекдоту трезвомыслящая Летиция относилась к триумфу своего сына с чувством тревоги и вела крайне экономный образ жизни, постоянно откладывая деньги (и это при том, что сын положил ей ежегодную ренту в миллион франков!) и на недоуменные вопросы окружающих (будто бы однажды и сам император Наполеон ненароком поинтересовался у Мадам Матери о причинах её чрезмерной бережливости!?) отвечала просто и откровенно: «Вы же знаете, в моей семье то ли семь, то ли восемь королей, которые однажды все окажутся у меня на руках». Она имела ввиду своих сыновей и дочерей, ставших ими по воле их великого брата-завоевателя половины Европы. Дети действительно потеряли свои троны, но обошлись без материнской помощи. И Летиция смогла провести остаток дней в Риме в условиях, достойных матери императора французов, хоть и низложенного…

Говорили, что много лет спустя, когда ей сообщили, что в столице Франции возводят статую Наполеона, а прах ее гениального сына собираются привезли с о-ва Св. Елены в Париж для перезахоронения в Доме Инвалидов, то полуслепая к тому моменту «сударыня-мать» лишь философски изрекла: «Ну что ж, мой сын снова в Париже… Все в этом мире со временем возвращается на свои места…»

…Между прочим, ходили весьма настойчивые слухи, что истинным отцом Наполеона мог быть очень близкий друг семьи ди Буонапарте французский губернатор Корсики, генерал Луи Шарль Рене де Марбеф (1712—1786) из старинного и знатного бретонского дворянства, принявший слишком живое участие в его определении в военное училище во Франции! Тем более, что сегодня никто не отрицает любовную связь Марбефа с Летицией (расхождение вызывает лишь время ее начала: то ли с 1773 г., то ли еще раньше – с лета 1765 г.!?), а один из младших братьев Наполеона – Луи Бонапарт – и вовсе походил на Марбефа как две капли воды!? Если, все же, это так, то тогда не исключается, что Наполеон мог родиться не 15 августа 1769 года, а в феврале 1770 года. По некоторым данным среди документов, оставшихся от Карло-Марии ди Буонапарте был найден следующий, весьма любопытный: «Список детей моей супруги, г-жи Летиции: Жозеф (Джузеппе) – мой сын, Наполеон – …, Люсьен – …, Мари Анн – моя дочь, Луи (Людовик) – мой сын, Паолетта (Полина) – …, Мария-Аннунцитта (перебравшись во Францию, она стала зваться Каролиной) – моя дочь, Жером – мой сын». Интересно, что ди Буонапарте обозначил этот список, как «список детей г-жи Летиции», а не «список наших детей»!? К тому же, он сам уточняет, кто из них – его дети, а кто – …!? Если он имел на это право, то весьма сомнительно и самонадеянно с его стороны, что он мог считать себя отцом и остальных пяти детей «г-жи Летиции»!? Тем более, что первые их два ребенка с «г-жой Летицией» – мальчик, а потом девочка – родившиеся еще до начала ее любовной связи с Марбефом мертвыми (из-за незрелости ее организма?), вызвали среди их знакомых разговоры о несовместимости крови Карло и Летиции, выданной замуж по расчету в 13—15 (данные разнятся) лет!? И наконец, у обоих супругов глаза были цвета черного бархата, у Наполеона – серые (!), чей взгляд мог быть обвораживающим, но в гневе мог метать стальные искры, точь-в-точь как у… Марбефа! Впрочем, это запутанная тема отдельного рассказа и подлинный ответ на это могла дать лишь сама многодетная «сударыня-мать». Но по этому щекотливому вопросу эта, безусловно, очень сильная и умная (судя по количеству детей еще и темпераментная!) женщина хранила полное молчание до конца своей жизни. Ответа на этот вопрос у нас нет: очевидно, (повторимся) ей было лучше знать, как поступать, или ей нечего было поведать о столь присущих женщинам всех времен и народов «женских тайнах»!? Всяк бывает!? Так или иначе, но для нас это всего лишь «заметки на полях», оставляющие за читателем право на свои выводы…

Глава 2. Отрочество «Ля пай о нэ» и юность «Кота в сапогах»

О раннем детстве Наполеона известно немного и весьма смутно. Хотя написано не мало.

Его предки происходили из Флоренции и жили на Корсике с 1529 г. Семья была небогата и, повторимся, многодетна, и чтобы дать сыновьям образование, не отягощая скудный семейный бюджет, отец, по протекции всесильного французского губернатора Корсики Марбефа, отвез двух старших – Жозефа и 9-летнего Наполеона – в декабре 1778 г. во Францию, определив на казенное содержание. Жозеф оказался в семинарии в Экс-ан-Провансе, куда чуть позже оказался пристроен благодаря Марбефу и единоутробный брат Летиции (сын ее матери от второго брака) – Жозеф Феш.

По началу (с 1 января по 12 мая 1779 г.?) Наполеон несколько месяцев провел за счет Марбефа в Отенском религиозном колледже для укрепления во французском языке, с которым у него были проблемы и это вызывало множество насмешек и ехидство со стороны сверстников-французов. Только в мае 1779 г., уже сносно болтая по-французски (но сильный корсиканский акцент у него оставался всю жизнь) благодаря усердию одного из жалостливых учителей, в неполные 10 лет корсиканец смог сдать экзамен по языку и попал в Бриеннское военное училище (кадетскую школу или коллеж в Бриен-ле-Шато, Шампань) с его знаменитой потом липовой аллеей из-за того, что там так любил уединяться с очередной книжкой маленький книгочей Буонапарте. Все было для него здесь непривычно: начиная от туманного климата и еды. Более того, он остро ощущал свое одиночество.

«В Бриенне я был самым бедным из моих товарищей; у них бывали карманные деньги, у меня же их не было никогда, – вспоминал он, всесильный повелитель Европы, много лет спустя с усмешкой, – но я был горд, и я делал все возможное, чтобы этого никто не замечал. Из-за этого я не умел ни веселиться, ни смеяться. И поэтому не был никем любим…» Недаром соученики прозвали его «спартанцем», причем, не только за это, но и за умение постоять за себя. Дрался он… до крови и поэтому его старались не задевать.

Кто-то из авторов бесчисленных биографий Наполеона очень емко и доходчиво описал состояние души и настроения маленького и тщедушного, мрачноватого и замкнутого корсиканского мальчишки в поношенной мешковатой одежде: «Никто никогда не видел, чтобы этот мальчик смеялся». Так говорили о мальчике, со временем ставшим корифеем смертоносного ремесла – военного дела.

Здесь ему, неказистому и бедному, нелюдимому и усердному, пришлось нелегко. «Добрые» однокашники, чьи богатые и знатные родители оплачивали их обучение, считали его корсиканской «чернью». На таких стипендиатов они смотрели свысока, считая их «нищебродами», намеренно коверкая на французский лад его непривычное для них имя Наполеоне, дразнили созвучным «Ля пай о нэ», т.е. гнусавый, буквально – «Соломой в/на носу». (Спустя некоторое время имя Наполеон станет известно каждому французу и превратится в предмет национальной гордости!) Дети, как известно, могут быть жестокими при любых обстоятельствах. И это приходится воспринимать как данность.

Жил Наполеон, как и все остальные кадеты в маленькой комнате в кадетской казарме. Спартанское существование его не беспокоило. Он поставил себе цель преуспеть в военных науках. И очень скоро выяснилось, что именно он безусловный лидер в… игре в снежки, весьма популярной игре среди кадетов в зимнее время: его меткости и скорострельности мог позавидовать любой сокурсник.

…Кстати, именно в Бриенне Наполеон подружился с Луи-Антуаном Фовеле де Бурьенном (1769—1834), его будущим секретарем с 1797 по 1801/1802 гг. Рассказывали, что причиной их сближения стал весьма банальный факт: Луи-Антуан, чуть ли не единственный среди сверстников, кто не насмехался над Бонапартом и тот это оценил, предложив ему свою дружбу. Бурьенн был его личным секретарем в Италии и Египте и во времена консульства. Бурьенн потом прославился редким лихоимством, за которое, в конце концов, поплатился должностью. Он получал деньги со всех сторон, – и от военных поставщиков, и от министра полиции Фуше за… шпионство за Бонапартом и, от агентов Бурбонов. Он был замешан в банкротстве торгового дома братьев Кулон – главного поставщика кавалерийского обмундирования. Его уникальное умение извлекать для себя финансовую выгоду из любого порученного ему дела стало притчей во языцех. Бонапарт долго терпел рядом с собой ловкого «делягу» – он вообще обычно проявлял терпимость к личным грешкам человека, если он хорошо ему служил – и все же отправил его на дипломатическую работу подальше от себя – в Гамбург, где он продолжил оказывать услуги… Бурбонам. Наполеон обо всем знал, но оставил старого друга без наказания. «Это был настоящий вор – раз он даже украл шкатулку с брильянтами с каминной доски!» – вспоминал с усмешкой уже на о. Св. Елены Наполеон. Он в обще до самой смерти удивительно тепло относился к этому пройдохе. Спустя годы после смерти Наполеона Бурьенн решил заработать на мемуарах. Свой многотомный и весьма тенденциозный труд он опубликовал в 1829 г. Особый интерес в них вызывают сведения о ранних годах Последнего Демона Войны – так порой его величают ярые «бонапартисты» и рьяные «наполеоноведы»…

Юный кадет пробыл в училище пять лет (с мая 1779 г. по 14 октября 1784 г.?), обнаружив исключительные способности к математике, истории, географии и другим дисциплинам, кроме искусств и языков, к которым у него не было склонности, вплоть до того, что преподаватель немецкого языка Бауэр считал «ученика Бонапарта глупым». Кроме того, он делал довольно много ошибок при написании, но благодаря любви к чтению стиль его стал намного лучше. Зато он очень любил фехтование и был в нем весьма опасен. Рассказывали, что будущий гений военного искусства весьма посредственно играл в шахматы, но был хорош на «коротких дистанциях» – в одной из самых азартных игр: в игре в «очко», где все определялось умением рискнуть и ему везло чаще, чем его визави. Если все это – так, то получается, что именно тогда проявилось одно его очень важное качество – умение рискнуть, когда другие не решаются?

…Кстати, интересно, что согласно заведенному в училище правилу, все кадеты были обязаны заниматься… садоводством, обрабатывая свой маленький участок земли – не был исключением и будущим французский император Наполеон Бонапарт. И он находил в этом смысл¸ поскольку, испытывая проблемы с деньгами, он не имел возможности для развлечений и помимо учебы получал возможность отвлечься в физическом труде на земельном участке…

19 (22?) октября 1784 г., 15-летнего подростка в числе пятерых лучших учеников перевели в «Эколь Милитэр» – Парижскую военную школу (по сути дела академию) – огромное красивое здание на Марсовом поле, что неподалеку от Дома Инвалидов.

Рассказывали, что после окончания экзаменов помощник инспектора королевских военных училищ Франции, маршал де Керальо, впечатленный познаниями Наполеона, предсказал ему военно-морскую карьеру. А в Бриенне на казенном коште Наполеона «сменил» привезенный отцом (он тогда в последний раз виделся с ним: меньше чем через год Карло ди Буонапарте не станет) младший брат – Люсьен, тоже вознамерившийся стать военным – они в ту пору являлись элитой общества, а в королевской Франции, тем более. (Два брата не имели права быть стипендиатами в одно и то же время.) А ведь незадолго до этого скончался благодетель его семьи де Марбеф, но Наполеон успел сдать вступительные экзамены и остался на государственном содержании – в грандиозном Париже и вскоре смог соприкоснуться с его богатым на «излишества» миром, что произвело на него неизгладимое впечатление. Именно тогда у него возникла страсть к равенству и он стал… «якобинцем».

В «Эколь Милитэр» все было пропитано армейским духом, что было очень по душе юному корсиканцу. В классы курсантов собирали барабанным боем, у ворот стояли часовые, курсанты делились на роты, в каждой из которых один исполнял роль офицера. Здесь был настоящий простор для ума – военного ума. Процесс закалки шел своим ходом, но корсиканский курсант Буонапарте уже не выглядел столь сильно отчужденным от сокурсников¸ как это было с ним в Бриеннском военном училище. Правда, и здесь у него были враги, например, Пикар де Фелиппо. Рассказывали, что Анри-Рене-Мари Пико де Пикадю (1770 – 1820), сидевший между ним и Наполеоном, вынужден был сбежать со своего места, поскольку ему постоянно доставались удары в их скрытых драках.

…Кстати, этот будущий фельдмаршал-лейтенант австрийской службы, эмигрировавший в годы Французской революции и сражавшийся на стороне войск антифранцузских коалиций и роялистов, окончил школу с наиболее выдающимися результатами одновременно с Наполеоном и получил назначение в Страсбург, где быстро продвинулся по служебной лестнице. Вскоре после начала революции он эмигрировал, служил капитаном артиллерии в эмигрантском полку принца Рогана, затем перешёл в австрийскую армию и сражался против своих соотечественником в рядах интервентов. В австро-русскую кампанию 1805 г. он попал в плен при капитуляции при Ульме, но через некоторое время был освобождён. В австрийскую кампанию 1809 г. снова дрался против французов, уже в чине полковника, опять попал в плен, на этот раз к Даву, и снова был отпущен. В 1811 г. сменил фамилию на немецкую – фон Герцогенберг; получил титул барона. В Саксонскую кампании 1813 г. участвовал в сражениях под Дрезденом и Кульмом и был ранен. Позже был назначен начальником кавалерийской школы Марии-Терезии в Вене. Умер фельдмаршал-лейтенантом в возрасте 50 лет – за год до смерти своего великого однокашника с которым делил одну школьную скамью, отдав армии почти 35 лет…

Наполеоне оставался таким же молчаливым, погруженным в своих глубоких размышлениях, причем, не только на военную тематику, где он слыл среди других более основательным чем все вокруг. Рассказывали, что будучи одним из первых в математике, он уже тогда готовился стать офицером-артиллеристом.

…Между прочим, не исключено, что ещё в Бриенне Наполеоне решил специализироваться по артиллерии. В тот год на поступление в Парижскую военную школу претендовало 202 выпускника различных кадетских школ Франции, из которых лишь 136 прошли финальный экзамен и только 14 человек поступили по классу артиллерии. В этом роде войск были востребованы его математические таланты, здесь же были наибольшие возможности для карьеры независимо от происхождения…

Любопытно, что и в «Эколь Милитэр» он окажется лучшим в игре в снежки и все захотят заполучить в свою команду лучшего «артиллериста» среди учащихся – в будущем большого мастера по использованию больших артиллерийских батарей, с помощью огня которых он будет валить своих врагов на поле боя. В его новом учебном заведении в ту пору преподавали такие европейские знаменитости, как математик Гаспар Монж и астроном Пьер Лаплас. Именно последнему Наполеоне сдавал устный выпускной экзамен. Нам не известно, как он прошел, но лишь четверо курсантов смогли ответить на все вопросы великого ученого и третьим в списке этих счастливчиков оказался Буонапарте.

Примечательно, что в будущем оба ученых сотрудничали со своим учеником, побывав – уже под его началом – в Египте в 1799 г. А выдающийся математик и геометр, автор уравнения Монжа-Ампера и теоремы Монжа, создатель начертательной геометрии Гаспар Монж (1746, Бон, Бургундия – 28 июля 1818, Париж) в период наполеоновской империи ставший ее графом (1807), сенатором, кавалером Ор. Почетного Легиона, оставался верен своему великому выпускнику и во время «Ста дней», за что был потом лишен всех своих научных званий и изгнан из академии, правда, всего лишь на год. Имя Гаспара Монжа внесено в список величайших учёных Франции, помещённый на первом этаже Эйфелевой башни.

Уже здесь – в марте 1785 г. – его настигло прискорбное известие о смерти отца (?) (перемещаясь по приемным Парижа и Версаля в надежде на лучшую долю для себя и своей семьи он переиначил на французский лад свое итальянское имя – Карло и фамилию – ди Буонапарте – на Шарль де Буонапарте), скончавшегося 24 февраля на юге Франции в Монпелье на 39-м году жизни после тяжелой болезни – от рака желудка, оставив семью в жутких долгах. Очень скоро Наполеону придется взять на себя роль главы семьи, хотя по правилам это должен был сделать его старший брат Жозеф, но тот, как говорится, предпочтет «воздержаться». Смерть отца (?) стала тяжелейшим ударом для юнца, которого он любил и уважал. Спустя много лет, став императором, он как-то горько признался матери: «Какая жалость, что отец не дожил до сегодняшнего дня!» Более того, Наполеон окончательно понял, что такое настоящая нужда.

Согласно уставу училища Наполеон имел право удалиться в лазарет училища и там, вдали от чужих глаз оплакать свое горе, но ответ его оказался совершенно неожиданным: «Слезы – это женское дело. Мужчина должен уметь переносить страдания…» До конца его бурной жизни очень редко кто увидит его плачущим, разве что по безвременно ушедшим безмерно преданным ему боевым соратникам – Мюирону, Дезе, Ланну и Дюроку.

…Между прочим, Парижская военная школа – одно из лучших военных училищ Европы той поры. После фиаско в Семилетней войне французский король Людовик XV (вспомним хотя бы «галантный» конфуз французов под Россбахом от прусского короля-полководца-музыканта-«философа» Фридриха II Великого!), стремясь восстановить реноме французской армии, провел два важных мероприятия. В первую очередь, он распорядился отправить своих офицеров, не раз битых Фридрихом II, к… нему на учебу! Во-вторых, были созданы двадцать офицерских военных школ! Парижская военная школа по своему духу и царящим в ней порядкам была элитной – настоящий бастион роялизма и аристократии. Когда спустя годы разразится буржуазная революция, большинство ее выпускников покинут страну и даже будут сражаться против своей революционной родины под знаменами разных стран чуть ли не четверть века! Но внесут свой вклад в историю военного искусства лишь два ее выпускника: Наполеон Бонапарт и один из его лучших маршалов Луи-Николя Даву…

Надо сразу сказать, что тяга Бонапарта к военному делу, проявившаяся еще с детства, всем в его семье, где никогда не было профессиональных военных, казалась странной. Рассказывали, что Наполеон часто заставлял своих братьев маршировать, в то время как сам «репетировал» на них всевозможные военные команды. Когда однажды они попробовали взбунтоваться, то он на спор показал им, как надо нести караул на часах, невзирая на погоду. После того, как Наполеон под проливным дождем четыре часа провел стоя на вытяжку перед входом в дом, никто из братьев уже не помышлял противиться «братским забавам».

От природы впечатлительный, не вышедший ни лицом, ни фигурой, но горячий и гордый, Наполеон казался типичным неудачником, каких очень много. Он жестоко страдал от безденежья и презрительного отношения малолеток, в том числе, девчонок-«тинэйджерок» из знакомого ему семейства Пермонов – Сесиль и Лауры (последняя много позже выйдет замуж за его друга юности Жюно и станет герцогиней д`Абрантеc, оставившей очень любопытные мемуары о наполеоновской эпохе), дразнивших его «Котом в сапогах» из сказки Перро – столь он был худ: его тощие ноги торчали из огромных ботинок как пестики из ступок.

Но этот коротышка обладал уникальной памятью. Как-то он попал за какую-то незначительную провинность на гауптвахту, где, будучи заперт, совершенно случайно нашел неизвестно как попавший туда старый томик по древнеримскому праву. Наполеон прочел его и потом спустя многие годы поражал всех знаменитых французских юристов на заседаниях по выработке Наполеоновского гражданского кодекса, цитируя наизусть целые параграфы по римскому праву. Цитаты из Плутарха и Тита Ливия, Данте и Корнеля, Вольтера и Руссо были для него обыденны и точны. Спустя годы он будет безошибочно называть имена солдат и офицеров, которых знал лично, указывая год и месяц совместной службы и нередко – наименование полка, а иногда и батальона, в котором состоял его знакомый. Более того, он помнил, что например, этот солдат храбр и стоек, но пьяница и бабник, а другой – умен и предприимчив, но невынослив из-за мучившей его грыжи и т. п. Так как-то уже на о-ве Св. Елены Наполеон в кругу близких вспоминал свою Египетскую кампанию и в связи с какой-то военной операцией перечислил около десятка полубригад своей экспедиционной армии, принимавших в ней участие. Когда же супруга гофмаршала Бертрана выразила удивление тем, как можно через двадцать лет так хорошо помнить всю эту нумерацию армейских частей, то в ответ услышала совершенно неожиданное и обезоруживающее сравнение: «Мадам, так мужчина вспоминает своих любовниц…»

Этот редкий дар и способность быстро ориентироваться очень помогли ему в учебе на артиллериста. Хотя Наполеон по сумме баллов закончил военное училище лишь 42-м из 58 выпускников, но дело в том, что он за всего лишь за год освоил весь курс, на который у других уходило 2—3 года. Именно поэтому его незаурядные военные способности отмечали все преподаватели, с которыми его сводила судьба в подростково-юношеском возрасте. Один из них оставил истории весьма прозорливые строчки по этому поводу: «Корсиканец по происхождению и своей природе, этот молодой человек пойдет далеко, если ему будут благоприятствовать обстоятельства». Правда, в его выпускной характеристике были и такие очень емкие и доходчивые слова: «Сдержан и трудолюбив… Молчалив, своенравен, горд и с большим самомнением… Обладает большим чувством собственного достоинства… Чрезвычайно честолюбив». Время покажет, что все они были исключительно точны.

…Между прочим, карьерный рост во французской королевской армии той поры, если офицер не происходил из высшего дворянства (так называемой «исторической знати», когда список знатных предков теряется в глубине веков!), был крайне труден. И Наполеоне ди Буонапарте – провинциальному дворянчику «корсиканского разлива» – ничего серьезного не светило. Пожизненное сидение в захолустном гарнизоне и под старость – в самом лучшем случае – чин майора. Оставалось лишь два пути для карьеры: высокие связи либо платить за повышение наличными, но ни того, ни другого у будущего императора Франции не было. Приходилось уповать на… прилет «черных лебедей», т.е. внезапные случайные события, в частности, внутриполитические катаклизмы. Только в этом случае нашему герою светила самореализация…

И вот 28/30 сентября (данные разнятся) 1785 г. (офицерский патент был датирован 1 сентября, чин был подтверждён лишь 10 января 1786 г. после трёхмесячного испытательного срока) после 10 месяцев обучения военным наукам – 16-летний Наполеоне ди Буонапарте был выпущен из Парижского военного училища в звании суб-лейтенанта артиллерии (лейтенанта 2-й степени, младшего лейтенанта или в русской терминологии той поры – подпоручика), причем, как уже отмечалось выше, лишь в пятом десятке по успеваемости. Повторимся, что этому есть вполне понятное объяснение: почти все его сокурсники учились не менее двух лет, а он сумел пройти все науки за один год.

Глава 3. Первые шаги по службе корсиканского дворянчика, Наполеоне ди Буонапарте – Артиллериста От Бога

С 3 ноября начались его муторные семилетние (?) скитания в этом звании по артиллерийским полкам провинциальных гарнизонов, начиная со 2-ой роты бомбардиров полка «де Ла Фер» в Валансе на юге Франции (Дофинэ), кстати, ближайшего к Корсике военного гарнизона. Поскольку после смерти отца его семья осталась почти без средств к существованию, а старший брат Жозеф явно не горел желанием надрываться ради родственников, то в сентябре 1786 (?) г. он специально взял длительный отпуск с сохранением содержания для побывки на родине и личной поддержки своих родных, который он затем дважды продлевал. (В ту пору он вообще использовал любую возможность побывать в отпуску и повидать родственников.) Во время отпуска Наполеон пытался уладить дела семьи, в том числе, ездил в Париж.

После отпуска по семейным обстоятельствам (данные о его продолжительности сильно разнятся) в июне 1788 г. он возвращается из Аяччо на военную службу и едет в Оксонн (Осон) с его нездоровой болотистой местностью, куда был переведён его полк. Вернувшись в часть, в ситуации когда Жозеф самоустранился от заботы о родственниках, он продолжил свою заботу о матери, братьях и сестрах, высылая им большую часть своего небольшого (мизерного?) жалованья, оставляя себе деньги лишь на обед (кружку молока и кусок хлеба), тем самым вызывая у полкового врача опасения из-за мертвенной бледности и малокровия. Жил он чрезвычайно бедно, однако старался не показывать своего удручающего материального положения.

Зато из-за бедности юный младший лейтенант в это время прочитал столько разнообразных книг, сколько не осилили за всю свою жизнь многие из его сослуживцев, а затем и подчиненных. Служа на берегах Роны во все том же полку «де Ла Фер» в Валансе, он снимал комнатку в доме старой девы Бу, у которой он потом еще не раз останавливался. Так вот, там на первом этаже была лавка то ли букиниста, то ли просто книжная лавка. Ее владелец некий Марк Орель с пониманием относился к молоденькому офицерику и либо давал тому книги для прочтения совершенно бесплатно, либо тот приходил туда и там духовно обогащался. Штудировал будущий повелитель Европы абсолютно все, что попадало ему в руки: от книг по любимым математике с историей до Вольтера, Руссо, Дидро и Гете с Мольером и Бомарше. А вот религиозными книгами он не увлекался. Свое самообразование он продолжит и на следующих местах службы…

…Кстати, не исключено, что волею судеб Наполеон Бонапарт мог быть стать не артиллеристом, а… военно-морским офицером! Рассказывали, что военно-морская карьера считалась тогда престижной и модной, поскольку она обещала более быстрое продвижение по карьерной лестнице, чем в других родах войск. Во-первых, еще в 1783 г. Наполеон сам проявил желание стать военным моряком и даже отправил письмо в Британское адмиралтейство, прося предоставить место в военно-морском колледже, но не срослось, к тому же, вроде бы он прислушался к мнению матери, не одобрившей такой предполагаемый поворот в судьбе сына. Во-вторых, на выпускном экзамене в Парижском военном училище генеральный инспектор военных учебных заведений Рено де Мон категорично решил, что выпускник Наполеоне ди Боунапарте не подходит для специфической службы на флоте, и помимо того, в том году не было набора во французский флот (который к тому же, уступал британскому) и собственноручно сделал пометку в его личном деле: «артиллерист»! Это назначение было подписано лично королем Франции Людовиком XVI. Впрочем, сам Наполеон, преуспевая в математике и геометрии, уже давно высказывал предпочтение именно к этой военной специализации. Тем более, что артиллерийские войска считались элитными и служба в них (после военно-морской карьеры котировалась высоко) давала прекрасные возможности для продвижения по служебной лестнице. К тому же, французская артиллерия в ту пору была на подъеме. Тогда как военно-морской флот Франции в те времена, да и позднее, не отличался особой мощью и еще не известно как сложилась бы карьера Наполеона-морского офицера. А так своим волевым решением де Мон «подарил» миру гениального полководца и артиллериста по специальности. Таковы парадоксы судеб великих людей? Впрочем, Наполеон был гением и не нам судить, как бы обстояло дело, если бы не «провидческое» решение де Мона…

Ближе к концу XVIII в. роль артиллерии в бою изменилась. Протеже всесильного военного министра французского короля герцога Этьенна-Франсуа де Шуазёля (28.6.1700/19, Нанси – 8.5.1770/85, замок Шантелу, Амбуаз; данные разнятся), знаменитые теоретики артиллерии французы Лагомер и Грибоваль, очень много сделали для модернизации вооружения французской армии. Мортиры первого (8-и, 10-и и 12-и дюймовки) были приняты на вооружение в 1785 г.

…Артиллерийский «гуру» XVIII в. – инженер-разработчик многочисленных усовершенствований в артиллерии, генерал-лейтенант (1764 г.) Жан Батист Вакетт де Грибоваль (15 сентября 1715, Амьен – 9 мая 1789, Париж) не только скрупулезно изучал артиллерийское дело и в Пруссии, и в Австрии, но и успел вдосталь навоеваться, как на войне за Австрийское наследство, так и в Семилетнюю войну. Он родился в семье амьенского судьи Жана Вакетта де Грибоваля. Во время учёбы проявил большие способности в естественных науках и математике. В 1732 г. поступил на службу во французскую королевскую артиллерию. В 1735 г. получил первый офицерский чин, разделив своё время между службой и научными занятиями. В 1752 г. – капитан роты минёров, был послан в Пруссию для изучения полковой артиллерии прусского короля-полководца Фридриха II, в 1757 г. уже – подполковник. Как представитель Франции, служил в австрийской армии, в том числе, во время Силезских войн. На службе у австрийцев Грибоваль имел возможность детально ознакомиться с организацией австрийской артиллерии – наиболее передовой в мире на то время. Именно тогда он начал разрабатывать основы новой артиллерийской системы, которую потом с успехом ввёл. Во время Семилетней войны, в сентябре и октябре 1762 г., находясь на австрийской службе, Грибоваль командовал артиллерией в сражении при Глаце и осаждённой пруссаками крепости Швейдниц в Силезии. Во время обороны крепости потери прусского войска в семь раз превысили потери австрийцев, и она сдалась, только полностью исчерпав запасы боеприпасов. Действия артиллерии Швейдница вошли в тогдашние учебники артиллерийского дела как образец для артиллерии осаждённой крепости. Грибоваль попал в плен к пруссакам, но вскоре получил свободу в процессе обмена военнопленными. После окончания войны Грибоваль вернулся в Австрию (где получил от Марии Терезии чин фельдмаршал-лейтенанта), а затем – и во Францию. Поражение Франции в Семилетней войне показало устарелость французской артиллерии – на новой должности ему было поручено реформировать полевую артиллерию, что он с успехом и выполнил. Став в 1764 г. – генеральным инспектором артиллерии, генерал-лейтенантом, с 1765 г. принимал участие в реорганизации артиллерии и инженерного корпуса. После некоторых «подковерных телодвижений» – в 1774 г. Грибоваль впал в немилость и удалился в своё имение в Бовеле…

…Кстати сказать, примерно тогда же – в 1779 г. – внес свой вклад в совершенствование французской артиллерии и генеральный инспектор артиллерии той поры, генерал-лейтенант (20 мая 1791 г.), граф Филипп-Жозеф де Ростэн (9 октября 1719, Мобеж – 21 апреля 1796, Париж). Образование он получил в Артиллерийской школе Меца (Ecole d, artillerie a Metz) и в 1735 г. в возрасте 15 лет поступил на военную службу, сделал карьеру в колониальных войсках в Индии и на о-ве Маврикий, где совместно с графом Латуром де Сент-Иже (1721—1776) устроил первый завод по изготовлению пороха и селитры, в 1744 г. – капитан Королевского корпуса артиллерии, в 1759 г. – подполковник, с 1762 по 1764 г. возглавлял артиллерийские экипажи (парки) в Испании, 15 октября 1765 г. – полковник, командир Гренобльского артиллерийского полка, в 1769 г. – бригадир. В 1774 г. возвратился во Францию, где был назначен командующим Артиллерийской школы Гренеля и Оксонна, в 1779 г. – генеральный инспектор артиллерии, будучи ветераном колониальных кампаний, спроектировал лёгкую 1-фунтовую пушку, которую могли транспортировать по бездорожью 9 человек (пятеро отвечали за ствол, двое – за колёса, двое – за скобы и один – за ось). Первое успешное испытание 60 орудий прошло в Гавре, где опытные образцы сделали по 22 выстрела за 1,5 минуты, за что Ростэн получил королевский грант размером в 1.180 ливров, а его орудия эффективно использовались в условиях горной местности и на канонерских лодках вплоть до реформы артиллерии 1802 г. 20 мая 1791 г. он – генерал-лейтенант, 25 августа 1793 г. во время инспекции артиллерии Оксонна отстранён от своих обязанностей по приказу представителя Конвента – Андре-Антуана Бернара, известного как Святой Бернар (Bernard de Saintes) (1751—1818) и 3 декабря 1794 г. арестован как «подозрительный». Был доставлен под конвоем в Париж, где и умер в тюрьме 21 апреля 1796 г. в возрасте 76 лет…

В 1776 г. Грибоваль по просьбе военного министра графа Сен-Жермена возвратился к активной службе, продолжил реформы и разработал знаменитую «Артиллерийскую систему Грибоваля» (Systeme d, artillerie Gribeauval). Это была новая система устройства пушек и тактика ведения боя «Table des constructions des principaux attireils de l, artillerie de M. de Gribeauval». Она благополучно просуществовала до 1827—1829 гг. Правда, в 1803 г. Наполеон принял было попытку несколько изменить систему Грибоваля (на систему XI года). Этот процесс растянулся на несколько лет, а после отречения Наполеона в 1815 г. система Грибоваля была официально восстановлена…

Символично, что это было не только строгое соблюдение одних и тех же правил отливки на разных пушечных заводах. Это не только изменение процесса литья: новый ствол отливался целой болванкой, а затем в нем высверливался канал, что позволяло повысить точность пушки. Тогда как ранее ствол отливался вокруг внутренней сердцевины, которая вполне могла отклоняться от оси центра ствола и поэтому заготовку высверливали, доводя до требуемого калибра. Это не только очень строгие технические требования к сферичности ядра и зазору между диаметром снаряда и стенками канала (диаметром) ствола, превосходившие любые европейские образцы, кроме, британских, что увеличивало дальность и кучность стрельбы. Это не только увеличение продолжительности их эксплуатации (уменьшение зазора снижало «эффект карамболи», когда слишком свободное ядро, проходя при выстреле через канал ствола, начинало колотиться в его стенки и, тем самым, ослабляло ствол и «время» его жизни). Это не только облегченные за счет укорочения стволы орудий. Это не только более удобные лафеты – способные принимать на себя силу отдачи по двум направлениям – назад и вниз, отсюда и характерный прогиб лафета, более заметный, чем у иностранных конкурентов. Это не только упорядочение калибров (4-х, 8-и, 12-ти фунтовые ядра). Это не только появление прицелов, позволявших соответственным образом изменять направление орудия в вертикальной плоскости, в зависимости от дистанции. Это не только – картечь с железными кованными пулями и железным поддоном, обладавшая более сильным поражением. Это не только усиление и увеличение колес. Это не только «отвоз» – специальный 9—12 метровый канат (либо кожаные лямки-ремни через плечо с отрезком этого каната) для перекатывания орудия силами прислуги на огневую позицию вручную и, что особо важно – для стрельбы при отступлении. Это не только металлическая ось. Это не только вкручиваемый медный запальный канал (когда он изнашивался его было легко заменить) или затравочный стержень, сберегавший орудия от порчи вследствие разгара запальных каналов при стрельбе. Это не только чугунные втулки в колесных ступицах, облегчавшие движение; и прочие весьма специфические технические приспособления, перечисление которых имеет смысл только для узких специалистов («визир», червячное подъемное устройство, «подвижная звезда», «двойной гандшпуг» и др.). Это не только дышловые передки со стандартизированными зарядными ящиками. Это не только 4-колёсные фуры для перевозки боевых припасов. Это не только разделение артиллерии на полевую, осадную и гарнизонную: 12-фунтовые и 8-фунтовые пушки были назначены для полевой артиллерии, а 4-фунтовые – для полковой. Это не только введение 8-ми и 6-дюймовых коротких гаубиц, а вес орудий стал принят равным весу 150 снарядов и отношение веса заряда к весу снаряда – 1/3. Это не только организация стандартной батареи из 6—8 пушек. Это не только придание каждой пехотной дивизии не менее одной батареи.

…Кстати сказать, под термином «фунт», применительно к калибру пушек, в европейских странах подразумевались разные единицы измерения. Одни и те же калибры у австрийцев, у англичан и у французов, порой, не просто было сравнивать. Более того, если во всех европейских странах, кроме Франции, калибр определялся диаметром ствола, то у французов – диаметром ядра…

Это, прежде всего, признание за артиллерией самостоятельной роли в бою.

Теперь лошадей запрягали парами (по четыре – на 4-х и 8-и фунтовки и по шесть – на 12-ку) в прочные и достаточно легкие повозки, со специальными отделениями для ядер и пороха.

Так артиллерия стала мобильной и чрезвычайно гибкой.

По сути дела Грибоваль создал самую совершенную артиллерийскую систему той поры, превосходившую все придуманное до него и оказавшую влияние на все аспекты артиллерии – от материальной части орудий и тактики до обучения артиллерийскому ремеслу. Внедренное им, потом использовалось другими реформаторами артиллерии и даже иностранные «коллеги по цеху» отдавали ему должное.

…Между прочим, единственное до чего у Грибоваля «не дошли руки» – это конная артиллерия и вопросы обороноспособности артиллерийской прислуги. Эти важнейшие вопросы он предоставил решать военачальникам революционной Франции, а совершенствовать их… выдающемуся артиллеристу-практику Наполеону Бонапарту, причем, уже в преддверии кровавой эпохи наполеоновских войн, т.е. в самом начале XIX в. Jedem das seine…

Система Грибоваля была в то время самой эффективной в Европе. Просуществовала она, как уже отмечалось выше, с некоторыми изменениями, до конца 20-х гг. XIX в. и имела огромное влияние на развитие артиллерии в большинстве стран мира.

Сам Грибовал скончался еще до революции, на 74 году жизни, отдав любимому делу – Богу Войны, Артиллерии, более полвека. Но его орудия сняли богатейшую «кровавую жатву» в последующую почти что четвертьвековую эпоху нескончаемых революционных и наполеоновских войн, причем, с обеих сторон, так как все его новшества получили безоговорочное признание по всей Европе.

Новая роль артиллерии ярко проявилась на рубеже ХVIII – ХIХ вв. Ушли в прошлое старые добрые времена, когда противники выстраивались в линии друг против друга и по рассказам даже учтиво предлагали друг другу право дать первый залп.

…На эту тему даже сохранился крайне занимательный исторический анекдот, в основе которого лежала быль.

Якобы в ходе войны за Австрийское наследство (1740 – 48 гг.) в известной битве при Фонтенуа 10 мая 1745 г. французская и англо-ганноверская гвардии сошлись без единого выстрела на расстояние ок. 50 шагов. Высокородные офицеры с обеих сторон стали соревноваться в галантности, любезно предлагая друг другу, сделать первый выстрел: «О нет, господа мы никогда не стреляем первыми!». На самом деле все прекрасно понимали, что сторона, которая даст залп первой, окажется в проигрыше – по сути дела она останется безоружной на несколько минут, пока солдаты будут перезаряжать оружие. В конце концов, англичане взяли и дали первыми залп, который оказался таким убийственным, что половина французской гвардии полегла, а оставшаяся часть без командиров дрогнула и побежала…

По другой версии все было отнюдь не так красиво и галантно.

Командующий английской армией герцог Камберленд решив прорвать центр французской позиции, смело повел 14-тысячный ударный отряд ганноверско-английских гвардейцев вперед. Размеренным парадным шагом подойдя к французским позициям, он приказал выровнять ряды перед решающим таранным ударом. В этот момент некий подполковник лорд Чарльз Хэй, взял и вышел перед строем. Обратившись к противостоящим ему французским гвардейцам Людовика XV, Хэй вынул армейскую фляжку с ромом, рявкнул какой-то тост во здравие английского короля и хорошо приложился к ней. Потом лорд Чарльз отсалютовал обалдевшим французам троекратным «Ура!», дружно поддержанным его гвардейцами и скрылся в их рядах. Пока изумленные французские гвардейцы кричали ответное «Ура-а-а-ааа!!!», англичане грохнули такой залп, что в центре французской обороны образовалась огромная дыра – замертво рухнуло сразу 460 солдат и офицеров…

Примечательно, что французы благодаря таланту своего маршала Морица Саксонского (1696 – 1750 гг.) все же выиграли эту так оригинально и неудачно начавшуюся для них битву. В последний момент герцоги де Бирон и д`Эстре сумели нанести сокрушительный удар конной лейб-гвардий французского короля Людовика XV – La Maison du Roi – лично наблюдавшего за побоищем. И уже было торжествовавший победу, герцог Камберленд вынужден был уносить ноги, окруженный лишь горсткой офицеров…

В тоже время, не исключено, что:

<<… на самом деле в сражении у деревни Фонтенуа (в 9 км к юго-востоку от крепости Турне, провинция Геннегау в Бельгии), где сошлись французы маршала Франции Морица Саксонского и союзные силы англичан, голландцев и ганноверцев сына британского короля Георга II 24/26-летнего принца и капитан-генерала Уильяма Августа герцога Камберлендского и графа Лотаря-Йозефа-Доминика фон Кёнигсегга-Ротенфельса, все обстояло отнюдь не так импозантно и картинно-героически, а гораздо банальнее: «матерый волчара» (Морис де Сакс) переиграл «молодого задиристого волчёнка» (Камберленда).

Стремясь деблокировать крепость Турне, союзники приготовились штурмовать очень сильные (от природы и из-за умелой военно-инженерной подготовки) позиции французов.

Скорее всего, силы противников были примерно равны либо у кого-то было чуть больше конницы и, наборот, чуть меньше пехоты, что было не суть как важно..

По некоторым данным французская армии насчитывала 48—50 тыс. солдат: 32 тыс. пехоты (55 бат.), 14 тыс. кавалерии (101 эскадр.) и 90—110 орудий, из которых не менее 86 были малыми 4-х-фунтовыми орудиями.

Силы союзников колебались от 52 до 53 тыс. солдат (52 бат. и 85 эскадр.) и от 80 до 101—105 пушек. Причем, из них – 22 тыс. были голландцами, 21 тыс. – британцами, 8 тыс. – ганноверцами и 2 тыс. – австрийцами.

К тому моменту уже смертельно больной водянкой Мориц Саксонский был бывалым военачальником, прошедшим через горнило пяти крупных европейских войн. Причем, под началом таких выдающихся полководцев своего времени, как принц Евгений Савойский и герцог Мальборо. Он отчетливо понимал, что его храбрая пехота уступает вражеской в дисциплине, обученности и тактике и очень грамотно распределил свои силы на линии фронта, оставив в самых проблемых местах серьезные резервы на случай исправления ошибок.

Тогда как командовавший союзниками молодой Камберленд, не имел столь внушительного командного опыта большими армиями (в частности, лично не достаточно внимательно провел рекогносцировку внушительной линии вражеской обороны), а лишь грезил захватом Парижа!

Французы, чей центр опирался на небольшую деревню Фонтенуа (здесь расположились их лучшие силы – швейцарская и французская гвардии), встали в очень крепкую оборону, равномерно разместив по линии фронта всю свою артиллерию. Правый фланг упирался в местечко Антьене, а левый укрывался в лесу Барри. Оборонительная линия находилась на краю возвышенности, чей наклон вниз еще больше усиливал урон для врага от артиллерийского и мушкетного огня французов, стрелявших сверху вниз. Помимо этого позицию дополнительно укрепили редутами.

11 мая в 14:00 союзные войска вышли на свои позиции. Британцы вместе с ганноверцами встали справа (причем, островитяне оказались на самом краю), а голландцы при поддержке небольшого числа австрийцев (в основном, кавалеристы) расположились слева.

Несмотря на интенсивный трехчасовой обстрел большой союзной батареей (по французским данным – от 40 до 50 пушек) ущерб был минимален, поскольку большинство французских солдат укрылось в лесу и на редутах, защищённые земляными насыпями, или в укреплениях в Фонтенуа.

Британская пехотная бригада из четырех полков под началом бригадира Инголсби готовилась атаковать правый фланг врага, пока голландцы принца Карла Августа Вальдек-Пирмонтского с австрийцами и ганноверцами графа фон Кёнигсегг-Ротенфельса буду брать центр и левый фланг неприятеля.

Командующий британской пехотой генерал Джон Лигоньер (Лигонье) доложил Камберленду, что готов пойти в атаку справа, как только голландцы атакуют Фонтенуа.

Засевшая в укреплениях французская пехота подпустила голландцев максимально близко к своим позициям, после чего открыла убийственный огонь. Оставшиеся в живых от такого «гостеприимства» наступавшие предпочли отступить.

Получив подкрепления в виде австрийской кавалерии и двух британских батальонов, голландцы снова пошли в атаку, но она опять была отражена частой ружейно-артиллерийской стрельбой французов. Обескураженные двойной неудачей, голландцы после этого уже не участвовали в сражении.

После безуспешных действий на флангах (голландцев с австрийцами и ганноверцами – слева, а затем и британцев – справа), Камберленд попытался выиграть битву атакой по центру уже без поддержки со стороны своих опростоволосившихся «крыльев». Несмотря на сильный огонь французов, его британско-ганноверская пехота все же добралась до вражеских укреплений, но дальше прорваться не смогла, поскольку Мориц Саксонский очень во время подкрепил этот участок своей обороны резервами.

В общем, французский маршал искусно вел бой, сохранил за собой все позиции и в итоге понудил врага отступить, правда, организованно. Битва показала большое умение французов в обороне, основанной на огневой мощи и сильных резервах.

Молодому Камберленду безусловно не хватило полководческого мастерства одолеть, откровенно сделавшего ставку на гибкую оборону давно «обкуренного порохом» маршала Франции Мориса Саксонского. Французы удержали местность за собой, а Турне вскоре пал…>>

Обе стороны понесли большие потери. Французы – не менее 7 -7.500 чел. (ок. 2.500 убитыми и ок. 5.000 ранеными). Тогда как союзники – еще больше: от 10 до 12 тыс. чел. (ок. 2.5 тыс. убитыми, ок. 5 тыс. ранеными и примерно 3.5 тыс. пленных), а также ок. 40 пушек.

А ведь в последний раз такие масштабные потери случились в битве при Мальплаке в 1709 г. в ходе войны за Испанское наследство, свидетелем которой был в ту пору 13-летний Мориц. Кроме того, Фонтенуа развеяло миф о превосходстве британской армии в Европе, заложенный победами ещё герцога Мальборо во время вышеупомянутой войны, хотя выучка ее пехоты, все же, оставалась высокой – лучше, чем у французов. Более того, победа при Фонтенуа сделала маршала Франции Мориса де Сакса героем в глазах… прусского короля-полководца Фридриха II, которого он посетил в Сан-Суси еще в 1746 г. Любопытно и другое: спустя много лет Наполеон Бонапарт выскажется в том смысле, что победа королевской Франции при Фонтенуа на 30 лет продлила жизнь монархии Бурбонов…

С началом революционных войн, которые поведет Франция за свою независимость, все изменится. В сражениях станут участвовать огромные массы пехоты. Глубокие колонны будут атаковать боевые порядки противника в том пункте, от которого зависела участь боя. Эта тактика требовала огромных жертв людьми. Но смерть в эпоху революционных войн Франции была ничто, если «Patrie en danger!» – «Отечество в опасности!» Тем более, что полузабытый вскорости Руже де Лилль уже обессмертил свое имя легендарной «Марсельезой», со словами которой на устах голодные, оборванные и босые французы погибали за «Свободу! Равенство и Братство!» (Liberte, Egalitе, Fraternite). Важна была победа любой ценой. С солдатами революции нельзя было заниматься сложными маневрами: они не были высокопрофессиональны. Искусство маневрирования приходилось заменять быстротой передвижения! Революционный маневр был маневром быстроты!

Это было веление времени.

На самом деле идея использования войск в атаке колоннами уже давно витала в военных умах.

…Не исключено, что чуть ли не первым ее высказал в своих сочинениях французский военный писатель Жан-Шарль де Фолар (13 февраля 1669, Авиньон – 23 марта 1752, там же), причем, еще во времена расцвета линейной пехотной тактики. По крайней мере, так принято считать в западной исторической литературе. В 18 лет де Фолар поступил рядовым в Беррийский пехотный полк. Боевое поприще своё он начал во время Войны за Испанское наследство. Был ранен в сражении при Кассано, а затем сражался под начальством маршалов Буффлера и Виллара, причем при Мальпаке был снова ранен. В 1712 г. вышел в отставку. В 1714 г. он поступил на службу Мальтийского рыцарского ордена, которому угрожала Турция. Недовольный гроссмейстером, не всегда принимавшим его советы, Фолар вернулся во Францию и вскоре определился в шведскую службу, на которой оставался до смерти Карла XII. Только после смерти последнего он окончательно вернулся на родину, где и умер глубоким стариком.

…Кстати, именно находясь при особе Карла, Фолар наконец вывел свою военную концепцию, которая предполагала быстрые решительные действия и удары (стремительные неожиданные для неприятеля атаки, штыковой бой) в противовес медлительной военной доктрине тогдашней Европы, целиком и полностью опиравшейся на линейный огнестрельный бой…

Все свободное от службы время он посвящал литературе и оставил несколько замечательных сочинений. Известны две основные работы Фолара: «Новые открытия о войне» (Nouvelles découvertes sur la guerre) 1724 г. и семитомная «История Полибия» (так же известная как «Комментарии к Полибию»), вышедшая в 1727—1730 гг. В его «Комментариях на Полибия» сравнительно рассмотрена тактика греков и римлян, а так же тактика древних и современная. Основательное изучение древней тактики и личный опыт, особенно сражения при Кассано, навели его на мысль о негодности развернутых батальонов, как боевого порядка, и о преимуществе над ними колонны, для которой он указывал и форму построения, и образ действий в бою. Свою колонну Фолар составлял из одного или нескольких (до 6) батальонов, каждый в 500 человек, из которых – 400 фузилёров и 100 алебардистов; назначение последних – оцепление фронта, флангов и тыла. Каждая колонна, строясь в 16—30 рядов (смотря по местности), разделяется в глубину на 3 отделения и по фронту на 2 крыла, каждое из 5-рядных дивизионов. Эти деления были необходимы для перестроений. Гренадеры, как отборные войска, располагались вне колонны, для прикрытия флангов и в качестве резерва. Колона, прорвав неприятельскую линию, должна была разделиться пополам: одна половина поворачивала направо, другая налево и, наступая, окончательно уничтожали противника. Фолар был сторонником перемешивания в боевом порядке различных родов оружия. Также большое внимание он уделял осмыслению войны как науки: пытался вывести универсальные и рациональные принципы ведения войны, психологические основы ведения войны, которые он определял как «воинский дух». А ведь в условиях только-только победившей «огнестрельной революции», в ходе которой мушкет окончательно вытеснил пику с полей сражений, данная концепция не могла не вызывать вопросы. Вероятно, на подобные рассуждения Фолара натолкнул отчасти опыт службы у шведского короля Карла XII – большого поклонника стремительного штыкового удара. Именно благодаря решительным атакам с близким контактом он одержал большинство своих побед. Колонны, по задумке французского теоретика, были более мобильны, чем развернутый линейный строй, и такая тактика делала бы боевые порядки более гибкими. Он даже рассматривал возможность применения по ситуации рассыпного строя – предоставление солдатам больше свободы в угоду маневренности и скорости передвижения. Сам принцип плотных атакующих колонн пехоты впоследствии использовали многие военачальники, включая Наполеона, который довел этот механизм до совершенства. В идеях Фолара была своя логика – несмотря на усовершенствование огнестрельного оружия и изобретение в XVII в. сначала багинета, а затем и подствольного штыка, непосредственная эффективность ружейного огня в то время была достаточно невысокой. Фолар считал, что чрезмерное упование на силу огнестрельного оружия может негативно сказаться на воинском духе французских солдат, которые впредь будут неохотно вступать в рукопашную схватку и вести наступление. У него нашлось достаточно много критиков – Фридрих II и Мориц Саксонский. Последний считал, что «… его друг Фолар ошибался, полагая колонну самым совершенным построением, универсальным и одинаково успешным в любой ситуации». Фридрих Великий, заядлый любитель военных трактатов, даже приглашал писателя к себе в Берлин, чтобы провести маневры в соответствии с наставлениями последнего, однако француз из-за плохого самочувствия не смог принять это приглашение. Сам же прусский король, хоть и не разделял всех положений концепции Фолара, все же, рекомендовал его сочинения своим офицерам, отмечая, что в них «скрыты сокровища». В основном ему вменяли в вину недооценку мощи плотного мушкетного огня и откровенное пренебрежение артиллерией. Другой мишенью критики был принцип атаки колоннами – при всех его достоинствах критики отмечали, что фланги колонны могут быть ее уязвимой частью, и мощный боковой удар неприятеля при должном стечении обстоятельств может привести армию к поражению. Фолар, в свою очередь, отмечал, что если атакующие колонны будут сохранять мобильность, то их фланги будут не так страдать от вражеского огня. В 1748 г. современник Фолара маршал Пюисегюр выпустил свою работу «Искусство войны» (Art de la guerre), в которой обосновывал необходимость следовать по пути технического прогресса. В противовес стремлению своего визави вернуть некоторые архаичные черты в военную практику, Пюисегюр, напротив, высказывался за как можно более широкое применение огнестрельного оружия и даже предлагал массово переводить армию на новые, более легкие, модели ружей. Рассуждения Фолара об атаке и обороне крепостей также как это делали в древности вполне заслуживают внимания, и только в вопросе об артиллерии его увлечение доходило до смешного: он ставил её ниже метательных машин древних и ручался взять в самое короткое время, посредством таких машин, крепость, защищаемую современною ему артиллерией. Идеи Фолара были забыта вследствие позднейших успехов Фридриха Великого и его линейной тактики; только во время революционных войн они были применены на полях сражений…

В тоже время, среди отечественных историков сложилось твердое мнение, что еще в пору 1-й русско-турецкой войны (1768—1774) в середине XVIII в. выдающийся российский полководец Петр Александрович Румянцев, не отказываясь от тактики ведения боя в рассыпном строю, умело сочетал его с действиями колонн и каре в зависимости от особенностей местности. Румянцевские войска умело отражали нападения вражеской конницы, будучи в колоннах, прикрытых густой цепью стрелков и огнем пушек. Он стал собирать войска в ударную группу на решающем участке фронта и бросать ее на противника, ведя бой до полного его уничтожения. Уже тогда в России нашлись незаурядные военные умы, весьма внимательно (если не сказать, очень пристально) и высокопрофессионально следившие за всеми румянцевскими переменами в российской армии. В частности, исключительно амбициозный и болезненно честолюбивый современник Румянцева – А. В. Суворов, видевший во всех своих «коллегах по смертельно-кровавому ремеслу» конкурентов в гонке за славой первого полководца своего времени. Развивая свою «науку побеждать», он заинтересованно (или даже завистливо?) наблюдал за новациями Петра Александровича в боях с турками, внося в них свои концептуальные идеи, шлифуя на учениях и, доводя до ума в боях, где любая ошибка не только вела к смерти солдат, но если их (ошибок) оказывалось много, то и к проигрышу. Уже тогда, т.е. в ходе все той же войны русских с турками, Александр Васильевич старался варьировать и сочетать различные виды построений войск (колонна, каре, линии) в зависимости от ситуаций (рельефа местности, тактико-технических характеристик противника), делавших их максимально эффективными. Он прекрасно понимал, что хотя колонна (в 6 или даже 12 шеренг) и гибче всех построений и если движется без остановки, то пробивает все, но если она использует стрельбу, то менее эффективна, чем каре и линия. К тому же, по его мнению «вредны ей картечи в размер», имея в виду огромные потери, наносимые густой колонне артиллерией. Именно поэтому Александр Васильевич не отвергал, как «устаревший», строй в линию и призывал максимально использовать ее огневые возможности. Удобнейшим для массированной стрельбы он считал линейный строй из двух шеренг. Но линии, как таковые, им использовались, все же, редко, а их кульминацией в любом случае был стремительный удар в штыки. А глубокие колонны он предпочитал только для развертывания.

Только в самом конце XVIII в., все эти новшества войдут в практику у прогрессивно настроенных французских революционных генералов. Они блестяще ими воспользуются: доведут их до ума и они принесут им немало блестящих побед, в первую очередь, над шаблонно воевавшими австрийцами и пруссаками. «Отцами» этой революционной тактики на западе будут считать выдающегося французского генерала-самоучку Лазаря Гоша и военного министра, верховного главнокомандующего и начальника генерального штаба революционной Франции Лазаря Никола Карно (1753—1823). Последний был учеником знаменитого военного теоретика XVIII в. Жана-Антуана Ипполита графа де Гибера, ратовавшего за полный отказ от обозов ради повышения гибкости и подвижности армии.

…Выдающийся французский генерал и военный теоретик, участник Семилетней войны Жак-Антуан-Ипполит де Гибер (12 ноября 1743, Монтобан – 6 мая 1790, Париж) начал Семилетнюю войну в рядах пехотного полка, но обнаружил большие военные дарования и был зачислен в Генеральный штаб. Затем он участвовал в экспедиции на Корсику и, во главе сформированного им на свои средства отряда, отличился в сражении при Понте-Нова (1769 г.), что позволило Франции завладеть этим островом. Вернувшись во Францию, он занялся научными литературными трудами, прославившими его на всю Европу. Из его сочинений наиболее известны: «Общий очерк о тактике» («Essai de tactique générale»), Liége, 1772 и «Défense de système de Guerre moderne ou Réfutation complète du système de M. Mesnil-Durand», Neufchatel, 1779. Его сочинения затрагивали краеугольный вопрос военной тактики той поры. Кто-то предпочитал следовать взглядам Фолара, восставшего против линейной тактики, возведенной в абсолют королем-полководцем Фридрихом II Великим. Так, Мениль-Дюран издал в 1775 г. трактат о преимуществах глубокого строя древних греков и римлян. Спор этот разгорелся с новой силой после Семилетней войны, когда Гибер выступил противником Мениль-Дюрана. Для разрешения принципиального спора французским правительством в 1775 г. были назначены маневры, а маршал Брольи, пользовавшийся в то время большим авторитетом в военных кругах, был избран судьей. Маневры так и не смогли поставить точку над «i» в этом вопросе. Брольи больше склонялся на сторону Мениль-Дюрана, хотя и не ратовал как тот, за применение в бою исключительно холодного оружия и только в глубоких колонн. Сам Гибер, особенно в своем первом сочинении, показал себя сторонником линейной тактики прусского короля. Зато во втором труде он стал более терпим и выказал желание примирить обе концепции. Среди французских офицеров сочинения Гибера вызвали почти единодушное осуждение, и начальство даже запретило их распространение. Для публикации своего труда Гиберу пришлось отправиться в Пруссию, под покровительство Фридриха Великого, чьи взгляды, методы и принципы были ему по душе. В «гостях» у прусского короля Гибер пробыл ок. 2 лет и в 1775 г. вернулся на родину, где за это время его идеи уже успели упасть на благодатную почву. Здесь его опять приняли на службу и поручили командовать полком. В 1782 г. его производят в генерал-майоры и назначают окружным инспектором пехоты в графстве Артуа. Затем он оставил строевую службу и посвятил себя военно-административной деятельности. Гибер принимал деятельное участие во всех армейских реформах, рекомендуя распространить военное обучение во всех классах населения, вплоть «до самых бедных деревень». В его обязанности входила редакция всех положений и уставов (в частности, в пехоте), проходивших через военный совет. Будучи человеком чрезмерно нетерпимым и самоуверенным он нажил массу врагов. Его обвиняли в желании ввести во французской армии суровую немецкую дисциплину, телесные наказания, цепи и др. меры, не соответствующие духу французского народа. Все его попытки оправдаться оказались тщетны и когда на заре революционных событий в 1789 г. он выставил свою кандидатуру от Бургундии в Генеральные штаты, то был забаллотирован. Эти неприятности и неудачи так на него подействовали, что он заболел и вскоре умер. Одному из «отцов» французской военной науки было всего лишь 47 лет и более 2/3 из них он отдал военному делу…

После реформ Грибоваля именно Гибер в своем первом серьезном обобщающем труде – «Общем очерке о тактике», изданном в 1772 г. – подчеркивал необходимость налаживания гибкого взаимодействия разных родов войск на поле боя, а также отмечал превосходство индивидуальности над универсализмом и схоластичностью, которые ограничивали военачальника. Гибер писал, что «основной задачей артиллерии должна являться не атака живой силы противника на всей протяженности фронта, но акцентированный прорыв его порядков там, где может быть нанесен мощный встречный удар». Проще говоря, артиллерия должна была эффективно и слаженно бить по уязвимым точкам неприятельской армии, чтобы сломать строй и обеспечить успех атаки. Работу Гибера прочел и высоко оценил Наполеон, который сделал артиллерию мощнейшим наступательным инструментам на полях сражений.

А теперь вернемся к Карно, который не только знал толк в военном деле, но и был административным гением. Недаром он получил прозвище Организатора Победы! Именно он содействовал слиянию частей состоящих из опытных ветеранов и энергичных новобранцев – этот сплав существенно улучшал их боеспособность, а для связи с фронтом использовал оптический телеграф Шаппэ, аэростаты для разведки и т. п. Гоша осенила идея быстрых атак колоннами и он вкратце изложил ее в своей докладной записке правительству, а Карно возвел ее в абсолют как руководство к действию всем революционным генералам Франции в своем нашумевшем «Общем очерке тактики». Классически законченной она стала благодаря Наполеону Бонапарту и его бесконечным войнам.

Теперь маневренные орудия, объединенные в конные батареи (по 8 штук), наносили массированные огневые удары по наиболее уязвимым местам обороны противника. Если менялась боевая обстановка, кавалерийские батареи (в отличие от пешей артиллерии, чьи канониры обычно шли пешком рядом со своими пушками, их прислуга передвигалась верхом на лошадях, что было быстрее, нежели когда она ехала на орудийных лафетах, передках или зарядных ящиках и, тем самым, увеличивала массу орудия), словно «гончие спущенные со сворок», быстро срывались с места галопом без передков, неслись вперед и занимали новые позиции. Их можно было усилить новыми орудиями или, наоборот, расформировывать. Каждая батарея составляла единую команду. Она была очень подвижна и стреляла залпами.

Заряжали орудия быстро. Если раньше надо было сначала отмерить нужную порцию пороха, засыпать ее в канал, забить деревянную пробку и только потом вложить заряд, то теперь зашивали снаряд вместе с заранее отмеренным количеством пороха в «картузы» – холщовые мешки. Последние, хотя и не представляли собой новейшее изобретение, но позволили серьезно увеличить скорость стрельбы по сравнению с заряжанием рассыпным порохом и затем ядром. Поскольку Грибоваль разработал шкалу прицела и улучшил винтовой механизм вертикальной наводки (поднимающийся/опускающийся ствол давал более точную наводку), то это существенно повысило точность французской артиллерии.

Наступающие колонны противника встречали плотным огнем, способным остановить целые дивизии. На дальние расстояния стреляли ядрами. Для разрушения полевых земляных укреплений и поражения живой силы использовали бомбы и гранаты (той же конструкции, что и бомбы, но меньшего диаметра). Если же враг был рядом и готовился штурмовать батарею, в его порядки в упор выпускали картечь – снаряды, состоящие из обвязанных просмоленной бечевой или уложенных в жестяные картузы (цилиндры) свинцовых или чугунных пуль.

К началу XIX в. артиллерия стала мощным, подвижным и действительно грозным родом войск. Ей стали придавать особое значение. Пройдет совсем немного времени и для ведения сосредоточенного огня на месте предполагаемого прорыва пехоты начнут формировать «большие батареи» примерно из 100 пушек: если под Ваграмом у французов окажется немногим более двух орудий на тысячу солдат, то спустя три года – под Бородино – их будет уже целых три, дальше – больше.

…Но все это будет хоть и скоро, но потом, а пока в провинциальных гарнизонах южной Франции – сначала Валанса, затем Оксонна, потом Ниццы – жизнь Наполеона протекала размеренно и обыденно.

Он был ревностным офицером, прекрасно знавшим свое дело, в особенности тайны артиллерийского искусства. Его познания в этой области неизмеримо превосходили знания многих товарищей по полку. Недаром рассказывали, что Наполеон был одним из любимых учеников сколь знаменитого… дамского угодника, столь и прославленного артиллериста, его Оксоннского начальника барона Жан-Пьера Дютейля-Старшего, чьим наставником был сам прославленный Грибоваль.

Он был ревностным офицером, прекрасно знавшим свое дело, в особенности тайны артиллерийского искусства. Его познания в этой области неизмеримо превосходили знания многих товарищей по полку. Недаром рассказывали, что Наполеон был одним из любимых учеников сколь знаменитого… дамского угодника, столь и прославленного артиллериста, барона Жан-Пьера Дютейля-Старшего, чьим наставником был сам прославленный Грибоваль.

…Генерал-лейтенант королевской Франции (30 ноября 1791 г.), прослуживший в артиллерии 61 год (!!!), потомственный барон, сеньор Помье, Чарс, Руссельер и Во, старший брат рыцаря Жана дю Тейля де Бомона-Младшего (1738—1820), автора очень популярного среди военных той богатой на артиллерийские дарования поры трактата «Использование новой артиллерии в маневренной войне» (1788), Жан-Пьер Дю Тейл (Дютейль) де Бомон-Старший (14/15 июля 1722, Шато-де-Помье в Помье-де-Борепайре/Изер – 22/27 февраля 1794, Лион/Рона) – вошел в историю как один из самых влиятельных защитников юного Наполеоне ди Боунапарте. Сын артиллерийского капитана Франсуа дю Тейля (1704—1758), рыцаря орд. Св. Людовика (Сен-Луи), убитого в самом начале Семилетней войны (1756—1763) в битве при Крефельде и Маргариты де Шамбаран (скончавшейся тогда же), в 9 лет (!) поступил на военную службу в марте 1731 г. добровольцем в артиллерийский корпус. 29 марта 1746 г. он – лейтенант. Потом по состоянию здоровья на полтора года уходил в отставку, правда добровольцем принимал участие в битве при Варбурге. 25 ноября 1761 г. возвращается на военную службу, а 1 января 1777 г. его назначили полковником артиллерийского полка в Ла Фере. С 3 июня 1779 г. он руководит Оксоннским артиллерийским училищем. Не сочувствовал идеям Революции, но службу не оставил и с 1 апреля 1791 г. он – генеральный инспектор артиллерии. 30 ноября 1791 г. его производят в генерал-лейтенанты, а в апреле 1792 г. назначают командующим артиллерией в Рейнской армии, но из-за болезни на свой пост он так и прибыл. В сентябре 1793 г. – командующий артиллерии Альпийской Армии генерала Келлермана, с 22 августа по 9 октября 1793 г. руководил бомбардировкой мятежного Лиона. В феврале 1794 г. 71-летний Дю Тейль был обвинен в задержке отправления артиллерии в Тулонскую осадную армию, арестован тремя членами революционного комитета Гренобля. Отправленный в Лион с представителями народа Колло д'Эрбуа и Фуше (будущего знаменитого министра полиции Наполеона Бонапарта), он был приговорен к смертной казни военной комиссией как роялист и гильотинирован (расстрелян?) 22/27 февраля 1794 г. Наполеон не забыл своего любимого учителя и завещал сыну или внуку (?) Тейля-Старшего 100 тыс. франков «в качестве подарка благодарности за заботу, которую взял этот отважный генерал за него»…

Учителя юного Наполеоне ди Буонапарте – королевского генерала Ж.-П. Дютейля-Старшего не надо путать с его младшим (более «звездным»!? ) братом республиканским генералом Ж. Дютейлем-Младшим, под чьим началом (?) молодой корсиканский артиллерист начинал службу (?) в артиллерийском полку гарнизона в Оксонне.

…Один из видных теоретиков французской артиллерии, дивизионный генерал (11 августа 1793 г.) Жан (порой, в литературе его величают Жан-Филиппом и даже Жозефом!?) Дю Тейл (Дютейль) де Бомон-Младший (7 июля 1738, Ла-Кот-Сен-Андре/Изер – 25 апреля 1820, Анси-сюр-Мозель), младший брат генерал-лейтенанта Жана-Пьера Дю Тейль де Бомона—Старшего (1722—1794), очень рано, как и его брат, определился в артиллерию (11 октября 1747 г., т.е. в 9 лет!). Правда, внештатно в артиллерийском корпусе в батальоне Фонтене. Лейтенантом он стал 1 января 1757 г. А 26 февраля 1769 г. он уже капитан в артиллерийском полку Страсбурга. Потом были артиллерийские полки Тула, Меца и Оксонна. В последнем он был командиром (?) полка в котором довелось служить юному Наполеоне ди Боунапарте. В отличие от старшего брата с энтузиазмом воспринял идеи Революции. В его послужном списке командующего артиллерией были Рейнская, Альпийская  и Итальянская армии. 8 июля 1793 г. – дивизионный генерал (утверждён в чине 11 августа 1793 г.), в том же году благодаря его стараниям с капитана Бонапарта были сняты обвинения в дезертирстве. 31 октября 1793 г. вместе с генералом Франсуа-Амеди Доппе прибыл под Тулон в качестве начальника осадной артиллерии, но (по некоторым данным!?) уступил свой пост Бонапарту, о котором был высокого мнения – «Большие знания, большой ум и слишком много отваги – вот краткий набросок добродетелей этого редкостного офицера». 19 января 1794 г. из-за аристократического происхождения его отстраняют от должности, а 4 апреля 1794 г. отправляют в отставку. 24 августа 1798 г. вернулся к активной службе. 14 июня 1804 г. его посвящают в Коммандоры орд. Почетного легиона. 23 декабря 1813 г. вышел в отставку и умер 25 апреля 1820 г. в Анси-сюр-Мозель в возрасте 82 лет, оставив после себе важные теоретические работы по артиллерии: «Пехотные маневры противостоят кавалерии и нападают на нее успешно» («Manoeuvres d, infanterie pour resister a la cavalerie et l, attaquer avec succes») 1782 г. и, конечно, знаковый тракт той поры – «Использование новой артиллерии в полевой (маневренной) войне; необходимые знания для офицеров» («Usage de l, artillerie nouvelle dans la guerre de campagne; connaissance necessaire aux officiers destines a commander toutes les aunes») 1788. Именно Жан Дютейль-Младший первым стал призывать к превращению артиллерии из привычного в прошлом придатка к пехоте в отдельный род войск, способный самостоятельно вести наступательные действия во взаимодействии с пехотой. В частности, он рекомендовал вести артиллерийский огонь, в первую очередь, не по батареям противника, а по его живой силе, переключаясь на вражескую артиллерию только за неимением других целей или же, если ее пушки наносят слишком большой урон собственным войскам…

Его старший брат, Жан-Пьер Дютейль-Старший одним из первых почувствовал великое будущее юного Бонапарта. Его поддержка и отеческая опека очень помогли Бонапарту максимально глубоко изучить военное искусство в целом и артиллерийское дело в частности. Именно тогда юный Наполеон сочиняет свой первый небольшой военный трактат, естественно, посвященный столь любимой им баллистике, «О метании бомб». Старик давал читать своему любимцу необходимые ему книги и всегда находил время обсудить их. Очень скоро Бонапарт стал большим знатоком творческого наследия великих полководцев прошлого: от персидского царя Кира Великого до прусского короля Фридриха II Великого. При этом он позднее говорил, что из их ошибок и недостатков он извлек для себя не меньше, чем из их успехов.

…Между прочим, повторимся, что спустя годы «фронтовые пути-дороги» Наполеона с братьями Дютейлями пересекутся, причем, как напрямую, так и косвенно. Это случиться при осаде Тулона в 1793 г., где Наполеон будет командовать артиллерией французской революционной армии, а его старого учителя в артиллерийском ремесле вместе с прославленным младшим братом-артиллеристом-генералом туда закинет нелегкая судьба гонимых революцией аристократов. Рассказывали, что вроде бы и на этот раз наставник весьма поможет своему любимому ученику дельными практическими советами, вплоть до поставок снарядов. Правда, часы Дютейля-Старшего уже сочтены. Его, как уже говорилось выше, ретиво выполняя революционные разнарядки по уничтожению старорежимных военспецов, отправят на гильотину революционные комиссары, будущий наполеоновский министр полиции Фуше и бывший актер странствующей труппы и драматург-комедиограф Жан-Мари Колло д’Эрбуа (19 июня 1749, Париж – 8 июня/8 января1796, Кайенна) из семьи парижского ювелира, начавший театральную карьеру в качестве актёра, а в 1787 г. ставший администратором театра в Лионе. В 1789 г. д’Эрбуа оказался в Париже, и быстро стал известен как оратор, получив к тому же премию, назначенную якобинцами за книгу для чтения крестьянам, лучше всего объясняющую выгоды конституции. Колло был одним из руководителей восстания 10 августа 1792 г., депутатом Конвента. 21 сентября он предложил отменить королевскую власть и провозгласить республику; позже он подал голос за смерть короля. 13—27 июня 1793 г. занимал должность председателя (президента) Конвента. 7 ноября 1793 г. Колло прибыл в Лион по поручению Комитета общественного спасения для расследования убийства революционера Шалье. Следствием этой лионской миссии д’Эрбуа, которому ассистировал Фуше, стали массовые казни противников республики. Для экономии времени Колло д’Эрбуа заменил обычную практику гильотинирования расстрелом картечью, которую он впоследствии назовёт проявлением гуманности. 9 термидора д’Эрбуа принял участие в термидорианском перевороте, но затем был обвинён Директорией как «палач Франции» и в 1795 г. сослан в Кайенну, где предпринял неудавшуюся попытку организовать восстание негров против белых. Здесь «палач Франции» и умер от жёлтой лихорадки в возрасте 47 лет. Такова вкратце судьба палача одного из любимых учителей будущего императора Франции Наполеона Бонапарта! Напрасно старый артиллерист показывал им (Колло и Фуше) присланные ему Наполеоном письма с благодарностями за разумные советы, распоряжения и энергию при организации артиллерии под Тулоном! В списке приговоренных к казни напротив фамилии Дютейль уже был поставлен крестик, перечеркнувший его жизненный путь на 72 году жизни! Если Колло д’Эрбуа вскоре сгинет в ссылке в жарко-влажной Гвиане, то судьба Фуше гораздо интереснее. Спустя годы, всегда осторожный Фуше, не зная о дружбе старого королевского генерала и молоденького корсиканского офицерика, как-то необдуманно хвастливо проболтается могущественному Наполеону и об этом «подвиге» из своего «славного революционного прошлого». «Дютейль был добрым человеком и… – здесь Бонапарт сделал театрально-длинную паузу – и моим любимым учителем!» – добавил он. В мгновенно наступившей тишине французский император бросил такой взгляд своих редко мигающих серо-стальных глаз на министра полиции, что тот мгновенно побелел как мел и покрылся мокрой испариной… Продолжения этой истории не последовало: Фуше, как блестящий профессионал своего дела, был нужен своему патрону, а дела тот всегда ставил выше всего остального! Хотя с Фуше, как потом стало ясно – очень сильно (роковым образом!?) ошибался…

…Лучший сыщик Франции конца XVIII – начала XIX вв., а заодно и цареубийца, Жозеф Фуше (21 мая 1759, Ле-Пельрен близ Нанта – 25 или 26 декабря 1820, Триест), человек с рыбьими глазами и мертвенно-бледным лицом, «прославившийся» своими зверствами в Лионе (количество отправленных им на гильотину до сих вызывает споры у историков), считался чуть не главным конкурентом Талейрана в хитроумии и интриганстве. Именно к нему относятся слова Наполеона – «он интриговал всегда, везде, всеми силами и против всех!» И тем не менее, этот безусловный гений всепроникающего политического сыска, знаменитый министр полиции Наполеона, все же, не был самым крупным интриганом своей эпохи. В этом весьма неблаговидном занятии он уступал пальму первенства несомненному корифею продажности Талейрану. Будучи человеком государственного ума и тонким политиком, Фуше предавал потому, что никогда не хотел оказаться на стороне… проигравших. Будущая «звезда сыска» (а сыск, как мафия, наркомания и проституция – бессмертен!) получил духовное образование: учился в Париже в конгрегации ораторианцев; по окончании курса поступил в ту же конгрегацию и был в разных учебных заведениях профессором математики и философии. Несмотря на принадлежность к духовному ордену, он постоянно и очень охотно глумился над религией и выставлял напоказ свой атеизм, в особенности, когда начались бурно-мутные годы Французской революции. Эта всеобщая анархия застала его начальником колледжа в Нанте. Фуше покинул его и выступил в том же городе адвокатом и вместе с тем горячим членом крайних радикальных клубов. В 1792 г. его выбрали в Конвент, где он примкнул к партии монтаньяров. В числе прочих он голосовал за казнь Людовика XVI, против апелляции к народу и против отсрочки. В марте 1793 г. Фуше был отправлен Конвентом в департамент Нижней Луары, с обязательством собрать там ополчение. В июне того года он уже – в западных и центральных департаментах бурлящей Франции, чтобы там «приглашать граждан вооружиться против вандейцев». Во время этой командировки он усиленно насаждал революционные идеи. Так, в Невере он запретил всякие религиозные манифестации вне церквей, не исключая и похорон, которым придал таким образом чисто гражданский характер. Более того, он удалил с городского кладбища все кресты и поставил статую с риторической подписью: «Смерть есть вечный сон». В октябре 1793 г. он вместе с Колло д'Эрбуа был отправлен в Лион для восстановления там спокойствия после федералистского восстания, что он и исполнил, расстреляв уйму народа: этим ужасным кровопролитием он потом с гордостью хвастался. Вернется Фуше в Париж незадолго до казни Дантона, где его изберут председателем клуба якобинцев. Однако неожиданно для многих он станет порицать крайности террора и окажется противником Робеспьера, который добьется его удаления из клуба якобинцев и уже будет готов предпринять ещё более крутые меры против него. Лишь падение и казнь Робеспьера, в котором Фуше примет деятельное участие, позволит последнему спасти свою шкуру. Несмотря на то, что Фуше после 9 термидора окажется в рядах умеренных, всё-таки в августе 1795 г. его арестуют, как террориста, но общая амнистия 4 брюмера IV года позволит ему выйти на свободу. В 1798 г. он, по рекомендации Барраса, с которым был в хороших отношениях, получит пост посланника в Цизальпинскую республику, но скоро его отзовут оттуда из-за затеянной им вместе с генералом Брюнном попытки государственного переворота, и переведут посланником в Голландию. В августе 1799 г. он займет пост министра полиции. И тут окажется, что именно в этой должности Фуше, более чем где бы то ни было – на своём месте. Издавна посвящённый в интриги различных партий и отдельных личностей, он прекрасно знал их отношения и внутреннее состояние и умел искусно пользоваться своими знаниями. Фуше сумеет превосходно организовать шпионство и провокаторство, благодаря чему в значительной степени будет руководить деятельностью многих лиц и властвовать над ними. В это время всходила «звезда» генерала Бонапарта: дальновидный Фуше решит стать на его сторону и энергично поддержать при совершении им переворота 18 брюмера. От старого радикализма останется уже весьма немного: Фуше в первые же дни после переворота примет крутые меры против якобинцев, клуб которых был им закрыт ещё до 18 брюмера, запретит 11 журналов и т. д. Однако он не сумеет предупредить покушение на жизнь Наполеона при помощи адской машины (1800 г.), что вызовет у того недовольство против него. Тем не менее, он сохранит свой пост до сентября 1802 г. Наполеон вознаградит его денежной «премией» в 2,4 млн. франков и постом сенатора. Неспособность его заместителей следить за действиями и замыслами враждебных Наполеону партий и лиц (хотя они раскрыли заговор Кадудаля и Пишегрю) и услуги, оказанные ему Фуше в качестве сенатора при основании империи, заставили Наполеона, в июле 1804 г., вновь назначить его министром полиции. Его здравый смысл и немалая гибкость позволяли ему держать баланс между доверием и недоверием ко всем тем неисчислимым тысячам доносов, которые ежедневно ложились к нему на стол. Хорошо известно его изречение на эту тему: «Полиция – это факел правосудия, но не его меч». Высказывая это он явно руководствовался тем, что «агент обязан регулярно доносить о кознях врагов государства, а если ему ничего не этот счет не известно, то он начинает попросту измышлять». Именно поэтому при нем репрессивная машина Наполеона не пошла вразнос. Коек-кто из историков не исключает, что вроде бы Фуше мог быть против нашумевшего в монархической Европе расстрела герцога Энгиенского в марте 1804 г. и ему даже приписывают по этому поводу слова: «Это хуже, чем преступление, это – политическая ошибка» (на самом деле это мог сказать совсем другой политик, и кстати, отнюдь не Талейран; позже мы вернемся к этому событию). В тоже время это весьма сомнительно, поскольку тогда бы Фуше вряд ли вернулся бы в министерское кресло столь особо значимой важности. В 1809 г. Фуше получит титул герцога Отрантского и значительное поместье. С того же года начиная, министр полиции Франции, предусматривая падение Наполеона, вступит в тайные переговоры с одной стороны с легитимистами, с другой – с республиканцами, а также с правительством Великобритании. Правда, предав французского императора в 1809 г., Фуше просчитается: он недооценит эффективности тайной полиции генерала Савари, человека приставленного Наполеоном следить за всеми теми, кто следит за… всеми. В 1810 г. император даст Фуше отставку. Тогда Фуше сожжет или спрячет значительное количество важных документов своего министерства, желая поставить в затруднительное положение приставленного Бонапартом следить за ним Савари, или, может быть, воспользоваться ими впоследствии против Наполеона. Опасаясь преследования за это, он скроется за границу. В 1811 г. Фуше получит позволение вернуться в Париж и скоро – в 1813 г. – добьется назначения на пост посланника в Неаполь. Как только Людовик XVIII вернется в Париж, Фуше окажется в числе горячих сторонников Бурбонов. Но когда Наполеон покинет о-в Эльбу и высадится во Франции, то Фуше в числе первых приветствует его как Избавителя Отечества. Наполеон, ради собственной безопасности, вынужден будет в третий раз назначить его министром полиции только потому, что у него не было другой достойной в профессиональном смысле кандидатуры на этот важнейший в государстве пост. Ничего хорошего из этой затеи Бонапарта не получится – Фуше все это время будет «играть против Наполеона», в частности, он и на этот раз продолжит свои тайные переговоры с Людовиком XVIII и австрийским канцлером Меттернихом. После Ватерлоо он будет рьяно настаивать на очередном отречении Наполеона и станет членом Временного правительства, назначенного палатами. В этой должности Фуше окажет содействие Второй Реставрации Бурбонов. Людовик XVIII в награду назначит его в четвёртый раз на все тот же пост министра полиции. Однако в немалой степени поспособствовав вторичному отречению Бонапарта, сам Фуше от этого шага, все же, ничего не выиграл: нападки на него ультрароялистов, не желавших простить ему его революционного прошлого, понудят Людовика XVIII убрать из своего окружении человека, «обагрившего свои руки» кровью его родственника Людовика XVI. Гения сыска переместят в сентябре 1815 г. на пост французского посланника в Дрездене. Здесь его настигнет декрет от 6 января 1816 г. об изгнании из Франции цареубийц. Фуше потеряет своё место и уедет в Австрию, где получит гражданство и проведет конец жизни. Он умрет на чужбине – в Триесте – за несколько месяцев до смерти человека, сказавшего на о-ве Святой Елены: «Мне, конечно, нужно было приказать повесить Фуше, когда я мог это сделать. Теперь же я оставляю это дело Бурбонам!» Трижды кавалер орд. Почетного легиона (Легионер – 2.10.1803 г., Великий офицер – 14.06.1804 г. и Большой орёл – 2.02.1805 г.) скончается в 61 год, оставив своим сыновьям Атанасу и Жозефу-Либерте огромное состояние – 14 млн. франков.

…Кстати, изданные в 4 томах в Париже 1828—1829 «Mémoires de Joseph F., duc d’Otrante» – не подлинны; Фуше действительно написал мемуары, но они до сих пор не опубликованы и судьба их неизвестна. В последние годы жизни он написал, с целью оправдания, несколько политических памфлетов, представляющих мало интереса, из-за имеющихся в них фактологических ошибок…

Более того, значительная литература, специально посвящённая Фуше ещё при его жизни и в первое время после его смерти, представляет собой ряд памфлетов, в основном крайне враждебных ему и тоже часто страдающих сильными преувеличениями и искажениями действительности…

Глава 4. Ошибка генерала Заборовского или Перст Судьбы либо всего-навсего – «фэнтэзи а-ля рюсс»?

В июле 1789 г. во Франции ударила молния (народ взял Бастилию!), громыхнул гром (началась революция!), но эти кардинальные потрясения никак не сказались на карьере (все еще!) младшего лейтенанта Наполеона, а значит и на его очень скромном бюджете – 4 доллара и 45 центов (разумеется, в весьма условном современном эквиваленте) в неделю. В письме к матери он откровенно пишет: «У меня нет других доходов, кроме жалованья». Не чаще одного-двух раз в день он посещал трактир. Его трапеза была, по-прежнему, более чем скромна: все те же, стакан молока и кусок хлеба. Он приучил себя довольствоваться одним лишь грубым хлебом еще в детстве! Отправляясь тогда в школу с маминой сладкой булочкой на обед, он регулярно обменивал ее на… грубый казарменный хлеб у солдат из французского гарнизона Корсики. На выговор матери, что он использует ее материнскую еду не по назначению, последовал по-армейски категорично-лаконичный ответ: «Я должен приучить себя есть этот хлеб – ведь когда-нибудь я непременно стану солдатом!» Он отказывал себе во всем: со времени отрочества бедность шла за ним по пятам.

Не раз он делал попытки покончить с ней…

…Рассказывали, что якобы одним промозглым зимним вечером 1788/89 (?) г. в двери русской военной миссии в Ливорно (?) постучался юный поручик (младший лейтенант), без гроша в кармане, в обшарпанном, местами протертом мундире и дырявых мокрых ботфортах.

Услышав о наборе, Наполеон подал прошение о готовности служить российской императрице, но с обязательным сохранением за ним чина поручика. Вскоре из походной канцелярии Заборовского он получил лаконичный отказ. С превеликим трудом Наполеон добился, чтобы его принял глава русской военной миссии.

Могущественная Россия в то время вела очередную войну с Турцией, и командующий ее экспедиционным корпусом генерал Заборовский приехал в Ливорно, чтобы набрать наемников-волонтеров, – благо в ту пору в Средиземноморье их было множество. Предпочтение отдавалось иностранным офицерам, прошедшим хорошую боевую выучку. Однако всех их зачисляли в русский корпус с понижением в чине.

Пройдя в залу, Наполеон почтительно остановился у высоких резных дверей. Из его хлюпающих ботфортов тотчас же натекла на натертый до зеркального блеска паркет грязноватая лужица. В жарко натопленном помещении были зажжены все канделябры и люстры, свет которых переливался и множился в массивном столовом серебре и тяжелом богемском хрустале.

Русский генерал сидел за огромным столом один, без парика, в ярком восточном халате, из-под которого выбивалась молочная пена тончайших бельгийских кружев, и ел с изящного серебряного ножа большую, исходившую медовым соком грушу. Несколько других, таких же больших и сочных, золотились в стоящей перед ним хрустальной вазе. В эту пору даже здесь, на юге, груши были редкостью. Но таких великолепных, почти прозрачных, наполненных живым загустевшим соком плодов Наполеону видеть не приходилось. Вечно голодный лейтенант чувствовал, что у него засосало под ложечкой от одного только вида благоухающих зноем плодов… Неимоверным усилием воли он взял в себя в руки и связно и упрямо изложил свое прежнее прошение.

Окинув величественным взглядом многоопытного вельможи щуплую, невысокую фигуру французского волонтера, Заборовский презрительно процедил сквозь зубы: «Подпоручика я тебе дам, а более – уж не взыщи. Ибо достоинств твоих покуда я не ведаю. Вижу лишь, что строптив ты не в меру! Чином подпоручика армии Ее Величества императрицы российской Екатерины Алексеевны гнушаться тебе, мусью, резону нет! За честь посчитать должон! За честь!» И генерал всецело занялся надрезанной грушей, золотистый сок которой ленивой тягуче-сладкой струйкою сползал к кружевной манжете его великолепного халата…

Поняв, что аудиенция окончена, маленький корсиканец раздраженно повернулся на каблуках, и, оставляя на сияющем паркете грязные следы от мокрых стоптанных ботфорт, стремительно вышел из залы.

Поостыв на холодном ливорнском дожде и помыкавшись какое-то время в тоске и безденежье, Наполеон решил еще раз попытать счастья на русской службе. Он подал прошение прежнего содержания, но на имя другого начальника. И опять получил твердый отказ.

Если, конечно, верить всей этой истории, не имеющей ни единого конкретного документального свидетельства, то этого фиаско Наполеон не забывал никогда.

Спустя почти двадцать лет, отправляя в 1807 году в Петербург к российскому императору, внуку Екатерины Великой, Александру I полномочным послом утонченного гурмана и эстета, своего обер-шталмейстера, дивизионного генерала Армана де Коленкура и давая подробнейшие инструкции, французский император, вроде бы не преминул подчеркнуть: «Поразите русских неслыханной роскошью, Арман! Ваша кухня должна быть самой изысканной и шикарной в Петербурге! Никогда не жалейте денег на фрукты! И пусть о грушах на вашем столе ходят легенды! Вы слышите, легенды!» Вышколенный дипломат Коленкур про себя удивился: «Почему именно о грушах!?», – но, прекрасно зная крутой характер своего императора, предпочел не уточнять и выполнить императорское повеление неукоснительно.

Слава о кухне французского посольства загремела на весь Петербург. Повара Коленкура, чародея кулинарного искусства Тардифа, воспел позднее сам Пушкин. Груши для посольских приемов и раутов в любое время года станут выписывать из далекой Персии по баснословной цене – по сто рублей за штуку! Впрочем, годовой бюджет французского посольства позволял Коленкуру сорить деньгами: 800 тыс. франков «плюс» еще 200 тыс. на «непредвиденные расходы».

Толкам и пересудам среди пораженных петербуржцев не было предела. Истинную причину такого расточительства знал только один человек… некогда нищий и полуголодный лейтенант ди Буонапарте…

Вполне возможно, что вся эта кулинарная история – банальный исторический анекдот, которых так много вокруг замечательных исторических персонажей!? В тоже время, не исключено, что это – быль, в которой есть хоть какая-то доля истины, суть которой сегодня спустя пару веков определить архисложно…

…Между прочим, спустя годы, когда в разговоре с уже ставшим императором Франции Наполеоном один молодой офицер посетовал, что он уже четыре года пребывает в одном чине и никак не дождется повышения, то получил от него исчерпывающий ответ: «Я пробыл в лейтенантах без малого семь лет, но как видите, это никак не помешало моему продвижению!»…

Рассказывали, что после фиаско с наймом в российскую армию времен Екатерины II, Бонапарт пытался определиться к ее исконным врагам – туркам, либо наоборот, сначала была «турецкая» попытка, а потом – «русская». Но и тут, что-то не сложилось. (Впрочем, повторимся, что конкретных документов по этим «суетливым телодвижениям» младшего лейтенанта Бонапарта нет, а сам он это не подтверждал.)

…Впрочем, с Востоком у него почему-то всегда не складывалось, вспомним хотя бы его полулегендарный Египетский поход, из которого он чудом унес ноги, да и из «скифской» России в конце 1812 г. он тоже выскочил «не при параде»! Более того, тогда это уже было началом конца его фантастической эпопеи! Но все это будет потом, а пока…

Глава 5. «Я человек!»

А пока жестоко страдая от неудач и унижения, Наполеон превратился в нелюдимого отшельника. Он чурался сверстников – молодых дворянчиков, привыкших беззаботно сорить деньгами и ищущих развлечений. Когда кто-то из жалости предлагал ему денег взаймы, он гордо отказывался, ссылаясь на то, что его семья слишком бедна, чтобы он мог позволить себе «пустые развлечения». «Маленький корсиканец» как-то незаметно сумел поставить себя так, что заставил смолкнуть насмешников. Хотя он был невысок и не отличался большой физической силой, он умел «показывать зубы», и его предпочитали обходить стороной.

…Между прочим, современные историки склоняются к тому, что легенда преуменьшила его рост во взрослом возрасте. Ведь почти до 30 лет он оставался настолько худощавым и поджарым, что он казался меньше ростом, чем был на самом деле, особенно, когда оказывался среди рослых военных, в частности, среди его генералитета было полно видных и статных мужиков. Исследования показали, что его рост был не меньше 169 см, но и не больше 170 см (французский историк Артюр Леви уточняет вплоть до 1 м 68 см и 7 мм), что по тем времена было весьма типично для средне рослого человека…

Рассказывали, что еще в 1782 г. в Бриеннском военном училище, когда ему было двенадцать лет, в ответ на сердитое восклицание преподавателя: «Кто вы такой, чтобы разговаривать со мной в таком тоне!?» – Наполеон с важностью и достоинством ответил: «Я человек!» Наставник рассвирепел и попытался силой поставить строптивца на колени, но тот, вырываясь, сквозь слезы твердил: «На коленях можно стоять только… перед Богом!» Сцена насилия закончилась благополучно: на шум борьбы прибежали другие учителя и отбили подростка у потерявшего над собой контроль преподавателя.

При кажущейся хрупкости этот молодой офицер обладал, помимо природных способностей, еще двумя качествами, оказавшимися весьма важными, – необыкновенной работоспособностью и исключительной выносливостью.

С юных лет Наполеон приучил себя мало спать.

Вот и в бытность лейтенантом в Оксонне, экономя на свечах, он ложился в десять часов вечера, вставал не позднее четырех часов утра и сразу же принимался за самообразование (он очень много читал, в том числе специальной литературы), а затем всегда в срок выходил на службу. Разумно считая, что офицер должен уметь выполнять на службе все, что делает любой солдат, начиная с запряжки лошадей, он блестяще справлялся с любой служебной обязанностью простого солдата и артиллериста, в том числе. Никто лучше него не мог закрепить лафет или поработать банником после выстрела. Во время учений, а позже в походах Наполеон шел пешком вместе с солдатами под палящими лучами солнца или пронзительным ветром, являя образец выносливости. Он умел тянуть лямку вместе со всеми. Не зря он очень быстро стал кумиром солдат…

Рассказывали, что он обладал почти гипнотической властью над всеми, кто с ним встречался. Невозможно было сопротивляться обаянию его очень редко моргающих, больших серо-стальных глаз: они были всевидящие, всезнающие и вместе с тем почти лишенные всякого выражения. Даже закаленные в боях генералы и маршалы признавались в том, что их охватывало чувство беспомощности в присутствии Наполеона. Он прекрасно знал силу своей личности и всегда вполне обдуманно ею пользовался: одного только проницательного взгляда его серых глаз было достаточно, чтобы поработить человека. Его способность сосредотачиваться была невероятной, и тем не менее, он мог переключаться с одного предмета на другой без малейшего затруднения. Однажды он весьма образно сказал о своих умственных способностях: «Различные предметы и различные дела уложены у меня в голове, как в комоде. Когда мне нужно перейти к другому предмету, я просто задвигаю этот ящичек и выдвигаю нужный. А если я хочу спать? Я просто закрываю все ящики – и я уже сплю». И действительно у него была счастливая способность спать урывками в спокойные минуты дня – даже среди грохота знаменитой битвы при Ваграме, отдав все необходимые распоряжения, он, если конечно, верить очевидцам, растянулся на медвежьей шкуре для короткого сна. При необходимости он мог работать несколько дней подряд, почти не отдыхая. Известно, что когда он готовился к Ваграму, то работал три дня и три ночи без перерыва…

В Оксонне он жил на улице Вобан, неподалеку от Ломбара, профессора математики, у которого брал уроки, очень скромно обедая в три часа дня в семье Омон, жившей в доме напротив. Тогда же Бонапарт познакомился с двумя выдающимися в будущем военачальниками: лейтенантом Мареско – потом генералом-инженером, и своим командиром, капитаном Гассенди – затем дивизионным генералом артиллерии.

…Сослуживец Бонапарта по артполку в Оксонне, один из самых высокообразованных и талантливых военных инженеров наполеоновской эпохи, дивизионный генерал (19 марта 1808 г.), граф Империи (19 марта 1808 г.), маркиз де Мареско (31 июля 1817 г.), Арман Самюэль де Мареско (1 марта 1758, Тур – 25 декабря 1832, Вандом),образование получил в Колледже Ла Флеш (College de La Fleche), Мезьерском военно-инженерном училище и Военной школе Парижа (Ecole militaire de Paris), 13 января 1784 г. выпущен лейтенантом инженерного корпуса. Участвовал в Революционных войнах на севере Франции. В чине капитана находился в Лилле. 29 апреля 1792 г. присутствовал при мятеже солдат гарнизона, в ходе которого был убит генерал Теобальд Диллон и ранены его адъютанты Пьер Дюпон де л, Этани и Пьер-Антуан Дюпон-Шомон. Участвовал в подготовке города к обороне и в октябре 1792 г. был ранен во время вражеской бомбардировки. Отличился при осаде Антверпена, капитулировавшего 29 ноября 1792 г. После поражения 18 марта 1793 г. при Неервиндене отступил вместе с армией к северной границе, отказался дезертировать вместе с генералом Шарлем-Франсуа Дюмурье и возвратился в Лилль. Затем был командирован к армии, осаждавшей Тулон, и здесь созданием батальона рабочих положил начало сапёрным войскам, был ранен и одним из первых ворвался в Большой редут, обороняемый англичанами. Там же Мареско коротко познакомился с Наполеоном, тогда артиллерийским капитаном/майором (?). В 1794 г. Мареско участвовал в обороне Мобежа, затем в осаде Шарлеруа. После взятия Шарлеруа за успешные действия против крепости Ландреси, Мареско был произведён в полковники, за осады Кенуа, Валансьенна и Конде – в бригадные, а за взятие Маастрихта – в дивизионные генералы, т.е стал див. генералом, все же, раньше Бонапарта. В 1795 г. Мареско находился при армии в Восточных Пиренеях, где разрушил форт Фуэнтаррабию. В 1796 г. Мареско участвовал в обороне крепости Ландау, в 1799 г. был назначен комендантом Майнца. Став Первым консулом, Бонапарт назначил Мареско командующим инженерами Резервной Армии. Мареско сопровождал Наполеона в его Втором походе в Италию (в 1800 г.) и командовал инженерными войсками при переходе через альпийский перевал Большой Сен-Бернар, занимал форт Бард. После победы при Маренго, Мареско руководил возведением укреплений в Бельгии и 2 февраля 1805 г. был награждён орд. Почётного легиона. С 6 июля 1804 г. по 4 сентября 1808 г. он – первый генеральный инспектор инженеров Великой армии. В австро-русской кампании 1805 г. Мареско командовал инженерными войсками действующей армии и принимал участие в генеральном сражении при Аустерлице. В 1808 г., инспектируя крепости Пиренейской линии и занятые французами в Испании и находясь при корпусе генерала Дюпона, Мареско после неудачного дела при Байленне подписал капитуляцию. После возвращения на родину был подвергнут Бонапартом как второй после Дюпона виновник Байленнской катастрофы опале, лишён всех званий, чинов и орденов, провёл три года (до 1812 г.), в заключении, после чего до восшествия на французский престол Бурбонов оставался в ссылке в Туре. Людовик XVIII вернул Мареско все прежние чины и отличия вместе с должностью генерал-инспектора инженерной части и назначил начальником 20-й дивизии. За разработку проекта обороны французских границ Мареско был награждён орд. Св. Людовика и званием маркиза и пэра. Во время «Ста дней» Мареско не пошёл на службу к Наполеону, однако при возвращении Бурбонов был отправлен в отставку, став историком и писателем. Объявленный Бонапартом одним из «крайних» в Байленнской капитуляции, маркиз Арман Самюэль де Мареско, кавалер Высшего Креста Почётного Легиона (2 февраля 1805 г.), которого Бонапарт поостыв после Байленнского позора называл «честным человеком, предпочитавшим позор… славной смерти», умер в 74 года в замке Шалэ, спустя почти четверть века после Байленнского фиаско, прослужив в армии лишь 24 года (за этот же срок он стал дивизионным генералом), но его имя, высечено под Триумфальной аркой. Мареско написал много сочинений по военной истории и фортификации, среди которых наиболее известными являются: «Relation des sièges, soutenus ju faits par les armèes françaises depu’s 1792», Paris, 1806; «Mémoire sur l’emploi des bouches à fer, pour lancer des grenades en grande quantité» в «Collectoin de l’Institut, II, Paris, 1799; «Mémoire sur la fortification souterraine» в «Journal de l’ecole politechn.», IV, Paris, 1802…

…Один из командиров лейтенанта Наполеона Бонапарта по артиллерийскому полку в Оксонне, дивизионный генерал-артиллерист (20 сентября 1805 г.), граф Империи (9 декабря 1809 г.) Жан-Жак Базилья (е) н де Гассанди/Гассенди (18 декабря 1748, Шантерсье, провинция Прованс – 14 декабря 1828, Нюи-Сен-Жорж, департамент Кот-д’Ор) был сыном Жана-Гаспара Гассана – представителя от духовенства в Генеральных штатах 1789 г. (адвоката Парламента Экса?), образование получил в Артиллерийской школе, затем в феврале 1767 г. вступил аспирантом в Королевский артиллерийский корпус, 9 мая 1768 г. – младший лейтенант, 3 июня 1779 г. – капитан в артиллерийском полку Ла-Фер. Здесь под его началом проходил службу и молодой лейтенант Бонапарт. 8 марта 1793 г. произведён в командиры батальона, с июня 1793 г. занимал должность заместителя начальника артиллерии Армии Восточных Пиренеев. При осаде Тулона, с 5 сентября 1793 г., возглавлял артиллерийские экипажи. После взятия города – начальник артиллерийского парка Итальянской армии (29 декабря 1793 г.). 19 февраля 1794 г. был отстранён от должности и арестован как аристократ, в 1795 г. вышел на свободу и 3 марта 1796 г. произведён в командиры бригады. 9 января 1798 г. – командующий артиллерийского парка Английской армии. 17 марта 1799 г. произведён в бригадные генералы. 8 марта 1800 г. получил должность командующего артиллерийским парком Резервной армии в Дижоне, участвовал в переходе через Сен-Бернар и в сражении при Маренго. С августа 1801 г. по 5 апреля 1813 г. возглавлял 6-е подразделение Военного министерства, ответственное за артиллерию и инженерные войска. Он считал 8-ми фунтовку Грибоваля лучше, чем новая 6-ти фунтовка (примечательно, что обе были хороши: каждая по-своему) и всячески противился принятию последней на вооружение, но безуспешно: его «коллега по специальности» и бывший подчиненный по Оксонну – император Франции Наполеон Бонапарт – его не поддержал. 21 февраля 1802 г. – комендант артиллерийской школы в Оксонне, 25 августа 1803 г. вышел в отставку. 4 марта 1805 г. вернулся к активной службе, с назначением на должность генерального инспектора артиллерии и 20 сентября 1805 г. произведён в дивизионные генералы. 18 февраля 1806 г. вошёл в состав Государственного совета. 5 апреля 1813 г. получил престижную должность сенатора, 2 июня 1813 г. окончательно вышел в отставку с военной службы. Этот опытный офицер отличался не только завидными организаторскими способностями, но был одновременно и крупным учёным. Автор нескольких работ по артиллерии. А его двухтомный труд «Справочник для офицеров французской артиллерии» («Aide-Memoires a l, usage des officiers du corps-royal d, artillerie de France, attaches au service de terre», 1789 год. Metz) стал настольной книгой для всех европейских артиллеристов и выдержал несколько переизданий. При Первой Реставрации присоединился к Бурбонами. 4 июня 1814 г. награждён титулом пэра Франции, подтверждённым Наполеоном 2 июня 1815 года во время «Ста дней». После Второй Реставрации исключён из списка пэров и восстановлен только 22 ноября 1819 г. Умер трижды кавалер орд. Почетного легиона (Легионер – 11 декабря 1803 г., Коммандан – 14 июня 1804 г. и Великий офицер – 30 июня 1811 г.) в возрасте 79 (не дожил до 80 лет всего лишь 4 дня!) и 46 из них он отдал армии, пройдя путь от мл. лейтенанта (9 мая 1768 г.) до див. генерала (20 сентября 1805 г.) за 37 лет…

Чрезмерная загруженность работой и скудность питания привели к болезни (малокровию) и необходимости взять очередной отпуск на родину, который он и получил то ли в августе, то ли в сентября (данные разнятся) 1789 г. Здесь он (по некоторым данным) пробыл следующие восемнадцать месяцев и вместе со своими братьями втянулся в местную политическую борьбу на стороне революционных сил. В Оксонн он вернулся только в январе/феврале (данные разнятся) 1791 г., причем, вместе с младшим 13-летним братом Луи, которого он забрал, чтобы хоть как-то облегчить участь своей матери, оставшейся с тремя дочерьми и сыном Жеромом. Им вдвоем приходилось существовать на очень скудное жалованье лейтенанта 2-й степени: 920 ливров в год или 93 ливра – в месяц. Спустя 20 лет он с горечью вспоминал Коленкуру свое полуголодное лейтенантство: «Этого Луи я воспитал на свое жалованье лейтенанта, Бог знает ценой каких лишений! Знаете ли вы, как я существовал? Моей ноги никогда не было ни в кафе, ни в обществе, я ел сухой хлеб и чистил сам свою одежду, чтобы ее дольше сохранить». Время свободное от службы и занятий, он употреблял на уроки с Луи.

…Кстати сказать, после французской революции 1789 года он мудро откажется от дворянской приставки ди и станет подписываться только на французский лад – Бонапарт – очень скоро эту звучную фамилию будут повторят по всей Европе от мала до велика…

В мае/июне (данные разнятся) 1791 г. Наполеон, произведенный в апреле того года в лейтенанты 1-й степени (со старшинством с 1 апреля) 4-го артполка, вместе с Луи возвращается в Валанс, куда его перевели по службе.

…Кстати сказать, именно в Валансе Бонапарт вступил в якобинский клуб и заявил себя неистовым республиканцем. В ту пору он говорил такие слова: «В Европе остается очень мало королей, которые не заслуживают быть низложенными». Пройдут годы и из убежденного республиканца Наполеон превратится в императора и властелина почти всей Европы…

Наполеон по-прежнему испытывает нужду и недостаток в деньгах, как и в Оксонне. Он вынужден держаться в стороне от приемов и празднеств. Заботы, посвященные воспитанию его брата Луи, оставляют ему мало времени для удовольствий. Им приходится вдвоем жить на его скудное лейтенантское жалованье: появляться в салонах он может себе позволить крайне редко.

А ведь там было на кого полюбоваться, о чем помечтать и даже распалиться-возбудиться… и «все остальное»!

Глава 6. Амур – дело тонкое или парижские «королевы красоты» – пардон, «горизонталки», так сказать…

Рассказывали, что в юности и ранней молодости Наполеон сильно чурался женщин: некрасивый и неуклюжий, он не умел говорить изящные комплименты и ловко танцевать. (Он так до конца жизни и не освоит танцы, хотя потом, уже в зените славы, будет брать специально уроки у лучших танцоров Парижа!) Дамы и сами не интересовались этим малорослым и угрюмым офицериком в поношенном мундире и стоптанных сапогах, которыми он постоянно отдавливал их маленькие ножки в изящных атласных туфельках на балах и банкетах, если какая-нибудь дуреха, все же, решалась пригласить его на танец.

Попутно отметим, что Французская революция 1789 г. принесла с собой не только столь желанные для французов «Свободу! Равенство! Братство!» (Liberte, Egalitе, Fraternite), но и полное раскрепощение в моде, особенно, в женской.

…Одна из организаторов баррикад и взятия Бастилии в 1789 г., героическая темноволосая красавица, «амазонка» Анна-Жозефа Теруань де Мерикур (имя, изобретённое прессой по названию её родной деревни Маркур; настоящее имя – Анна-Жозефа Тервань) [13 августа 1762, Маркур, бывшее Льежское епископство (ныне Бельгия) – 9/23 июня 1817, Париж], ставшая олицетворением женской красоты той краткой, но бурной эпохи, своего рода «секс-символ», одевалась крайне эффектно: короткая двубортная куртка под которой была свободная нижняя рубашка (грудь ничем не стянута и находится «свободном полете»! ), укороченная свободная юбка и высокие башмаки со шнурками. Ее распушенные свободно падающие волосы были покрыты фетровой шляпой с национальной, сине-красно-белой кокардой (символы – Свободы, Равенства, Братства) и страусовыми перьями. Ее изящную талию стягивал пояс-шарф, за который она засовывала пару пистолетов; на узкой перевязи висела шпага. Прозванная «Мессалиной французской революции», Теруань стремилась доказать мужчинам, что и женщины могут принимать посильное участие в революции: рассказывали, что в ее кровати перебывали почти все (охочие до «клубнички») революционные вожаки – от Мирабо и Дантона до Камилла Демулена. Можно сказать, что революция доставляла Теруань де Мерикур огромное чувственное наслаждение. 13 мая 1793 г. её окружила толпа якобински настроенных женщин, которые раздели её донага и жестоко выпороли; лишь вмешательство Марата остановило экзекуцию. Как и многие революционеры, одна из вдохновительниц и предводительниц «похода женщин за хлебом» на Версаль 5 октября 1789 г., демоническая Теруань кончила трагически: она скончалась в 54 года много позже своей героической эпохи, сойдя с ума в сумасшедшем доме…

Возражения, естественно, были и, конечно, со стороны консервативно настроенных мужчин: прежде всего писателей, блюстителей нравственности и разного рода «теоретиков-моралистов». Эти «знатоки и поклонники женской красоты» горячо оплакивали утрату корсета на женской юбке и рьяно нападали на эротическое новинки в женской одежде – прилегающее платье из тонкой, мягкой, свободно струящейся по аппетитно округлым женским формам прозрачной муслиновой или батистовой белой ткани из Индии с сильно оголенными руками, широкими складками, разрезами на боках, глубоким вырезом на груди и перехваченное под самой грудью поясом. Первыми, «на ура», приняли новую моду молодые, стройные, хорошо сложенные, а, главное, не боявшиеся показать голое тело, женщины и девицы, как бы сказали сегодня – «барышни без комплексов».

…Кстати, еще в 1734 г. французская балерина Салле, танцуя в балете «Пигмалион и Ариадна» в легкой прозрачной юбке, без каркаса (по античному образцу), была освистана. Тогда в Париже царила мода пышных и громоздких нарядов эпохи рококо и почва для нового стиля не была готова. Но в Англии балерину принимали с восторгом. Итак, почву для новой моды подготовила Англия…

Все это по твердому убеждению «псевдо-моралистов» слишком дерзко выделяло некоторые соблазнительные анатомические особенности женской фигуры, дразня и распаляя мужское воображение. Сверх меры обнажается – возмущенно говорили они, – грудь и т. д. и т. п. «И, действительно, самые пышные прелести, – как писалось тогда в одном авторитетном печатном издании, – выставлялись женщинами напоказ без всякого стеснения».

Упреков была масса. «Как хороша была, – бубнили ханжи, – старая мода с ее обязательным корсетом в платье – охраной и защитой женского целомудрия». Вообще, «визгу и писку» было предостаточно, но сметливый слабый пол, веками жаждавший равноправия и нового образа жизни, пользуясь подвернувшимся случаем (демократическими веяниями французской революции: «Свобода! Равенство! Братство!»), мгновенно сориентировался. Он вообразил себя подобным античным Аспазиям и Венерам, раскрепостился, выставив напоказ свои прелести, те самые, на которые столь падки мужчины всех времен и народов. Рассказывали, что началось все с прохода (прогулки) скандально известной Фортуне Гамелен по Елисейским полям с обнаженной грудью, что вызвало невероятный восторг у всех имевших счастье лицезреть это «эротическое шоу» мужчин.

Так возник культ обнаженного тела!

Никогда ранее женщины не позволяли себе столь откровенных костюмов!

…Кстати, французская революция не принесла женщинам каких-либо значительных прав, если, конечно, не считать введения права на развод. Мечта о женском равноправии оказалась неосуществимой: ее пришлось отложить примерно на сто лет. (А на самом деле – до конца ХХ века, когда в 80-е гг. в западном обществе сложились такие социально-экономические расклады, что женщины смогли сами себя финансово обеспечивать и почти не зависеть от прихоти мужчин!) Поэтому сметливый слабый пол постарался взять реванш во внешнем облике. И надо признать это ему удалось сполна!..

Поскольку женщины решительно отказались не только от всяких громоздких каркасов и подкладок в верхней одежде, но как бы за одно кокетливо сняли с себя и… нижнюю – довольствуясь под новомодным платьем либо плотно облегающим трико телесного цвета (типа современного балетного трико или боди) либо вовсе обходясь без него, то мужчинам осталось лишь с удовольствием заглядываться, а ханжам – удрученно скрипеть по поводу совершенного падения нравов. Дамы, особенно те, которым было что показать, стремятся носить обновку на голое тело. Мода, как известно, редко когда относилась серьезно к голосам блюстителей нравственности! Тем более, теперь, после таких перемен, что свершились во французском обществе в 1789 году!

Теперь решительно выступает на передний план то, что раньше расценивалось, как пренебрежение к требованиям приличий. Парижские острословы смеялись, что парижанкам достаточно одной только рубашки, чтобы быть одетыми по моде. Нагота сделалась любимой модой дам. Врачи напрасно твердили, что климат Франции не так тепл и мягок, чтобы так «раскрепощаться». В угоду новой моде принесено много жертв. Парижские газеты чуть ли не ежедневно омрачались траурными хрониками: «Госпожа де Ноэль умерла после бала, в девятнадцать лет, мадемуазель де Жюинье – в восемнадцать, м-ль Шапталь – в шестнадцать!» По некоторым данным, за несколько лет господства этой экстравагантной моды умерло женщин больше, чем за предшествовавшие 40 лет! Посетители Монмартрского кладбища могли убедиться в этом – множество молодых женщин, едва достигших 20-летнего возраста, стало жертвой моды «а-ля соваж» (по-франц. a la sauvage – «нагой»; самое легкое платье весило… 200 грамм!) и умерло от простуды легких (чахотки) либо, пардон, из-за отсутствия нижнего белья «женских болезней», подобно «розам, погибшим, не успев расцвести».

Если мужчины зимой предусмотрительно закутывались в теплые верхние одежды, то женщины, несмотря на категорические протесты врачей, желая казаться соблазнительными «нимфами», даже в холода решительно ходили в явно не подходящих к центральноевропейскому климату «античных» одеяниях. В ответ на упреки в легкомысленном поведение, они жеманно отвечали: «Форс, мороза не боится!» В редких случаях они прикрывались красным, голубым, бирюзовым либо светло-коричневым шарфом или таких же цветов шалью, перекрещенными на груди и завязанными сзади. Чаще всего заболевание настигало даму, когда она разгоряченная танцами полунагая покидала бал. Дело дошло до того, что «Модный журнал для дам» за 1801 год утверждал: «Нельзя быть модницей, не имея экипажа!» Иностранцы приходили в ужас от смелости парижских модниц: туалеты, в которых они щеголяли, считались ими самыми сдержанными и элегантными, но 100 лет назад подобное не разрешалось даже «вечным труженицам любовного фронта» – «ночным бабочкам» (пардон, проституткам)!

Спустя годы, в популярном журнале мод за 1812 год по этому курьезному поводу писалось: «Ваши матери позволяли себе намного больше, чем легкий намек на существование у них груди!» Особо популярный воздушный и прозрачный «костюм Психеи» был так глубоко вырезан спереди и сзади, что грудь была прикрыта не более чем на три пальца, талия при этом располагалась непосредственно под грудью.

Платье француженок, по сути, было ни чем иным, как муслиновой или тонкой батистовой либо кисейной длинной, иногда не сшитой по бокам, рубашкой («шмизом») (по-франц. shemise), с глубоким округлым декольте, короткими рукавами либо вовсе без них и поясом, перемещенным под самую грудь. По форме и покрою шмиз шился в подражание хитону (тунике) античных женщин. Кокетливые парижанки подкладывали сзади под юбку подушечку, чтобы подол аппетитно изгибался назад. Это платье украшалось многочисленными воланами лишь на рукавах и по нижнему краю юбки. Платья-шмиз разделялись на бальные, прогулочные (или, как тогда говорили, променадные) и домашние. Кроме того, платья для женщин среднего возраста делали из более плотных, тяжелых тканей, в то время как для молодых использовали тонкие и прозрачные материи.

Простота покроя и ткани делала эту моду доступной большинству горожанок. С помощью дерзкого шмиза революционно настроенные дамы выражали свои патриотические чувства.

Скептики лишь качали головами, когда при свете горящих ламп они видели танцующих дам с прическами а-ля Диана или а-ля Психея, с обнаженными руками, откровенно дерзкими декольте, в полупрозрачных античных туалетах, волнообразные движения которых «обнаруживали все их сокровища».

…Кстати, о декольте! В отсутствии корсета, приподнимавшего и оптически увеличивающего бюст (подобного современному бюстгальтеру с эффектом «push up»), женщинам пришлось довольствоваться либо тем, чем каждую из них наградила в этой части тела природа, либо носить очень модный тогда, только что изобретенный искусственный бюст, имитировавший природную грудь во всей ее свежести и красоте. Сначала он делался из воска, потом из кожи телесного цвета с нарисованными жилками. Особая пружина позволяла искусственному бюсту ритмично вздыматься и опускаться. Подобные шедевры воспроизводили иллюзию настоящей груди, пользовались огромной популярностью и стоили очень дорого. Как и поддельные икры, эта «женская прелесть» продавалась открыто, красуясь на витринах модных магазинов. Для поддержания бюста (своего или накладного) в приподнятом положении использовался широкий пояс. Его отсутствие говорило о том, что даме нечего поддерживать…

Дальнейшее развитие шмиза (появление разреза – сначала от бедра, потом – от талии, а затем и сзади) только оправдывало худшие опасения скептиков. Мода стала еще более фривольной, по истине «нагой» («дикой») или модой а-ля соваж. Никогда еще декольте не было так откровенно, как в это славное время: грудь открывалась все больше и больше – ниже ареол (околососковых полукружий); закрытое платье стало называться «лицемерным», а те части тела, которые были прикрыты, считались некрасивыми; руки закрытые до локтя, постепенно обнажались до плеча, в конце концов, у некоторых дам рукава совершенно исчезли. Наиболее «продвинутые» француженки (повторимся!) стали надевать шмиз на голое тело, которое просвечивало сквозь прозрачную, легкую ткань, дразня мужской взор. И, как писал один изумленный современник, «два резервуара материнства были хорошо видны сквозь это новомодное платье и приводили в неописуемый восторг мужчин», у которых начинали чесаться и потеть ладони рук. Лишь в очень прохладную погоду некоторые дамочки томно прикрывали свое выразительное декольте прозрачными косынками – «фишу», которые кокетливо завязывались на бантики спереди или сзади – высоко на талии. В последнем случае, сославшись на то, что «ей душно» дама могла томно попросить кавалера распустить… бантик.

…Между прочим, шмиз долго будет господствовать в моде: он переживет и Французскую революцию, и Конвент, и Директорию; он исчезнет только в эпоху наполеоновской империи, и еще долго останется в пользовании, но уже как… неглиже (франц. neglige – небрежный), легкое и удобное домашнее или утреннее одеяние. Этот интимный вид одежды непосредственно связан с мадам де Помпадур – легендарной фавориткой Людовик XV середины XVIII в. Каждая дама непременно душила его изысканными духами. Неглиже времен Помпадур было до того изыскано, что стало предметом гордости дам. К примеру, декольте делалось столь низким, что позволяло видеть и нижнюю рубашку с тончайшей кружевной оторочкой, кокетливыми рюшами, лентами и вышивкой и не стесненный корсетом, почти весь бюст, включая соски, которые эротичности ради подкрашивались согласно запросам дамы и «подмораживались» льдом. Уже тогда дамская нижняя одежда становилась все эротичней, все сексуальней, по истине превращаясь в «орудие мирового соблазна». (А Париж – «столицей мирового соблазна»! ) Поздно начинавшееся утро – оно называлось на светском языке XVIII века «молодость дня» – изнеженные, утонченные дамы встречали исключительно в неглиже. Нарочитая небрежность, интимность неглиже проникала в каждодневный костюм той эпохи, привнося особый шарм и настроение. В кокетливом неглиже с максимально глубоким декольте начали появляться на прогулках, мотивируя это «дурным настроением или плохим самочувствием, включая традиционное… „у меня голова болит!“». Стремление к интимности проникало повсюду…

Богато присборенная юбка-шмиз спереди грациозно придерживалась рукой, так что ножка в тонком чулке телесного или белого цвета со стрелками, обутая по последней моде в едва заметную плоскую светлую туфельку без каблуков, но с бантом типа античной сандалии, с завязками украшенными драгоценными камнями крест-накрест вокруг икр (каблуки снова войдут в моду лишь в середине XIX века), дразняще обнажалась высоко над щиколоткой. По тем временам это была невиданная смелость! Открытые спереди сандалии, позволяли некоторым модницам украшать бриллиантовыми перстнями даже пальчики ног. Благодаря мягким плоским туфлям, очень похожим на бальные, походка женщин стала очень плавной, что считалось необходимым признаком хорошего тона. При этом подошва была столь тоненькой и узенькой, что при малейшей сырости, дамы не могли ходить пешком. Недаром ходившая в то время поговорка «нельзя быть модницей, не имея экипажа», очень подходила и на этот случай жизни.

Все в женском костюме было направлено на обрисовывание формы тела. Прозрачная батистовая рубашка позволяла видеть всю ногу, украшенную над коленом золотыми обручами. Именно эти легкие покровы возбуждают мужское воображение; именно под ними формы женского тела кажутся такими привлекательными и они вспоминают о своем первейшем природном предназначении… делать себе подобных!

Если у женщины не видно было сложения ног от туфель до ягодиц, то говорили, что она не умеет одеваться. Когда дама шла, платье, подобранное спереди и позади гладко обтянутое, показывало всю игру ягодиц (пардон, «нижнего бюста») и мускулов ее ног при каждом шаге. Недаром «Московский Меркурий» писал в те дни: «Ни один уважающий себя кавалер уже не говорит о красоте плеч или грудей; кто желает оказать даме учтивость, тот хвалит форму ее нижнего бюста…»

В конце концов, каждая женщина стала одеваться так, как ей хотелось. Выдумывались все новые и новые костюмы, и никто не был стеснен модными законами.

Узкие прямые платья, особенно из тонких тканей, не допускали внутренних карманов, и поэтому вошли в моду дамские сумочки для туалетных мелочей. Сначала для туалетных принадлежностей использовались сумочки в виде полевой офицерской сумки «сарбеташ» и их подвешивали сбоку на специальной перевязи, а затем появились дамские сумочки в виде корзиночки или мешочка на длинном шелковом шнуре. На латыни – это «reticule» – «ретикюль», т.е. «плетеная сетка».

…Кстати, в насмешку над модницами, эти сумочки прозвали «ридикюли» (т.е. «смешные»). С тех пор это название вошло в обиход в XIX в. во всех европейских странах. Сейчас слово ридикюль носит немного ироничный, смешной оттенок, это нам напоминает о старомодности. Внедрению ридикюля в моду способствовали два обстоятельства. Одно – отсутствие карманов на «античных» нарядах – привело к тому, что вспомнили: в XV в. при бургундском дворе носили кожаные мешочки для денег. Другая причина заключалась в том, что дамы занимались рукоделием и носили его повсюду за собой. Мешочки для рукоделия, как известно, ввела в употребление маркиза де Помпадур в середине XVIII в. В начале XIX в. модницы надевали шнур от ридикюля на руку…

«Нагая» мода хотя и экономила на материале, но стоила немало: цена красивого модного туалета колебалась от 6 до 8 тыс. франков. Еще дороже стоило увлечение драгоценностями (особо популярен сердолик): множество колец на руках и… ногах, эластичные браслеты с жемчугом на левой руке, широкие кольца в ушах и жемчужные бусы. Последние были в большом почете; их тщательно подбирали под цвет платья. При голубом – непременно надевали голубые бусы из ляпис-лазури. Популярностью пользовались и змеевидные (длинные или короткие) браслеты и ожерелья; их одевали на руку, на запястье, на шею.

…Обычно день парижской модницы начинался не раньше восьми часов утра, когда красавица отправлялась в ванну в пеньюаре а-ля Галатея, после ванны за утренним горячим шоколадом она облачалась в модный передничек а-ля креолка. После шоколада дама облачалась в шмиз «столь же пригодный для верховой езды, сколь и для утренней прогулки пешком». Для обеда предназначалось три вида платья и так до позднего вечера. Причем, чем ближе к ночи, тем наряд становился все откровеннее и откровеннее – время суток обязывало… «быть во всеоружии»…

Яркими поклонницами-пропагандистками новой моды были всеми признанные парижские модницы и кокетки, несравненные мадам Рекамье и мадам Тальен, считавшиеся «красивее капитолийской Венеры» – столь идеальными у них были фигуры, прелестями которых можно было любоваться всем, благодаря смелой моде а-ля соваж. Нередко от увиденного у мужчин даже дух захватывало. Недаром ведь в модном журнале «Зеркало Парижа» писалось: «Они имеют вид выходящих из ванны, и нарочно показывают свои формы под прозрачными тканями». Мода на предельное оголение побеждала все: примеры Рекамье и Тальен, де Новаль и Ровер, де Шаторен и де Форбен и, конечно, виконтессы де Богарне оказались чересчур заразительны.

…В «скабрезно-бульварном» изложении биография одной из этих обольстительных красавиц – дочери испанского банкира и министра финансов, обосновавшегося в Бордо, Терезии Тальен (до замужества Хуаны Марии Игнасии Терезы Кабаррюс) (31 июля 1770/73, Мадрид – 15 января 1835, Шиме, Бельгия) примерно такова.

Благодаря выдающейся красоте, тонкому уму и невероятной ненасытности в постели Терезия пользовалась огромным успехом в обществе. Уже в 14 лет ее выдали замуж за Жан-Жака Деви Фонтене, последнего маркиза де Фонтене, богатого, но безобразного, причем, не он первым вскрыл «девичью шкатулку» любвеобильной испанки. Впрочем, поговаривали, что выдающиеся сексуальные запросы Терезии удовлетворить один среднестатистический мужчина никак не был в состоянии. Во втором браке он была замужем за комиссаром Конвента Жаном-Ламбером Тальеном (и при этом – любовницей одного из членов Директории – Барраса), одним из организаторов свержения Робеспьера. По приказу последнего ее сначала упекли в тюрьму Ла-Форс, затем в монастырь Кармелиток, где она и познакомилась с Жозефиной де Богарне.

Она была душой термидорианской партии и подвигла своего вечно колеблющегося мужа принять активное участие в термидорианском перевороте. Рассказывали, что находясь в тюрьме и ожидая со дня на день приговора и казни, Тереза отправила Тальену знаменитую записку, якобы повлиявшую на историю Франции: «Je meurs d’appartenir à un lâche» – «Я умираю оттого, что принадлежу трусу».

Став символом, как женственности, так и… мужественности (!) в ужасные дни Великого Террора, женщиной, положившей ему конец, она получила прозвище Богоматерь Термидора (Notre Dame de Thermidor).

После освобождения Тереза стала одной из виднейших фигур парижской общественной жизни. Её салон стал знаменитым, она возглавляла «мэрвейез» (фр. merveilleuses) – «причудниц/чудесниц» и законодательниц моды.

…Кстати, другими известными «причудницами» были мадмуазель Ланж, мадам Рекамье и Жозефина Богарне. Недаром именно об той сексуально-раскрепощенной поре говорит знаменитая английская карикатура Джеймса Гилрея «Тереза Тальен и Жозефина Богарне танцуют голыми перед Баррасом зимой 1797 г.,» (Наполеон Бонапарт подсматривает справа)…

Еще до переворота она благодаря высокому положению супруга пользовалась огромным влиянием на дела в государстве. Тереза подсовывала ему ходатайства о помилованиях, за которые бралась за определенную мзду. Поговаривали, что таким образом она смогла сколотить очень внушительное состояние. Ее помпезный салон неподалеку от Елисейских полей, несколько претенциозно названный «Хижиной», был одним из самых популярных. Именно здесь после ледяного ужаса Великого Террора все не только занимались заключением крупных контрактов на поставки в сражающиеся на фронтах революционные армии оружия, обмундирования и фуража для кавалерии, но и жаждали наслаждений, развлечений и изысканной любви.

Эта высокая, божественно сложенная испанка, с роскошной шевелюрой до пояса, очаровательной шеей, великолепными плечами, полными икрами и такой грудью, что о ней с восхищением говорил весь Париж, невероятно возбуждалась при виде мужчин, у которых в свою очередь при виде столь аппетитных форм начинали нестерпимо чесаться ладони. Иногда она смотрела на них так пристально, что люди вокруг шептались. Именно интимные связи со многими знаменитыми мужчинами той бурной эпохи вознесли ее на необычайные высоты в обществе. Вулканический темперамент Терезии еще в ранней молодости привел к тому, что еще до Революции, уже будучи замужем за «маркизом» де Фонтене, на приемах в своем модном салоне, она (по слухам) любезно предоставляла «свое семейное сокровище» любому из пожелавших ее гостей. Все они были так хорошо воспитаны, что, как свидетельствуют современники, «пользовались им с большой деликатностью». Терезия, красота которой, от интенсивных занятий любовью лишь расцветала с каждым днем, никогда не отказывала в ласках понравившемуся ей мужчине. Как писал один ее современник: «красота госпожи Тальен была столь поразительна, что все охотно целовали не только руки, но и все, что было… возможно!» Рассказывали, что наделенная от природы ненасытной натурой, она могла заниматься любовью 5 или 6 часов без остановки, постоянно оргазмируя. Ей необходимо было впасть в бессознательное состояние, чтобы почувствовать себя удовлетворенной. Очень часто одному мужчине не удавалось довести ее до этого состояния. Тогда, если верить молве, она прибегала к помощи любезного соседа, гостя или даже… прохожего. Революционные события мало повлияли на жизнь Терезии: она по-прежнему укладывала в постель всех мужчин, которых с ней знакомили и слухи о ее любовных приключениях занимали весь Париж. В апрельском номере «Скандальной хроники» за 1791 год анонимный автор писал, что «госпожа де Фонтене радостно и легко отдается всем близким друзьям дома». «Придворная и городская газета» подхватила эстафету, напечатав весьма скабрезные подробности интимной жизни Терезии, и вскоре весь Париж был в курсе «малейших движений божественно-дивных бедер сладострастной маркизы», предпочитавшей в интимных утехах позу «наездницы»… В числе ее многочисленных любовников были такие знаменитости как политики Тальен (потом ставший ее супругом) и Баррас, революционный генерал Брюн – сколь галантный, столь и неутомимый в постели, как павиан. Недаром народное остроумие дало ей еще одно прозвище «собственность правительства». Молва гласит, что вроде бы мечтал стать ее любовником (чтобы получить с помощью всесильной маркизы продвижение по службе или выгодное назначение) и один неказистый нищий армейский офицер (без должности) с итальянской фамилией ди Буонапарте!? Так ли это…

А ведь эта тонкая штучка умела очаровывать. «Она была одета в костюм амазонки из темно-синего кашемира с желтыми пуговицами, лацканы и манжеты были из алого бархата. На ее прекрасных черных кудрявых волосах кокетливо сидел чуть сдвинутый набок бархатный чепчик пурпурного цвета, отороченный мехом. Она была изумительно хороша в этом наряде!» – так о ней писала другая модница того времени герцогиня д`Абрантес – тот еще «фруктик», обычно, исключительно ехидно оценивавший «тактико-технические характеристики» своих соплеменниц. Не менее красочно описывает один из ее современников и нарядный вечерний костюм, в котором мадам Тальен посетила оперу: «Она была в белом полупрозрачном платье греческого стиля, с голубым, шитым золотом передником римского образца, завязанными сзади золотыми кистями, с красным шарфом вокруг божественной талии. Ее прелестные точеные руки, смело обнаженные до роскошных плеч, были украшены шестью бриллиантами в браслетах; ноги были обтянуты шелковым трико телесного цвета, по-детски крошечные ступни и полные икры обвиты с обеих сторон до колен бриллиантовыми пряжками, так что через прорезь мелькала нога; серьги, ожерелья, перстни, украшения на голове – все сияло камнями необычайной цены.» Бросать вызов обществу, в особенности мужскому, было ее потребностью. Именно она произвела фурор, появившись в своей ложе в опере как Диана, в античной наготе, прикрытая только тигровой шкурой.

Не любя своего мужа, Тереза терпела его только, пока он был в силе. Когда во время Директории его значение стало сильно падать, а с переворотом 18 брюмера свелось к нулю, Тереза порвала с ним и перешла на… содержание к миллионеру и банкиру Уврару. Лишь с приходом к власти Наполеона Бонапарта, с которым у нее так и не сложились интимные отношения, Терезия Тальен, перестала играть заметную роль в жизни французского общества. И это несмотря на то, что эта утонченная нимфоманка, как никакая другая дама того разгульного времени, умела привлечь к себе внимание, когда в своем костюме обходилась чуть ли ни одним лишь фиговым листком.

После переворота 18 брюмера в его пользу Наполеон запретил своей супруге Жозефине принимать г-жу Тальен – некогда бывшую Богоматерью Термидора, «собственностью правительства», Львицей Директории! «… Раньше она была славной девкой, теперь она стала отвратительно пошлой женщиной» – говорил он своей жене. Интересно, что он тогда не ограничился одной лишь Терезией, а заодно удалил из высшего общества и всех остальных обольстительных «гетер» той поры – креолку мадам Амелен, мадам де Шаторен, мадам де Форбен! У Наполеона было свое личное мнение относительно нравственности женщины, и только к одной он обнаружил слабость в этом отношении – к Жозефине. Тальен и ей подобные слишком выставлялись напоказ! В стенах Тюильри Наполеон хотел видеть только приличных в его понимании женщин, прилично одетых, чьи прекрасные формы надлежало скрывать под модными платьями. Политика Наполеона, как главы государства, особое положение, которое занимал его двор среди других европейских дворов – вот что диктовало его суровую строгость в отношении дам. Прекрасная в своей зрелой красоте Терезия, задававшая прежде тон всему Парижу во всем, а не только в моде, оказалась исключена из придворного общества.

Ей оставалось лишь рожать каждый год по ребенку своему любовнику Уврару – богатейшему армейскому поставщику и банкиру. Теперь Наполеон был хозяином положения, он уже не нуждался в тех, кто когда-то оказывал ему протекцию, тем более, что с появлением в Тюильри Львицы Директории наверняка при его дворе привились бы легкие нравы времен Директории! Кроме того, Бонапарт не любил вспоминать время, когда он – худой, с впалым бледным лицом, похожим на пергамент, как он сам говорил, с длинными волосами, ниспадающими по обеим сторонам лба на подобие «ушек спаниеля», сзади собранными в не напудренный хвостик, в поношенном генеральском мундире – был вынужден в униженной манере гадальщика по руке просить ее – Королеву Счастливой Жизни – о рекомендательном письме комиссару 17-й дивизии для выдачи ему – будущему завоевателю Европы – сукна на пошив нового генеральского сюртука, жилета и форменных брюк. Не исключено, что за его «пророчеством» в этот момент могла ехидно наблюдать со стороны томная кокетка, полная непринужденности и небрежности, генеральская вдовушка бальзаковского возраста («слабая на передок» и уже давно «пустившаяся во все тяжкие»), легкомысленно запутавшаяся в долгах, которая очень скоро милости ради выйдет за него замуж и станет императрицей Франции! Так бывает или C`est la vie…

Остаток своей жизни Терезия провела в Париже, затем в Шиме – владениях своего последнего мужа Франсуа-Жозефа-Филиппа де Рике, графа Караман, 16-го принца Шиме, скончавшись много позже своей более удачливой подруги, императрицы Жозефины – в возрасте 61 года, много позже той яркой и бурной «на всё» эпохи, активной участницей которой ей довелось быть, задавая тон во многом и в моде, в том числе…

…Под стать Терезии Тальен была и ее знаменитая подруга, модница и соперница Жюли (Жюльетта) Рекамье (1777—1849). Ее дом долго был самым модным. Любвеобильная хозяйка встречала всех гостей словами: «Хотите посмотреть мою спальню?» – и тут же вела их туда, и гости громко восхищались роскошной постелью, стоявшей на возвышении в облаке белого муслина. Современницы были потрясены откровенной гордостью, с которой Жюли демонстрировала свою красоту. «Похоже, что она думает только о себе, а остальные ее совершенно не интересуют», – записала мисс Берри. Жюли, как впрочем, и ее подруги-«светские львицы», умела шокировать. Однажды во время бала в своем доме она удалилась в спальню, разделась и легла в постель, небрежно набросив на себя муслиновые простыни, отделанные кружевами. Комната была полна мужчин, с вожделением лицезревших ее великолепное белое тело вплоть до пушистого «Венериного холмика», над уже приоткрытыми влажными от желания розово-пунцовыми «райскими вратами»…

Пройдут годы и (повторимся!) поборник патриархального, консервативного отношения к женщинам Наполеон Бонапарт, став Первым консулом Франции, запретит появляться в его дворце женщинам, у которых была не совсем безупречная репутация или, вернее, слишком бурное прошлое. Он никогда не забывал, каким огромным влиянием пользовались эти дамы – «величаемые», пардон, «горизонталками». Однажды, когда при нем кто-то случайно упомянул об этих некоронованных законодательницах как в политике, так и в модах на дамские туалеты, он дико вспылил: «Мною не будут управлять шлюхи!»

…Кстати, отнюдь не исключено, что подоплекой к таким заявлениям Наполеона могло быть и его соперничество с генералом (потом маршалом) Жан-Батист-Жюлем Бернадоттом. Этот известный бахвал и фрондер умел заводить такие знакомства, которые раздражали могущественного Первого консула, а потом и императора Франции Наполеона Бонапарта. Так, он энергично бравировал своим знакомством с такой одиозной в понимании строгого моралиста Бонапарта знаменитой француженкой той поры, как (вышеупомянутая) несравненная и очень дорогая «жрица любви» мадам Жюльетта Рекамье. Знаменитая «дегустаторша» крутых мужиков прелестная Жюльетта соглашаясь с Жерменой де Сталь, что не Бонапарт [которому она уже во времена Консулата дважды давала от ворот (вернее, своих «райских врат») поворот: сначала когда он (по слухам) пытался «зазвать» ее в свои любовницы через Фуше, потом – через сестричку Каролину, ненавидевшую «старуху» Жозефину], а именно Бернадотт, является «подлинным героем века», могла подтвердить это по «женской части». Интересно и другое: как-то не в меру разоткровенничавшийся во время сеанса «терапии» Бернадотт сдуру якобы ляпнул ей про Бонапарта такие слова: «Я не обещал ему любви, но я обещал ему лояльную поддержку и я сдержу свое слово». Таким фрондерством он лишь активизировал неприязнь со стороны Бонапарта и его соответствующую реакцию на… «нагую моду»…

А своей жене Жозефине Наполеон и вовсе иронично-зло публично бросил: «Разве вы не видите, что ваши подруги – голые?» Он, в частности, объявил, что намерен не только объединить французскую нацию, но и возродить старинные семейные традиции и запретил дамам носить «прозрачные вызывающие одежды». История сохранила то ли анекдот, то ли быль о запрещении им «нагой моды»: на одном из пышных дворцовых приемов, уже будучи императором, Наполеон заметил очень красивую молодую даму в очень смелом наряде. Он громко вызывал ее из толпы и, грозно сказал: «Мадам, вы раздеты, идите оденьтесь!» Времена, когда мадам Тальен, одна из подруг будущей супруги Наполеона Жозефины де Богарне, сидела в ложе театра вся в бриллиантах, но обнаженная чуть ли не по свои восхитительные… «врата в рай»…, ушли навсегда…

…Кстати сказать, всем кому интересны нюансы «охоты» сметливо-слабого пола «на дичь» предлагаю «заглянуть» в приложение «…cамое сокрушительное оружие всех времен и народов – женская красота в 3D (Full HD) формате».

Глава 7. Лучшая подруга гения – Госпожа Фортуна

Но не женщины интересуют молодого Бонапарта больше всего.

Ситуация в стране – не стабильна и выбиться в люди может любой энергичный и сметливый человек. Надо было только чтобы самая капризная из женщин – Госпожа Фортуна – повернулась к Наполеону своим капризным личиком.

И тут его вызывают в Париж за неповиновение приказу вышестоящего начальника некого полковника Меллера, по крайней мере, так гласят некоторые источники. Военный министр Серван, заслушав рапорт, трезво оценивает ситуацию, берет его сторону и решает перевести Наполеона служить на родине – на Корсике, куда его уже отправлял в отпуск его покровитель, генерал Дютейль. Серван обещает корсиканскому строптивцу в скором времени положительно решить его вопрос на «коллегии» министров и ему остается лишь ждать благоприятного предписания.

Пребывая в ожидании, Наполеон, выражаясь современным сленгом, тусуется в Париже: общается со своим товарищем по Бриенну Бурьенном, строит с ним во время обедов (за них платил последний, поскольку Бонапарт мог себе позволить пищу не более, чем за 6 су) в маленьком кабачке «Три рога» на ул. Валуа фантастические бизнес прожекты сомнительного толка, наблюдает как многотысячная толпа оборванцев громит Тюильри и изгаляется над королем.

…Кстати, по некоторым данным именно в ту пору (конце июля 1792 г.?) он написал выдержанный в якобинском духе памфлет «Ужин в Бокере» (фр. «Le Souper de Beaucaire»; переведен на русск. яз.), который был опубликован с помощью его знакомых комиссаров Конвента Саличетти и Робеспьера-младшего. Не будем вдаваться в литературные характеристики этой стороны писательской деятельности Бонапарта. Скажем лишь, что эта пропагандистская брошюра на тему войны и политики создал ему репутацию революционно настроенного солдата. Среди его ранних работ различных жанров, проникнутых юношеским максимализмом и революционными настроениями: «Письмо к Маттео Буттафуоко», «История Корсики», «Диалог о любви», «Клиссон и Евгения» (переведена на русск. яз.) и др…

Но вот вопрос о месте службы, ставшего в июне/июле/августе (данные разнятся) 1792-го – капитаном, Бонапарта решен положительно: он получает предписание отбыть к себе на Корсику и принять там в должности (но не в чине) подполковника местных войск под свою команду отряд корсиканских волонтеров (местную Национальную гвардию). Пользуясь тем, что Национальное собрание закрывает все королевские учебные заведения, насмотревшийся на то, как бунтующая (революционная) чернь (быдло) тешит свое «естество» со всеми дворянками, в том числе, малолетними, Наполеон, получает разрешение забрать свою сестру-девицу Элизу из пансиона благородных девиц Сен-Сира и отбывает в Аяччо. (Впрочем, есть и другие более заковыристые трактовки его «командировки в отпуск» на Корсику.)

17 сентября 1792 г. вместе с сестрой, проездом через Лион и Валанс Наполеон прибывает на родину. Важно другое: впервые после долгих лет разлуки вся семья в сборе, лишь нужда омрачает их бытие.

…Кстати, если соглашаться (?) с имеющимися доступными сведениями, то получается, что с момента поступления на военную службу в сентябре 1785 г. до сентября 1792 г., т.е. за 7 лет Наполеон провёл в отпуске в общей сложности больше половины из них – что-то около четырёх лет!?

Надо признать, что революция пока что ничего корсиканскому выходцу Наполеону Бонапарту не принесла. Его продвижение по службе шло черепашьим шагом. А ведь многие из его сверстников, начинавшие карьеру одновременно с ним, уже успели отличиться на фронтах, щеголяли в высоких чинах, богатели на глазах, вокруг них вились обольстительные бестии, охочие не только и не столько до секса, а в основном до денег и положения в обществе, а он все еще прозябал в чине капитана.

По некоторым данным (!?) 22 февраля 1793 г. Наполеон участвует в неудачной высадке французского генерала Каза-Бьянки то ли на Сардинии, то ли на Маддалене (Мадлен), то ли Гагмари? Десант, высаженный с Корсики, оказался быстро разгромлен. Однако, командовавший небольшой артиллерийской батареей из двух пушек и мортиры, капитан Буонапарте отличился. Он приложил максимум усилий для спасения орудий, однако их, всё же, пришлось бросить на берегу. В этом фиаско его вины не было. Как раз он-то показал себя умелым и инициативным артиллерийским офицером. Именно тогда впервые на поле боя басовито «заговорили» пушки под его непосредственным началом! Но это было лишь эпизодом в весьма непродуманной операции французов.

Правда, в том же 1793 г. Госпожа Фортуна – весьма своенравная дама – все же, обратила свое внимание на неприметного артиллерийского капитана и почти 20 лет (с 1793 по 1815 гг.) не покидала его, пока его пушки, пролив мегатонны крови и унеся жизни неисчислимого количества людей по всей Европе, не замолкли навсегда.

Но прежде чем это случилось, Наполеон вынужден был спасаться от преследования на родине со стороны друга его покойного отца корсиканского сепаратиста Паоли, с которым у него не сложились отношения. Всей семье Бонапартов пришлось тогда бежать с Корсики, правда, раздельно: сначала, не без приключений (!?) это проделал сам Наполеон, потом вся его остальная семья. Всех их объявили врагами корсиканского народа, а дом и все имущество разграбили – виноградник уничтожили, стадо коз вырезали.

10 июня 1793 г. с помощью своего земляка Кристофано Антуана (Христофора Антонио) Саличетти (1757—1809) он вывез свою мать и всю семью на утлом суденышке с Корсики в Лавалетт, что в окрестностях Тулона (юг Франции). Именно тогда его обнищавшей семье беженцев оказал поддержку богатый торговец шелком и мылом м-е Клари с дочерьми которого, вскоре познакомятся сыновья благодарной матушки Летиции Бонапарт.

Отныне и навсегда Наполеоне ди Буонапарте свяжет свою судьбу с этой своей «большой родиной» и спустя три года переименует себя в… Наполеона Бонапарта.

В том памятном (1793 г.) году революционная Франция находилась в очень тяжелом положении. Сразу несколько европейских государств объявили ей войну, решивших силой оружия задушить французскую революцию, не дать ей перекинуться на сопредельные государства, стремясь восстановить в мятежной стране прежние порядки: «загнать быдло в скотные дворы». Враги наступали с севера и юга. В Париже в революционно-настроенные народные массы был брошен лозунг – Отечество в Опасности! – и объявлен призыв в армию

Причем, если по началу массовый энтузиазм и патриотизм граждан позволит добиваться успеха против хорошо вооруженных и вымуштрованных австро-прусских войск, то вскоре Республиканские армии станут терпеть неудачи. Выяснится, что для ведения затяжных кампаний нужна жесткая дисциплина и субординация. Именно для этого в армии появятся комиссары Конвента с неограниченными полномочиями, например, правая рука Максимилиана Робеспьера «великий и ужасный» Антуан Сен-Жюст, прозванный современниками «ангелом смерти». Критериями оценки военных станут только успех и победа. Поражение грозило военачальникам самым гуманным из всех способов казни – обезглавливание с помощью гильотины, как, например, это случится с бывшим командующим Рейнской армией генералом Кюстином. (Ее изобретатель Жозеф-Игнас Гильотен убеждал власти, что за всю историю человечества это самый совершенный инструмент для мгновенного и безболезненного отрубания головы.) Дело дойдет до того, что если тот или иной генерал к назначенному часу (!) не делал того, что ему предписывалось, то его ждал эшафот. Наиболее шустрые и прозорливые из генералов не будут дожидаться когда за ними придут для ареста и стремительно «сделают ноги» (на современном молодежном сленге – «ударят по тапкам»), перебегая к врагам.

Революционный энтузиазм многочисленных добровольческих формирований, их вера в правоту идей великой Революции, конечно, имели огромное значение в мобилизации широких народных масс для защиты революционных завоеваний французского народа. Но слабая военная подготовка волонтеров серьезно снижала оборонный потенциал революционной Франции, которой угрожали прекрасно подготовленные, вымуштрованные армии европейских монархов. Офицерский состав старой королевской армии был настроен контрреволюционно и в своем большинстве был ненадежен. Своих же командных кадров Революция не имела. В этой обстановке особо важную роль сыграли те немногие офицеры и унтер-офицеры старой армии, которые восприняли идеи Революции и отдали в этот грозный для нее час все свои силы и знания делу создания армии нового типа, армии, способной дать отпор врагу и защитить Революцию.

Помимо внешних угроз внутри страны тоже было немало проблем. Жирондисты были изгнаны якобинцами из Конвента и против якобинского меньшинства в половине французских провинций вспыхнули восстания. Заполыхали роялистски настроенные, Вандея и Бретань. Во взбунтовавшихся Лионе и Бордо вовсю заработали гильотины: в первом – людские головы полетели в корзины под присмотром Фуше, во втором – Тальена, известных тогда и потом политических деятелей.

Нарастала опасность не окрепшей Республике и с юга – из Тулона, основной военно-морской крепости на ее средиземноморском побережье Франции.

Вот как освещает эти грозные события «компактная хрестоматийная» версия:

<<…В мае 1793 г. Тулон, где собралось много недовольных роялистов, восстал против Конвента. Для его усмирения послали республиканскую армии под начальством генерала Карто – порядка 32. тыс. Не видя возможности сопротивляться этим внушительным силам и опасаясь репрессий Конвента, тулонские роялисты в июле отдались под защиту Великобритании и в конце августа передали крейсировавшему в виду Тулона адмиралу виконту Самуэлю Худу (1724—1816) все форты, рейд и 46 судов. Британский флотоводец признал законным королём Франции пребывавшего в заключении малолетнего Людовика XVII, а его корабли встали в портовой гавани. В Тулон прибыло до 19 тыс. английских, испанских, сардинских и неаполитанских войск, так что с находившимися там роялистами гарнизон возрос до 22—25 тыс. (данные разнятся). По сути дела это было объявлением войны республиканскому Парижу. Отсюда враги французской революции собирались двинуться на юг Франции.

В первом же авангардном сражении был тяжело ранен начальник осадной артиллерии республиканцев майор Доммартен, и взамен его Конвент прислал молодого капитана Наполеона Бонапарта, который, как принято считать, именно здесь положил начало своей славы.

Сменявшие друг друга командующие предполагали начать классическую осаду города с завершающим штурмом его стен. Однако для этого осаждающие не имели достаточно сил, тем более в условиях, когда осада была неполной и осажденные могли получить подкрепления через порт. Наполеон предложил альтернативный план – если осадить Тулон с моря так же, как с суши, он падет сам собой. Поскольку осажденным будет гораздо выгоднее оставить город заранее, чем остаться в нём и все равно сдаться из-за нехватки провианта, оставление союзниками захваченного города или их капитуляция будут неизбежны. Причем, союзники ради почетной капитуляции должны будут сдать неповрежденными корабли, укрепления и сам порт.

Для осуществленияэтого плана окружения, Бонапарт выстроил на берегу моря две батареи, названные им батарея «Горы» и «Санкюлотов», обильно снабдив их боеприпасами. Непрерывный огонь, ведомый ими и множество нанесенных кораблям союзников повреждений вынудили их оставить малый рейд.

Стремясь защитить рейд Тулона от обстрела, союзники выстроили на противоположном берегу бухты на мысах Балагье и Эгийет мощные форты, причем, их оборона каждый день совершенствовалась с использованием всех местных ресурсов. Для прикрытия подступов к ним был построен особенно мощный форт Мюрграв на вершине мыса Кер, названный англичанами из-за своего значения Малым Гибралтаром. Теперь республиканской армии для взятия Тулона требовалось прежде всего захватить эти укрепления.

Составленный и проведённый Наполеоном план атаки имел самые решительные результаты. В ночь на 17 декабря взят был штурмом важнейший форт Мальбуке. А с занятием другого форта, Эгийет, англо-испанской эскадре невозможно было оставаться как на малом, так и на большом рейде. Победа досталась недешево (ок. 2 тыс. убитыми и раненными), но и враг потерял немало – до 4 тыс. чел.

После захвата французами господствующих над рейдом высот и батарей в Тулоне был созван военный совет союзников, который приказал, посадив гарнизон на суда, немедленно сняться с якоря. 18 декабря он вышел в открытое море, вместе с англичанами ушла большая часть населения, обоснованно опасавшаяся массовых казней, что во времена якобинского террора было обычным явлением. Как и предполагал Бонапарт, после ухода союзных эскадр город сдался и в наказание за измену был разграблен и сожжен. Девять французских судов было предано пламени англичанами, 12 ушли в море вместе с союзниками, так что лишь 25 кораблей попали обратно в руки республиканцев.

Генерал Жак-Франсуа Дюгомье в самых превосходных тонах отрапортовал о вкладе Бонапарта в долгожданную победу под Тулоном: «У меня нет слов, чтобы описать заслуги Бонапарта: много технических познаний, столько же ума и слишком много отваги и это лишь скудный набросок этого необыкновенного офицера!» Более того, слово «Тулон» стало метафорически означать момент блестящего начала карьеры никому не ведомого молодого военачальника…>>

Тогда как в «развернутом варианте» все гораздо экспрессивнее и познавательнее.

<<…Длительная осада Тулона республиканскими войсками успеха не имела. Наспех собранные, плохо обученные, недисциплинированные войска «чахли» под стенами города, грозя, вот-вот взбунтоваться. Главная причина неудачи заключалась в том, что командование армией, осаждавшей эту крепость, возглавляли некомпетентные в военном деле генералы, один бездарнее другого. За четыре месяца сменились три командующих Тулонской армией, вроде бы первый из которых был художником, а второй – беллетристом!? Решать проблему Тулона бросили видных полномочных комиссаров: Огюстен-Бон-Жозефа Робеспьера (1763—1794) – младшего брата фактического главы революционной Франции Максимилиана-Мари-Исидора Робеспьера (1758—1794), Кристофано Антуан (Христофора Антонио) Саличетти (1757—1809), Поля Барраса и др.

В конце ноября 1793 г. командовать осаждающими стал генерал Жан-Франсуа Дюгомье (1736—1794). С его прибытием боевые действия республиканских войск под Тулоном заметно активизировались, стали более осмысленными и целеустремленными.

Еще в сентябре того года командовавший всей французской артиллерией под Тулоном капитан (или, все же, подполковник; сведения различаются) Доммартен получил тяжелое ранение и ему срочно требовалась квалифицированная замена.

…Между прочим, будущий дивизионный генерал (22 июля 1798 г.) Элзеар-Огюст Доммартен (26 мая 1768, Доммартен-ле-Франк – 9 июля 1799, Розетта) родился в семье Арно-Франсуа Кузена де Доммартена (? -1791) и его супруги Мари-Роз-Элизабет д, Олнэ, начальное образование получил в Колледже Капуцинов в Жуанвиле, 1 сентября 1784 г. поступил кадетом в Королевскую артиллерийскую школу Меца (Ecole royale d, artillerie de Metz), откуда был выпущен на действительную службу суб (младшим)-лейтенантом Оксоннского артиллерийского полка, служил в гарнизонах Меца, Лиона, Антиба и Ниццы.7 сентября 1793 г. отличился в бою при Оллиуле близ Тулона, где получил три пулевых ранения, 23 сентября 1793 г. произведён генералом Жаном-Франсуа Карто в бригадные генералы (утверждён в чине 8 ноября 1793 г.) и командовал последовательно 13-й, 14-й, 15-й и 17-й ротами лёгкой артиллерии. 13 июня 1795 г. определён в состав Итальянской Армии и принимал участие в знаменитой Итальянской кампании 1796—97 гг. генерала Бонапарта. С 11 мая 1796 г. – командующий конной артиллерии Итальянской Армии, отличился в сражениях при Монтенотте, Дего и Мондови, 3 августа 1796 г. командовал артиллерией в сражении при Кастильоне, 7 августа того года отличился при штурме Вероны, а уже 4 сентября огнём своих батарей решил исход сражения при Ровередо, сражался при Риволи. По окончании кампании он будет командовать артиллерией в объединённых Самбро-Мааской и Рейнско-Мозельской армиях, а 11 марта 1798 г. генерал Бонапарт снова призовет его под свои знамена, назначив командующим артиллерии в своей Восточной Армии для участия в Египетской экспедиции. Он отличится при взятии Александрии и в полулегендарном сражении 22 июля 1798 г. при Пирамидах, где прямо на поле боя его произведут в дивизионные генералы, в октябре того года он поучаствует в подавлении восстания в Каире, во время Сирийского похода примет участие в осаде Эль-Ариша и Аккры. После возвращения в Каир будет послан генералом Бонапартом для инспекции побережья, 23 июня 1799 года отплывет по Нилу на борту фелюги «Нил», подвергнется нападению мамелюков, отразит все атаки, но понесет большие потери, в том числе, сам получит пять ран. 25 июня экспедиция прибудет в Розетту, где 9 июля генерал Доммартен умрет от столбняка, вызванного ранениями, в возрасте 31 года, 15 из них отдав армии, пройдя путь от лейтенанта до бригадного генерала за 8 лет. Директория предоставила было матери Доммартена пенсион, но та отказалась, заявив: «Я благодарю представителей нации, но не могу жить за счёт крови своего сына» (Je remercie les reprеsentants de la nation, mais je ne puis vivre du sang de mon fils). Имя ее сына будет выбито на Триумфальной арке площади Звезды…

В сентябре ею стал капитан артиллерии Наполеон Бонапарт, проезжавший мимо – то ли в Ниццу, где служил на береговой батарее, то ли через Ниццу со своим обозом пороха (оружия?) в Марсель? Доподлинно цель его командировки – осталась не известна.

Правда, не обошлось без протекции, в первую очередь, влиятельного революционного комиссара и члена Конвента, (уже не раз выше упоминавшегося) корсиканца Саличетти, представлявшего Корсику в Национальном собрании в Париже. Он хорошо знал корсиканца Бонапарта, как очень толкового артиллериста с прогрессивными взглядами на ведение войны. Именно Саличетти рекомендовал соплеменника всесильному Огюстену Робеспьеру.

Так малоизвестному капитану артиллерии представился шанс показать себя в крупном деле.

…Между прочим, по некоторым данным (!?) там в то время был и Баррас, которому вскоре предстояло приобрести большую власть. Не исключено, что уже тогда они могли познакомиться и это существенно скажется на дальнейшей карьере Бонапарта и истории Франции (а затем и Европы!), в том числе…

Исполнявший обязанности начальника артиллерии армии, худенький, невзрачный, невысокий молодой человек с длинными прядями темных волос, обрамлявших бледно-оливковое лицо, косичкой на затылке, с пронзительным взором редкомигающих серых глаз принялся убеждать командующего армией, опытного вояку Дюгомье, что взять неприступную твердыню можно лишь при помощи мощного концентрированного артиллерийского удара. «Города берет артиллерия, – твердо заявил Наполеон, – а пехота может только помочь ей!»

Еще до прибытия Дюгомье он разработал план штурма Тулона. Однако невежественные в военном отношении, но чрезвычайно амбициозные и самонадеянные, как и все дилетанты, предшественники Дюгомье генералы Ж. Карто, а затем сменивший его Ф. Доппе, упорно отвергали его, считая несостоятельным. Дюгомье же, ознакомившись с этим планом, сразу же оценил его, утвердил и принял к исполнению. Впрочем, рассказывали, что вроде бы только после вмешательства одного из братьев (?) Дютейлей (то ли бывшего наставника Бонапарта в Оксонне барона Ж.-П. Дютейля-Старшего, то ли его младшего брата – Жан-Филиппа или Жозефа?; сведения разнятся), знавших толк в артиллерии – план Наполеона после некоторых проволочек (на это ушла вся осень) приняли. Так или иначе, решение Дюгомье единодушно поддержали также находившиеся при Тулонской армии комиссары Конвента (Рикор, Саличетти и Фрерон), возглавляемые младшим братом вождя якобинцев Огюстеном Робеспьером, чье мнение в таких вопросах было решающим. Началась интенсивная подготовка к штурму крепости.

Бонапарта назначили начальником осадной артиллерии и по некоторым данным (!?) для придания веса этому назначению то ли представили к званию майора, то ли назначили на должность батальонного командира, что соответствовало чину майора.

Его план штурма города имел шансы на успех, однако был рискованным. В ту эпоху, когда любая ошибка могла стоить командующему головы (революционная гильотина не простаивала!), мало, кто хотел ею рисковать, тем более, под бдительным надзором могущественных военных комиссаров.

…Кстати, Бонапарт был прекрасно ознакомлен с системой укреплений Тулона. Рассказывали, что еще совсем молодым офицером, Бонапарт, направляясь на побывку на Корсику, остановился ненадолго в Тулоне и, будучи натурой любознательной (тем более, это входило в его профессиональные интересы), внимательно изучил фортификационную систему города. Безусловно, именно это позволило ему потом предложить совершенно нешаблонный план штурма Тулона. Если это – так, то не все было у капитана Бонапарта спонтанно – имелись и «домашние заготовки»!? Впрочем, это всего лишь «оценочное суждение»…

Благодаря кипучей энергии новоиспеченного майора (?) артиллерии Бонапарта под Тулон были переброшены все имевшиеся на юге Франции орудия, была объявлена мобилизация местных артиллерийских офицеров в отставке, а пехотные офицеры были направлены на краткосрочные курсы пушечной стрельбы. Была подготовлена вся «инфраструктура» для максимально эффективной работы осадной артиллерии: от оружейных мастерских и парка для изготовления пороха до шанцевых корзин и фашин. Из более чем сотни разнокалиберных пушек и мортир были сформированы несколько батарей. Некоторые из них с точки зрения солдат и канониров, располагались в очень опасных местах. Одна из них, находившаяся прямо под фортом Мюльграв («Малый Гибралтар»), возвышавшимся над городом, имела столь дурную славу, что Бонапарту пришлось повесить у входа на нее большой плакат «Батарея бесстрашных». Только так ему удалось набрать желающих служить на ней.

Так или иначе, но комплексный подход к захвату Тулона был проведен новым начальником артиллерии образцово и в кратчайшие сроки.

…Он поспевал повсюду. Он везде советовал. Он постоянно общался с канонирами. Под ним несколько раз убивали лошадей, а он хладнокровно высматривал уязвимые места во вражеской обороне. После чего лично устанавливал орудия так, как считал нужным для максимально эффективной стрельбы. Его имя начало распространяться по войскам. Его все знали и стремились приветствовать раньше, чем это делал он…

Так завоевывается доверие солдат, так куется Слава Отца Солдат – самая недешевая, между прочим, слава на войне…

11 декабря стало очевидным, что можно начинать штурм Тулона.

С 14 декабря началась исключительно интенсивная, длившаяся три дня, бомбардировка: ни обстреливавшие, ни обстреливаемые никогда прежде такого не видывали – сказался один из будущих постулатов Бонапарта-артиллериста от Бога: «Артиллерийский огонь необходимо всегда направлять в одну точку!»

После 3-дневной артиллерийской подготовки, в которой участвовали, в том числе, 45 тяжелых орудий, в ночь с 16-го на 17-е декабря, когда разразился страшный ливень со штормовым ветром, по настоянию Наполеона начался общий штурм Тулона. Главный удар наносился по форту Мюльграв, прикрывавшему доступ к господствовавшей над очень узким проливом в тулонскую гавань высоте Эгильет (Эгийет; Эжилетт). Ее взятие по замыслу Наполеона, бросившего в войска короткий и доходчивый клич «Захватим Эгильет!!!», должно было принудить английскую эскадру адмирала Худа уйти с рейда Тулона и прекратить прикрывать его с моря.

Под проливным дождем, под раскаты грома с ослепительными молниями и непрерывный орудийный грохот французы атаковали яростно сопротивлявшегося врага. Одна за другой были отбиты атаки на Мюльграв трех атакующих колонн, одну из которых вел лично бравый старик Дюгомье – другие: капитан Мюирон и будущий знаменитый маршал Франции, а тогда бригадный генерал Массена. Выяснилось, что несмотря на все потуги Бонапарта перестройка войск еще не достигла нужного качества и в кромешной тьме под ужасным ливнем и ответным огнем в них началось замешательство от которого недалеко до паники.

Но тут подоспела четвертая атакующая колонна во главе с самим майором (?) Наполеоном. Он тогда проявил не только незаурядное тактическое мастерство, но и воодушевляющее солдат большое личное мужество: под ним была убита очередная лошадь, он получил контузию, был ранен штыком в бедро, но скрыл рану (это было уже его второе ранение под Тулоном?). Она у него потом долго не заживала и продолжал сражаться, увлекая за собой солдат.

…Кстати сказать, рана усугублялась, полученной через артиллерийский банник чесоткой от болевшего ей убитого заряжающего, которого он сменил на «Батарее бесстрашных». Чесотка перешла в экзему, от которой спасали только многочасовые горячие ванны. Спустя много лет – в 1802 г. – корифей медицины той поры Корвизар сумел избавить Наполеона от этой болезни…

Исход боя за Мюльграв решила очередная атака солдат Мюирона. Им все-таки удалось ворваться в этот форт и взять в плен английского командующего генерала Чарльза О`Хара (1740—1802). Правда, потом Бонапарт утверждал, что это он лично взял в плен английского генерала. (Нередко он приукрашивал свою роль в тех или иных событиях. По другим данным пленение англичанина случилось несколько раньше – во время вылазки осажденных!) Пушки наконец умолкли, но началась рукопашная резня, закончившаяся лишь к трем часам утра.

Овладев господствующей высотой Эгильет французы открыли огонь – по началу нестройный, а потом массированный – по английским кораблям, которые вскоре начали уходить с рейда «от греха подальше».

Только к вечеру 18 декабря, после кровавой резни, Тулон пал: республиканцы, подавив все очаги сопротивления противника, полностью овладели городом и крепостью. Остатки вражеского гарнизона спаслись бегством.

Потеряв 2.5 тыс. чел. (республиканцы – лишь тысячу), враги покинули Тулон, предварительно потопив оказавшиеся в его гавани французские корабли и взорвав арсенал. Рассказывали, что эту «манипуляцию» образцово проделал некий Уильям Сидней Смит – британский морской офицер, участник русско-шведской и русско-турецкой войн – вскоре ставший «злым гением» Наполеона Бонапарта. Недаром тот потом не раз сокрушался, что «Этот человек отнял у меня судьбу!»…>>

1793-й год – год ошеломительных побед французских революционных армий.

Их молодых солдат вели в бой талантливые (зачастую молодые) военачальники, выдвинувшиеся в жестоких битвах с врагом, снискавшие доверие и признательность своих подчиненных благодаря своим военным дарованиям и беспредельной преданности делу Революции. Их всех, и солдат, и генералов, в равной мере вдохновляла на подвиги горячая любовь к Отечеству.

Одним из них стал 28 фримера 2-го года Республики (18 декабря 1793 г.), одержавший свою первую победу, Наполеон Бонапарт.

…Между прочим, с 5 октября 1793 г. во Франции установили революционный календарь. За дату начала летоисчисления было взято 22 сентября 1792 г. – день провозглашения Франции республикой. Месяцы получили названия по характерной для них погоде, растениям или сельхозработам и делились не на недели, а на декады. Календарь был одной из важнейших мер проводившейся якобинским режимом политики «дехристианизации» страны. Календарь этот сохранялся и после падения Робеспьера и был отменен уже Наполеоном, вернувшим привычный григорианский календарь…

В революционной Франции она имела большой резонанс. Тулон стал крупной победой Республики. Конечно, эта победа не решила исход всей войны, но это была знаковая победа революционной армии над объединенными силами внутренней и внешней контрреволюции. Достигнуть ее удалось благодаря тому, что был принят смелый, замечательный своей простотой и ясностью план операции, предложенный Бонапартом и блестяще реализованный Дюгомье.

Так Революционная Франция узнала имена своих Новых Героев!

Французская республика (с подачи Барраса) присвоила Наполеону вне очереди чин… бригадного генерала (22 декабря 1793 г., а в феврале 1794 г. – он был утверждён Конвентом!) В ту пору генералу было всего 24 года! И хотя тогда во Франции рано, порой, очень рано, становились генералами, но Наполеон и здесь отличился! Лишь карьера Александра Македонского и другого генерала времен Французской революции Луи-Лазаря Гоша (но он слишком рано ушел из жизни) сравнима по молниеносности взлета с карьерой Наполеона Бонапарта!

…Кстати сказать, тогда впервые заговорили и о таких замечательных офицерах, как Лапуап и Сюше. Жан-Франсуа Корню Лапуап (1758—1851) еще повоюет под началом Бонапарта, станет дивизионным генералом, бароном наполеоновской империи и умрет своей смертью 93-летним стариком, что для военного той поры было очень большой редкостью! А Луи-Габриэль Сюше (1770—1826) не только пройдет с Наполеоном весь его путь – «от рассвета до заката», но и станет одним из его прославленных генералов и даже маршалом. Причем, тот, очень скупой на похвалу (как и все великие полководцы – от Александра Македонского до Суворова!), будет считать Сюше на закате своих дней чуть ли не лучшим в блестящем созвездии своих военачальников. Но в ближний круг Бонапарта Луи-Габриэль так и не войдет. Не судьба или, «каждому – своё»…

Принято считать, что Тулон – переломный момент в судьбе Наполеона. Тулон действительно вывел его из массы офицеров, неизвестных широкой публике, и стал для него, по его собственным словам, «Первым Поцелуем Славы». О нем узнала армия, о нем понемногу узнавала страна, о нем заговорили!

…Кстати сказать, с тех пор наименование «Тулон» стало нарицательным и о своем «Тулоне», о своем подвиге мечтает каждый молодой офицер во все времена и во всех армиях; вспомним хотя бы всем известного литературного героя – князя Андрея Болконского в романе Льва Николаевича Толстого «Война и Мiр» (именно так, а не «Война и Мир», как это устоялось в восприятии широкой публики)…

Именно там, в Тулоне, в дымно-кровавых отблесках ожесточенного сражения взошла удивившая вскоре весь мир звезда Наполеона, мрачно сверкавшая своим неповторимо загадочным светом на европейском небосклоне более 20 лет. Для современников Наполеона слово «Тулон» стало символом резкого и стремительного поворота судьбы. На о-ве Св. Елены, когда все было уже позади, Наполеон, возвращаясь к минувшим событиям, чаще и охотнее всего вспоминал именно Тулон – свой первый шаг к славе. В его долгой полководческой деятельности было много блестящих побед, любая из которых могла увенчать его лаврами выдающегося полководца, но дороже всех этих побед ему был Тулон. Из всех прежних начальников, под командованием которых Наполеону довелось служить в первые годы своей военной карьеры, самым уважаемым для него был генерал Дюгомье. Во многом благодаря последнему дотоле безвестный артиллерийский капитан/майор Бонапарт смог проявить себя под Тулоном как подающий большие надежды военачальник.

Его непосредственный начальник, раненный при штурме Тулона в колено, генерал Дюгомье, лучше всех узнавший его в деле, первым из французских военачальников оценил выдающиеся военные способности Наполеона Бонапарта и как бы благословил начало его блистательной полководческой карьеры, дав ему после Тулона восторженный отзыв. «Большие научные знания, такой же ум, а храбрость даже чрезмерная, – вот слабый очерк достоинств этого редкостного офицера, – писал он правительству. – Наградите и продвиньте командующего артиллерией гражданина Бонна Парте, ибо, если проявить к нему неблагодарность, он сам себя продвинет!» Немало повидавший на своем веку Дюгомье, на закате дней – в следующем году он умрет, как в воду глядел.

…Дивизионный генерал (3 ноября 1793 г.) Жак (Жан) Франсуа Дюгом (м) ье, урождённый и носивший до 1785 г. фамилию Кокилль (Кикилль) (1 августа 1736/38 Бас-Терр, о-в Гваделупа – 17/18 ноября 1794, Сан-Себастьян, Испания) происходил из семьи богатого плантатора с о-ва Мартиника (Малые Антильские о-ва в Карибском море). В 1754 г. в 16 лет он избрал себе военную карьеру. В 1759 г. во время Семилетней войны принимал участие в защите Гваделупы против атак английского флота, в 1762 г. назначен главнокомандующим на о-ве Мартинике. Стал 16 апреля 1780 г. кавалером орд. Св. Людовика, считавшегося высшей боевой наградой для офицеров королевской Франции. В конце 70-х годов в чине подполковника вышел в отставку, вернулся в свои обширные поместья и занялся их устройством. Был убеждённым сторонником идей Просвещения и в 1785 г. сменил своё родовое имя на Дюгоммье, в 1789 г. приветствовал Революцию, был произведен в полковники и избран командующим Национальной гвардии Мартиники. Там он мужественно защищал г. Сен-Пьер, атакованный англичанами, пока на то были силы. В июле 1791 г. избран депутатом Законодательного собрания от Антильских о-в и отправился в Париж в надежде побудить французское правительство оказать военную помощь своим заморским территориям. В какой-то мере на первых порах это ему удалось. В 1792 г. он стал депутатом Конвента, представляя в нем свой остров, 10 января 1793 г. голосовал против казни короля Людовика XVI. Тем временем внутриполитическая обстановка во Франции резко обострилась, начались неудачи на фронтах. Все это заставило республиканское правительство отказаться от ранее принятого решения направить войска в колонии. Еще сражавшиеся там сторонники Республики были предоставлены самим себе. Постепенно их сопротивление почти повсюду было сломлено. Мартинику англичане оккупировали в 1794 г. После того как Конвент отказался направить туда войска, Дюгомье потерял всякий интерес к работе в этом законодательном органе. Он сложил с себя депутатские полномочия, добился назначения в действующую армию с чином полевого маршала (этот чин был присвоен ему за боевые заслуги на о-ве Мартиника) и с 22 мая 1793 г. командовал бригадой в Итальянской Армии. Дюгомье вскоре проявил себя как один из наиболее способных генералов Итальянской армии. Ему неизменно сопутствовала удача. Умелые и инициативные действия Дюгомье обеспечили французам достижение успеха в целом ряде боев с австрийскими и пьемонтскими войсками. Его боевые заслуги и военные способности были высоко оценены командованием – уже через 4 месяца после прибытия в Итальянскую армию – 3 ноября 1793 г. – он был назначен командиром дивизии и произведен в дивизионные генералы. Особую известность ему принесла победа при Жилетте (19 октябрь 1793 г.), где он наголову разгромил пьемонтскую дивизию барона де Винса, потерявшую только убитыми свыше 4 тыс. чел. 16 ноября 1793 г. сменил генерала Жана-Франсуа Карто в командовании армией, осаждавшей Тулон, взятый англичанами. Приняв план действий, выдвинутый Наполеоном, Дюгомье в декабре 1793 г. вернул Тулон Франции. Победа под Тулоном принесла Дюгомье громкую боевую славу и широкую известность. Его имя стало неизменно фигурировать в числе лучших полководцев республики. 5 декабря 1793 г. назначен командующим Армией Восточных Пиренеев (Восточно-Пиренейской армией), которая находилась далеко не в блестящем состоянии и с большим трудом сдерживала натиск вторгшегося в пределы Франции противника. 16 января 1794 г. прибыл на Пиренеи во главе 28-тысячной Тулонской Армии. В сравнительно короткий срок поставленная им цель была достигнута. В апреле 1794 г. возглавляемая Дюгомье Восточно-Пиренейская армия перешла в наступление. 28 апреля одержал победу при Техе, 30 апреля – при Альбере и 1 мая совместно с генералом Ожеро нанёс решающее поражение испано-португальским войскам генерала Карвахаля в сражении при Буллу, был тяжело ранен при взятии форта Сент-Эльм, когда лично вел в решительную атаку колонну гренадеров. Но, несмотря на ранение, он не покинул поля боя до конца сражения, которое завершилось полной победой французов. 17 ноября в самый решающий момент сражения при Фигуэрасе (Сан-Себастьяне), когда левое крыло противника было уже опрокинуто стремительной атакой французов, выдвинувшийся в боевые порядки своих войск командующий армией был сражен осколком вражеской гранаты. Для Восточно-Пиренейской армии триумф победы превратился в скорбную церемонию прощания со своим доблестным командармом, скончавшимся на следующий день в возрасте 56 лет, похороненным в Перпиньяне. Он вошел в историю, тем что поверил в талант молодого Наполеона при осаде Тулона, в ту пору всего лишь артиллерийского капитана/майора и доверился предложенным тем ему активным действиям. Тот, в последствие преподнёсший сыну генерала 100 тыс. франков в память победы при Тулоне, так отозвался об одном из своих «крестных отцов на военном поприще» генерале Жаке (Жане) Франсуа Дюгом (м) ье: «Он обладал всеми качествами старого воина. Сам чрезвычайно храбрый, он любил храбрецов и был любим ими. Он был добр, хотя горяч, очень энергичен, справедлив, имел верный военный глаз, был хладнокровен и упорен в бою». Дюгомье прославился тем, что был противником террора как во внутренней политике, так и на войне, и отказался подчиниться распоряжению Конвента не брать пленных. Кровавый террор, развязанный якобинскими властями в поверженном Тулоне, глубоко возмутил Дюгомье. Это был поступок большого гражданского мужества с его стороны и вместе с тем очень рискованный шаг, связанный со смертельной угрозой для него лично. Со строптивыми оппонентами и тем более с генералами якобинцы тогда расправлялись беспощадно. Кровавый террор в ту пору был в самом разгаре. Однако для Дюгомье такой дерзкий поступок, всем на удивление, завершился благополучно, без последствий. Якобинские правители не решились репрессировать популярного в стране и армии генерала. А может, они просто временно отложили расправу до более подходящего момента? Впрочем, не исключено, что вожди якобинцев просто не успели расправиться с Дюгомье, так как вскоре сами взошли на эшафот, и гильотина, как всегда, сработала безотказно. Отрубленные головы «друзей народа» полетели в ту же корзину, в которой накануне валялись головы «врагов народа». Произошло это 10 термидора II года Республики (28 июля 1794 года) в результате так называемого термидорианского переворота, положившего конец диктатуре якобинцев. Проявивший себя как отважный офицер еще в годы Семилетней войны и прослуживший затем долгие годы в королевской армии, Дюгомье отличался личной храбростью, большим мужеством и глубоким знанием военного дела. Несмотря на весьма почтенный возраст (ему было уже под 60), он до конца своих дней сохранил ясность ума и завидную энергию, которой могли бы позавидовать и многие более молодые генералы. Дюгомье пользовался высоким авторитетом в войсках за постоянную заботу о них, повседневное внимание к их нуждам, честность, справедливость, демократичность и доступность. Имя Жака Франсуа Кокилля, более известного как Дюгом (м) ье, уроженца колониальной Гваделупы¸ чей звездный час связан со взятием Тулона, сразу выдвинувшим его в число наиболее прославленных полководцев революционной армии, было выбито на Триумфальной арке в Париже…

Правда, это была мимолетная слава. Слава «калифов на час»! В ту пору лавина событий стирала имена героев из людской памяти и, им на смену тут же приходили новые герои, новые имена были у всех на устах… до поры до времени.

И все же, именно с выверенных залпов разнокалиберных батарей под Тулоном начался фантастический поход Бонапарта в Бессмертие. Он поверил в свою удачу.

…Между прочим, Бонапарт всегда придавал очень большое значение удаче – удачливости человека. Если ему докладывали о лидерских качествах того или иного офицера, то прежде чем принять конкретное решение по нему, он обязательно задавал уточняющий вопрос: «Да, все это хорошо, но насколько удачлив этот человек?» В данном случае он интересовался умением этого человека оказаться в нужном месте в нужное время, имея поблизости нужных людей…

Его девизом стало «Франция и… я – превыше всего!»

Но после Тулона у Бонапарта, как это порой случалось в судьбах великих людей, начались «шероховатости»…

Глава 8. «Ближний круг» Бонапарта или, на Большом перепутье

Принято считать, что именно в дни Тулона вокруг Бонапарта появилось несколько молодых, разной степени одаренности, офицеров, уверовавших в его счастливую звезду. Примечательно, что в ту пору он еще не мог привлекать к себе талантливых людей деньгами и высокими чинами, только своим невероятным умением заразить людей верой в то, что «невозможное – возможно» или, как сейчас принято выражаться – Харизмой! Причем, отбирал он людей в свою «декарию» исключительно тщательно, так чтобы каждый был максимально полезен на своем месте!

…Между прочим, декарией (по-латински — десять) в римском легионе называлась самая мелкая боевая тактическая единица из 10—15 бойцов во главе с декурионом (десятником). Думается, что именно этим военным термином следует называть весь отряд наполеоновских маршалов, а не «когортой», как это, красочности ради, (слово «когорта» гораздо известнее широкой публике, чем слово «декария») позволяют себе многие литераторы. «Когорта», введенная в римской армии во времена одного из ее легендарных реформаторов Гая Мария в конце II – начале I вв. до н.э. – несравнимо б`ольшая тактическая единица (360, потом – 500, затем – 550 и даже – 600 воинов)…

Умение подобрать «команду сноровистых военспецов» во все времена отличало полководцев Милостью Божьей – от Александра Македонского с его разноплановыми диадохами и Гая Юлия Цезаря с его замечательно подготовленными легатами до Фридриха II Великого с его вышколенным до автоматизма генералитетом.

Если верить (?) очевидцам, то по началу их было всего лишь четверо: Жан-Батист де Мюирон (1774? – 1796), Жерар- (Жиро) -Кристоф-Мишель Дюрок (Дю Рок де Брион) (25 октября 1772, Понт-а-Муссон – 23 мая 1813, Маркерсдорф, Гёрлиц, Саксония), Жан-Андош Жюно по прозвищу «Буря или Ураган» (фр. Junot la Tempête) (24 сентября 1771, Бюсси-ле-Гран, пров. Бургундия— 29 июля 1813, Монбар, департамент Кот-д’Ор) и Огюст-Фредерик-Луи Виесс де Мармон (20.07.1774, Шатильон-сюр-Сен, департамент Кот-д’Ор, Бургундия – 3.03.1852, Венеция, Италия).

Симптоматично, что судьбы всех четверых трагичны и драматичны, правда, у каждого по-своему.

Если первый погибнет в самом начале взлета ярчайшей кометы по имени «Наполеон Бонапарт», то второго убьют уже на ее излете, а третий, примерно тогда же, после пары тяжелых ранений в голову на фоне неизлечимой венерической (?) болезни сойдет с ума, и покончит жизнь самоубийством, то с четвертым будет связана одна из самых запутанных историй предательств (или, так называемой «измены»? ) Бонапарта, когда-то близкими ему людьми, по крайней мере, так принято считать (что, возможно, не совсем так!?). И в тоже время именно неоднозначному Мармону принадлежат по истине крылатые слова о первом наборе «ближнего круга» Бонапарта, когда они были отчаянно молоды, полны рвения и очень много обещали: «Мы были словно большая счастливая семья»! Но затем, как водится, все ушло, все растаяло как мартовский снег, все развеялось как дым бивачного костра! «Се ля ви» – такова жизнь…

Но все это будет потом, а пока…

…А пока, Наполеон получает 7 февраля 1794 г. назначение на пост главного артиллериста Итальянской армии (по другим данным – начальником береговой стражи в Ницце?). Он участвовал в пятинедельной кампании против королевства Пьемонт, познакомился с командованием Итальянской армии и театром военных действий, направил в военное министерство предложения по организации наступления в Италии. В начале мая Наполеон вернулся в Ниццу и Антиб для подготовки военной экспедиции на Корсику.

Там генерал Бонапарт занялся обустройством своей большой семьи. Она переселилась поближе к месту его службы. Его 15-летний брат Луи стал у него адъютантом. Жозефа он устроил при революционном комиссаре Шове с семьей которого он был на короткой ноге, тем более, что там имелись две симпатичных девицы на выданье. Самому Бонапарту младший брат главы якобинского революционного правительства М.-М.-И. Робеспьера— О.-Б.-Ж. Робеспьер – сделал весьма заманчивое предложение: командование гарнизоном Парижа! Но Бонапарт озвучивает своей семье причину отказа: «…Еще не время. Теперь самое подходящее место для меня только в армии; будьте терпеливы, я буду управлять Парижем позже…». Казалось, ему начало фартить: из Ниццы Наполеон получает военно-политическую миссию в Геную с совершенно секретными инструкциями (дипломатическими и разведывательными?). Он выполнил ее как надо, но когда вернулся, то выяснилось, что дававшего ему это секретное поручение комиссара Рикора сменили Альбитт и… Саличетти, причем, последний был не только корсиканец, но и хорошо знал своего соотечественника Бонапарта. И эта перемена в руководстве чуть не станет роковой для новоиспеченного героя Тулона…

27 июля 1794 г. в Париже произошел государственный переворот – известный в истории как 9 термидора. Правительство якобинских революционеров было свергнуто и казнено. Их сторонников и близких к ним людей преследовали… вчерашние друзья, волею судеб превратившиеся в новых лидеров революционной Франции. Ситуация была очень опасной: дух кровопролития среди французов еще не был исчерпан и всех кто, так или иначе был связан с казненными братьями Робеспьерами, немедленно попадал под подозрение и, порой, заканчивал жизнь на гильотине! Все знали, что О.-Б.-Ж. Робеспьер покровительствовал Бонапарту. Ведь именно с его ведома после взятия Тулона последний в чрезвычайном порядке получил чин бригадного генерала, стал инспектором береговой охраны и его финансовое положение улучшилось.

В те годы судьба военного в революционной Франции была полна неожиданностей: можно было стать генералом и вскоре сложить голову на гильотине.

…Одним из тех кто неусыпно держал под контролем весь генералитет революционной Франции, в том числе, на ее многочисленных фронтах, был … «Тигр, жаждущий крови», «Архангел смерти», «Живой меч», «Надгробный фонарь», обладатель прочих отвратильно-хлестких эпитетов Луи Антуан (Людовик-Антуан) Леон де Сен-Жюст (25 августа 1767, Десиз, ныне департамент Ньевр – 28 июля 1794, Париж). Он был одним из 12 комиссаров Комитета Общественного Спасения – исполнительного органа Национального конвента – охранявшего дело революции от происков внутренних и внешних врагов, неистово занимавшегося надзором за прочностью морального состояния войск и следившего за возможными упущениями в действиях командующих. Его отец, кавалерийский офицер, умер, когда сыну едва исполнилось 10 лет. Первоначальное образование Сен-Жюст получил в ораторианском колледже в Суассоне под руководством лиц духовного звания, затем слушал право в Реймсе. Первое знакомство Сен-Жюста с деятелями революции относится к концу 1789 г., когда он во время поездки в Париж встретился там с Камилем Демуленом. В провинцию он вернулся сторонником революционных идей. Снова оказавшись в Париже в 1790 г. он познакомился с Максимилианом Робеспьером. В 1791 г. Сен-Жюст написал книгу «Дух революции и конституции во Франции». При выборах в Законодательное собрание он выставил свою кандидатуру, но избран не был, так как по закону возраст кандидата должен был быть не менее 25 лет, а Сен-Жюсту было только 24 года. Искусные ораторские приёмы, привлекательная щегольская внешность Сен-Жюста, его воодушевление, уверенность в собственной правоте, смелость решения вопроса – всё это произвело поразительный эффект, и молодой оратор занял место наряду с главными вождями революции. В Национальный конвент он был избран в 1792 г значительным большинством голосов, являлся самым молодым депутатом и встал чуть ли не вровень с самим Робеспьером. После восстания 31 мая – 2 июня 1793 г. Луи Антуан стал членом Комитета Общественного Спасения. 10 июля 1793 г., участвовал в создании Революционного правительства в связи с началом войны против коалиции иностранных монархий и гражданской войны. Монтаньяр и якобинец, он отличался красноречием и непоколебимостью принципов. Крайне амбициозный и невероятно энергичный, Сен-Жюст неуклонно работал над претворением своих целей в жизнь. В частности, ему принадлежит такое емкое и доходчивое высказывание: «Революционеры не отдыхают, если только не в могиле». Он производил впечатление высокомерного человека, категорично убеждённого в своем исключительном превосходстве, навязывавшем свою волю как закон для всех вокруг. Сен-Жюст участвовал во всех сферах работы Революционного правительства, особое внимание уделяя повышению боеспособности республиканской армии и как представитель Конвента лично вёл войска во время битвы при Флерюсе. Он был одним из тех, кто создавал Декларацию прав человека и гражданина и Конституцию 1793 г. В период с 19 февраля по 5 марта 1794 г. Сен-Жюст был председателем Конвента. Когда Сен-Жюст пришёл к власти, он сильно изменился. Начиная как борец за гуманизм, свободу личности и критик смертной казни, Сен-Жюст постепенно пришёл к совершенно противоположным взглядам. Свободолюбивый и решительный, он быстро стал «ледяным идеологом республиканской чистоты». В своих публичных выступлениях Сен-Жюст был ещё более смел и откровенен, чем его наставник Робеспьер. Во внутренней политике он готов был пожертвовать другими: «Вы должны наказать не только предателей, но и тех, кто слишком равнодушен, слишком пассивен по отношению к республике, а также тех, кто ничего не делает с этим». Кроме того, он считал, что единственный способ создать истинную республику, это уничтожить всех её врагов, и «полностью уничтожать любое противодействие»: «Судно Революции не может прийти в порт, не окрасив воды в крови». Более того, он призывал депутатов «понять, что нация может создать себя только с помощью горы трупов». Один из вдохновителей якобинской диктатуры и террора, робеспьерист, 9 термидора II года (27 июля 1794 года), после бурного заседания в Конвенте, был арестован вместе с Робеспьером, Кутоном и Леба, объявлен Конвентом вне закона и казнён без суда и следствия на следующий день, 10 термидора (28 июля 1794 г.). Сен-Жюст подставил свою голову под нож гильотины с полным спокойствием. Неистовому, но искреннему, непоколебимому и неподкупному (как и его «старший товарищ по революционной борьбе» Максимилиан Робеспьер), никогда и ни в чем не искавшему личной выгоды, пламенному революционеру до мозга костей, Сен-Жюсту было всего лишь 26 лет, когда революционная гильотина оборвала жизнь этого Сына Революции…

…Между прочим, по некоторым (!?) данным с 1789 г. из армии было уволено не менее 680 высших офицеров (одних только дивизионных генералов с 1791 г. по 1795 г. в отставку было отправлено или уволено – 110!) и не менее половины из них погибли на плахе или расстреляны…

Вот и Бонапарта, произведенного в генералы из… капитанов/майоров (!), после термидорианского переворота подозрительные новые комиссары решили проверить. Его тайная миссия в Геную (напомним, Наполеон ездил туда по приказу Рикора) причин («деталей») которой они не знали, естественно, вызвала подозрение. «Закон о подозрительных» был принят Национальным Конвентом 17 сентября 1793 г. Согласно этому закону подозрительными могли быть объявлены даже те, «кто, не сделав ничего против свободы, ничего не сделал и для нее», т.е. фактически любой, на кого донесут. Этот закон, один из самых страшных законов времен якобинского правления, открыл двери для самых жутких злоупотреблений: как правило, за арестом следовали более похожий на комедию «революционный суд» и… гильотина. На основании анонимного письма из Генуи Наполеон был обвинен в стандартном для той бурной поры тягчайшем обвинении, ведшем на плаху – в Измене Родине, находившейся, к тому же, в… Опасности!

9 (10?) августа 1794 г. Наполеон из Ниццы попал в тюрьму Шато д`Антиб. Приказ об аресте был датирован еще 6 августа и подписан среди прочих… Саличетти, хорошо знавшего своего земляка Бонапарта. Так бывает: «своя рубашка ближе к телу».

…Между прочим, день в день по приказу Карно и Колло д`Эрбуа был арестован и чуть ли не самый талантливый и популярный революционный генерал Франции Лазарь Гош…

И, все же, протеже казненного Огюстена Робеспьера, избежал казни. То ли Саличетти… «дал задний ход», поскольку в пору революционных потрясений надо уметь «держать нос по ветру»: Саличетти это умел и занимал потом при Наполеоне ряд важных дипломатических постов вплоть до своей смерти в 1809 г. в Неаполе, правда, при весьма странных обстоятельствах. То ли в конфискованных бумагах подозреваемого так и не нашли ничего предосудительного и очередное «политическое решение» так и не состоялось. То ли сказалось еще что-то!? Но доподлинные причины освобождения Бонапарта остались неясны.

Так бывает или, Судьба хранила своего Избранника для Великих Дел!?

Интересно другое: основные фабриканты «дела» Бонапарта – Саличетти и Денье – потом весьма неплохо существовали в империи Наполеона Бонапарта. Он не стал сводить с ними счеты, а последний и вовсе стал бароном империи и главным инспектором при смотрах.

…Кстати сказать, рассказывали, что молодежь из только-только сложившегося «ближнего круга» новоиспеченного генерала Бонапарта (Жюно, Мармон и, возможно, еще кто-то?), вроде бы даже порывалась освободить своего вожака, если его отправят по этапу в Париж. Правда, «разбойное» нападение не состоялось по причине не надобности в стрельбе и кровопролитии…

Выйдя из антибского каземата через две недели – 20 августа, где он все это время занимался самообразованием, читая книги, Бонапарт сделал однозначный вывод: в революционной Франции от славы до… гильотины – один шаг и он очень короткий, как это, например, недавно случилось с генералами графом де Кюстином (1740—1793) или Жаном Ушаром (1739—1793) или с мужем его будущей благоверной Жозефины – Александром де Богарнэ. После этого «казуса» Наполеон стал очень внимателен в знакомствах, в том числе, среди… земляков, которые запросто могут отправить тебя на тот свет.

…Между прочим, уже придя к власти, Наполеон продемонстрировал всем свое уважительное отношение к выдающимся участникам… революции, причем, как Французской, так и войны за независимость США. В Тюильри была поставлена статуя Джорджу Вашингтону, а когда он скончался, то был объявлен 10-дневный траур. Такие живые герои Французской революции как Лафайет и Карно смогли возвратиться из эмиграции. Не забыл Бонапарт и о неподкупных, принципиальных и непримиримых борцах с «врагами революции», сыновьях аррасского адвоката, братьях Робеспьерах – «Максимилиан был намного выше всех, стоявших вокруг него!» – и назначил их сестре Шарлотте пожизненную пенсию в 3600 франков. Она не забыла о своем благодетеле, охарактеризовав Наполеона в своих воспоминаниях как «пылкого и искреннего республиканца»…

Последующий период в карьере Бонапарта отличается не только некоторыми «белыми пятнами»/«черными дырами», но и «шероховатостями»/«несостыковками», которые, порой, трактуются историками весьма разнопланово. Вот почему, судить о них желательно исключительно осторожно и с большими оговорками относительно их подлинности, как впрочем, и многих других предшествовавших им событиях. Истории, как известно, свойственно приукрашивать и «заретушировать» те или иные события, ведь о них, как правило, пишут потом и… по памяти, а она… всегда избирательна и субъективна.

Как известно, Правда у всех Своя, а Истина -…

Так бывает с биографиями легендарных личностей…

По некоторым данным после освобождения он продолжил подготовку к отвоеванию о-ва Корсики, оказавшегося под англичанами. В частности, 3 (по другим данным 11) марта 1795 г. Наполеон в составе экспедиции из 15 кораблей и 16 900 солдат даже отплыл из Марселя. Однако его сугубо «наполеоновским планам» по захвату острова не суждено было воплотиться в жизнь, поскольку на море господствовал вражеский флот, вскорости рассеявший французские суда по морю.

Рассказывали, что весной того же года Наполеону предлагали поучаствовать в подавлении роялистского восстания в Вандее (совр. Бретань) крестьян, сохранивших верность казненному королю. Вполне, возможно, Бонапарт очень дальновидно предпочел не ввязываться во внутриполитические «разборки» и начал сильно затянувшуюся кампанию проволочек и «отбояривания» от участия в роли карателя в непопулярной в обществе борьбе с французским народом (преимущественно крестьянством), где на исключительную жестокость отвечали еще большей и то, что творилось там – сущий кошмар!? Тем более, что Вандея уже стала кладбищем воинских репутаций. Правда, генералов, провалившихся там, больше уже автоматически не посылали… «чихнуть в мешок» – так афористически говорили о гильотинированных. Более того, добиться славы в гражданской войне все равно не удавалось никому. Имело смысл окопаться в столице и определиться с точным направлением очередного марш-броска к Славе и Полководческому Олимпу. Это было нелегкое решение: никто не знал, на что можно было напороться.

Очень, не исключено, что он не желал оказаться в подчинении у командовавшего революционными войсками в Вандее в ту пору гораздо более популярного, чем он сам, генерала-самоучки Лазаря Гош, чей талант военспецы потом оценивали не только равным наполеоновскому, но и даже выше! На военном Олимпе, как известно, нет места для двоих: вспомним невероятное сутяжничество в этом крайне щекотливом для военных вопросе (полководческая слава замешана на море крови и смертях «бес числа») болезненно самолюбивого Александра Васильевича Суворова, к месту и не к месту, бубнившего и талдычившего, что он де лучше прусского короля Фридриха, поскольку баталий не проигрывал, а тот, видите ли трижды был разбит (Коллин, Кунерсдорф и Хохкирх)!

Сам Бонапарт потом озвучивал такую версию своего отказа. «Мне предложили служить в армии в Вандее в качестве пехотного генерала; я отказался; многие военные управляют лучше меня бригадой, но мало командовало с большим успехом, чем я, артиллерией.

В общем, он отказался принять назначение, сославшись на весомую причину во все времена и у всех народов… состояние здоровья.

Ходили разговоры, что имел в ту пору место и конфликт Бонапарта в военном министерстве с капитаном Франсуа Обри, который (по некоторым данным) сам себя назначил главным инспектором артиллерии, а Наполеона… вычеркнул и переместил в пехоту!? Когда Бонапарт отправился к нему объясняться, то в ответ услышал весьма «резонное»: «Вы слишком молоды, – повторял Обри, никогда не участвовавший в войнах, – надо дать возможность выдвинуться старикам». «На полях битвы стареют скоро, – возразил Наполеон, – и я достигну этого».

…Впрочем, не исключено, что зависть Обри к «слишком юному генералу» Бонапарту объяснялась не только слишком быстрым карьерным ростом корсиканца. При якобинцах Обри за симпатии к жирондистам попал в тюрьму, где просидел с октября 1793 г. по декабрь 1794 г. Наполеон же при якобинской диктатуре считался «любимчиком» Огюстена Робеспьера – младшего брата диктатора, и сам состоял в якобинском клубе еще со времен Валанса. Для Обри – люто ненавидевшего якобинцев – молодой генерал был одним из тех, кто преследовал его. И это серьезный фактор. Кроме того, поговаривали, что не способствовало продвижению по военной службе генерала Бонапарта и хранившееся в военном министерстве секретное досье на него – о чем он, конечно, не знал – весьма нелестная характеристика: «Бонапарт воплощает собой интриганство и хитрость… Он слишком честолюбив и любит махинации, чтобы продвигаться по службе». Автор этого опуса истории остался неизвестен, но роль свою сыграл…

В общем, «герой Тулона» и генерал-артиллерист по специальности (армейская элита во все времена!), наотрез отказался перейти в… пехоту. В армиях всех времен и народов такой «маневр» всегда считался «моветоном» – ниже достоинства артиллерийского офицера. Надо признать, что артиллеристы всегда отличались несомненно более высокой степенью образования и этим все сказано. Недаром ведь, расхожая «аксиома» гласит: «артиллерия – Бог Войны!», а пехота -… всего лишь «Царица полей». Впрочем, это сугубо «оценочное суждение»…

После ряда несостоявшихся назначений Наполеон вроде бы рассматривал возможность поступить на службу в Ост-Индскую компанию.

В отсутствии каких-либо перспектив, имея много свободного времени, Наполеон посещал модное в ту пору «Кафе де ля Режанс» (фр. Café de la Régence), где помимо шахмат играли также в шашки и бильярд. По некоторым данным вот и Бонапарт вполне мог играть там в шахматы. Недаром ведь многие годы кафе гордилось небольшим шахматным столиком из серого мрамора с серебряной дощечкой с вырезанным именем Наполеона, за которым он вроде бы и… играл!?

…Кстати сказать, одна из первых кофеен Парижа появилась в 1681 г. под именем фр. Café de la Place du Palais-Royal и поменяла своё название после 1715 г. Новое имя было обусловлено эпохой регентства (фр. La Régence), продлившейся с 1715 по 1723 гг., когда за малолетнего короля Людовика XV правил Филипп II Орлеанский. Кроме того в том веке шахматы во Франции стремительно развивались. Более того, в 1749 г. появилась первая систематизированная работа по игре в шахматы – «Шахматный анализ», написанная лучшим игроком мира той поры Франсуа-Андрэ Даниканом, известным как Филидор (1726—1795). Именно в «Кафе де ля Режанс» – знаменитом центре столичной шахматной игры в Париже – собирались тогда его завсегдатаи: Вольтер (1694—1778), Дидро (1713—1784), он даже описал это кафе в своей книге «Племянник Рамо», Руссо (1712—1778), Даламбер (1717—1783), Гримм (1723—1807), Бомарше (1732—1799), Лафайет (1757—1834), Марат (1743—1793), Баррас (1755—1829), Демулен (1760—1794), Робеспьер (1758—1794) и др. «селебрити» того времени. Как центр игры в шахматы «Кафе де ля Режанс» не утратило своего значения и в следующем XIX вв. В нем побывали и сыграли шахматную партию большинство известных шахматистов того времени: здесь прошли легендарные шахматные матчи Говарда Стаунтона и Пьера де Сент-Амана и, американского шахматного гения Пола Мёрфи и Гарвица, которые выиграли Стаунтон и Мёрфи. Другое дело, что вот уже пару веков историков, искусствоведов, шахматных мастеров и представителей «смежных профессий» (в том числе, «акробатов от науки»), волнует двуединый вопрос: «Играл ли Наполеон в шахматы действительно!? И на каком уровне!?». Однозначного ответа на эту тему – нет. В тоже время сохранилось большое количество свидетельств близких Наполеону людей, которые рассказывают об его увлечении шахматами. Другое дело, что при жизни Наполеона Бонапарта современники не отмечали у него интереса к шахматам. Зато после его смерти (когда стало очень прибыльно «монетизировать» любую информацию о недавно усопшем гении!) появилось большое количество сообщений близких покойному императору лиц, рассказывавших об его увлечении именно этой игрой. Личный секретарь Наполеона Бурьенн (1769—1834) пишет в своих воспоминаниях, опубликованных в 1829 г.: «Бонапарт также играл в шахматы, но очень редко, и это потому, что он был всего лишь третьим по силе, и он не хотел быть побеждённым в этой игре… Ему нравилось играть со мной, потому что, хотя я был немного сильнее, чем он, но этого никогда не было достаточно, чтобы выигрывать постоянно. После того, как перевес оказывался на его стороне, он останавливал игру, чтобы не упустить свои лавры». По свидетельству герцога де Бассано (1763—1839): «Император неудачно начинал партию. Уже в дебюте он часто терял фигуры и пешки. Правда, не всегда его противники решались этим воспользоваться. Он вдохновлялся только в середине игры. Схватка фигур возбуждала его ум. Он предвидел на три-четыре хода вперед и осуществлял мудрые и красивые комбинации. На Святой Елене он играл ежедневно, и без того благородная игра в шахматы ещё более возвысилась, давая несколько мгновений счастливого развлечения самому великому узнику и изгнаннику». Граф де Лас-Каз (1766—1842), сопровождавший ссыльного Императора на о-в Св. Елены пишет: «Перед обедом Император играл несколько партий в шахматы», причём, среди его оппонентов можно отметить Леди Клементину Эльфинстоун, супругу адмирала сэра Пултни Малькольма (1768—1838), которая также оставила воспоминания, в которых рассказывает о себе в третьем лице: «Бонапарт играл быстро, во время игры перекидываясь словами с адмиралом. Иногда он неправильно ходил фигурами, иногда ошибался, делал плохие ходы, и тогда кто-нибудь из окружающих указывал ему на ошибку. Леди Малькольм выиграла. Он засмеялся и предложил ещё одну партию. Как и раньше, право первого хода он предоставил леди Малькольм. На этот раз Бонапарт играл с большим вниманием и победил». Ирландский хирург О, Меара (1786—1836), который в своей работе о житие-бытие Наполеона на о. Св. Елены (1822 г.) свидетельствует: «Между четырьмя и пятью часами, когда позволяла погода, Наполеон совершал прогулку верхом или в карете в течение часа или двух, сопровождаемый всей свитой; затем возвращался домой, диктовал или читал до восьми вечера, а иногда играл партию в шахматы… После обеда, когда слуги удалялись и не было гостей, он иногда играл в шахматы или в вист, но чаще посылал за томом Корнеля или другого высокочтимого автора и читал вслух около часа или беседовал с дамами и другими членами свиты. Графу Бертрану для Наполеона были присланы несколько упаковок и ящиков, содержавших великолепный набор шахматных фигур и шахматный столик, две элегантные корзинки для рукоделия, вырезанные из слоновой кости, а также набор фишек в коробке из слоновой кости. Все эти предметы были китайского производства. К этим вещам было приложено письмо, из которого явствовало, что все они были сделаны по заказу почтенного господина Эльфинстоуна». Альбина де Монтолон (1779—1848), супруга генерала Монтолона (1783—1853) свидетельствовала: «Было нелегко играть с Императором. Он двигал первыми свои пешки и это забавляло его – начать партию необычными ходами». Нельзя не упомянуть, что существуют три короткие партии, сохранившихся до нашего времени, с осторожностью приписываемые Наполеону. Их принадлежность «его руке» оспаривается. Все они были опубликованы после его смерти. Одну из них он сыграл 20 марта 1804 г. в Мальмезоне против мадам де Ремюза (1780—1821), фрейлины Жозефины и супруги графа де Ремюза (1762—1823): «Когда я вошла в салон около шести часов, я обнаружила, что первый консул играет в шахматы. Он казался спокойным и безмятежным и позвал меня к столу для игры. Он через силу играл хорошо, не желая подчиняться атмосфере игры. Я позволила делать, как ему заблагорассудится, все молчали, затем он начал петь под нос», писала она в своих мемуарах. Постепенно Наполеон начал читать наизусть фрагменты сочинений Корнеля и Вольтера, а поставив сопернице мат, пообещал дать ей возможность взять реванш на следующий день. Другая партия была сыграна им в 1809 г. во дворце Шенбрунн против шахматного автомата «Турка», изобретённого механиком Кемпеленом (1734—1804) и принадлежащего пианисту Мельцелю (1772—1838). Сидящий внутри автомата Иоганн Баптист Альгайер (1763—1823), считавшийся лучшим австрийским шахматистом того времени, отразил неподготовленные атаки Императора и одержал убедительную победу. И наконец, в третьей партии, сыгранной уже на о-ве Святой Елены (в 1820 г.), свергнутый император нанёс поражение своему гофмаршалу Бертрану. Польский историк шахмат Ежи Гижицкий (1919—2009) в своей книге «С шахматами через века и страны» даёт общую характеристику стиля Императора: «Наполеон играл быстро, не особо напрягаясь, давая полную свободу полёту мысли. Когда соперник надолго задумывался, он раздражался, проявлял нетерпение. Проигрывая, злился и не скрывал своего неудовольствия. Его окружение знало об этой слабости и старалось не слишком часто его огорчать». Российский историк А. Ю. Иванов своей книге «Повседневная жизнь французов при Наполеоне» идет еще дальше: «…играл Наполеон быстро и авантюрно. Навыками позиционной игры он не владел, обычно пытался найти комбинационное решение. При этом он сильно возбуждался, особенно когда проигрывал, мог перевернуть доску и сбросить с неё фигуры. Бонапарт говорил про шахматы, что „они слишком трудные как игра и мало серьёзные как наука и искусство“. В 1792—95 гг. Наполеон имел достаточно времени для игры в шахматы. Позже он перешёл на шашки, в которых было по его мнению большее сходство с военными манёврами». Пожалуй, есть смысл поставить здесь многоточие… Впрочем, каждый вправе либо продолжить исследование этой темы или «закрыть ее до лучших времен»…

В результате всех этих хитросплетений он оказался не только не у дел, но в августе 1795 г. военное министерство, приняв во внимание «маневрирование» бригадного генерала Наполеона Бонапарта, потребовало от него пройти медицинскую комиссию, чтобы подтвердить болезнь. 15 сентября он был исключён из списка действующих генералов за отказ ехать в Вандею (хотя потом и восстановлен).

Хуже того, о нем стали забывать.

Еще чуть—чуть и о нем как боевом офицере могут не вспомнить!

Так или иначе, рассказывали, что, используя свои некие политические связи, ему удалось получить должность в топографическом отделении Комитета общественного спасения, игравшем на тот момент роль штаба французской армии. Для артиллериста по специальности – армейской, повторимся, элиты – эта служба за канцелярским столом была понижением в статусе. На этот раз он его вынужден был принять, поскольку иначе остался бы без всяких средств к существованию. Поговаривали, что Наполеону даже предлагали стать его заведующим, но это его по каким-то причинам не устроило. Все свое свободное время он ходит по влиятельным лицам, стремясь всячески привлечь их внимание к своим планам военных кампаний. Или, как рассказывал потом своей супруге его неизменный спутник тех лет и дней – капитан Жюно – Бонапарт тратил свое время «на посещение всех тех, кто пользовался влиянием. Он стучался во все двери».

…Между прочим, в то время он действительно много общается с Жюно, который страстно влюблен в невероятную красавицу-сестру Бонапарта – Полину, чей сексуальный аппетит уже «загнал» ни одного «секс-мустанга» из его ближайшего окружения. Жюно хочет на ней жениться, но Бонапарт, весьма сведущий в математике, рассудительно остужает пыл друга-соратника очень лаконичной и доходчивой фразой: «У тебя ничего нет, у Полины – тоже! Каков итог? Ничего. Значит, сейчас вы пожениться никак не можете. Не ко времени!»…

В то время французская республика готовилась активно воевать против Австрии не только на Рейне, где обе стороны держали свои главные силы, но и на второстепенном фронте военных действий в Альпах, в северной Италии, где ей из своих миланских владений в Ломбардии могла угрожать Австрия в союзе с Пьемонтом. Именно Бонапарт разработал планы действий Итальянской армии генерала Келлермана-старшего (или, все же, Шерера?) против австро-пьемонтских войск. Согласно нему врагов на Ломбардской равнине следовало атаковать не через Альпы с перевалов Мон-Сени и Мон-Женевр, что было банально и легко прогнозируемо, а с фланга – через так называемые Лигурийские холмы. В ведомстве сочли это глупостью и положили, как водится в таких случаях, под сукно. Но через какое-то время наполеоновский план, все же, попадет в руки Карно, который в правящей Францией верхушке смыслил в стратегии военных операций больше всех вместе взятых. Он оценит его по достоинству и даст ему ход.

Но это случится потом, а пока, не найдя общего языка с руководством военного министерства в вопросе о службе под началом Гоша в Вандее, Бонапарт уже наглядно подумывал о переходе на службу в турецкую армию – в турецкий артиллерийский полк в Константинополе, благо по слухам там военным хорошо платили. Туда для консультирования турок отправлялась небольшая группа в 11 французских артиллеристов. Наполеон, всегда мечтавший о высоких заработках, даже написал прошение об этом и уже получил устное согласие. Но затем кто-то наверху припомнил ему нежелание исполнять приказ о немедленной отправке в Вандею. В общем, он так и не оказался на Востоке, хотя слава персидского царя Кира Великого и, конечно же, легендарного Александра Македонского манила его невероятно и мы это еще с вами увидим.

Более того, амбициозно-строптивого Бонапарта уволили из армии!

Так, невысокий, чрезвычайно худой герой Тулона с проницательным взглядом серо-стальных глаз на сильно загорелом лице и темными, по бокам лица спадающими до плеч, подобно «отвислым ушам гончей», волосами, сзади кокетливо заплетенными в небольшую косичку, стал в 24 года… отставным генералом. Такого «реприманда неожиданного» упрямый корсиканец не ожидал никак!

Для нашего героя с его половинным из-за отставки жалованьем (часть которого уходила на нужды его матери, братьев и сестер) снова настали трудные времена: полуголодное существование, обносившиеся мундиры, явное пренебрежение со стороны военного начальства, общение лишь с самыми близкими друзьями, в основном со времен Тулона. Квартировать приходилось в самой дешевой гостинице около рынка Леаль, чем-то похожей на тот «клоповник», в котором он останавливался после приезда во французскую столицу из Валанса. Потом он вспоминал, что стыдясь своей бедности, расплачиваясь за скудный обед в дешевой таверне, он заворачивал деньги за него в лист бумаги, чтобы никто за соседним столом не мог заметить, как мало он тратит на еду. «Я был в то время тощим, как пергамент», – вспоминал потом Наполеон. Даже его недюжинное терпение подходило к концу…

Но очень скоро во Франции о нем снова вспомнили: для немедленного «разруливания» наболевших внутренних проблем политикам потребовался человек решительный, короче – военный…

Как говорят в таких случаях – «шпага» или «сабля» (это уже кому – как нравится, тот тем и… сражается?)!

Глава 9. «Я вложу шпагу в ножны только тогда, когда все будет кончено»

Герой Тулона остро понадобился, когда осенью в Париже вспыхнул вандемьерский (или октябрьский; первый месяц французского республиканского календаря, соответствовавший 22—23 сентября – 21—22 октября) мятеж монархистов под началом Рише де Серизи. Дело в том, что в сентябре в заключении скончался сын казненного короля Людовика XVI и его брат, будучи в эмиграции, провозгласил себя королем Людовиком XVIII со всеми из этого поступка вытекающими последствиями.

Началось все с того, что после 9 термидора Франция из республики для народа превратилась в республику для… богатых. Неимущие и малоимущие слои населения отстранялись от всякого участия в управлении страной. Всеобщее избирательное право отменялось. Общественно-политической жизнью «рулили» две законодательные палаты, выбор в которые теперь зависел от имущественного ценза: Совет пятисот (из 500 лиц в возрасте не менее 30 лет) и Совет старейшин (из 250 лиц в возрасте не менее 40 лет). Исполнительная власть вручалась Директории из пяти человек в возрасте не менее 40 лет, назначаемых Советом старейшин из кандидатов, представляемых Советом пятисот.

Для роялистов подобный политический «расклад» был равен нулю и они решили действовать. На горизонте забрезжило торжественное пришествие Его Величества Короля.

Согласно «хрестоматийно-фактологическому» изложению, дальнейшие события развивались примерно так.

«…Роялисты, среди которых были также вернувшиеся эмигранты и шуаны, дворяне и священники, «золотая молодёжь», носившая чёрные воротнички и зелёные галстуки, спекулянты и иностранные шпионы, ещё не решались открыто выступать в пользу монархии, ввиду её явной непопулярности, и прикрывались демократическими лозунгами, вроде права нации на избрание своих представителей. Им удалось собрать под свои «белые знамена» от 25 до 30 и даже 40 тыс. (данные как водится разнятся) вооружённых людей.

В распоряжении правительства было от 5 до 7 тыс. (сведения колеблются) дисциплинированных и снабженных артиллерией (правда, ее еще предстояло доставить из предместья Парижа) войск (в основном регулярные части, полицейские войска и проверенные в предыдущих «делах» революционные патриоты или «демшиза»), что и обусловило их перевес над повстанцами, не имевших пушек.

С 11 вандемьера обе стороны спешно готовились к предстоявшему столкновению.

Ночь с 12 на 13 вандемьера прошла в приготовлениях к сражению. Во главе повстанцев оказался бригадный генерал Даникан, который ранее вёл войну с вандейцами, но осенью 1793 г. был отправлен в отставку. Он прибыл в Париж 12 вандемьера и вступил в командование утром 13 вандемьера.

«Провернувший» термидорианский переворот 27 июля 1794 г. (9 термидора), свергнувший Робеспьера и его сторонников, Баррас, вошедший в состав Комитета Общественной Безопасности (Спасения) и ставший 5 октября 1795 г. главнокомандующим войсками Конвента, взял себе в помощники генерала Наполеона Бонапарт, бывшего после 9 термидора в немилости за свою связь с Робеспьером-младшим и другими якобинцами. Баррас и Бонапарт отдали прежде всего распоряжение доставить 40 пушек. Ввиду малочисленности своих войск, имевших, однако, пушки, которых почти не было у восставших, Баррас предпочел не рассеивать своих сил, а занять подступы к Конвенту и держать оборону от Нового моста на набережной на правом берегу Сены до Елисейских полей. Такую свою тактику он весомо оправдывал нежеланием начинать Гражданскую войну. Тогда как восставшие (мятежники) заняли Вандомскую площадь, Пале-Рояль, улицу Сент-Оноре и расположенные на ней Театр республики и церковь Сен-Рош.

К 3—4 часам дня их колонны приблизились к республиканским войскам на расстояние в 12 или 15 шагов. Бонапарт и другие генералы приготовились использовать этот момент, чтобы открыть огонь из пушек. Кто начал атаку после 4-х часов пополудни, доподлинно не ясно. Каждая из сторон приписывала впоследствии противнику инициативу сражения.

Правительственным войскам был отдан формальный приказ не начинать атаки, избегать всяких провокаций со стороны мятежников. Считается, что выстрелы последовали со стороны колонны восставших, находившейся у церкви Сен-Рош, где им противостоял спецотряд «батальон патриотов 1789 года» (оголтелая «демшиза») под командованием генерала Беррюйе. Последний получил приказ от Барраса ответить силой на силу.

У мятежников, как известно, тоже была возможность ночью овладеть пушками, но они упустили момент и, вооружённые лишь мушкетами, могли отвечать лишь ружейной пальбой. Естественно, что они не долго могли противостоять убийственным пушечным выстрелам республиканских войск. Вскоре войска Конвента вместе с ударным «батальоном патриотов 1789 года» перешли в наступление и к 6 часам вечера отбросили бунтовщиков на площадь Малой карусели.

Частично им удалось укрыться в церкви Сен-Рош, откуда они продолжали безуспешно отстреливаться до 8 часов вечера.

Неудачна была и попытка генерала Даникана, примитивно задавив массой атакующих (завалив трупами) правительственные войска, захватить их огнедышащие пушки у Национального моста.

К ночи войска Конвента выбили восставших из Театра республики и Дворца равенства и установили там свои форпосты. В 21:30 Баррас известил своих коллег, что опасности со стороны мятежников более не существует. Баррас горячо благодарил молодого генерала Бонапарта и настоял, чтобы он был назначен командующим военными силами тыла (сам Баррас немедленно сложил с себя это звание, как только восстание было разгромлено).

Ночью раздавались только отдельные выстрелы с той и другой стороны. В 4 часа утра генерал Вашо занял церковь Сен-Рош, полностью очистив ее от мятежников.

В дневном заседании правительства 14 вандемьера было озвучено обращение к парижанам, в котором ответственность за бунт возлагалась на роялистов, их успокаивали, что собственности ничто не угрожает, и говорилось о наказании преступников.

Лёгкость победы Конвента объясняется тем, что масса мятежников состояла из колеблющихся буржуа, а народные низы не пошли за ними. К тому же большинство повстанцев плохо сознавало цели движения и не было расположено к серьёзной борьбе.

Восстание было подавлено. Правительство было спасено средними классами, не желавшими монархической реставрации. Состоявшее тогда из умеренных республиканцев (термидорианцев), оно весьма снисходительно отнеслось к побеждённым: всем замешанным в деле было дано время скрыться, мятежники бежали в разных направлениях и скрылись по домам, а кто мог и успел, покинул немедленно Париж…»

Это, так сказать, предельно лаконично-фактологическая версия тех судьбоносных для истории французской республики событий.

В тоже время по «эмоционально-героической» версии событий роялистского мятежа 11—13 вандемьера III-го года Республики или (3—5 октября) 1795 года дело могло обстоять несколько иначе.

Правительство Франции (Директория) в лице Летурнёра, Мерлена, Дона, Коломбеля, судорожно искало пути спасения.

Возглавлял его человек, по мнению современников не только продажный, но и решительный и энергичный (особенно, когда заходила речь о спасении его собственной шкуры), с которым, кстати, Бонапарт пару лет назад пересекался в ходе осады Тулона, виконт Поль-Франсуа-Жан-Николя де Баррас (30 июня 1755, Фокс-Амфу, совр. деп. Вар – 29 января 1829, Шайо предместье Парижа).

Он родился в Провансе в очень старинной дворянской семье – в тех краях существовала даже поговорка: «Знатные, как Баррасы, столь же древние, как скалы Прованса». В 16 лет в 1771 г. он поступил на военную службу в Лангедокский драгунский полк в чине су-лейтенанта, но отличился пороками и распущенностью и за кражу денег у сослуживца был разжалован и уволен. В ранней молодости он даже женился на безвестной барышне, но оставил её в родном Провансе.

По протекции родственника, занимавшего высокий пост в колониальной администрации, Баррас получил назначение в гарнизон Пондишери, по дороге куда попал в кораблекрушение близ Мальдивских о-вов и с большим трудом добрался до места. После сдачи Пондишери англичанам в 1778 г. он вернулся во Францию, был снова направлен в колонии на кораблях адмирала Сюффрена, в 1781 г. участвовал в морском бою при Порто-Прайя, находясь на борту корабля «Артезьен», а потом служил во французских частях, расквартированных на мысе Доброй Надежды. После заключения Версальского мирного договора в 1783 г., признавшего независимость североамериканских колоний Англии, он, не поладив с тогдашним морским министром маршалом де Кастри, вышел в отставку в чине капитан-лейтенанта и вернулся в Париж.

Там он вел достаточно беспорядочную жизнь, став завсегдатаем игорных домов, менял любовниц как перчатки. (Впрочем, не все с этим согласны: намекая на то, что у него могла быть нетрадиционная ориентация и женщинами он мог интересоваться «для отвода глаз»!? ) До поры до времени он не проявлял интереса к политике. Известно, что в салоне своей знакомой, оперной певицы Софи Арну, он виделся с Мирабо. При взятии Бастилии в 1789 г. он присутствовал лишь в качестве стороннего зрителя. Тем не менее, он уже был членом Якобинского клуба. После он понемногу втянулся в политическую деятельность: был членом высшего национального суда Орлеана. Затем, в сентябре 1792 г., департамент Вар его избрал делегатом и комиссаром в Итальянскую армию, которой тогда командовал генерал Ансельм и которая при нём взяла Ниццу, после чего как депутат Вара в декабре того же года он отправился в Национальный Конвент. Примкнул к монтаньярам, хотя потом в своих «Мемуарах» утверждал, что не поддерживал ни монтаньяров, ни жирондистов. 16—17 января 1793 г. он голосовал за смертную казнь короля Людовика XVI. Вместе с Фрероном, ставшим его другом, в апреле 1793 г. Баррас был направлен как комиссар Конвента в департаменты Верхние и Нижние Альпы для ускорения вербовки рекрутов, потом, в мае, снова в Итальянскую армию, которой тогда командовал генерал Брюнн. В августе он сместил того, уличенного (?) в сношениях с врагом.

С июня, после падения жирондистов, на юге Франции начались восстания, получившие поддержку со стороны эмигрантов и интервентов. Как комиссар Конвента Баррас участвовал в подавлении роялистского мятежа в Тулоне (август-декабрь 1793 г.). Считается, что именно он первым отличил молодого капитана Бонапарта, своей властью произвел его в майоры (?) за удачную рекогносцировку побережья и приблизил к себе; но главную заслугу во взятии Тулона он приписывал генералу Дюгом (м) ье, командовавшему штурмом. Правда, он сам тоже участвовал в захвате форта Фарон на левом фланге.

Будучи членом Конвента, этот изворотливый политик, не только голосовал за казнь французского короля, но и принял активное участие в низвержении 9 термидора неистового Робеспьера. Началось все с того, что проводя репрессии в Тулоне и Марселе, Баррас с Фрероном сказочно обогатились. Комитет общественного спасения, до которого дошли жалобы на них, 23 января 1794 г. отозвал с «фронта» этих «героев Тулона». С восторгом принятый в Конвенте, но очень холодно – в Комитете, Баррас попытался воздействовать лично на Робеспьера, но тот не пожелал с ним разговаривать. Баррас очень во время понял, что Робеспьер готовится отправить его на гильотину.

К тому моменту маховик Великого террора раскручивался все сильнее и сильнее. 10 июня 1794 г. Конвент принял так называемый Закон прериаля, который представлял Комитету Общественной Безопасности и Комитету Общественного Спасения, где верховодили сторонники Робеспьера, право отсылать любого «врага народа», включая членов Конвента, в Революционный трибунал. Этот закон фактически ликвидировал депутатскую неприкосновенность. Всех охватила паника. Кто-то уже не решался ночевать дома, а другие и вовсе под разными предлогами покидали Париж.

Баррас тонко прочувствовал момент и принялся активно плести нити заговора против своего врага. В частности, он привлек на свою сторону Жозефа Фуше, которому тоже грозило гильотинирование. Последний по ночам крадучись посещал дома депутатов Конвента и показывал им список тех, кого должны были вот-вот арестовать. Он многозначительно сообщал: «Вы в следующем списке Робеспьера» или зловеще предупреждал: «Вы будете в следующей партии». Так колеблющиеся и нерешительные переходили на сторону заговорщиков.

Образовав группировку, впоследствии известную как термидорианцы, Баррас не только готовил заговор против Робеспьера, но и стал активным участником термидорианского переворота 27—28 июля 1794 г.

В исторический для французской революции день 27 июля 1794 г. (9 термидора) Поль Баррас вспомнил свое армейское прошлое: он взял в свои руки командование силами заговорщиков. В Конвенте в начале событий он не присутствовал, но в критический момент был назначен комендантом Парижа, командующим его внутренними войсками, привел войска в 4 тыс. чел. на Гревскую площадь и добился перелома событий в пользу Конвента. Он лично командовал окружением и захватом Отель де Виля, где укрылись Робеспьер и его сторонники, и их арестом. А на следующий день Злой Гений французской революции Максимилиан Робеспьер и его люди были гильотинированы на площади Согласия при стечении огромного количества парижан под их радостное улюлюканье, свист и гогот.

Судя по всему что нам известно о Баррасе, руки его были «по локти в крови» (причем, вроде бы особенно много он погубил священнослужителей) и ему было некуда отступать (бежать) – вот он и искал выход из очередного «цугцванга», в который угодил пока хапал все подряд и изрядно, кстати, разбогател…

…Между прочим, об этих «директорах» писали потом очень отрицательно: вплоть до того, что они были циничными вороватыми крысам, дорвавшимися до государственной кормушки; когда «наверху» воруют по полной программе (так было, так есть и так будет всегда!?), то «внизу» героически сражаться уже не хочет никто…

Пожилой уже генерал Жак Мену – командующий небольшим парижским гарнизоном, на которого они по началу сделали ставку (он подавил бунт в рабочем предместье Парижа), не оправдал их надежд: он попросту струхнул и пошел на перемирие с роялистами (по другой информации он сам был тайным сочувствующим правым силам?). В ночь с 12 на 13 вандемьера Мену был отстранен Баррасом от должности. Баррас любил покрасоваться в военном костюме, который очень шел его осанистой фигуре, но он был прожженным циником и прекрасно понимал, что его генеральский мундир не более чем «вывеска-ширма» и ему нужна острая «шпага-сабля» толкового генерала «без комплексов» в случае необходимости стрельбы в народ.

Рассказывали, что выход был найден благодаря отменной памяти на запоминающиеся лица главы военного комитета Комитета Общественного Спасения де Понтекулана. Он очень во время вспомнил как ему совсем недавно некий Буасси д`Англа посоветовал обратить внимание на прозябавшего в Париже способного и решительного молодого генерала Бонапарта, подрабатывавшего в топографическом бюро военного министерства. Уже при первой встрече этот «молодой человек с истощенным, синеватого цвета лицом, сгорбленный с видом хрупким и болезненным» своими рассуждениями о войне произвел на де Понтекулана большое впечатление. После второй – де Понтекулан предложил Бонапарту работу в военном министерстве, пообещав восстановить его в должности в артиллерии, которой его лишил капитан Обри. Казалось дело пойдет, но хотя Обри уже не было в министерстве, «дело его» по прежнему жило и побеждало: влиятельный Летурнёр, будучи всего лишь капитаном-инженером, решил «притормозить» слишком амбициозного «юнца» в генеральском чине и отказал де Понтекулану. В очередной раз обиженный «дедами» Бонапарт, снова стал проситься на службу к турецкому султану. Но и этому назначению не суждено будет состояться. И вот почему…

…Между прочим, придя спустя годы во власть, Наполеон не забыл заслуги-услуги де Понтекулана и сделал того сенатором, затем здорово помог ему деньгами, а Летурнёра, противившегося продвижению Бонапарта – советником Государственного контроля, должность во все времена очень и очень «хлебную»…

Карно предложил Баррасу, уже забраковавшему кандидатуры генералов Деперьера (?), Дебора (?) и Дюгуа (?), обратить внимание на Брюнна, Вердьера (?) и… Бонапарта! Баррас, понимавший, что без оружия массового поражения – артиллерии – в борьбе с народными толпами не обойтись, потребовал доставить ему именно артиллерийского генерала Бонапарта, о котором ему говорил де Понтекулан и которого он вспомнил по горячим денькам в Тулоне.

Именно ему было решено поручить подавление назревающее восстание. А ведь он уже готовился отбыть в Турцию в составе формируемой команды французских военспецов в качестве советника по артиллерии.

Бонапарт, который в тот вечер собирался было на спектакль в театр «Фейду», встретился наедине с Баррасом, который озвучил ему свое предложение по-военному лаконично и доходчиво, чем естественно, отчасти польстил генералу, чьи руки «чесались» со времен Тулона поскольку с той поры он страдал от подхваченной там кожной болезни пушкарей. Наполеон прекрасно знал, какова обстановка в Париже и примерно три минуты мысленно взвешивал не столько свои шансы подавить чернь (в этом он, как прогрессивно мыслящий артиллерист, ничуть не сомневался), а на сколько он возвысится, когда «закроет этот наболевший вопрос»… артиллерийской картечью в упор, способной превратить в «свежий фарш» любую многотысячную толпу, даже вооруженную.

Через три минуты (столько времени по слухам дал ему Баррас на обдумывание столь заманчивого предложения) артиллерист Милостью Божьей дал свое согласие, но потребовал, чтобы никто не вмешивался в его распоряжение: «Я вложу шпагу в ножны только тогда, когда все будет кончено».

Этот судьбоносный разговор состоялся в час дня.

…Между прочим, кое-кто из историков не исключает, что в ту пору генерал Бонапарт мог искать свой шанс «закрепиться в обойме нужных генералов» и ему по сути дела было все равно – на чьей стороне выступить, лишь бы «войти в историю»!? Тем более, что большого авторитета у героя Тулона в армии еще не было и его следовало добывать и побыстрее, поскольку тогда было немало молодых, одаренных, амбициозных и шустрых революционных генералов, «рвущихся в Бонапарты». Ведь признавался он позже: «Если бы эти молодцы (имеются ввиду роялисты?) дали бы мне начальство над ними, как у меня полетели бы на воздух члены Конвента». Но Баррас и кампания «подсуетились» первыми и корсиканец показал всем, как надо по-военному решать проблему и неважно с кем и в чью пользу…

Задание оказалось не из простых: предыдущий «усмиритель» восставших Мену, как уже говорилось, слишком долго откладывал с применением решительных мер и его противник Даникан – бывший жандармский генерал из охраны покойной королевы Марии-Антуанетты – сумел добиться значительного численного превосходства мятежников (в четыре-пять, а то и более, раз!). Они подготавливали решающую атаку на дворец Тюильри, где заседало правительство. Оно располагало лишь пятью тысячами солдат, причем, отнюдь не готовых ложиться костьми ради «директоров-лихоимцев». Именно поэтому, по мнению Бонапарта – артиллериста по образованию – срочно требовались пушки: несколько прицельных залпов удачно расставленных батарей картечью (она, повторимся, любую людскую массу навсегда укладывает плашмя или навзничь – кому как повезет – мгновенно!) подавят любую активность мятежников либо тюильрийские фонари украсят дергающиеся в смертельной агонии тела директоров и их ближайших подручных! Но 50—60 (?) орудий находились в нескольких (трех?) километрах от Тюильри, в Саблонском арсенале национальной гвардии.

Наполеон проявил исключительную энергию и находчивость.

…Кстати сказать, массированное применение артиллерии в городе в ту пору могло считаться «новым словом» в подавлении городских мятежей и бунтов. Именно пушки обладали тогда самой большой убойной силой и являлись самым эффективным средством для быстрого «наведения порядка» среди горожан. Их скорострельному огню в уличных боях не в состоянии был противостоять никто, даже профессионалы. Впрочем, их со стороны роялистов не предвиделось. Там, в основном были, взявшиеся за оружие… горожане, раззадориваемые экзальтированными горожанками «всех мастей, комплекций и профессий»! В общем, артиллерист от Бога Наполеон знал, что и когда применить и не важно – кого следовало быстро превратить в «свежий фарш»: закаленного солдата или бунташного городского обывателя. Недаром ведь с легкой руки, а вернее, «тяжелой десницы» (хоть и кисть у него была маленькая) этого Последнего Демона Войны (извините за очередной повтор – артиллериста Милостью Божьей) артиллерия и орудийная обслуга (артиллеристы) стали очень высоко котироваться на полях сражений! И вот уже два века, как артиллеристы и их «смежники» чуть ли не самые образованные солдаты в мире: куда, когда, как, сколько и каких стволов нацелить, а затем перенацелить дабы врага еще на дистанции обескровить! Это целая наука, это не сабелькой, шашкой, палашом «царицу полей» (пехоту) лихо «крошить в капусту», где все решает личное мужество, быстрота маневра и отменное владение холодным оружием верхом на коне…

По воспоминаниям очевидцев и участников был час ночи и шел проливной, ни на миг не ослабевающий дождь, когда Бонапарт вызвал к себе молодого командира эскадрона конных егерей все еще верных директории войск. Он действовал по подсказке члена Конвента Дельмаса, который запомнил решительность и бесстрашие этого офицера при защите Конвента с горсткой кавалеристов от взбунтовавшихся горожан, возмущенных дороговизной и голодом. Рассказывали, что влетевший в зал молодой капитан, с потрясающими угольно-черными локонами до плеч, развевающимися над блестящим доломаном и роскошной саблей, бьющей по тренькающим шпорам, был именно тем человеком, который сейчас был нужен Наполеону. Ему был отдан короткий приказ как можно быстрее пробиться в арсенал в парижское предместье Саблон (Пески; местность на песчаных холмах) и привезти пушки в Тюильри. Нужно было галопом пройти через территорию города, занятую мятежниками, которые, вероятно, также попытаются овладеть артиллерией.

Молодой командир, охотно, даже весело принявший этот приказ, выполнил его блестяще. Весело рявкнув, – «По коням! За мной!! Вперед!!!» – в сопровождении 300 конных егерей он промчался вихрем по улицам ночного Парижа, сшибая и опрокидывая всех, кто вставал на его пути, отбросил прибывшую раньше него в арсенал пешую колонну противника (на равнинной местности он лихо обошел вражескую толпу с флангов и «порубил ее в капусту»! ), овладел около двух часов пополуночи 50—60 пушками.

Тяжелые орудийные упряжки он пустил в такой галоп, что все кто «имел несчастье» оказаться у них на пути оставались калеками либо навсегда уходили в Царство Теней и Безмолвия. И в шесть часов утра 5 октября 1795 г. они уже были в распоряжении Наполеона в Тюильри. Мгновенно огнедышащие жерла были направлены на мятежников, среди которых было немало «рвавших на груди рубашку»… женщин, у церкви Сен-Рош, пошедших уже было в атаку. Причем, расставлены пушки были исключительно толково: на все выходы с улиц, ведущих к Тюильри – артиллерист от Бога знал, как использовать их максимально эффективно, тем более, по плотным толпам. Самая важная батарея была нацелена на улицу Дофина – это было самое опасное направление для нападения.

Правда, стрелять пришлось по французам, но бунтовщикам-роялистам! Это был шанс стать Героем Нации! Прагматичный артиллерист Бонапарт, вставший там, откуда могла последовать наиболее опасная атака, сам отдал приказ: «Картечью, заряжай! Огонь!!!»…

Десятки орудий мгновенно изрыгнули смерть…

Картечь Бонапарта решила дело в пользу Барраса…

К вечеру толпы повстанцев были повалены и рассеяны повсюду…

А удалой кавалерийский капитан вошел в историю…

Глава 10. «Храбрейший из королей или король храбрецов»

Будущего маршала Франции (19 мая 1804 г.), Великого герцога Клеве и Берга (15 марта 1806 г.), короля Неаполитанского (15 июля 1808 г.), внесшего свою лепту в историю Франции той бурно-дождливой ночью, звали Иоахим Мюрат [25.III.1767 либо 1771 (?) Лабастид-Фортюньер, ныне Лабастид-Мюра, департамент Ло, Гиень – 13.X.1815, Пиццо, Калабрия, Италия]. Тогда 13 вандемьера этому высокому (190 см!), стройному, плечистому молодцу с такими синими глазами с поволокой, что на него заглядывались женщины всех возрастов и сословий, было уже за двадцать!

С той ветреной, дождливой октябрьской ночи 1795 г., когда быстротой и напористостью своих действий он во многом предопределил исход дальнейших событий в истории Франции, началась блестящая карьера капитана Мюрата. Звезда по имени Иоахим Мюрата вспыхивает рядом с кометой по имени Наполеон Бонапарт! «Поймав за хвост жар-птицу», Иоахим стал адъютантом Наполеона, оценившего храбрость и энергию молодого офицера. Таких людей он замечал мгновенно и старался удержать подле себя. Пути их соединились надолго – почти на двадцать лет и он примет участие почти во всех наполеоновских войнах. Тщеславный гасконец сполна реализует свои честолюбивые планы, став маршалом Франции, герцогом Клеве и Берга, а также королем Неаполитанским. Более того, ему выпала особая честь «подхватить» знамя самого знаменитого кавалерийского командира, «выпавшее из рук» полулегендарных: принца Руперта Рейнского (одного из героев Тридцатилетней войны и битв в ходе Английской буржуазной революции) и Зейдлица Прусского из армии Фридриха II Великого! Войти в тройку самых лихих кавалерийских рубак Нового Времени – явление уникальное!

…Между прочим, французская революция (как и все остальные подобные «катаклизмы») дала шанс «прорваться наверх» людям рисковым, решительным, энергичным и удачливым. Остальные могли лишь сетовать, что между 1789 и 1804 гг. не воспользовались случаем пока все «пути-дороги» к чинам, почестям и богатству были открыты. Установление империи Наполеона ознаменовало возвращение к порядку, когда чины и должности снова стали распределяться по старшинству, по окончании престижного заведения или из-за громкого имени. Все стремительные продвижения вверх по социальной лестнице после 1804 г. затормозились очень сильно, а затем и вовсе сошли на нет. Вторых «Мюратов», «Ланнов», «Нейев» – выходцев из простых солдат революции, из «гущи народной» – в период империи Франция уже не получит…

Иоахим Мюрат – наверное, самый колоритный (не путать со степенью дарования) из военачальников Наполеона. Под его началом за пять лет он пройдет путь от капитана до дивизионного генерала! Как полководец он, конечно, уступал многим своим современникам, но как исполнитель был неповторим. Уникально храбрый даже среди «безбашенных» кавалерийских сорвиголов той богатой на героев поры, великодушный, добрый, он был любим войсками и за картинную красоту удалого наездника. Одним из первых став при Наполеоне маршалом Франции, этот нахал и бахвал лично водил в атаку свои эскадроны, вооружившись лишь… золотым маршальским жезлом либо хлыстом! Его балаганные выходки обсуждались на биваках всех армий Европы, но подражать ему не решался никто!

«Храбрейшим из королей и королем храбрецов» называл его сам Бонапарт!

Естественно, что в салонах у дам этот красавец-бретёр пользовался бешеным успехом! Хвастливый Мюрат даже выгравировал у себя на сабле надпись: «Честь и дамы». Правда, в одной из столь обожаемых им неистовых… любовных «схватках» он получает неприятный презент – галантную болезнь – от миланской красавицы м-м Рига, известной «коллекционерши» кавалерийских офицеров! Больше всего он любил в присутствии женщин рассказывать о своих кавалерийских подвигах, в особенности как он во главе своей кавалерии первым вступал в покоренные города. Любимой темой было взятие прусского Любека. Порой, он так увлекался описанием кровавых подробностей, что кое-кто из жеманно-кокетливых красоток по-настоящему падал в обморок от услышанного. Галантный «король храбрецов» тут же принимался собственноручно приводить дамочку… в чувство и нередко так завязывался быстротечный «огневой контакт», столь любимый дамами той поры – «Времени незабвенного, времени славы и восторга!», когда «эти душки-военные» – сегодня были подле них, а завтра – долг службы уносил их за тридевять земель», порой – навсегда… И надо было успеть вкусить с ними «Бокал Любви», причем, «по полной программе»!

Спору нет: хорош был Йоахим как на коне в яростной сабельной рубке, так, судя по тому как млели при его виде дамочки, и в «галантной будуарной схватке».

Впрочем, это – всего «заметки на полях» о храбрейшем кавалеристе времен наполеоновских войн, поскольку его «развернутая» биография не вписывается в узкоспециализированные рамки данного повествования…

Глава 11. Сексуальная креолка Жозефина – «утеха воина», а точнее – «генерала Вандемьера»!

Хладнокровно расстреляв 5 октября (или как мы уже говорили – 13 вандемьера) 1795 г. роялистских мятежников картечью (если верить источникам, то погибло от 300 до 400 человек), Наполеон угомонил парижскую чернь (быдло уже больше не пыталось давить на власть!) и положил конец разговорам о восстановлении монархии. На это «мероприятие» (о нюансах которого ходят разные описания!) у него ушло два часа. «…Счастье мне улыбнулось… Мы убили много народа…» – писал он своему брату Жозефу.

Правда, спустя годы Бонапарт признавался, что жертв могло бы быть намного больше, если бы он не приказал для третьего (после двух первых – убойных!) залпа зарядить орудия холостыми зарядами, чтобы избежать лишних жертв. «Нельзя против черни сразу использовать только порох без поражающих элементов! Она пугается и дает деру лишь, когда видит вокруг себя массу убитых и искалеченных! Тогда ее охватывает паника и она кидается врассыпную!! Сначала нужен залп, а лучше – пара, боевыми патронами!!! Именно он (залп – Я.Н.) залог последующего „гуманизма“…» – саркастически философствовал спустя годы Артиллерист От Бога «генерал Бонапарт».

…Кстати сказать, не исключено, что уже после той «Парижской ночи картечи в упор» во французской столице кое-кто из наиболее дальновидных мыслителей обратил внимание на молодого и решительного генерала, как на возможного нового Цезаря-Кромвеля. Они оперировали простой истиной: во все времена после разгула страстей хозяином страны становится человек, который «одним движением-решением-приказом» дает всем, в первую очередь, армии понять, что с ним не забалуешь! Картечь в упор – самое действенное средство. Цезаризм был уже на пороге! Недаром французский энциклопедист-мыслитель Антуан Ривароль предрек: «… армия создаст короля… Революции всегда кончаются шпагою: Сулла, Цезарь, Кромвель». Но очень скоро молодой корсиканец подобно Ганнибалу покорит Италию и тогда о нем возбужденно засудачит вся Европа и «тень» Суллы-Цезаря-Кромвеля (кому – что нравится) для многих станет недалекой явью…

«Дуновением картечи» Наполеон не только спас Директорию, восстановил спокойствие в столице и еще раз заявил о себе, но и приобрел бесценный опыт решительного «умиротворения» бунтовщиков, получив в народе прозвище «генерал Вандемьер» («полицейский генерал»? ), хотя кое-кто посчитал его… Спасителем Республики!

…Впрочем, сегодня трудно судить, что бы было, если бы не эффективность беглого огня артиллериста по призванию? Как бы повели себя роялисты с традиционным для них «белым террором»? Только через 20 лет Франция благодаря несметным штыкам и саблям амбициозного российского императора Александра I, бесчисленными трупами своих и союзных ему солдат проложившего себе дорогу в Париж, сможет почувствовать наяву, что «вернувшиеся дворянские эмигранты ничего не поняли»…

На него стали смотреть не только как на военного умеющего извлечь максимум возможностей из своей армейской специальности (артиллерии – оружия массового поражения!), но и как на человека очень большой распорядительности, быстрой сметливости и… твердой руки. Оказалось, что он умеет «обращать реки вспять»: не только на поле боя, но разбушевавшуюся городскую чернь («полицейский генерал»! ), что среди политиков котировалось во все времена и у всех народов! Другое дело, что Баррас и его вороватые подельники все же, очевидно, недооценили в этом оперативно мыслящем генерале политических амбиций, которые тот очень умело скрывал – до поры до времени.

…Кстати, недаром ведь спустя годы Бонапарт на о-ве Св. Елены весьма откровенно повествовал генералу Бертрану, что в ночь накануне Вандемьера, когда Баррас сделал ему предложение принять участие в разгроме оппозиции, он «целых три минуты» взвешивал все «за» и «против» обеих сторон и решил поддержать Директорию, лишь после того, как понял, что сможет применить артиллерию. Тогда же агент роялистов в Париже Малле, направил в Вену весьма доходчивую характеристику на «генерала Вандемьера»: «корсиканский террорист по имени Наполеоне ди Буонапарте, профессиональный мерзавец и правая рука Барраса»…

Пришел конец его опале, в нем стали нуждаться. После почти двух лет нищеты и забвения он опять почувствовал себя на коне. Его полная бестрепетность и быстрая решимость, с которой Наполеон пошел на расстрел толпы (быдла) в самом центре города очень понравились Баррасу и его подельникам. Впрочем, это нравится авторитарным правителям всех времен и народов! Хотя это – всего лишь сугубо «оценочное суждение»…

16 октября (или 14 вандемьера, т.е. на следующий же день после картечного расстрела взбунтовавшегося «чмо») 1795 г. его производят в дивизионные генералы (полный генерал во французской революционной армии). Таким образом, выпущенный в самом конце сентября 1785 г. из Парижской военной школы в армию в чине младшего лейтенанта, в ту пору еще Наполеоне ди Боунапарте, за 10 лет и полмесяца прошёл всю иерархию чинопроизводства в армии тогдашней Франции, трансформировав свое имя и фамилию на французский манер – Наполеон Бонапарт. (Кстати, немало его «коллег по смертельно-опасному, кровавому ремеслу» проделали этот путь значительно быстрее, но никто из них не взлетел потом на Вершину Полководческого Олимпа – где есть место только для Одного!) Более того, его назначают начальником Парижского гарнизона (или Внутренней армии). На этот раз 26-летний генерал Бонапарт соглашается на эту должность, но памятуя об Антибском «кризисе», благоразумно держался в тени.

…Кстати, еще в 1789 г., Бонапарт наблюдал из мебельного магазина брата его школьного друга Бурьенна, как бушующие парижские толпы врываются в королевский дворец Тюильри. Озверевшая чернь перебила остававшуюся в живых королевскую стражу – швейцарских гвардейцев. Завалив площадь Карусель их окровавленными трупами и отрубив им головы, она нанизала их на пики и пьяная от своей значимости с гордостью металась с ними по улицам мятежного Парижа, пугая «встречных и поперечных» возбужденными криками «Да здравствует нация!!!». (А ведь нечто весьма похожее, случившееся в Германии в ходе слома Берлинской стены на рубеже 80-х – 90-х гг. ХХ в., оказало столь необычайное впечатление на крайне мнительного нынешнего президента РФ, что он до сих «дует на молоко»! Впрочем, это – сугубо «оценочное суждение»!!! Не так ли?) Наполеон с презрением бросил своему собеседнику: «Как они могли позволить этим гнусным канальям вломиться во дворец!? Почему они не рассеяли пушками несколько сотен? Остальные живо бы убрались со сцены!» Как видите, спустя шесть лет Бонапарт показал всем как надо «разговаривать» с чернью. В тоже время, повторимся, что глядя на дело своих рук – сотни трупов и раненных, Наполеон задумчиво поделился со своим другом Жюно: «если бы эти молодцы дали мне начальство над ними, как бы у меня полетели на воздух… все эти члены Конвента!» Примечательно, но пройдет всего несколько лет и «все эти члены Конвента» действительно полетят вверх тормашками. Закрывая тему, скажем, что «Бонна Парте» очень хорошо знал цену малограмотному плебсу, относясь к нему с должным презрением. Уже много позже, став французским государем, он изречет философскую сентенцию, что-то типа: «…Любовь быдла переменчива и недорого стоит!» Не потому ли, уже на закате своей карьеры – перед Первым отречением в 1814 г., а затем и после катастрофы при Ватерлоо он так и не захочет стать «королем Жакерии», подняв французскую чернь против интервентов-союзников!? «Это – не мое…» – процедит он сквозь зубы своим советчикам и будет прав: сегодня быдло лижет тебе… башмаки, а завтра тащит тебя за… на эшафот. Так было, так есть и так будет с простолюдинами всех времен и народов, поскольку главное для них – «Хлеба и Зрелищ!», причем, естественно, бесплатных…

С тех самых пор все в его карьере пошло как по маслу! Капризная Девка по имени Фортуна окончательно повернулась к нему своим… смазливым личиком, а не аппетитным… «нижним бюстом»! (Впрочем, «о вкусах не спорят!» или «jedem das seine»!) Его имя постоянно мелькает в газетах, о нем говорят на публичных заседаниях правительства. Он второй человек (после генерала Дювиньи) в главной военной квартире на улице Капуцин. У него появляются деньги (48 тыс. франков в год), собственный дом, выезд (экипаж и коляска), четверо адъютантов (Жюно, Лальруа/Ламеруа?, Луитак и вернувшийся из-под осады Майнца Мармон), он может отправить матери значительную сумму денег – превышающую его прежнее годовое жалованье! Он позволяет себе устраивать завтраки на 20 персон в своем штабе на Вандомской площади, «на которых присутствовали и дамы», приглашал гостей в свою ложу в театре. Он изменился и внешне, стал следить за своей одеждой, обильно поливал себя одеколоном.

Он устраивает на доходные должности братьев Жозефа и Люсьена, Жерома определяет на престижную учебу, а Луи и вовсе у него адъютант!

…Между прочим, в ту пору парижан охватило неудержимое стремление развлекаться, пользоваться радостями жизни, наслаждаться. Повсюду открывались десятки танцевальных залов, ресторанов, кафе, театров. Естественно, что вспыхивали и распадались кратковременные «огневые контакты» – любовные связи. Парижские бульвары и парки были заполнены молоденькими (и не очень!) женщинами («Любви все возрасты покорны!»), женщинами – хорошенькими (или просто – шарман!), веселыми, раскованными, жаждущими любви, пусть и мимолетной! Во многом этому сопутствовало и их облачение в легкие полупрозрачные одежды, не скрывающие их гибких прелестных тел, так много обещавших сильному полу – особенно, с крепким («стойким») естеством…

Бонапарт становится знаменитым: теперь им – молодым и перспективным генералом с «необыкновенной покоряющей улыбкой» – начинают интересоваться женщины! Красивые женщины, знающие толк «в охоте на ст`оящую дичь» и умело привлекающие ее своими сексуально «задрапированными» аппетитными прелестями! К тому же, обладающие связями на самом верху, «заработанными» самым простым и надежным путем – через постель.

…Кстати сказать, не секрет, что слабый пол всех времен и народов «делает стойку» (вернее, принимает череду исключительно призывных сексуальных поз) при виде альфа-самца в военном обличии. Так было, так есть и так будет во все времена и у всех народов: удачливые вояки – это для слабого, но очень сметливого пола, как «мед для ос!»…

А ведь у Наполеона отношения с женщинами складывались не радужно, если не сказать, что сложно: он робел перед ними. А на светских львиц столицы он и вовсе взирал с восхищением и… опаской. Он-то воспитывался в твердом убеждении, что единственное призвание женщины – рожать детей, и как можно больше. А тут его взору открывалась совершенно иная картина – крайне соблазнительная. О том, чтобы его представили какой-либо из этих роскошных светских львиц, он не мог и мечтать. Но волею судьбы одна из них надолго завладеет им. Покровительствовавший ему в ту пору Баррас ввел его в самые популярные светские салоны, где, повторимся, новомодные прозрачные греческие туники женщин имели неограниченный разрез до бедер (либо с обеих сторон, или спереди или сзади – для «облегченного доступа»? ); сквозь прозрачную ткань аппетитно просвечивали «нижний бюст» и два – на любой вкус – «резервуара материнства» на пару с «венериным холмиком» над «вратами в рай», дразнившие возбужденных мужчин, предвещая им сказочное блаженство. На этих праздниках лихорадочного наслаждения жизнью Бонапарта стали ехидно называть не иначе как «маленьким корсиканским протеже Барраса».

…Между прочим, вполне возможно, что на одном из таких неповторимых праздников жизни он и встретил свою «судьбу»? Правда, точных сведений на эту тему нет. Зато имеется масса непроверенных свидетельств «очевидцев» столь эпохального события! И наконец, точно известно, что любимой женщиной Наполеона стала одна из самых сексуально востребованных в высших кругах дамочек той поры!!!

Ею оказалась вдова покойного генерала-аристократа виконта Александра де Богарнэ, казненного во время якобинского террора по ложному доносу. Гильотина грозила и его вдове, но, как это, порой, бывает, судьба пощадила ее, дав возможность войти в историю, став в какой-то мере, знаковой фигурой среди женских силуэтов вокруг Наполеона Бонапарта.

…Кстати, «желтая пресса» полагает, что к моменту их знакомства у «генерала Бонапарта» уже имелся некий интимный опыт, но не слишком большой. Если в школе и училище ему было не до интимной науки (нищий корсиканец учился как проклятый), то после них он, все же, решил наверстать упущенное в ранней юности, когда его сокурсники вовсю познавали особенности анатомии женского тела снаружи и внутри. Повторимся, что молодые мужчины в военной форме во все времена пользовались спросом у слабого пола. Вот и у нашего 16-летнего юного артиллериста первая любовь, очевидно, случилась еще в Валансе – летом 1786 г. Ею оказалась дочь содержательницы местного модного салона мадам Грегуар де (дю) Коломбье – Каролина де Коломбье. Мать довольно настороженно относилась к молодым офицерам, увивавшимся вокруг ее смазливой дочурки с очень аппетитной фигуркой, но ей было жалко этого худенького бледного молоденького лейтенантика, уже давно оторванного от родного дома и семьи. Материнским нутром она чувствовала, как он одинок и застенчив и не препятствовала его общению с ее дочкой. Поскольку увлечение юного Бонапарта носило совершенно целомудренный характер, вполне в духе любимого им Жан-Жака Руссо, то вроде бы все и ограничилось утренней прогулкой в вишневом саду, танцами и ничем более серьезным. Или, как потом спустя очень много лет он вспоминал на о. Св. Елены об этой своей «деревенской идиллии в пору созревания черешен»: «Мы назначали друг другу маленькие свидания. Особенно мне памятно одно, летом, на рассвете. И кто может поверить, что все наше счастье состояло в том, что мы вместе ели черешни!» Не исключено, что в глубине души Наполеон мог мечтать о женитьбе – у него в крови была традиция ранних браков, столь присущая всем корсиканцам, но он понимал всю разницу их социального положения. Каролина была из зажиточного среднего дворянства, тогда как у него было лишь скудное армейского жалованье и минимум надежд на рывок вверх по карьерной лестнице. Более того, смышленая девица была заметно старше (уже достигла стадии «очень спелой» вишни, чьим «соком» следовало окропить ее наряд) и предпочла более видного военного, к тому же, в чине бывшего капитана Лотарингского полка, а не худенького, одинокого и неуклюжего младшего лейтенантика-корсиканца, все еще не изжившего корсиканского акцента. Тем более, что для мамаши дю Коломбье, присматривавшей для дочурки выгодную партию, он никак не мог быть перспективным ухажером: прохождение по службе в королевской армии проходило очень медленно. Бонапарт все правильно понял. Тем более, что вскоре его полк по тревоге спешно перебросили в Лион для подавления забастовки местных ткачей. Дабы выглядеть по бойчее в попытках освоения «казенной части» «легких кулеврин» (так в ту пору в армии именовали, используя словарный запас нынешнего президента РФ, «дамочек пониженной социальной ответственности»), он стал брать уроки… танцев у некого Дотеля, которого спустя годы сделал сборщиком налогов в своей империи. Более того, спустя 20 лет, став императором он устроил мужа своего первого легкого увлечения (по разным данным) то ли на хорошую должность (главного управляющего лесами), то ли председателем Избирательного собрания в Изере и даже возвел его в бароны Империи в 1810 г. Счастливчика звали Гарампель де Брессьё. Тогда как уже давно «переспелая вишня» г-жа Брессьё, некогда, не допустившая его «до своих райских ворот», превратилась во фрейлину при дворе его матери, а ее брат – в лейтенанта. Как потом ехидничала в своих мемуарах жена Жюно, всем известная своей желчностью герцогиня д`Абрантес, что вполне можно было быть немного дальновиднее! Всего лишь послать неказистому лейтенантику несколько нежных писем после того, как его внезапно перекинули из Валанса в «горячую точку». Бросить взгляд по нежнее, подарить… поцелуй, а то и два под вишнями в ту памятную зарю! И тогда бы эта элегантная и приятная юная «пейзаночка» с каштановыми локонами, грациозной фигуркой и чистым цветом лица, а не «выходящая в тираж» вдовушка де Богарнэ, набирала бы туалетов и драгоценностей в кредит на миллионы франков! А так девушка сама оставила себя в «райских кущах своей далекой юности»! Впрочем, с девицами, порой, так бывает: они просто опаздывают вовремя «включить арифмометр» и просчитать все варианты «пока поезд („их поезд“ – бабий век короток!) еще не ушел»! Спустя 20 лет они встретились на аудиенции и Наполеон был неприятно поражен тем, какой отпечаток наложило время на лицо некогда столь милой ему Каролиночки. Он удовлетворил все ее просьбы, но больше уже никогда с ней не встречался. Очевидно, он не хотел видеть стареющей свою первую любовь! Рассказывали, что в пору юности он вроде бы пытался оказывать внимание многим хорошеньким девицам (некие Мион-Депле, де Сен-Жермен, де Лорансьян, Дюпон и, возможно, другие, чьи имена канули в лету), о которых у него сохранились самые приятные воспоминания и которым он потом по возможности покровительствовал, когда оказался во власти. Очутившись в Париже, Бонапарт решил восполнить свой пробел в области «телесной неги». Благо там не было недостатка в скорострельных «легких кулевринах» всегда готовых к огневому контакту, с которыми можно было проверить свой «калибр». Как он сам потом рассказывал, первая попытка подойти к одной из них с «казенной части» случилась 22 ноября 1787 г. в окрестностях вечернего Пале-Рояля (центра парижской проституции) – в отеле «Шербур» на улице дю Фор. Туда нашего начинающего «Казанову» занесло после вдохновившего его на любовное приключение вечернего спектакля на тему всегда актуальных «опасных связей». Одна из активно порхавших там дешевых «ночных бабочек» ему глянулась. Юная бретонка была хрупка, нежна, доступна и, что самое главное – очень опытна. Для первого мужского опыта нашего «юноши» совокупности этих качеств оказалось вполне достаточно. Надо полагать, что девица из Нанта справилась со своей задачей «на ура!» Впрочем, свечку в отеле «Шербур», где будущий гений войны, очевидно, потерял свою невинность, никто не держал. Так или иначе, но первый сексуальный опыт Наполеон получил в умелых ручках профессиональной проститутки. По части разнообразия партнерш для секса у него никогда не будет проблем – мало кто из представительниц слабого пола откажется войти в его «донжуанский список». (Эта вечно актуальная тема будет весьма детально, но без «медицински-крупных» кадров, раскрыта несколько позже.) Нам осталось неизвестно как часто после того как Наполеон стал мужчиной, он встречался еще со «жрицами любви»? Тем более, что его главной «эрогенной зоной», все же, были армия, военная потеха, полководческая слава, а затем и Большая Политика. Недаром, примерно в ту пору он написал следующие строки: «…я думаю, что любовь приносит больше зла, чем добра». В общем, каких-то серьезных сведений об интимной стороне жизни молодого офицера Наполеона Бонапарта в течение нескольких следующих лет нам известно очень мало. Ими могли быть в Оксонне – юная Мари Мерсере, которой он подарил шелковый платочек и серебряное колечко; жена местного военного комиссара мадам Ноден, для которой он был весьма желанным гостем, когда ее супруга не было дома, недаром Наполеон спустя много лет произвел его в генерал-интенданты инвалидного ведомства; и наконец, Манеска Пилле – падчерица богатого торговца дровами. Больше воспоминаний о женщинах в его личных записях этого времени нет – бал для местных «гризеток» зимой 1789 г. не в счет. Затем в Ницце (1794 г.) на его горизонте промелькнули: 14-летняя графиня Эмилия Лауренти, чьи родители воспротивились их отношениям; и «шуры-муры» с 24-летней ветреной блондинкой Луизой Тюрро де Линьер – супругой одного из самых влиятельных членов правительства Луи Тюрро. Впрочем, как далеко они зашли в своем мимолетном развлечении – истории осталось неизвестно. Хотя в годы империи Наполеон поддерживал ее деньгами, что он, как правило, делал для всех женщин, с которыми он когда-то хоть сколько-нибудь был близок. А потом пришла пора серьезного увлечения грациозной и сексуально привлекательной с испытующе-многообещающим взором огромных бархатных глаз томной девицей Дезире Клари (Бернардин Эжени Дезире Клари) (8 ноября 1777, Марсель – 17 декабря 1860, Стокгольм) – будущей королевой Швеции Дезидерией с 1818 г., женой короля Швеции и Норвегии Карла XIV Юхана (когда-то бывшего наполеоновским маршалом Жаном-Батистом Бернадоттом), а в ту пору лишь сестрой супруги его брата Жозефа – Жюли Клари. Дезире получила образование обычное для девочек в дореволюционной Франции. Она обучалась монахинями в школе при женском монастыре. Когда в 1789 г. началась революция, родители забрали её домой. В юности была убеждённой республиканкой. В 1794 г. её отец умер. А брат был арестован по приказу революционного правительства. Как она говорила позже, из-за этого она познакомилась с Жозефом Бонапартом. Брат был выпущен из-под ареста и вернулся домой. Жозеф был представлен семье и вскоре женился на Жюли. Он познакомил Дезире со своим братом, генералом Наполеоном, в которого она сразу же влюбилась. Не будем вникать во все подробности этой любовной истории, начавшейся в январе-феврале 1795 г. Скажем лишь, что эта девица с «бесцветным характером» (по словам хорошо знавшей ее потом супруги генерала Жюно) была из весьма состоятельной семьи торговца шелком и мылом Франсуа Клари (недаром Жозеф получил за своей супругой Жюли очень внушительное приданое – 132 тыс. франков). Казалось, что все между ними идет к браку, но не сложилось. Причем, произошло это, отнюдь не по их вине. Тем более, что Наполеон, полагавший, что любящая и готовая на самопожертвование Дезире, сумеет скрасить его жизнь, вроде бы в апреле 1795 г. даже сделал ей предложение? Будучи в разъездах, он какое-то время весьма настойчиво торопил брата ускорить дело, а Дезире вроде бы уже видела себя мадам Бонапарт. Но, то ли овдовевшая матушка Дезире после брака ее дочери Жюли с Жозефом Бонапартом практично посчитала, что для их семьи еще один нищий корсиканец: уже «too much» (условно говоря, слишком накладно), то ли она вспомнила, что так высказался по поводу брака их старшей дочери Жюли покойный отец семейства незадолго до своей смерти и поступила по принципу – «муж и жена – одна сатана». По слухам именно умудренная богатым жизненным опытом мамаша дала нашему жениху в генеральском чине «от ворот поворот», т.е. не допустила его до «райских врат» своей младшей дочурки и ее «девичья шкатулка» не была им взломана. Молодой неустроенный генерал в ту пору постоянно был в служебных командировках и ему было некогда поставить точку в затянувшемся сватовстве. (Впрочем, есть и иные трактовки не состоявшегося брака очередных «Ромео и Джульетты», по которым становится понятно, что вины Бонапарта здесь нет, а сама «совершенная пустышка» – так порой, величали меланхоличную и романтичную Дезире желчные современницы – не очень-то и старалась преодолеть сопротивление своей семьи этому ее браку.) Прошли годы и ее маменька, очевидно, «кусала себе локти», что не разглядела тогда счастья для своей дочери в лице очень молодого бригадного генерала неказистого вида, ставшего в будущем императором Франции со всеми вытекавшими из этого преференциями. Бонапарт в очередной раз все правильно понял и предпочел побыстрее окунуться в связи с женщинами более искушенными в «постельной неге», чем очень юная в ту пору, игривая провинциалка Дезире Клари, которая, кстати, так и не простила ему того, что он не проявил большей настойчивости в ухаживании за ней. Хоть он стал вскоре достаточно известен своей картечной пальбой по толпам черни, но он все еще не был богат. И в тот конкретный момент больше, чем деньги (он с юности жаждал разбогатеть!), ему нужен был кто-то с положением во влиятельных кругах, кто-то известный в высших сферах, человек, который повлиял бы на его парижское начальство и помог бы получить важный командный пост (к власти он стремился еще больше чем к деньгам!). Рассказывали, что Наполеон не успокоился в поисках супруги и даже вроде бы предлагал руку и сердце некой вдове глубоко бальзаковского возраста (ей было уже за сорок!) корсиканке Панорье Пермон с двумя девицами на выданье. (Одна из которых – Лаура – потом выйдет замуж за его друга молодости Андоша Жюно и благодаря своим желчным мемуарам станет знаменитой герцогиней д`Абрантес). Правда, по каким-то нам не вполне известным причинам эта – хоть и очень «неюная», но замечательно сохранившаяся дамочка отказалась стать м-дам Бонапарт. Как впрочем, по слухам поступила и еще более перезрелая мадам – разбитная де ла Бушардери, к которой Наполеон якобы тоже обращался с подобным предложением. Ее возраст не поддается осмыслению: ходили слухи, что сам Баррас ухитрился с ней переспать, счел ее весьма «толковой в этом деле» и вроде бы даже сватал ее генералу Бонапарту? Если это так, то Наполеона тянуло к женщинам, которые были старше его? Важно – другое! Вскоре на горизонте генерала Бонапарта (или, наоборот – это он оказался «под прицелом»? ), пребывавшего в поисках лучшей доли в Париже, (в октябре? 1795 г.) возникла невероятно сексуальная 33-летняя вдовушка-креолка с Карибского о-ва Мартиника. Повторимся, что случилось это в Париже, где по словам того же Наполеона: «Женщины здесь прекраснее, чем где-либо, и играют огромную роль». Вполне понятно, что юной и миленькой марсельской «нецелованной» барышне было бесполезно тягаться в постельной неге с, пардон, потасканной парижской кокоткой, на чьем подкрашенном лице завораживающим блеском горели глаза, чей туалет обрисовывал те аппетитные выпуклости женской анатомии (грудь и «нижний бюст»), которые «заводят мужчин с полуоборота» и, наоборот, маскируя, приукрашивал, то, что надо скрыть. После встречи с ней любовь к запоздало прозревшей Дезире быстро остыла и лишь легкие угрызения совести, порой, мучили его потом. Недаром он попытался устроить ее личную жизнь с 26-летним генералом Леонардом Дюфо, хотя у того уже имелась возлюбленная и даже трехлетний внебрачный ребенок. Но 17 декабря 1797 г. когда тот защищал в Риме Жозефа Бонапарта перед зданием посольства Франции от рассвирепевшего быдла, пуля сразила его наповал прямо на глазах у Дезире. Другое дело, что она потом взяла и заявила: «… Я никогда не вышла бы замуж за Дюфо, он мне совсем не нравился». Потом были новые наполеоновские кандидатуры – близкие ему Мармон и Жюно, но оба оказались отвергнуты оскорбленной и разборчивой Дезире. И только три года спустя 17 июля 1798 г. она сделалась женой генерала Бернадотта. Бонапарт в ту пору был в походе в Египте и написал из Каира: «Желаю, чтобы Дезире была счастлива с Бернадоттом: она заслуживает этого». Через год так и не простившая корсиканца Дезире жестоко взяла у него реванш: она попросила его стать крестным отцом у ее… сына! У Наполеона не получалось (и никогда не будет суждено!) иметь сына от Жозефины. Бонапарт все понял (он вообще был понятлив по части женской мести!) и по возможности старался сделать для Дезире и ее супруга Бернадотта все что мог (чины, титулы, земли и огромные деньги – мужу) вплоть до того, что в 1808 г. передарил ей – чуть ли не самой известной в Париже любительнице роскошных «шмоток» – одну из трех презентованных ему в Эрфурте российским императором роскошных собольих шуб. Впрочем, уже на закате жизни, он позволял себе на о-ве Св. Елены некоторые бестактности в ее адрес: «Я сделал Бернадотта маршалом, а потом королем Швеции только потому, что в Марселе я лишил Дезире невинности». Здесь он явно исказил действительность: иначе письма Дезире к нему были бы совершенно иными – она была дамочкой, которая такое «судьбоносное» событие в ее жизни никогда бы не забыла. Именно карибская креолка «не первой свежести» вошла в историю, как самая знаменитая женщина Наполеона, которой еще в 14-летнем возрасте в ее бытность на Мартинике была предсказана мировая слава во втором браке, но умрет она несчастливой, ностальгически вспоминая о счастливых годах беззаботного детства на Мартинике. Впрочем, доподлинно неизвестно, где в этой легенде быль плавно переходит в небыль. Но без таких «приукрас» зачастую не обходятся биографии знаменитостей. Такова вкратце версия историй любовных похождений Наполеона Бонапарта, пока он не встретил главную женщину своей жизни – Жозефину де Богарне…

Не единожды экранизированная в ХХ в., история любви гениального генерала в потертом мундире и неразборчивой в интимных связях креолки «не первой свежести», но зато с огромным опытом «как правильно „расстелить“ мужчину во время первого соития, чтобы потом всю оставшуюся жизнь ходить по нему в обуви на высоких каблуках», сколь банальна, столь и поучительна!

Познакомимся с ней и мы – пусть даже и в весьма «скабрезно-бульварном» изложении, благо оно весьма ёмко и доходчиво.

Европа той блистательной и героической эпохи напоминала огромный военный лагерь. Это время настоящего царства мужчины-воина и влияния военного духа на все стороны жизни было огромно. Правда, «царицей» бала все равно оставалась… женщина, точнее изысканная дама – «утеха воина», опаленного огнем, пропахшего порохом, покрытого шрамами, рано поседевшего, порой, окровавленного, но бодрого до самого главного для всех женщин всех времен и народов – Альковных Подвигов!

Одной из них принято считать житейски очень сообразительную Мари Жозефа Роз Таше де Ла Пажери, виконтессу де Богарне (23.VI.1763, о. Мартиника – 29.V.1814, Мальмезон) – дочку некогда богатого сахарного плантатора Жозефа Гаспара Таше де ля Пажери. Хотя друзья и родственники звали эту знойную вдову Роз (Розой), а домашние на креольский манер – Иветтой/Йеттой/Эйэттой, но в историю она вошла, как Жозефина. И вот почему!

Рассказывали, что Наполеон как-то попросил Жозефину произнести полностью своё девичье имя и услышал – Мари Жозефа Роз. Не обращая внимание на то, что настоящее имя Жозефины – Роз, он ласкательно переименовал её в Жозефину и настоял на том, что даже её старые друзья стали называть её этим именем.

Всю жизнь ей были присущи чисто креольские: тягучая, мягкая, раскованная, ленивая плавность движений и, одновременно, порывистость и непредсказуемость. Лучше всего ее характеризует данное ей когда-то емкое и лаконичное определение: «Скорее обольстительная, чем хорошенькая!» Роза оказалась большой поклонницей легких платьев из прозрачного мягкого муслина или нежного газа на… голом теле. Она вообще никогда не надевала вещи, которые ей не шли и очень в меру применяла косметику, т.е. у нее был изысканный вкус. И это, при том, что глубоким умом она никогда не отличалась.

…Между прочим, пытливые читатели могут вдосталь покопаться в соответствующей литературе, посвященной этой одной из самых сметливых представительниц слабого пола за всю историю человечества. Я же ограничусь лишь кратким резюме ее весьма весомого вклада в фантастическую биографию «генерала Бонапарта»…

Ранняя биография этой парижской прожигательницы жизни весьма туманна, тем более, что некоторые из ее знаменитых любовников потом писали в своих нетленных мемуарах о ней некие такие скабрезные детали (вплоть до интима с неграми?), что вериться в них с трудом. Впрочем, большую часть своей жизни она жила в XVIII в. – «веке опасных связей», менуэта и созвучной последнему, очень модной физиологической процедуры. Пожалуй, этим все сказано.

…Кстати сказать, тогда во Франции (а значит, и в слепо подражавшей ей Европе!) «царил» «галантный век» – условное обозначение временного отрезка с 1715 по 1770-е гг. Хотя кое-кто склонен продлевать его и до самого начала Французской революции 1789 г. К его характерным чертам принято относить: фаворитизм, могущество официальных фавориток (и фаворитов); обособленность королевского (императорского) двора от остального населения; признание за Парижем, а точнее, за Версальским двором, абсолютного приоритета в области искусств, моды, а также – образования и воспитания личности; культ наслаждений, как основной жизненный принцип; развитие изящных искусств, индустрии моды и развлечений. Кроме того, «галантность» (по-франц. – изысканная вежливость, чрезвычайная обходительность) была основой взаимоотношений мужчины и женщины, прежде всего, мужчин и женщин из аристократической (главным образом, придворной) среды. С одной стороны, это провозглашение женщины «богиней» и «властительницей дум», крайняя степень уважения к ней, поклонение женской красоте, своеобразное «служение» даме, исполнение всех её желаний и капризов. С другой стороны, это использование её же в качестве «орудия» для получения удовольствий (своего рода «красивый сосуд для изысканного физиологического облегчения мужчины»). В общем, как и прежде, женщина оставалась фактически бесправной, а её благополучие полностью зависело от мужчины. Образцом для подражания, разумеется, выступал правитель – король, курфюрст, герцог, непременно уподоблявшийся Богу. Считалось хорошим тоном содержать фаворитку, давать в её честь балы, концерты и маскарады. Основа галантных отношений – изысканный флирт, переходящий в изощренный… секс…

В ту пору у французского дворянства было несколько главных развлечений. Во-первых – придворные мероприятия. Во-вторых – карты: тогда считалось признаком хорошего тона проигрывать за карточным столом сказочные состояния, биться об заклад, в том числе, на свою… благоверную. Третьим популярным времяпрепровождением почиталась охота. Ведь именно благодаря охоте мужчины не только поддерживали себя в хорошей физической форме, но и питались дичью. Поскольку женщины по большому счету считали мужчин всего лишь… красивыми животными, то это было весьма полезно для их здоровья, в первую очередь… мужского. Тем более что, именно любовь, вернее, интим, интим и еще раз интим, причем в самых разнообразных формах и проявлениях – был самым главным развлечением высшего общества той галантной эпохи.

Так получилось, что доходчивее всего все «эти нравы» запечатлело острое перо профессионального… военного, причем, в очень высоком чине!

…Пьер-Амбуаз-Франсуа Шодерло де Лакло (18.10.1741, Амьен – 5.9.1803, Таранто, Италия) вошел в историю главным образом как автор эпистолярного романа «Опасные связи» (Les Liaisons Dangereuses), ставшего одним из первых образцов психологического романа. Сам Андре Моруа оставил о нем такие строки: «Лакло обладал душой Стендаля, всегда готовой дерзать, но шагал по жизни в маске, и его трудно было постичь». В тоже время этот французский литератор известен специалистам как автор ряда работ по истории революции и военному делу благо был профессиональным военным и талантливым артиллеристом-изобретателем. Он происходил из семьи небогатых дворян – Жана-Амбруаза Шодерло де Лакло (1704—1784) и его супруги Мари-Катрин Галуа. В 1760 г. он поступил в Королевскую артиллерийскую школу Ла Фер (Ecole royale d, artillerie de La Fere; ныне Политехническая школа), после окончания которой служил до 1763 г. в чине лейтенанта артиллерии в гарнизоне Ла-Рошели, с 1765 по 1769 гг. нес службу в Страсбурге, с 1769 по 1775 гг. – в Гренобле, с 1775 по 1776 гг. – в Безансоне. В 1771 г. он – уже капитан. В 1777 г. он организовал новую артиллерийскую школу в Валенсии (Ecole d, artillerie a Valence), в 1778 г. возвратился в Безансон, где написал несколько произведений, получивших одобрение Жан-Жака Руссо. В 1779 г. направлен на остров Э, где помогал маркизу Монталамберу в строительстве укреплений, затем получил полугодовой отпуск, который провёл в Париже за написанием своего самого знаменитого произведения – «Опасные связи», опубликованного 23 марта 1782 г. издателем Нево и имевшего оглушительный успех. В 1783 г. его назначили в Ла-Рошель для строительства нового арсенала. В 1784 г. он работал над проектом нумераций столичных улиц, предложив систему нумерации домов на улицах Парижа, близкую к современной: чётные на одной стороне, нечётные – на другой, в отличие от габсбургской системы, где номера домов присваивались по мере возведения новых строений. Свой проект о нумерации домов на улицах Парижа он подал в «Журналь де Пари» 17 июня 1787 г. В следующем году он оставил армию и поступил на службу к герцогу Орлеанскому (будущему Филиппу Эгалите), был его секретарём и поддерживал все его интриги. Вдохновлённый революционными идеалами, Шодерло де Лакло вступил в 1790 г. в Якобинский клуб и после неудачной попытки бегства Людовика XVI в. агитировал за низложение и казнь короля и регентство герцога Орлеанского. Он был принят на службу в Военное министерство, где с энтузиазмом занялся реорганизацией революционной армии. В сентябре 1792 г. он организовал массовое производство полых разрывных ядер нового образца для революционной армии, что предопределило стратегическую победу в битве при Вальми. «Канонада при Вальми» заложила основу для лидерства французской артиллерии в Европе. Снаряды Шодерло де Лакло стали прообразом современных артиллерийских снарядов. 22 сентября 1792 г. он уже – полевой маршал, а 1 октября – начальник штаба Пиренейской Армии. Считается, что Шодерло был близок Дантону и Робеспьеру, не единожды (по разным поводам) сидел в тюрьме, но революционной гильотины полулегендарного Сансона счастливо избежал, лечился в одной клинике со скандально знаменитым своими опусами на сексуальную тематику маркизом де Садом, увлеченно занимался баллистикой («Instructions aux assemblees de bailliage» (1789 г.) и «De la guerre et de la paix» (1795 г.). По протекции артиллериста от Бога, всегда благоволившего к «братьям по артиллерийскому ремеслу», Наполеона Бонапарта, он получил чин бригадного генерала, служил в Рейнской и Итальянской армиях (командовал резервной артиллерией), с 1801 г. состоял в Артиллерийском комитете (Comite d, artillerie), где изобрёл новую конструкцию пушечного лафета, о чем представил доклад в сентябре 1802 г. Правда, не дожив всего лишь двух лет до 60-летия, Шодерло скоропостижно умер от малярии, в целом отдав армии (в той или иной форме) порядка 40 лет, оставив после себя ряд весомых литературных трудов. Так, сатира Шодерло против графини Дюбарри (фр. Une épître à Margot) в своё время также пользовалась популярностью (строки из неё А. С. Пушкин использовал в качестве эпиграфа к одному из своих первых стихотворений, «К Наталье»). Лакло написал также сборник лёгкой поэзии «Беглые стихи» (фр. Poésies fugitives) и продолжение труда Вилата «Тайные причины переворота девятого термидора» (фр. Causes secrètes de la révolution du neuf Thermidor). Литературовед И. А. Лилеева в статьях про Лакло в «Большой советской энциклопедии» и «Краткой литературной энциклопедии» отмечала: «Лакло – мастер аналитического романа, трезвого психологического анализа. Стендаль считал роман Лакло „Опасные связи“ („Les liaisons dangereuses“, Амстердам и Париж, 1782), значительнейшим произведением французской литературы 18 в.». Этот сатирический роман о нравах французской аристократии стал одним из наиболее читаемых прозаических произведений XVIII в., чья актуальность не ослабевает до сих пор. Он был написан с применением характерных для того времени эпистолярного стиля и фривольности, с нравоучительным наказанием порока в конце. Немедленно после выхода в свет роман приобрёл популярность, первый тираж (2 тыс. экз.) был распродан в течение месяца, последовало переиздание, которое в 1782—83 гг. сопровождалось примерно пятьюдесятью контрафактными публикациями романа…

В общем, читайте его, наделавшую в 1782—83 гг. много шума, ставшую бестселлером, скандально известную и неоднократно запрещавшуюся психологическую драму «Опасные связи», к тому же, не единожды экранизированную, причем, порой, весьма удачно!

Например, голливудские костюмированные кино-шедевры конца 80-х гг. ХХ в.: «Опасные связи» по современному сценарию Кристофера Хэмптона режиссера Стивена Фрирза (1988 г.), кстати, получивший «Оскара» – за костюмы, с целым набором голливудских звезд первой величины – Гленн Клоуз, Мишель Пфайффер, Ума Турман, Киану Ривз и Джон Малкович или, «Вальмон» 1989 г. – ныне, увы, покойного Милоша Формана, с блистательным Коллином Фёртом либо «Герцогиню» Сола Дибба с Кирой Найтли, Рэйфом Файнсом и Шарлоттой Ремплинг…

Любовь (интим) разыгрывалась, как карточная игра или комедия и она не имела ничего общего с браком. В те времена супружеская верность была явлением уникальным. Любить своего супруга почиталось верхом пошлости и мещанства. Дело доходило до того, что одна молодая дама сказала одному ловеласу, всеми средствами пытавшемуся соблазнить ее: «Сударь, ну потерпите же еще две недели! Тогда я буду уже замужней и… свободной!»

Вся светская жизнь тогда концентрировалась вокруг женщины, она превратилась в предмет особого внимания и преклонения. Поэтому столь огромное значение придавалось не только формам – фигура а-ля «перевернутая рюмочка» (100/98-40-100/98), но и воспитанию девочек-аристократок. Внешнему лоску, манере поведения отдавали огромное значение. Изысканность и грациозность манер вырабатывались с раннего возраста. Детей учили перед зеркалом делать изящные поклоны, принимать красивые позы. Каждый шаг, жест, каждое движение, выражение лица – все подчиняется законам «хорошего тона».

С 6—7 лет девочек приучали к жесткому корсажу. Именно он не давал спине согнуться, поддерживая тем самым прямую осанку, столь необходимую за столом во время званых ужинов. Одежду учили носить так, чтобы выглядеть в ней непринужденно и естественно. Очень рано обучали танцам, чтобы придать движениям пластичность, учили так носить одежду, чтобы всегда выглядеть привлекательно и женственно. Для выхода в люди им делали чуть более скромные прически, чем взрослым дамам, но обязательно пудрили лицо, тело и волосы, а щеки румянили без меры.

В то же время женское образование упало на самый примитивный уровень. Никто уже не ждал от женщин умения переводить Гомера или Петрарку, зато она должна была уметь играть в карты и быть искусной кокеткой-любовницей. Лучшее по тому времени образование давал монастырь. Если раньше это мрачное и аскетическое заведение служило убежищем для разбитых сердец, то теперь стало упрощенной копией высшего света. В монастыре женщина училась «vivre et dormir devant un miroir» (по-фр. – жить и спать перед зеркалом), что означало умение находиться постоянно под бдительным оком светского общества.

…Между прочим, в ту пору очень популярны были огромные зеркала на стенах и зеркальные потолки. Все (особенно дамы) имели возможность постоянно следить за конкурентками и… за собой посредством зеркал, в том числе, насколько «соблазнительно-аппетитно» они не только двигаются, но и выглядят… сзади, в том числе, со стороны «нижнего бюста». Не секрет, что при оценке внешних данных (тактико-технических характеристик) заинтересовавшей его барышни, мужчина обязательно постарается как можно незаметнее обойти ее сзади и оценить форму ее «красивого сосуда для изысканного физиологического облегчения мужчины», «нижнего бюста», или, пардон, оперируя современным молодежным сленгом – «духовки». Здесь у женщин, как известно, располагается одна из наиболее «быстродоступных» и сильных эрогенных зон и мужчинам не терпится их приласкать, т.е., пардон, «распустить руки». Женщины прекрасно знают, как важен «вид сзади»!!! Обратите внимание, как пристально осматривают себя дамы всех возрастов и комплекций (кроме, «закомплексованных» либо «отмороженных»! ) в зеркало… сзади в мега-популярной, социально очень нужной, телепередачке «Модный приговор» на Первом канале отечественного ТВ, когда они только-только появляются перед публикой из комнаты «стилистов» и впервые видят себя в новом обличье!? Они обязательно повернутся к зеркалу в три четверти, дабы оценить как выглядит в обновке их… «нижний бюст», в том числе, насколько он – сексуально-привлекателен, пардон, аппетитен!?! Чтобы кто ни говорил, но «вид сзади» у женщин всех времен и всех народов – это заключительный аккорд в «самопиаре» себя любимой в охоте на… «дичь», т.е. на мужчин, которые находятся в полной уверенности, что это они – «охотники», «Цари Зверей», со всеми из этого вытекающими преференциями! На самом деле – все наоборот: они всего лишь… «дичь», вернее, самцы, которых выбирают «охотницы-самки» с помощью, всем известных, «женских штучек», зачастую превращая их со временем своим «многогранным неземным искусством» в… ручных и домашних животных…

Примечательно, что мода на зеркала распространялась не только на залы для балов и маскарадов и в гостиных, но и, конечно, на дамские будуары! Она позволяла всем лицезреть друг друга с разных ракурсов и в движении, в том числе, и в самых разнообразных позах… соития! Тем самым, «оттачивалась» техника секса и «все остальное»! Более того, как бы просматривались… «порнофильмы» со своим участием. Тем более, когда случался столь популярный в ту пору «секс а-труа», т.е. втроем…

Даже одежда воспитанниц монастыря соответствовала их будущему положению в обществе. Под обязательной коричневой монашеской мантией носили корсет с шелковым платьем, белый платок на голове окаймляло кокетливое кружево, прическа, хотя и скромная, соответствовала моде. Азам дамского воспитания девочек обучал в детстве учитель танцев, дрессировавший их осанку и походку, знакомивший с правилами поведения в обществе и светскими манерами. Монастырь покидали обычно в день помолвки. Жениха (а сговор-помолква проходил еще в подростковом возрасте!) выбирали родители, и случалось, что девушка видела своего суженого впервые лишь у алтаря. Это отнюдь не огорчало ее, для нее замужество было лишь своеобразным пропуском в свет и обеспечивало желанную свободу. Медовый месяц, если он вообще случался, был очень коротким, так как трогательное уединение почитали мещанством. Если молодожены друг другу не нравились (и «все остальное» тоже не совпадало!), а такое было сплошь и рядом, то правила приличий требовали от них публично это не афишировать. Крайне редки были случаи, когда женщина возвращалась в отчий дом или уходила в монастырь из-за того, что не могла ужиться с мужем (один запах которого, а не только внешний вид, вызывал у нее «аллергию»). От женщины в юности выданной замуж родителями по расчету, требовалось немногое – родить детей для продолжения рода. После этого ей дозволялось жить так, как она захочет, но соблюдая формальные приличия.

В результате, женщина-жена – брала бразды правления в семейной жизни в свои руки. Муж становился скорее терпимым гостем в собственном доме, нежели хозяином. Гости на пороге спрашивали теперь: «Хозяйка дома?», вместо прежнего «Господин, обед подан!» слуги докладывали: «Мадам, стол накрыт!» В то же время мужья требовали от жен нежных чувств, прекрасных стихов и слов любви – правда, не от своих, а… чужих! Вошел в моду «друг» семьи, и в обществе, жены спокойно, элегантно восседали между законным и… незаконным мужьями. Итак, у нее был любовник, у а него, как водится – любовница, причем, отношения у всех четверых были самые дружеские. «Разрешаю вам любые вольности, – говорил муж-придворный своей дражайшей супруге, – только не с лакеями и не с принцами крови». Застав свою благоверную в самой пикантной ситуации с любовником (в ту пору парочки обожали эксперименты а-ля камасутра!), он деланно-разгневанно всплескивал холеными и надушенными ладошками и драматически закатывал глазки: «Ах, мадам! Какая Вы у меня неосторожная шалунья! А если бы Вас застал в „этом реприманде неожиданном“ кто-то другой, а не… я!? Что тогда!?»

В общем, в любви, как и во всем остальном в ту галантную эпоху, царили хорошие манеры – bon ton; у каждой игры – свои правила!

Для этих целей существовала особая коммуникативная система: «язык вееров», «язык мушек», «язык цветов». На содержание дворов «галантные» европейские монархи (кроме прусских королей) тратили больше средств, чем даже на военные расходы, хотя «войнушка» в ту пору входила в число особо престижных мужских забав. Красиво умереть на поле боя считалось столь же престижно, как и «погибнуть» на «сексодроме» в жаркой баталии с батареей «легких кулеврин» (несколькими шаловливыми «прелестницами»). Постепенно термин «галантность» распространился на стиль жизни в целом. «Галантным» признавался человек, чьи манеры, речь и костюм были безукоризненны. «Галантный кавалер» и «галантная дама» продумывали каждый свой жест, взгляд, слово до мелочей. Единственный в Европе журнал, посвящённый моде и стилю, назывался «Галантный Меркурий», в живописи возник целый жанр – «галантная сцена», на подмостках ставились «галантные балеты». Главной психологической особенностью человека той поры была инфантильность. Он не просто боялся старости – он не хотел взрослеть. Постоянное желание праздника, отсутствие продуктивной деятельности, жажда ежедневных перемен, осознание возможности жить за счёт других – это норма именно детского поведения. Недаром одно из любимых слов «эпохи галантности» – каприз, то есть детская реакция на неудовлетворённую потребность. Главный враг человека «галантной эпохи» – Её Величество Скука. Ради её преодоления он шел на всё! Человек Галантной Эпохи, как и ребёнок, жил сегодняшним днём: «после нас хоть потоп!». В ту эпоху существовала самобытная маскарадная культура. Тем временам присуща любовь к переодеваниям. Многочисленные пьесы и комические оперы того периода обыгрывают следующую ситуацию: девушка переодевается в камзол, юноша – «превращается» в девушку, служанка – в госпожу… и так далее. Ещё одно излюбленное слово «галантного века» – игра. Человек не жил, а, можно сказать, «играл в жизнь». Подобный инфантилизм характерен для людей, испытывающих страх перед ответственностью и перед принятием волевых решений. В условиях абсолютной королевской власти такое поведение аристократии вполне объяснимо: от королевского каприза зависела не только их карьера, но, зачастую, и жизнь. Эталоном красоты признаётся утончённый сибарит. Это – красота человека, не знающего никакого труда. Тренированность, загар, грубые черты лица считались неприемлемыми даже для мужчины, ибо это – черты презираемого труженика. Человек «эпохи галантности» спокойно относился к отсутствию у него природной красоты. Красота вполне достижима при помощи румян, пудры, мушек, парика и корсета. Существовали даже «накладные икры» для мужчин, а некоторые дамы клали специальные шарики за щёки для придания лицам округлости. В женщине ценится не «холодная» красота, не правильные черты лица, а пикантность: осиная (на контрасте с бюстом и бедрами: 100/98-40-100/98, с помощью корсета и накладных деталей туалета) талия, маленькие ступни, круглое «кукольное, фарфоровое» личико. В общем, женщина должна была напоминать изящную статуэтку а-ля «перевернутая рюмочка». Стремление к необременительным наслаждениям, к постоянному празднику жизни породили культ «вечной» молодости. В результате, благодаря активному использованию декоративной косметики, все казались примерно одного возраста. Интересно, что портретисты той поры так и не оставили нам свидетельств о пожилых людях. Любопытно и другое: наметилась тенденция к феминизация облика мужчины. В арсенале придворного кавалера – яркая косметика, а пудреный парик и обилие кружев ещё больше подчёркивали женственность образа. Подчас мужской туалет превосходил по своей роскоши и стоимости женский. В общем, внешне все были не только одного возраста, но как бы и «одного пола» – своего рода предвестие моды «юнисекс» 1970-х гг. Никогда костюм аристократии не был столь красив и живописен, как в эту эпоху. Галантная мода – это рафинированность и максимальная неестественность. Костюм не подчёркивает, а, скорее, искажает естественные линии тела. Силуэт эпохи – два «треугольника», вершины которых соединены в области талии. Основа «галантной» эстетики – корсет (его носили не только женщины, но и многие мужчины). Он зрительно сужает талию, расширяет плечи и делает спину идеально прямой. Одеяние многослойно и состоит из большого количества деталей, создающих единый образ. Это – одежда, словно специально созданная для праздности. Кружевные манжеты, почти полностью скрывающие кисти рук, высокие каблуки, пышные жабо, узкие камзолы и штаны-кюлоты не дают возможности даже для энергичного движения – главное умело и во время принимать изысканные «статуарные» позы, т.е. производить впечатление. Основная особенность женской моды этого периода – женственность и максимальный эротизм, как основа всех отношений той поры. В частности, остроносые женские туфли без задника, оставляющие пятку эротично открытой (соблазнительная женская пяточка – одна из самых эротичных частей аппетитного женского тела!) и с вогнутым внутрь (т.е. смещенным к центру ступни) изогнутым каблуком, визуально уменьшавшим расстояние между носком и пяткой, что позволяло женской ножке казаться меньше. Момент потери дамой такой туфельки изображен на знаменитой картине Жана Оноре Фрагонара «Качели». На ней галантный кавалер благодаря «ракурсу» любуется не только очаровательной ножкой прелестницы, но и… ее «вратами в рай» – местом вожделения всех мужчин всех времен и народов. Дело в том, что за исключением венецианских проституток (зачастую обслуживающих «сильный пол» в условиях повышенной сырости венецианских каналов) панталон женщины в XVIII в. не носили, так как это считалось «неприличным»… в эпоху «скоротечных огневых контактов»…

Так или иначе, но у «м`анкой» (т.е. «секс во плоти» – как например, звезды советского кино Валентина Серова, Людмила Смирнова, Вера Глаголева и др.) выпускницы католической школы при монастыре на Мартинике («жемчужине» колониальной империи Франции в Вест-Индии – сахар, табак, кофе, какао) Мари Жозефы Роз Таше де Ла Пажери, виконтессы де Богарне было весьма бурное прошлое.

В детстве она была бесенком. Ничего толком после окончания этого «института благородных девиц» она, конечно, делать не умела. Ей не хватало придворного лоска, образования, модной манеры разговаривать и вести себя на публики, среди похотливых мужчин. Тем более, умения изысканно «обслуживать» галантных кавалеров, не говоря, о законном супруге. Единственное чем она выделялась – так это «завлекательной томностью походки, естественной грацией и природным изяществом».

Тем не менее, как в ту пору полагалось, уже в 16 лет – 13 декабря 1779 г. – она вышла в Париже замуж за тесно связанного с ее семьей и ее кругом 19-летнего высокородного виконта де ля Ферте (род известный с XIV-го в.), выпускника престижнейшего Гейдельбергского Университета, прекрасного танцора и неутомимого дамского угодника, только-только получившего чин капитана королевской армии, Александра-Франсуа-Мари де Богарне (28 мая 1760, Фор-Ройяль, Мартиника – 23 июля 1794, Париж). Он был третьим сыном губернатора французских Антильских о-в (в том числе, Мартиники) маркиза Франсуа де Богарне (1714—1800) и Марии-Анриетты (Генриетты) Пивар де Шастюлле (Шастуйе) (1722—1767), а также младшим братом известного потом генерала и дипломата маркиза Франсуа де Богарне (1756—1846). Придет время и Александр поучаствует в Войне за независимость США и Революционных войнах, станет видным политическим деятелем и дивизионным генералом республиканской Франции (8 марта 1793), командующим ее Рейнской армией. И все же, широкой публики он в первую очередь известен как первый муж всем известной Жозефины де Богарне – супруги Наполеона Бонапарта.

Александр де Богарнэ принадлежал к тому «счастливому» типу мужчин (мужей), которые всякую другую женщину любят больше, чем собственную жену, всю жизнь кружатся в вихре удовольствий, которые они находят для себя любимых везде, хоть на краю света и позволяют себе все, что угодно. В общем, счастливо «живут одним днем» или, как выражается современная молодежь – «клёвые по жизни», причем, до… гроба.

Еще до женитьбы этот баловень женщин, будучи со своим Саарским полком в Бретани, в основном занимался совращение местных аристократок, причем, вел «дневник событий», в котором во всех интимных подробностях отмечал как та или иная «пациентка» испытывала приход Главной Женской Радости всех времен и народов – Его Величества Оргазма. Одна из осчастливленных им дамочек даже родила от него девочку – графиню Лауру де Ла Туше де Лонгпре, так, кажется, ее звали.

Естественно, что провинциалочка Роза влюбилась в своего аристократичного супруга-сердцееда с первого взгляда. Она была поражена внешностью этого галантного кавалера-офицера в белоснежной форме с серебряными кантами и припудренными по моде светлыми волосами. Она чувствовала себя счастливой: у нее был красавец-муж, которого она обожала. Он подарил ей на свадьбу браслет, серьги и модные часики с боем. Вокруг был Париж со всей его суматошной жизнью, с его нескончаемыми лавками, всегда полными дамских туалетов и драгоценностей, которыми можно было любоваться, если не было денег, чтобы их купить.

Интересно, что по началу планировалось женитьба Александра на ее самой младшей сестре 12-летней Марии-Франсуазе (1766 г.), но она скоропостижно скончалась от туберкулеза. Другая – следующая по «младшинству», Катрин-Мари-Дезире (1764 г.) – наотрез отказалась от этой почетной секс-миссии. Пришлось самой «старой» из них – почти что 15-летней Мари-Жозефе-Розе – заменить покойную. Причем, она сама, с явной охотой (возможность окунуться в роскошную жизнь в столице мирового глэмура и соблазна всегда манила ее!) вызвалась «сыграть эту роль», тем самым, «уйти в самостоятельное плавание – во взрослую жизнь».

Повторимся, что светский говорун, волокита, позер Александр де Богарнэ был нарасхват у красивых аристократок. Какое-то время Роза этого не замечала, поскольку была ослеплена своей любовью к мужу, умело ее ласкавшему в постели, преподавшего ей азы сексуального искусства. Жозефа, кстати, оказалась весьма способной ученицей и вскоре в их любовных «ристалищах» на супружеском «сексодроме» стала задавать тон, а муженек, порой, «заезженный юной ненасытной „наездницей“ до полусмерти», понял, что в этом «тихом омуте – черти водятся». Правда, потом она узнала, что он делит ее со своими многочисленными любовницами и по началу стала закатывать ему сцены ревности, которые он умело гасил «сексуальной терапией». В результате еще задолго до революции он очень быстро одного за другим заделал ей двоих детей (Эжена – 3 сентября 1781 г. и Гортензию или Ортанс – 10 апреля 1783 г.) и столь же стремительно к ней охладел. Более того, принимая во внимание наличие у нее потом любовников, открыто хваставшихся, как они ее имели в восьми позах Аретина, он письменно усомнился в своем отцовстве по поводу дочери. В чем, скорее всего, все же, был неправ, поскольку «свободный доступ в свои сладкие „врата рая“» его благоверная открыла уже после того как она сделала его отцом, причем… дважды. В ту пору она еще любила только своего мужа и лишь потом она стала относиться к вопросу о супружеской верности куда легче.

Не будем вникать во все перипетии их взаимоотношений – смотрите любую версию экранизации «Опасных связей» – по мотивам легендарного романа Шодерло де Лакло об интимной жизни французского дворянства той поры: от Милоша Формана с Колином Фёртом до Стивена Фрирза с целым созвездием звезд Голливуда первой величины – Гленн Клоуз, Мишель Пфайффер, Киану Ривзом, Умой Турман и Джоном Малковичем в роли «дьявола-соблазнителя» и делайте свои выводы сами. Отметим лишь, что ее супруг – «большой ходок налево», что было вполне в духе того времени «опасных связей» (супруг, супруга и его «подружки» с ее «друзьями») – достаточно быстро (сразу же после рождения дочери) оставил свою женушку «куковать».

А с 1785 г. супруги то ли по взаимному согласию жили раздельно друг от друга, то ли, все же уже, развелись: сведения разнятся. Сам, Александр, будучи первостатейным авантюристом, по некоторым данным отправился за приключениями за… океан – в Новый Свет? Доподлинно неизвестно, где именно он в ту пору обитал. Правда, по слухам не изменял своей главной привычке соблазнять местных «гурий», время от времени делая им незаконнорожденных детей, например, дочь Марию-Аделаиду (1786—1869) от маркизы де Шапелль.

Затем наш «клевый по жизни» шалунишка-вертопрах вернулся-таки на родину. Здесь он с головой окунулся в революционные события, в частности, обладая неким военным опытом (не будем его «детализировать-анализировать» – неправденое это занятие), какое-то время даже командовал Рейнской армией – крупнейшей и сильнейшей в революционной Франции. Правда, 5 термидора 1794 г. его высокородное происхождение грозило ему гильотиной: тогда было модно рубить головы аристократам только потому, что они были благородного сословия и тот, «кто до революции был не тем» (вернее, ничем), теперь рьяно «зачищал все вокруг себя любимого». Вот и аристократу виконту де Богарнэ предстояло «чихнул в мешок», как тогда скабрезно шутили о тех, кого гильотинировали.

…Кстати, повторимся, что человек, которого принято считать изобретателем Мадам Гильотины – Жозеф-Игнас Гильотен – убеждал власти, что за всю историю человечества это самый совершенный инструмент для мгновенного и безболезненного отрубания головы. А палач Сансон стал вовсю это «пропагандировать», благо рука у него была «набита»… на обезглавливании!!!

Его супруга за эти годы, начиная с 22 лет, жила на деньги (5 тыс. ливров в год), супруга (экс-мужа?), тоже, не сидела, сложа руки. Сначала она побывала в монастыре в Пентемонте, где жили подобные ей аристократки. Она успешно переняла их кокетливые манеры, их изысканное произношение, сексуальные интонации, которые наложившись на ее изумительный от природы «низкий и серебристый», «ласкающий слух» тембр, вкупе с ее натуральной грацией и соблазнительной походкой (раскачивание от природы крутых бедер – «жерновов любви», к тому же, заметно раздавшихся после двух родов!), сделали ее в глазах подавляющего большинства мужчин неотразимой.

Перебравшись из Пентемонта в Фонтенбло¸ Жозефа оказалась вблизи королевского двора, где повела жизнь отнюдь не монашки. Именно тогда, а не под началом своего «рукастого» мужа-«гладиатора» (от глагола – гладить, ласкать эрогенные зоны на женском теле), она набралась как житейского, так и существенно разнообразила свой «галантный» (интимный) опыт, в отсутствии которого Розу в «медовый месяц» так опрометчиво упрекал в свое время ее благоверный. И тут окончательно выяснилось, что у нее к «постельной неге» совершенно особый дар! Правда, при этом, сама она ни в кого не влюблялась, а занималась изысканным сексом для Здоровья и по Расчету! С той поры эта некогда скромная креолка, превратившаяся в женщину с сомнительной репутацией (пардон, «горизонталку»! ), жила в Париже на широкую ногу, благо пользовалась безусловным спросом у сильного пола, вернее, у тех его особей у которых все в порядке с тестостероном. Среди «посетителей» ее «врат рая» называли разных мужчин: неких – де Кресснея, Шарля де Саливака, Сципиона де Рура и многих др. Правда, в основном, постарше ее, женатых, обладающих связями при дворе: они «разнообразно-изысканно физиологически опорожнялись в нее, как в „красивый сосуд“ с „различными входными отверстиями“», а она лихо обчищала их карманы и кошельки. Помимо умелой торговли «натурой», безгранично расточительная Роза брала кредиты, делала долги и рассчитывала, что, в конце концов, (на краю долговой ямы?) ее спасет какое-нибудь чудо. Уже тогда выяснилось, что ее шарм позволяет ей тратить деньги независимо от того, могла она себе это позволить или нет. Именно в ту пору проявляется еще одно ее яркое достоинство: она знала, как слушать собеседника-мужчину, как использовать свое обаяние. Как потом заметил Талейран, которому было присуще очень ёмко оценивать ценность женщины, как «особи», Роза, несомненно, была достаточно умна, чтобы понимать, когда следует молчать.

Далее в ее биографии возникает «черная дыра».

В июне 1788 г. (еще до революции) Роза неожиданно отбывает на родину, где также флиртует напропалую с морскими офицерами. Один из них (если конечно, верить ему?) оставил весьма емкую характеристику ее стиля жизни той поры: «… Она открыто пренебрегает общественным мнением…» Но в октябре 1790 г. креолка внезапно и стремительно возвращается во Францию, где уже вовсю полыхает революция, а Александр де Богарнэ сделал стремительную политическую карьеру. Округ Блуа посылает его депутатом от дворянства в Национальное собрание и на какой-то срок он даже станет его президентом. Прирожденный краснобай он выступал с трибуны по любому поводу. Его «звездный час» наступил в 1791 г. Тогда на его долю выпала честь сообщить Собранию о бегстве короля (фраза «Господа, король уехал в эту ночь, перейдем к очередным делам» сделала его знаменитым!), а затем и об успешной «поимке» беглеца с семьей. Именно он допрашивал их.

Враги считаются с ним, и его имя встречается во многих брошюрах и процессах того времени. Затем «Отечество оказывается в опасности!» и де Богарнэ в качестве бригадного генерала уходит на войну, которая с короткими перерывами будет сотрясать всю Европу почти 22 года! Уже с фронта он голосует за смерть королю. Александр в такой милости, что ему предлагают портфель военного министра, но он, по только ему одному известным причинам, отказывается от этой исключительно «хлебной» должности. Но вскоре военная фортуна ему изменяет и он оказывается совершенно некомпетентен как командующий Рейнской армией. Кроме того, 12 июня 1793 г. в Комитет народного спасения поступает «сигнал» о неблагонадежности виконта де Богарнэ. Естественно, что бдительные комиссары Конвента не дремлют и тут же констатируют, что де Богарнэ не столько руководит войсками на поле боя, сколько гоняется за… проститутками, по крайней мере, так утверждают (!?) некоторые источники. После сдачи Майнца, когда он скомандовал отступление и уже бросил армию под предлогом ухудшившегося здоровья, они его арестовывают. Роковым образом это совпало с началом Большого Террора. Власть Конвента была передана двум комитетам – Комитету общественного спасения и Комитету общественной безопасности. Был создан Революционный Трибунал, в котором обвиняемые были лишены права на защиту, а единственным приговором была смерть.

Тем временем, его экс-супруга (?) умело адаптировалась к изменившимся условиям жизни. Владея даром приспосабливаться, использовать любые возможности, извлекая выгоду из репутации своего бывшего мужа (?), она всячески обретала полезные связи.

Когда она узнала, что отца ее детей ожидает топор палача Сансона, то попыталась сделать все от нее возможное, чтобы спасти ему жизнь: «встречалась» со всеми нужными мужчинами. Она просила об аудиенции у одной из самых ужасных личностей эпохи Большого Террора – Гийома Вадье, председателя Комитета общественной безопасности, но просьба осталась без ответа. Рассказывали, что тогда она побывала в постелях многих влиятельных людей той бурной эпохи – не будем пытаться перечислить всех тех, о ком ходили слухи. Но даже ее незаурядное искусство снятия стресса у мужчин не спасет Александра де Богарнэ.

23 июня 1794 г. она потеряет его на кровавой плахе.

Но еще до этой роковой даты в «компетентный комитет» на нее пришел анонимный донос, заканчивавшийся такими зловещими словами: «Берегитесь даму из бывших, виконтессу де Богарнэ, у которой тайные дела в правительственных учреждениях» и 22 апреля 1794 г. по приказу тюильрийской секции революционного комитета она сама угодила в тюрьму – в приспособленный под нее бывший знаменитый… женский Кармелитский монастырь в Париже. Из всех подобных парижских тюрем о нем ходила самая жуткая слава. Количество заключенных на один квадратный метр было запредельным. Влажность – невероятная. То, что в ней (и ей подобной) творилось, иначе как «любовным угаром» назвать было нельзя. Каждое утро тюремщики выкрикивали имена тех, кому через революционный трибунал следовало подняться на эшафот, где орудовал Сансон. Все эти обреченные жаждали лишь одного – в оставшиеся им часы – урвать максимум секса. Тем более, что в этих импровизированных тюрьмах и мужчины и женщины содержались вместе и все «условия» для предсмертных соитий были в наличии. Секс в преддверии плахи – это круто! По крайней мере, так тогда считалось среди пресыщенной суперудовольствиями аристократии, доживавшей свой век (уходящий XVIII в. – век «опасных связей» и «всего остального») по принципу: «После нас хоть потоп!» («Apres nous le deluge!»)

…Кстати сказать, доподлинно неизвестно, кто первый произнес эту «крылатую фразу»? То ли это сделал крайне противоречивый – умный, тонкий, изящный, большой ценитель искусств, но вместе с тем порочный, развратный и безбожный Филипп II герцог Орлеанский (1674—1723), которого 26 августа 1715 г. французский Король-Солнце Людовик XIV, предчувствовавший близкую свою кончину, позвал и назначил регентом королевства, иными словами, поручил ему управлять государством, пока законный наследник, будущий король Людовик XV, а тогда еще 5-летний герцог Анжуйский, не достигнет совершеннолетия. Вот он вроде бы сразу после похорон усопшего монарха цинично-философски и изрек: «А теперь, господа повеселимся. После нас хоть потоп!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.