Наталия Миронина
Не разлей вода

© Shift Drive, pxl.store, leolintang, IrinaK, De Visu / Shutterstock.com

© Миронина Н., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Не разлей вода

Вступление

В этой истории много действующих лиц. Молодые и старые, красивые и не очень, простодушные и хитрые, завистливые, удачливые, настоящие друзья и те, кто ими притворяется. И, конечно, в этой истории есть злодей. Настоящий. И, как часто бывает в жизни, без него и его злодейства не случилось бы важных встреч, правильных решений и настоящей любви. В этой истории все, как в сказках, и все, как в жизни, – чтобы завоевать счастье, надо победить злодея, преодолеть преграды и опереться на настоящих друзей.

Кто-то заметил, что деньги как лекарство – на всех действуют по-разному. На Олега Петровича Кочина деньги подействовали хорошо. Характер у него стал еще лучше, друзей не убавилось, пагубных наклонностей не появилось. Единственная перемена, которую можно было обнаружить в нем, так это любовь к философствованию. Но, согласитесь, это не порок. Вот и сейчас, сидя в своей гостиной и наблюдая, как рабочие пытаются расставить всю купленную им накануне мебель, Олег Петрович наигрывал на гитаре малоузнаваемый мотивчик и размышлял вслух:

– Была мечта научиться играть на гитаре. Но не было денег ее купить – родители еле концы с концами сводили. Потом появились лишние сто рублей, и не стало времени. Сейчас есть деньги, есть время, есть желание. Но не учусь и не играю. Наверное, это действительно МЕЧТА с большой буквы, из тех, которые не сбываются. Зато все время что-нибудь себе покупаю – джинсы, кеды, куртки. Все, что в детстве недоносил. Насть, ты ела каплуна?

Анастасия, молодая женщина с гривой рыжих волос, сидела напротив в кресле и, покачивая блестящей тапочкой, листала толстый журнал. Услышав вопрос, она незаметно вздохнула:

– Почему каплуна?

– У Дюма всю дорогу каплунов едят. Как прочел в книжке, так мечтаю попробовать. С двенадцати лет. Уже собственная дочь Дюма прочитала, а я все про каплунов думаю… Джинсы, кеды, каплуны… Ты заметила, у меня отсутствуют высокие устремления!

Анастасия закрыла журнал, поскольку поняла, что от беседы ей не отвертеться:

– Они потом появятся, когда от каплунов тошнить будет.

Олег Петрович с подозрением посмотрел на Анастасию, но та была серьезна.

– Ты думаешь? Не знаю. И очень денег хочется! Еще больше. Чтобы о них не думать вовсе! Выяснилось, что я люблю деньги.

От пространной речи на тему «Деньги как жизненная философия» Анастасию спасла Лидия Александровна, элегантная, подтянутая женщина в темном классическом платье с белым воротником. Лидия Александровна руководила домом. И всеми домочадцами, включая хозяина. Со стороны могло показаться, что Олег Петрович побаивался ее, а свой страх прятал за робкой иронией:

– Лидия Александровна, вы часто думаете о деньгах?

Лидия Александровна имела стальную выдержку, словно выпускница Смольного института.

– Днем и ночью.

– Вам надо зарплату повысить! Чтобы вы могли думать о чем-нибудь еще! Я, когда был студентом, о деньгах думал даже во сне. Мне, например, однажды приснилась такая штука, которая могла бы автоматически зубную пасту из тюбика выдавливать, чтобы ни капельки не оставалось.

– Ты же говорил, что о деньгах думал? А тут устройство какое-то… – Анастасия опять оторвалась от журнала.

– Так я за него собирался Нобелевскую премию получить. Или, на худой конец, какой-нибудь солидный грант. Как потом оказалось, сон был не в руку – такую штуку уже изобрели американцы.

Лидия Александровна, выждав минуту, произнесла со значением:

– Олег Петрович, привезли картину от Микаса Воробьева. Куда ее поставить, чтобы вы посмотрели?

– А я заказывал ему картину? Не помню что-то. Насть?

– Ему картины никто не заказывает. Микас Воробьев их пишет, а потом рассылает по частным лицам, галереям и музеям.

– Что за странная идея?

– Ничего странного. Представь, пошлет он посылкой свой пейзаж в Букингемский дворец. Не будут же они его назад ему в Москву отправлять, а он потом в своем пресс-релизе укажет: «Картины художника хранятся в собрании Ее Величества».

– Лидия Александровна, а вы еще не видели картину? Что там изображено?

– Посмотрела, поскольку предвидела ваш вопрос. Это портрет, – Лидия Александровна строго посмотрела в сторону Кочина.

– Чей?

– Боюсь ошибиться. Похож на министра сельского хозяйства. Но с четырьмя ушами.

– Зачем же мне портрет министра сельского хозяйства? А четыре уха – это, видимо, результат селекционной работы.

Анастасия выронила журнал:

– Нет, ГМО переел! Наверно, по ошибке прислал, что неудивительно, когда рассылаешь художественный спам. А твой портрет – у министра, точнее, в подсобках административно-хозяйственной части Министерства сельского хозяйства. Слабо повесить министра здесь, в твоей гостиной?

– Дорогая, не раздумывая повесил бы, если бы у портрета было два уха. Четыре – перебор.

Взгляд Лидии Александровны становился все суровее:

– Олег Петрович, все же куда портрет?

Кочин вскочил, побегал по гостиной, задел большое кресло, которое рабочие распеленали из огромного вороха пленки.

– А давайте сюда, попросите Ивана съездить купить масляные краски. Я его… доработаю.

Анастасия фыркнула:

– Ты умеешь писать маслом?

– Ты с ума сошла? Нет, конечно!

Идея поработать кистью овладела Олегом Петровичем, словно он был Том Сойер перед забором. Но по-матерински строгий взгляд домоправительницы остановил его.

– Да, Лидия Александровна?

– Олег Петрович, вам напомнить, какие еще сегодня у вас дела?

– А можно после кофе?

На лице Лидии Александровны появилась удовлетворенная улыбка:

– Сейчас принесу. Олег Петрович, есть рулет яблочный, домашний, сама испекла. Если не возражаете, подам вместе с кофе?

– Да как же я могу возражать! Тащите рулет. У меня изжога от ресторанной стряпни, которая только притворяется домашней.

– Сейчас все сделаю.

Лидия Александровна почти строевым шагом покинула гостиную. Анастасия проводила ее взглядом:

– Она в тебя влюблена.

– Ты уже это говорила. Еще ты говорила, что в меня влюблена горничная, мой водитель и повар.

– Относительно водителя и повара я заблуждалась.

Когда-то Олег Петрович был счастливо женат. Татьяна, его супруга и мать его дочери Али, умерла несколько лет назад. За это время дочь успела подрасти, стать студенткой. А Олег Петрович наконец устал вдовствовать и влюбился в очаровательную даму. Анастасия была умной, деловой и очень правильной. Она, понимая, что память о Татьяне, матери и жене, будет всегда присутствовать в этом доме, сумела подружиться с дочерью. Отношения Олега Петровича и Анастасии прошли все стадии. И к настоящему моменту, как всякая пара, прожившая вместе какое-то время, Олег Петрович и Анастасия уже определились с той степенью свободы в действиях и словах, которые они могут позволить по отношению друг к другу. Кочин терпеть не мог, когда его ревновали, но вполне мог пережить шутливое подтрунивание в свой адрес. Рыжая Анастасия была ревнива, как выпускница школы, переживающая свою первую влюбленность. Но страх того, что Кочин обидится, сдерживал ее. Надо сказать, Олег Петрович, человек приятный практически во всех отношениях, был совершенно несносен в состоянии обиды. Он замолкал дней этак на пять, забивался в угол, но с таким расчетом, чтобы все его видели и все мучились от сознания своей неправоты. Все попытки заговорить с ним пресекались взглядом исподлобья. Анастасия, девушка легкая, терпеть не могла подобных домашних бойкотов. По ней уж лучше было разругаться в дым, а потом страстно помириться. Поэтому, когда вслед за Лидией Александровной, несшей поднос с кофе и огромным аппетитным рулетом, вошла горничная Оксана, Анастасия подобралась и нацепила на лицо ехидную усмешку. Не успела домоправительница покинуть гостиную, как Анастасия уже залезла под салфетку и стянула огромный кусок рулета. Аппетитно жуя, она с интересом наблюдала за маневрами горничной.

Оксана, это бойкое дитя херсонских степей, загорелая и круглолицая, стрельнула глазками в сторону Кочина:

– Разрешите, я соберу бумагу и пленку?

– Разрешаю. – Олег Петрович был занят выбором рулета, а потому не смог вполне оценить риски предстоящего мероприятия.

Следующие пять минут все собравшиеся могли любоваться грацией и гибкостью горничной, которая, поводя своей коротенькой юбочкой и стараясь двигаться как можно соблазнительней, собирала огромные рулоны упаковки. Олег Петрович позабыл даже про рулет – так подействовала на него уборка мусора. Лицо Лидии Александровны было непроницаемо, Анастасия же не выдержала:

– Лидия Александровна, вы не думали о том, чтобы сменить форму горничных? На мой взгляд, платье мешает им работать. Одного передника было бы достаточно.

– Если мне дадут такое распоряжение – выполню незамедлительно. – Домоправительница была невозмутима.

Горничная Оксана понимала, что именно она сейчас в центре внимания, а потому не торопилась. В кои-то веки кто-то оценит твой нелегкий домашний труд. Но, на ее беду, раздался телефонный звонок, и Лидия Александровна поспешила в кабинет, а за ней туда проследовал и Олег Петрович. Оксане стало как-то неинтересно, грациозность и пластика сменились порывистыми грубыми движениями. Что, естественно, не могло укрыться от Анастасии:

– Вы бы, голубушка, сразу в таком темпе! А хотите, я этот журнал изрежу маникюрными ножницами – фронт работы на целый день, а может, еще на ночь?

– Ночью – это не работа, это удовольствие, – ответствовала Оксана. Горничные очень хорошо знают, кому можно дерзить, а кому нет.

Анастасия задумалась. Они знали друг друга несколько лет. Познакомившись на одном из приемов, Настя и Кочин долгое время избегали друг друга. Кочину, обремененному семьей в виде нежно любимой дочери, не хотелось серьезных отношений, а судя по поведению Насти, других она не хотела. Настя же, видя, как она нравится Олегу, выжидала. Во-первых, она понимала, что дочь, почти взрослая девочка, – это серьезное препятствие, и брать на себя ответственность за решение подобной проблемы Настя не считала возможным. «Пусть сам решит, как это будет выглядеть. Не буду его торопить», – думала она и раз за разом отказывалась от приглашений Олега поужинать. Во-вторых, ей уже хотелось семьи. Они часто встречались у общих друзей. И этого вполне хватило, чтобы Настя разглядела в Кочине порядочного, совестливого человека, для которого слова «ответственность» и «доброта» вполне реальные понятия. Наступил момент, когда Настя сама позвонила потерявшему надежду Олегу и пригласила его в кафе.

– Я тебе так скажу: мне абсолютно не хочется тратить время на бездумный флирт, – с места в карьер начала Анастасия. – Годы мои не те для такой пустой траты времени. Но и замуж спешно выходить не хочу. Можно пожить вместе, посмотреть, что получится. Но это после того, как лучше узнаем друг друга, – добавила она, увидев испуганные глаза Кочина. Процесс узнавания длился уже год, а влюбившаяся по уши Настя ревновала Кочина к каждой юбке.

Из задумчивости ее вывел появившийся из кабинета Кочин. Он не мог скрыть удивления:

– Как? Мусора больше нет? Я-то думал, эта пытка никогда не закончится.

Со стороны Анастасии в него полетела маленькая подушка.

Больше всего Олега Петровича возмущало, что нельзя просто работать и просто наслаждаться жизнью! В последнее время он напоминал себе городскую собаку, непроизвольно облизывающуюся и шарахающуюся от трамваев, мальчишек и дворников… Мало ему было акционеров с их византийскими интригами… Еще этот капкан – нравственный. Самая худшая и опасная разновидность средств охоты на людей.

Олег Петрович утверждал, что после такого капкана будут незаживающие душевные раны. Еще он заметил, что большой город заставляет людей быть хуже, чем они есть на самом деле. Черт его знает, почему так происходит?! Может, потому что в московской жизни есть какая-то анонимность? Ну посудите сами, кто знает Кочина Олега Петровича? Да если взять в процентах от всего населения – каких-нибудь 0,00002 процента. А может, и того меньше. И соверши он, Олег Петрович, что-нибудь паскудное, узнало бы об этом совсем немного народу. А можно прожить всю жизнь, и, кроме соседей на твоей лестничной клетке, о тебе никто и не узнает. Конечно, Красноярск тоже большой город, но все равно там все как на ладони.

Нет, он вовсе не хотел идеализировать провинцию, но все же там больше боятся слухов, а следовательно, меньше совершают гадостей. Анастасия же считала, что провинция – это скорее категория нравственная, нежели географическая, и что относительно гадостей – можно поспорить…

Слушая сейчас рассуждения Кочина, Анастасия догадалась, что случилась ожидаемая неприятность – ликвидируют филиал, а близкого и проверенного друга Дугина увольняют. Олег Петрович, привыкший к прозорливости подруги, только кивнул:

– Да, решение принято. Все должно произойти до слияния с «Рыбсвязью». Я не знаю, как это ему сказать, ведь сам же полгода уговаривал поехать со мной в Москву – мы в Красноярске начинали вместе. Хотел как лучше. Черт, что же делать?! Интересно, на какой цифре лифт под названием «Совесть» падает вниз?

От пафоса Кочина было сложно удержать, поэтому Анастасия скорчила мину:

– Поэт! Звони Дугину, встречайся и все рассказывай!

– Как, как я ему объясню?! Да я в глаза ему посмотреть не смогу!

– Все равно придется. Знаешь, иногда я действительно верю, что в бизнес ты попал случайно и твой путь не был усеян жертвами. Ты не подставлял друзей и не воровал чужих зарплат.

– Да, слава богу, это все меня миновало. Мое теперешнее положение – это, скорее всего, результат счастливого случая и некоторых свойств моего характера. Я просто нашел сравнительно честный способ увеличить доходы конторы. И понеслось… Как я теперь жалею, что согласился с тем, чтобы акционеры решали вопросы филиалов!

– Я тебя тогда предупреждала… – Анастасия откинула рыжую гриву и приготовилась напомнить Кочину о своей всегдашней правоте. Однако Олегу Петровичу повезло – в гостиную вошли Лидия Александровна с пакетом и Иван с мольбертом, а чуть позже, перекошенный от тяжести нетленного искусства, вошел мужик в синем комбинезоне. В его руках, покачиваясь, проплыл мужественный лик с четырьмя ушами.

– Олег Петрович, портрет министра принесли. Иван краски масляные привез. Заодно и мольберт купили – вдруг вам захочется что-нибудь написать.

– Боюсь, не захочется. Ставьте где-нибудь здесь.

Установленный на мольберт портрет был еще более странен, нежели в руках. Присутствующие на мгновение замерли. Первой не выдержала Анастасия:

– Вах! Какая красота!

– М-да… Интересно, а министр знает, что у него четыре уха? Так, ладно, пусть ЭТО здесь обживается, а мы обедать едем! Лидия Александровна, пусть Иван ждет нас в машине.

– Да-да, я сейчас распоряжусь. И, Олег Петрович, вы просили напомнить – в девятнадцать ноль ноль вы должны позвонить Дугиным: у них день рождения сына – годик исполнился. Подарок им я купила, он лежит у вас на столе в кабинете.

Лидия Александровна в своих поступках исходила из старых педагогических принципов – жизнь не должна быть только приятной. Она уже обратила внимание, что разговор о Дугине заставляет Олега Петровича морщиться, и тем с большим удовольствием напомнила о предстоящем празднестве.

– Да, я помню, спасибо. – Кочин скривился, как от лимона. – Настя, ты готова?

– Если мы едем в ресторан, пойду глаза нарисую. Кстати, коль уж на тебя свалились сегодня все неприятности, может, заодно заедем купим мне кольцо с тем безумным изумрудом?

– Заедем, купим.

– Какая безропотность!

– Подарки женщинам я расцениваю как налог на личные отношения. А налоги надо платить!

Человечеству известно совсем немного средств для лечения больной совести. Большинство предпочитает пользоваться разного рода микстурами. Чем крепче микстура, тем сильнее эффект и тем сильнее болит совесть через сутки после этой терапии. Олег Петрович плохо помнил, как они покидали ресторан, но в памяти отложилось, что портрет, на который ему было очень страшно смотреть ночью и который он поворачивал к стене, очень тяжелый. Сейчас, полулежа на диване и глядя на полный разгром вокруг себя, Олег Петрович осознал, что ему не полегчало, а стало намного хуже, и дело не только в количестве выпитой водки. Его взгляд упал на женские туфли, которые ощетинились шпильками под столом.

– Как сделать, чтобы кто-нибудь принес кофе? Надо будет узнать у Насти, как у этих московских помещиков это устроено. Колокольчик повесить, что ли? Лидия…

– Олег Петрович, я здесь. – Домоправительница материализовалась за его спиной.

– Ох, наконец! Куда вы запропастились! Лидия Александровна! Что это за люди, которые бродят по всему дому? И можно кофе, покрепче?

– С сахаром?

– С анальгином!

Зарывшись головой в мелкие и скользкие подушки, Олег Петрович старался унять шум в ушах:

– Господи, как же болит голова. Я вчера выпил годовую норму. Настя тоже хороша, не могла меня остановить. Это все из-за Дугина. Как же Андрюхе рассказать! Анастасия говорит, что надо прямо сейчас, немедля, правду-матку… А мне духу не хватает! Господи, еще сегодня Самарина должна была прийти. Нет, надо отменить все встречи.

– Не получится. – За спиной опять появилась домоправительница. – Самарина уже здесь.

– Я не могу сейчас, я не во фраке… Шучу, шучу… Господи, зовите, конечно, просто она так держится, что я чувствую… Зовите, конечно, зовите!

Когда в гостиную вошла Ольга Леонидовна, Олег Петрович попытался встать с дивана, уронил салфетку, изобразил учтивость и, махнув рукой, рухнул опять в подушки. Объяснять старой актрисе, что он не форме, было не нужно, а извинения он уже принес. Предстояла беседа, на которую у него не было сил. Однако отступать было нельзя. Самарина посмотрела на Олега Петровича театрально-материнским взглядом:

– Олег Петрович, вам сейчас лучше всего травяной чай с мятой. Добавить лимон и мед. А еще надо больше жидкости пить – чтобы алкогольную интоксикацию предотвратить.

– Поздно! Я отравлен, Ольга Леонидовна! Отравлен водкой, мыслями, поступками.

– Будет вам! Все образуется, у каждой проблемы есть решение, только оно не сразу видно.

– Вы понимаете, есть проблемы, после решения которых ты станешь уже совсем другим человеком. – Позабывшись, Кочин вдруг стал назидательно-строгим.

– Олег Петрович, вы даже не представляете, насколько я в курсе…

От Олега Петровича не ускользнула эта ирония:

– Ольга Леонидовна! Вы – удивительная женщина! В вас такая интрига… Это меня заставляет нервничать и безуспешно вспоминать слова из школьного курса французского языка.

– Тогда мой совет вас не удивит – иногда надо проявить…

– Ловкость…

– Я бы сказала – гибкость…

– Ольга Леонидовна, голубушка, есть моменты, когда гибкость равна подлости…

– Поверьте, и это я знаю не хуже вас! И также знаю, что без гибкости прожить невозможно! Сломаетесь, как сухой прут.

То ли кофе с анальгином подействовали, то ли действительно лучшим средством от проблемы было ее решение, но Олег Петрович вскочил с дивана и, размахивая руками, принялся рассказывать Самариной то, что так давно его беспокоило, то, что мешало ему наслаждаться жизнью и что отнимало у него так много душеных сил.

– Хорошо, дайте мне тогда совет. Как поступить? Принято решение об увольнении моего лучшего друга. Деталями не буду вас утомлять, скажу, что в свое время тот человек бросил все, что держало его в родном городе, оставил работу, свой небольшой бизнес, поверил мне и поехал за мной в Москву. Я его уговорил это сделать, потому что сам, один, боялся ехать сюда, мне нужен был свой человека здесь, в котором я был бы уверен. Он все эти три года был моим соратником, сторонником и самым близким другом. А теперь акционерами принято решение о ликвидации филиала, то есть на самом деле его не ликвидируют, а объединят с другим филиалом. Пост директора будет упразднен. По сути дела, моего самого близкого друга выкинут на улицу. Решение принято большинством голосов. Его увольняют по хитрой схеме, при которой он не получит практически никаких денег, обещанных ему по контракту. «Бедные» акционеры немного сэкономят и расчистят место для своих интриг.

Кочин замолчал. Он никому так подробно не рассказывал эту историю, даже Анастасия знала вполовину меньше. Во-первых, Кочин боялся ее язвительности, а во-вторых, и это было самое главное, Олег Петрович не знал, как он поступит в этой ситуации. И свой неблаговидный поступок по отношению к другу он бы предпочел скрыть.

Ольга Леонидовна представила себя на минуту в роли Анны Австрийской, а Олега Петровича в роли Д’Артаньяна, который советуется с ней… Впрочем, забылась она на мгновение, через минуту у нее был готов совет. Правда, хорошо натренированным боковым зрением она заметила тень в проеме двери. Их кто-то подслушивал. Интрига закрутилась…

– Неприятная история, но, думаю, и здесь можно найти выход. – Самарина покачала головой.

– Выход, при котором не будет уволен человек? – Кочин усмехнулся.

– Выход, при котором вы останетесь друзьями.

– Это утопия.

– Вовсе нет, если сначала постараетесь найти для вашего друга новую работу. Позвоните своим знакомым, воспользуйтесь связями, которые у вас уже есть в Москве, и попробуйте предложить место, работу, которая позволит ему не так тяжело пережить это событие. В конце концов, это же вы были инициатором его приезда в Москву, это ВАМ было надо. Хотя, конечно, тяжелых разговоров не избежать.

Олег Петрович в нерешительности поглядел на актрису. До него дошли ее слова – как все просто и как все… по-человечески. Почему ни он сам не додумался и никто другой ему не посоветовал ничего подобного? Кочин с благодарностью взглянул на Самарину:

– Мне это не приходило в голову. Максимум, до чего я додумался, так это подкинуть ему деньжат.

– Неудивительно. Людям легче разругаться в пух и прах, поскольку им страшно, что их раскусили. Потом долго страдать, пить, лить горючие слезы по себе, любимому, ждать, что окружающие вас оправдают, и, пережив, как им кажется, этот катарсис, с утроенной энергией нырнуть в пучину наслаждений. Простите за высокий слог.

Последние слова Ольга Леонидовна произнесла в пустоту – Олег Петрович помчался в кабинет в точности исполнить полученные рекомендации.

Ольга Леонидовна не спешила уходить, поскольку знала, что сейчас появится тот человек, который все это время находился рядом и был невидимым, тот, кто подслушал их разговор от начала до конца. Она не ошиблась – в комнату вошла Анастасия:

– Ольга Леонидовна, вы человек с неограниченным влиянием на окружающих. Вот и Олег Петрович попал в ваши сети. Вы это знаете? Хорошо, если вы не будете этим злоупотреблять.

– Не буду, можете мне поверить. В наше время люди рано стареют и поздно взрослеют… Олег Петрович иногда ведет себя по-детски. Что выгодно отличает его от многих приходящих в этот дом. Скажу откровенно, иногда я за него тревожусь, как тревожилась бы за самого близкого друга, которому жизнь выдала бесплатный билет на американские горки. Те самые, которые сначала – у-у-х – вверх, а потом – ах – вниз! Он, обладающий таким счастливым свойством характера, как умение радоваться пустякам, очень уязвим. Поскольку малейшие неприятности могут казаться ему несчастиями. Таких людей всегда хочется оберегать. Еще в нем есть риск, авантюра и легкость, которая даже несчастиям придает романтику. Олег Петрович – человек с амбициями, характером и еще вполне порядочный, и это все не может не привлекать. И потом, здесь, в этом доме, Настя, как принято сейчас говорить, – драйв, ветер в головах и комнатах, желания и возможности. Это очень передается другим!

– Вероятно, вы правы, но он без вас уже шагу ступить не может!

– Вы, Настя, даже не представляете, как бы мне хотелось ему помочь!

Для того чтобы красноярский школьник Олег Кочин мог выполнить домашнее задание, он должен был отодвинуть старую швейную машинку «Зингер» от стены, освободить ее от стопки белья, приготовленного для починки, пододвинуть стул и примоститься на углу деревянной столешницы. Локоть у него свисал, поэтому рука быстро уставала, и, как следствие, раздраженная учительница больше тройки ему не ставила. Она размышляла так: «Может, он и все правильно сделал, да только убедиться в этом невозможно – написал как курица лапой». Поэтому после первой и главной мальчишеской мечты – разбогатеть и купить большой автомобиль, – неотступно следовала вторая – разбогатеть так, чтобы купить свой собственный дом и сделать себе кабинет. Самый настоящий, с дубовыми панелями, высокими книжными шкафами, кожаным диваном и, самое главное, огромным письменным столом. Еще хотелось иметь глобус, огромный, но не пошлый кабинетный бар, а самый настоящий глобус, со всеми земными подробностями.

А потому, когда Олег Петрович купил дом, он в первую очередь оборудовал себе кабинет. Все в этом кабинете соответствовало его мечтам. А глобусов было даже два – Земля и ее вечная спутница Луна. Кабинет был для Кочина отрадой и местом, где даже стены помогают. А потому он именно сюда пришел позвонить своему старинному приятелю Дугину:

– Андрюха! Я себя скотиной чувствовал! Ты не представляешь! Так, давайте в субботу всем табором ко мне! Никаких ресторанов! Лидия приготовит баранью ногу с чесноком и рулет с яблоками. Артемий гадов морских сделает. Я тут вам кое-что купил, в подарок, сюрпризом будет. Все, заметано, договоренность железная.

Олег Петрович был человек душевный и трогательный, а потому в его голосе послышались «влажные» нотки. И только появление Ольги Леонидовны помогло ему справиться с нахлынувшими чувствами.

– Здравствуйте, а я только собрался к вам!

– Не успели. Я вас опередила. Ваша дочь такая же упрямая, как и я в ее возрасте!

– Все потом! Ольга Леонидовна, вы – волшебница! У меня нет слов! В субботу Дугины будут у нас ужинать!

– Вы объяснились с Андреем Евгеньевичем?

– Я не только объяснился, я нашел ему место коммерческого директора в одной из типографий. Сказал, что его ждут там, он всегда хотел книги выпускать. Ну, я все преподнес, как вы научили, – что люди срочно ищут директора, книги не выпускаются, дело стоит, что если он согласится на это место, то выручит, и прочее. На душе у меня, не поверите, мармелад!

Олег Петрович опять почувствовал, что в носу щиплет. Он резким жестом крутанул Землю, потом Луну, потом оба светила. Самарина, уловив настроение собеседника, живо заинтересовалась пистолетами в высокой стеклянной витрине. Пистолеты были огромные, с хорошо потертыми рукоятками. Больше всего они напоминали реквизит пиратского фильма. Впрочем, на латунной табличке было написано: «боевые». Ольга Леонидовна вспомнила, как в одном из спектаклей произошел конфуз – бутафорские пистолеты, очень похожие на эти, развалились на части в руках у Тузенбаха. Реквизитора, вечно пьяненького Василича, уволили в один день. Ольга Леонидовна его жалела. Старик проработал в театре всю жизнь и позволял актерам самим переделывать необходимые для спектакля предметы. Олег Петрович тем временем, справившись с эмоциями, тепло посмотрел на Ольгу Леонидовну:

– Как вы сказали: вы объяснились с Андреем Евгеньевичем? Объяснились – не разобрались, не утрясли, не договорились, а объяснились! Какое старое, хорошее слово! Как сказала бы Анастасия, винтаж.

– Скорее антиквариат.

– А разница принципиальная?

– Винтаж – это то, что старше тридцати лет, антиквариат – старше пятидесяти.

– Ольга Леонидовна, вы москвичка?

– Я родилась на Малой Молчановке. Мы жили в большом доходном доме, у ворот которого сохранилась коновязь. Вся моя родня похоронена на Ваганьковском. В церкви на Сивцевом Вражке венчались родители. Моя мама до последних дней вместо слова «сначала» говорила слово «вперед» по такой странной московской привычке. Например, «вперед мы зайдем в «Прагу», а не «сначала мы зайдем в «Прагу». Потом мы переехали в Ленинград. Театр, провинция, потом опять Москва, и опять театр. Олег Петрович, я вам вот что хотела сказать, вы напрасно такой дорогой телефон мне подарили! У него там столько функций, я даже не знаю, как ими пользоваться, и эти блестящие камни… И там еще бирочка с каким-то длинным числом, это что, номер телефона?

– Это цена. Ради бога! Ольга Леонидовна, извините! Черт, сколько раз Ивану говорил, чтобы все ярлыки сразу срезал! Вам телефон как никому другому в этом доме нужен. Что бы, если что, я вас быстро найти смог.

Олег Петрович был так искренен, что Ольга Леонидовна, поначалу пришедшая пожаловаться на упрямство своей ученицы, поменяла свои планы. Тем более что в разгар их беседы ворвалась Анастасия. У нее в руках была небольшая картина, завернутая в бумагу. Увидев в кабинете Самарину, Анастасия смешалась. Она приготовила Кочину сюрприз:

– Вот, тебе подарок, заказала по твоей фотографии!

– Здорово! Насть, зачем?

– Захотелось. Где повесим? Думаю, лучше в гостиной, как считаешь?

– Настенька, уж больно авторитарненько!

– Нет, ты все-таки ненормальный! Вешай тогда в свою гардеробную. Так, не хочу ни минуты сидеть в доме! Едем куда-нибудь…

– Ольга Леонидовна, я вернусь, потолкуем с вами?!

Олег Петрович смешался. Он почувствовал обиду Насти, понял, что Самарина ушла, так и не поговорив с ним о том, о чем хотела. Кочин вздохнул, уселся в любимое кресло и погрузился в раздумья. История с Дугиным, так счастливо завершившаяся, была только частью одной большой проблемы, которую бизнесмену Кочину предстояло решить. Над делом всей его жизни бродили тучи, предвещавшие большую бурю. И кто выстоит в этой буре, было совершенно неясно. Но медлить было нельзя.

Советников у Олега Петровича не было. С самого начала он привык полагаться на собственные силы, мнение и знания. Политиком он был хорошим, зря войны с конкурентами не затевал и, где можно было договориться, предпочитал договариваться. О волчьих нравах дальнего окружения он осведомлен, однако большой неожиданностью для него стало предательство круга ближнего. Сейчас, сидя в кабинете своей мечты, он отлично сознавал, что достигнутое им стабильное финансовое положение может пошатнуться. Посоветоваться с Самариной – эта мысль кому-нибудь другому могла бы показаться полной бессмыслицей и просто бредом, но только не Кочину. Он всегда искал нестандартные решения. А старая актриса была ему симпатична, он чувствовал в ней ум и смекалку… И молодую энергию.

«Интересно, если я расскажу Самариной ситуацию, поймет ли она меня? Вон как она ловко с Дугиным все разрешила. Представляю, какие глаза у всех будут».

Надо сказать, не только Олег Петрович в этот момент думал о Самариной Ольге Леонидовне. Был еще один человек в этом доме, который вот уже несколько недель старался при любом удобном случае попасться на глаза актрисе. Предлоги им выбирались самые нелепые, что было сразу отмечено другими служащими дома Кочина. Шутить над Артемием Николаевичем, шеф-поваром одного из кочинских ресторанов, в открытую не решались. Но намекнуть и задать пару якобы невинных вопросов – это пожалуйста. Вот и теперь, сидя в большой уютной гостиной для обслуживающего персонала, а в просторечии «курилке», Иван, водитель, пристально глядя в перевернутую вверх тормашками газету, осведомился:

– Артемий Николаевич, ты где все утро пропадал – я и на кухне был, и в теплице. Нет тебя. А потом смотрю, ты идешь с букетом…

Тут Иван замолк, потому что Артемий Николаевич угрожающе засопел. Через минуту, невинно глядя по сторонам, Иван осведомился:

– А на какой рынок сегодня хочешь поехать?

Артемий Николаевич, не ожидавший, что застукают с букетом георгин, которые собирался преподнести Ольге Леонидовне, думал о том, чтобы послать Ивана к черту или сделать вид, что намека он не понял. Будучи человеком благодушным, как многие, кстати, повара, он склонился ко второму варианту:

– А это зависит от сегодняшних гостей. Если одна Анастасия будет и хозяин – можно на ближний. Если кто-то еще – придется на рыбный ехать. А почему спрашиваешь?

– Да так… Если бы у меня было много денег, я бы сам на рынок ездил. На рынках интересно.

– Это тебе так кажется, пока денег нет.

– Да не понимаю, что за радость, когда рядом с тобой посторонние – водитель, секретарь, охранник. Вся жизнь в оглядку.

– Чем больше у тебя денег, тем меньше тебя волнует, кто и что рядом. Хотя наш хозяин пока в этом смысле еще не заматерел – все норовит самую тяжелую авоську подхватить.

– Это верно, мужик он без фанаберии. Если не изменится – на голову ему сядут.

– Кто сядет?

– А мы же и сядем. Между прочим, на Оксану он сегодня чертыхался – на столе письменном пыли полно, папку какую-то взял и руки испачкал.

Оксана, которая находилась тут же, по соседству, в прачечной комнате, все это услышала. Не такой она была человек, что пропустит мимо ушей напраслину и наветы.

– Не было там никакой пыли. Это Анастасия придирается, ревнует.

Оксана помахала перед носом мужчин большим махровым полотенцем, нырнула опять в прачечную и появилась уже с кипой салфеток.

– А вы видели Самарину?! Какая женщина! Нет, представляете, я сейчас выхожу из столовой, а мне навстречу из кабинета Самарина… С ума сойти! Ну, это та самая. «Люди, львы, орлы…», «В Москву, в Москву», Фирс…

– Ты что, в школе училась?! – Иван от неожиданности уронил газету.

– Да ну вас! Я представить себе не могла, что я Самарину вот так, как вас, увижу! Я в театральное хотела поступать! Между прочим, я выучила все чеховские женские роли. Я думала, что она ниже ростом. По телевизору, когда смотришь, понять невозможно. Правда, в театре я ее тоже видела, но места были плохие, мы на люстре почти сидели. Самарина… А если я к ней подойду, поговорю, может… А она что в доме-то будет делать?

– Дочку в актрисы готовит.

– Вот это да! Везет же некоторым!

– Бери шире! Я вчера как услышал от дочки хозяина спасибо после поездки и не нашел брошенную на пол жевательную резинку, так сразу понял, что тут одной театральной наукой не обойдется! Тут жизни учить будут! Скажи, Артемий Николаевич? – Иван не смог удержаться, чтобы не вовлечь в беседу повара. Артемий Николаевич мечтательно вздохнул:

– Помню, когда я работал в ресторане «Лето», что на ВДНХ, у нас директриса вот точно с таким характером была, как у Ольги Леонидовны. Все нипочем ей было, и всякую проблему могла решить в пять минут. Бой-баба! А готовить не умела, хоть застрелись.

– А вы заметили, даже Анастасия присмирела. – Иван, как и Оксана, не любил рыжую кочинскую подругу.

– Как же! Стерва. Высмеивает хозяина, даже людей не стесняется…

Горячую речь горничной прервал Артемий Николаевич:

– Не твое дело. И не советую перед хозяином мелькать без надобности. До тебя была тут одна, Диана-охотница, так ее Лида через неделю уволила.

– Да бросьте вы, сами они разберутся. – Иван обнаружил на полке какой-то старый журнал и с интересом его листал. – Артемий Николаевич, ты мне скажи, вот эти самые устрицы надо пить или все-таки есть вилкой?

– А как хочешь. Хочешь вилкой, хочешь – так прямо из раковины.

– Жевать не надо? Прямо глотать? А ты ел? Вкусно?

– Ел. Там вопрос не в том, чтобы проглотить, а в том, чтобы не выплюнуть.

– Вот и я думаю, что лучше жареной картошки ничего еще не придумали.

Неспешную беседу прервал звонок – так обычно Лидия Александровна напоминала, что помимо занятных разговоров в «курилке» есть обязанности по дому, за которые хозяин платит неплохие деньги. Повар снял трубку:

– Алло, да, Лидия Александровна! Да, здесь! Конечно, сейчас передам. Хорошо. Сейчас отправлю Оксану к вам.

– Ты слышала? Бегом в гостиную с тряпками и пылесосом.

– О господи! Интересно, хозяева так же часто убирали бы дом, если бы жили без прислуги?! Или чем больше денег, тем больше аккуратности?

Нарочито лениво Оксана встала, завязала передник так, чтобы форменное платье стало короче, поправила волосы. И победно оглядела присутствующих. Артемий Николаевич не удержался:

– Велено передать, чтобы юбку высоко не задирала!

– Так она у меня сама по себе вверх ползет!

С этими словами, покачивая бедрами, под снисходительные взгляды мужчин горничная покинула «курилку».

– Вот тебе на – актриса. Да, Артемий, кто бы мог подумать?

Артемий Николаевич ничего не ответил, потому что смотрел в окно. Он увидел Самарину, которая не спеша шла по дорожке. Рядом с ней шла невысокая симпатичная девочка, дочь Кочина. Обе они смеялись. И лицо Ольги Леонидовны, такое помолодевшее и красивое, заставило забыться Артемия Николаевича, и он вдруг произнес:

– Я когда-то так был в нее влюблен.

⁂

Ольга Леонидовна Самарина помнила, как магазин «Армения», что на углу Тверской и Тверского бульвара, торговал самой настоящей бастурмой. Впрочем, тогда Тверская была улицей Горького, а сама Ольга Леонидовна – маленькой девочкой. Так вот, ту бастурму с сегодняшней сравнить нельзя. Та, советская, бастурма была посыпана красным перцем ровно так, как посыпали ее армянские хозяйки в Ереване. Как-то на гастролях вся труппа их театра была приглашена в гости к режиссеру местного театра – там-то и угощали среди всего прочего замечательным домашним вяленым мясом. Ольга Леонидовна понимала, что и Ереван стал другой, и бастурма иная, оставалось надеяться, что армянские хозяйки остались прежними. В том смысле, что традиции делать это поистине царское угощение передались из поколения в поколение. Ольга Леонидовна задержалась на миг у новой пластиковой двери преображенного магазина «Армения», покачала головой и, вздохнув, скрылась в огромной арке старого сталинского дома. Она спешила, поскольку сегодня, как было уже заведено давным-давно, к ней должен был приехать гость, ее старинный знакомый Хвостов Владимир Иванович. Владимир Иванович уверенно преодолел путь от дипломатического работника до бизнесмена. Будучи владельцем известного финансового холдинга, он, пользуясь привилегиями возраста и солидного банковского счета, счел возможным взять шефство над старинной знакомой, актрисой театра. Предложение руки и сердца, которые периодически делал Хвостов, Самарина оставляла без внимания, только с досадливой шутливостью сетовала на однообразие формулировок. Хвостов был человеком умным, добрым и терпеливым. А потому не упускал даму сердца из виду, опекал ее, делая вид при этом, что такая самостоятельная особа, как она, в «поводыре» не нуждается.

Со своей стороны Ольга Леонидовна, хоть и насмешничала над поклонником и изводила его придирками, дорожила его привязанностью и постоянством. Поэтому в присутствии Хвостова старалась быть на высоте. И сейчас Ольга Леонидовна, войдя в квартиру, первым делом бросилась к зеркалу. Все остальное может подождать, но вот капельки испарины над верхней губой и съеденная помада – вещи абсолютно недопустимые. Сидя перед большим зеркалом из карельской березы и промокая мягкой пуховкой лицо, Ольга Леонидовна хорошо поставленным голосом обратилась сама к себе:

– «Люди, львы, орлы и куропатки…» Куропатки…

Тут у нее вдруг сел голос, и уже вполне буднично она произнесла:

– Надо Наташу попросить купить курицу… Бульон, белое мясо и немного овощей. Мой обычный обед в день спектакля.

Время, проводимое у зеркала, было временем прошлого. Ольга Леонидовна вспоминала, как перед началом спектакля у нее холодели руки, в ушах стоял шум, от волнения как будто кошачья лапа в груди скреблась, и что-то гнало ее с места на место. В эти моменты Ольга Леонидовна готова была всё и всех послать к черту, смыть грим и сбежать домой. Она ненавидела себя, театр, сцену, зрителей за то, что так зависела от них в этот момент. Но после третьего звонка… После третьего звонка уже они, зрители, зависели от нее, от Самариной Ольги Леонидовны – легенды московской сцены. Захочет она – будут смеяться, захочет – будут плакать. Комедию сделает трагедией, а трагедию сыграет так, что зал корчится от смеха… О эта абсолютная власть сцены, единственная власть, которая не разрушает ни самодержца, ни подданных!

На сцене ей было хорошо и уютно, словно она вернулась домой и надела свою любимую одежду. Иногда она напоминала себе мальчишку, который мастерски научился ездить на велосипеде, – он и без рук может, и назад, и вперед, и по кочкам. И подрезать кого-нибудь… За последнее ее особенно не любили коллеги. Иногда она, ради озорства или из вредности, начинала на сцене импровизировать и с удовольствием смотрела, как партнер корчился в судорогах… Но все-таки она была человеком не злым, а потому подобными вещами не злоупотребляла.

Из театра Ольга Леонидовна ушла в одночасье, без долгих раздумий. Это случилось в тот день, когда она на вечернем спектакле во время весьма драматической паузы, предусмотренной сюжетом, услышала с галерки звон бокалов. По всей вероятности, глупая молодежь при больших деньгах решила совместить приятное с забавным. Дав смотрительнице тысячу рублей, они пронесли в зал бутылку вина и смотрели спектакль, потягивая кислый рислинг. В те годы в театральных буфетах можно было еще купить только паленый коньяк «Аист». Ольга Леонидовна написала заявление, которое передала в дирекцию театра через свою подругу. Ее уговаривали вернуться, приезжали с извинениями, но она была непреклонна. В этом принципиально строгом поступке проявилась, как ни странно, ее гибкость. Ей не хотелось служить Мельпомене во что бы то ни стало. Происходящее в театрах ей не нравилось – это относилось и к репертуару, и к тому, как вели себя зрители и как вели себя режиссеры и актеры. Она предпочла сохранить в душе тот театр и того зрителя, которых когда-то знала, да и самой не хотелось превращаться в обиженную и теряющую власть над залом примадонну. После ухода она немного снималась на телевидении. Потом отметила еще один юбилей, подведя неутешительные итоги. Сниматься ее почти не приглашали, работы в театре не было, в спектакли, куда ее звали, она не шла. «Это даже не бижутерия. Это – хлам» – таково было ее мнение о новейшей драматургии. Но работы хотелось, поэтому она изредка участвовала в антрепризе и в небольших концертах. Да и заработок был нелишним. Тоска по сцене, как ей казалась, ушла в прошлое. Она помнила запах кулис, но не скучала по нему. Единственное, о чем она жалела, что не попробовала себя в острых комических или характерных ролях.

«Вы потрясающе красивы. Вам нужно играть!» – закатывали глаза знакомые режиссеры. Но ролей не давали и в свои проекты не приглашали. Возраст. Всему причиной стал возраст, к которому так безжалостно относятся те, которых этот возраст пока не коснулся. «Моя жизнь в театре удалась, я сыграла все, о чем может мечтать актриса. Но точку я не поставила. Отчего и почему у меня такое чувство?» – думала она, сидя перед зеркалом.

Пока мысли Ольги Леонидовны бродили в прошлом, она успевала пройтись пуховкой по белому, с высокими скулами лицу, подкрасить свои немного припухшые глаза и превратить изогнутые в чуть капризной улыбке губы в алый цветок. Обычно в этот момент раздавался звонок в дверь.

Владимир Иванович держал большой сверток, с одной стороны которого торчал хвост ананаса, с другой – веревочка от батона сухой колбасы. Также у него в руках был пакет, в котором явственно проглядывали дары моря – чей-то скользкий плавник и выпученный глаз на плоской морде:

– Ольга Леонидовна, дорогая, почему у вас не заперта дверь? Так неосторожно в наши дни! Здравствуйте, здравствуйте, роскошная вы моя!

Ритуал целования руки обычно затягивался. Наконец Ольга Леонидовна теряла терпение и выдергивала руку с розовым маникюром и большим янтарным кольцом на пухлом пальце.

– Будет вам, Владимир! Вы этак кольцо проглотите, а где я такое сейчас найду? Да и вас лечить – в копеечку станет. А главное, и не вылечат. Эскулапы нынешние даже клизмы поставить не смогут. А дверь Наталья не закрыла! И это уже не впервой. Ума не приложу, что с ней делать! Надо замуж выдать, тогда память к ней и вернется! Вы бы ей жениха нашли в вашем департаменте. Или вон, за Вячеслава, шофера вашего, замуж выдадим ее.

– А куда она так рано отправилась?

– За вечными ценностями…

– За книгами? В библиотеку?

– За солью и спичками! В бакалею!

– Что за необходимость?!

– Ах, не спрашивайте вы меня, она с утра что-то говорила, я не разобрала!

– Если б знал, и соль купил, а то я вам всяких глупостей привез.

Владимир Иванович развернул один из пакетов, и взору Ольги Леонидовны предстал натюрморт, достойный голландских живописцев, так любящих изображать деликатесы. Ольга Леонидовна закатила глаза:

– Опять «ананасы в шампанском»?! Когда вы покончите с гусарством? Хотя, не скрою, мне приятно, что вы меня балуете.

Владимир Иванович, радостно ожидавший услышать нечто подобное, уселся в глубокое кресло, закинул ногу на ногу и, обведя взглядом комнату, отвечал:

– Вы не представляете, какое удовольствие я от этого получаю. Как все-таки у вас славно в доме! Уютно! Вещей много, и на первый взгляд может показаться, что тесно. Ан нет, не тесно, удобно и ладно – все под рукой.

– Вы правы, друг мой, я этот теперешний минимализм терпеть не могу. Добро бы что-то новое придумали, а то взяли из светлых шестидесятых прямые и острые углы, ромбы, квадраты, трапеции и выдают это за новость. А я так считаю: минимализм этот абсолютно не терпит человека. Минимализм сам по себе, человек сам по себе. На этих странных плоских диванах и креслах сидеть не хочется, поскольку неудобно, на эти столики поставить ничего нельзя. Сидеть нельзя, стоять негде…

– Оленька, дорогая, какой у вас голос, какие интонации… Столько в них роскоши и силы!..

– Будет вам… Это я уже слышала…

Это была тактическая ошибка, но вполне возможно, она была допущена намеренно. Хвостов вскинулся и с подозрением уставился на Самарину:

– Уж не Кадкин ли вам это говорил?!

– Да что вам этот Кадкин? Он стар как черт! Вы знаете, сколько ему лет? Он, между прочим…

Спохватившись, Ольга Леонидовна совсем по-театральному повела плечом и попыталась спасти положение слегка капризной интонацией:

– Ну, это совершенно не важно, друг мой, вас совершенно не интересую я. Чуть что, сразу Кадкин!..

Кадкин Ефим Леонидович был извечным соперником Хвостова. Даже теперь, когда Кадкин обзавелся двумя слуховыми аппаратами и манерой громко говорить и общаться с Ольгой Леонидовной исключительно по телефону только с двух до трех (в это время он мог почти что кричать в трубку, не опасаясь побеспокоить своих домашних), даже теперь Владимир Иванович спокойно слышать имя соперника не мог. А потому, не обратив внимания на капризный тон Самариной, обиженно оттопырив нижнюю губу, Хвостов проговорил:

– Справедливости ради надо…

Ольга Леонидовна поняла, что еще чуть-чуть, и пламя ревности погасить будет нельзя, а потому она сурово посмотрела на друга и, слегка повысив голос, произнесла:

– Справедливости ради помолчите! Иначе опять мы с вами не будем разговаривать неделю, и вам придется тайком подкладывать гостинцы в мой почтовый ящик! Тонкая душевная организации моей Натальи такого больше не выдержит! Она думала, что у нее завелся поклонник, и пропадала целыми днями на лестничной клетке в надежде его увидеть. А весь подъезд судачил, что я ее не пускаю домой…

Владимир Иванович отступил, но продолжал дуться:

– Ну все, все. Не сердитесь, душа моя… Так почему вы лишаете меня…

– Я никого ничего не лишаю. Я предлагаю попить чаю…

– С удовольствием, чай – это намного лучше, чем ругаться… Из-за Кадкина…

– Вот и не ругайтесь.

– Вот и не буду… Что ваша любимая ученица?

Владимир Иванович специально задал этот вопрос. Дело в том, что некоторое время назад Ольга Леонидовна вдруг обнаружила, что на подсчет ее сбережений уходит ничтожно мало времени. А если быть совсем точными, то и считать-то нечего. Сыграв пару безумных старух в кино, куда ее пригласили совершенно случайно, и получив небольшой гонорар, она стала размышлять, каким образом можно было поправить положение дел, не прибегая к помощи близких и заинтересованных людей. Поэтому, когда к ней обратился один известный коммерсант, человек богатый, с положением, и пригласил преподавать актерское мастерство дочери, она тут же согласилась. При этом она своему работодателю заявила, что если она в подопечной не найдет никаких данных, то или от места откажется, или переубедит девочку поступать в театральный институт. Кочин это выслушал, согласно кивнул – видимо, ему самому не по душе была фантазия дочери. На том и порешили. Теперь почти всю неделю Ольга Леонидовна жила за городом в особняке господина Кочина, где и занималась с его дочерью. В первые две недели Самарина вынесла вердикт: «Актриса из нее, как из меня математик!» Но затем… Затем Ольга Леонидовна смягчилась, а уже через несколько месяцев, привязавшись к девочке, не чаяла в ней души и обещала головокружительную актерскую карьеру.

– Она делает такие успехи, что, думаю, мои прогнозы не оправдаются…

– Да, мне помнится, что вы надеялись к началу вступительных экзаменов убедить это юное создание в полной непригодности к актерскому ремеслу… Вы потерпели неудачу?

Владимир Иванович не мог себе отказать в удовольствии подшутить. Но Ольга Леонидовна иронии не уловила:

– Крах, а не неудачу! Молодая особа оказалась способной, трудолюбивой и на редкость талантливой. И человечек такой хороший, несмотря на огромные возможности отца.

– Редкий случай. Я с сочувствием смотрю, как растут, например, дети членов нашего правления… И прихожу к выводу, что иногда большие деньги – это большая беда…

– Не поверите, у нас несколько дней нет занятий, а я уже соскучилась… Мы ведь с ней не только о театре говорим. Она растет без матери, в Москве недавно – подруг мало. Чувствуется, что она одинока и в душе совсем еще маленькая девочка.

– Я давно заметил, что вы к ней привязались. А почему занятий нет?

– Я толком не поняла. Знаю, что у отца очень серьезные проблемы в его компании, он весь в делах. А дочка куда-то уехала на пару дней…

– Ну, ничего страшного, и вы отдохнете немного…

– Что-то не получается у меня отдохнуть. Из головы не идет последний разговор с Алей… Она сказала, что отец может потерять компанию…

– Настолько серьезные проблемы?

– Затрудняюсь сказать. Ах, вы же знаете, что для меня слова «дефолт» и «дефолиант» – это почти одно и то же!

– По существу, так оно есть. И то и другое приводит к концу.

– Вы шутите, а мне жаль эту семью и в особенности девочку. Если бы в моих силах было им помочь!

Хвостов лукаво ухмыльнулся:

– Дорогая, вы не могли бы прислушаться к своим ощущениям: кому вы хотите помочь больше – девочке или отцу? Я начинаю ощущать беспокойство. А в моем «молодом» возрасте любые перемены нежелательны – я могу начать пить, курить и пойти по дурной дорожке.

– Ну что ж вы за человек! Девочку мне жаль, хорошую, талантливую, одинокую девочку. Ах, да какой вы зануда, лучше сделайте мне бутерброд.

Владимир Иванович послушно взял в руки нож, но до масленки его не донес, а стал задумчиво вертеть:

– Какой красивый… Серебро, старое… Вот раньше…

– Если вы намекаете, по обыкновению, на прошлое – коммунистами ножи для масла запрещены не были…

– Они проблему решили с другого конца: исчезло масло, и необходимость в ножах отпала сама собой.

– Останетесь без сладкого!

– Не гневайтесь, душа моя, это я так, чтобы не терять форму… Так что же произошло?..

– Где?

– О боже, у девочки и папы. Узнайте, что произошло, а мы с вами подумаем, что можно сделать… Деньгами – это вряд ли, вот связи и все такое прочее… это можно попробовать…

– Владимир Иванович, голубчик, ваше благородство не знает границ…

– Просто вы, душа моя, вертите мной как хотите!

Самарина промолчала. Она уже дала совет Кочину и была уверена, что тот воспользуется им, но, как женщина предусмотрительная, не преминула заручиться поддержкой «связей». Самарина по опыту знала, что никакие деньги иногда не помогут так, как поможет всего лишь одно «правильное» знакомство.

Занятия с Алей, собственно, то, ради чего Самарина и находилась, нравились Ольге Леонидовне еще и потому, что это позволяло ей пережить всю ее жизнь, ее особенные моменты, еще раз. Аля, дочь Олега Петровича, девушка была неглупая, почти неиспорченная деньгами (что бы там ни считали в «курилке»), любознательная и… упрямая, как и ее отец. Эта фамильная черта у Али была украшена безумным обаянием, как дубовая основательная рамка украшена изящной виньеткой. Самарина не раз ловила себя на мысли, что устоять перед милым лукавством, улыбкой в пол-лица и некоторой наивностью просто невозможно. Получше узнав Алю, актриса прониклась еще и теплым, почти материнским чувством. Судьба девочки была не так проста и безоблачна, как могло показаться на первый взгляд. На замечания и поучения Самариной Аля не обижалась, поскольку преподавание актерского мастерства давно уже перешло за рамки обязательной программы и превратилось в продолжительные беседы с примерами из жизни и личными откровениями. Учительница и ученица стали друзьями. Самарина пыталась восполнить все пробелы в воспитании, которые обнаружились при ближайшем знакомстве с Алей. Например:

– Понимаешь, научиться быть актрисой – это не только достоверно выражать свои чувства, уметь двигаться на сцене, владеть своим голосом. Это еще и правильно вести себя в жизни. Представь, ты играешь английскую королеву. Что возникает в твоем воображении при словах «английская королева»? Осанка, царственность жестов и походки, четкая речь, знание и безукоризненное соблюдение правил хорошего тона. Хорошо ли ты сыграешь эту роль, если в жизни ты сутулая, неряшливо одетая девушка, глотающая слова и плохо себе представляющая, куда деть руки? Хорошие манеры для актера – это отлично загрунтованный холст, на который ловко ложится любая краска.

Аля все это слушала и задавала вопрос:

– А что, все актеры, которых я вижу на экране и видела в театре, умеют себя вести?

– Нет, конечно! Именно поэтому нельзя иногда смотреть без улыбки, как некоторые барышни изображают «высший свет». Но мы-то с тобой стремимся к идеалу.

– Мне папа сказал, что ваш голос был самым знаменитым голосом нашего кино. Все влюблялись сначала в голос, а потом уже в вас. Надо сказать, что и сейчас он у вас прямо-таки завораживающий – с вами хочется разговаривать…

– Спасибо. От тебя мне особенно приятно слышать это. Что касается голоса и интонаций – это те ослиные уши, которые не спрятать ни под каким колпаком. Со времен Элизы Дулиттл ничего не изменилось, поверь мне.

В один из дней Аля рассказала Ольге Леонидовне, что когда-то они все жили в Красноярске. Что ее мама умерла, когда Аля была совсем маленькой, и смерти предшествовала неприятная история. И что иногда ей очень хочется уехать из Москвы. Но только иногда, поскольку после Москвы там все кажется маленьким и медленным.

– Да это самый лучший комплимент городу – медленный… Это значит, что, живя там, ты удлиняешь свою жизнь.

– Но почему же все герои Чехова стремятся в Москву и жалуются на провинциальную жизнь? – Аля только что выучила монолог из «Трех сестер».

– Это не оттого, что там, в провинции, было плохо, а оттого, что людям с самим собой было неуютно и скучно. Они не знали, чем себя занять. И пьесы Чехова как раз об этом. Они – как дневники людей, потерявших стержень души. И ищущих его не там, где потеряли.

– А как же возможности большого города?

– Это весомый аргумент для переезда. Но эти возможности большого города по плечу людям со «стержнем». Я хочу, чтобы ты поняла: актерское ремесло требует самодисциплины, постоянного самообразования. Для актера испытанием может стать все: и переезд в большой город, и работа в маленьких провинциальных театрах.

– А вы играли в провинции? – Больше всего Але нравилось слушать рассказы Самариной. Ей очень хотелось представить эту жизнь – театральную, со всеми ее невзгодами, радостями кочевой жизни. Ольга Леонидовна иногда про себя умилялась – представления Али о театральной жизни были в основном почерпнуты из пьес Островского: скитания Несчастливцева и других.

– А как же! Несколько лет в театре маленького волжского городка. Жила там и все время вспоминала Островского. Везде мне чудились Катерины да Кабанихи. Поначалу думала, что месяц-другой – и вернусь в Ленинград, а потом поеду в Москву. Но время шло, ничего не менялось. И я поняла, что самое неправильное – это считать каждый прожитый день черновиком, который потом перепишешь набело. Тогда я повесила новые красивые занавески в своей съемной квартире, купила много красивой посуды, посадила цветы на балконе, стала не спеша завтракать и ужинать, перестала стремиться в Ленинград. А перестав дергаться и мучиться от сознания, что играю в провинции, сыграла самые лучшие свои роли. Меня заметили и пригласили в Москву.

Ольга Леонидовна рассказывала, воспоминание одно за другим выстраивались ровной цепочкой. Она сама уже видела лица прошлого, ощущала запахи, переживала вновь все свои неудачи и гордилась успехами. Аля слушала ее и думала о том, что с появлением Ольги Леонидовны в доме все изменилось. Девочка не могла четко определить все происшедшие перемены. «Стало все по-настоящему», – думалось ей. Ольга Леонидовна не докучала вопросами, она обращала внимание на внезапную молчаливость ученицы и только раз, чтобы как-то отвлечь и развеселить Алю, она поинтересовалась:

– Я все хотела спросить, что за странный портрет у вас здесь стоит? Его подрисовывают все кому не лень.

– А, это папе подарили. Или по ошибке привезли… Никто толком понять не может. Если хотите, нарисуйте и вы что-нибудь…

– Уж очень соблазнительная мысль!

В последующие пятнадцать минут обе вовсю орудовали кисточками. Портрет, давно приобретший сходство со старой, видавшей все оттенки красок палитрой, запестрел новыми деталями. За этим занятием их и застал Олег Петрович Кочин.

– Вот вы где… А что это вы с министром сельского хозяйства делаете? – Олег Петрович в ужасе прикрыл лицо руками. – Кошмар. Нет, серьезно, если его хватятся, вы представляете, какой скандал будет? Надо будет Лидию предупредить, чтобы она предложила взамен что-нибудь приятное… В кабинете пейзаж очень приличный висит… Не забыть бы ей сказать… Такой портрет испортили.

С этими словами он широким мазком, словно завершающим штрихом, проложил бороздку из «берлинской лазури».

– Пап, не ругайся, ты первый начал! Я сама видела.

– Не закладывай отца. Я… Я его только подправил… Сейчас только исправлю вот.

Не отрываясь от увлекательного занятия, Олег Петрович обратился к Самариной:

– Я что хотел предложить… Ольга Леонидовна, я хотел бы пригласить вас поужинать в ресторане…

– Ольга Леонидовна, соглашайтесь обязательно… Артемий Николаевич так готовит! И платье вечернее наденете… – Алла пришла в восторг от идеи отца. Самарина улыбнулась:

– Ну, если моя ученица меня отпускает, то… с удовольствием.

– Здорово! Пойдемте обсудим, что вам надеть и какую прическу сделать.

Не успели они уйти, как появилась озабоченная Лидия Александровна:

– Олег Петрович, прислали из Министерства сельского хозяйства – просят портрет вернуть.

– Да… Ну, пусть забирают. – Олег Петрович в замешательстве посмотрел на присутствующих. Рабочие, с опаской глядя на изображение и боясь измазаться свежей краской, сняли картину с мольберта.

– Лидия Александровна, если будут какие-то проблемы… – Олег Петрович еле сдерживал смех. – Не волнуйтесь. Все подумают, что так и должно было быть. По замыслу художника, – рассмеялся Олег Петрович и, посмотрев на Самарину, добавил:

– Не мешкая, в ресторан! Нельзя не отметить избавление от этого «шедевра».

– Да-да, – подхватила Аля, – поезжайте, а за разговорами время так и пройдет!

Портрет унесли, удалилась Лидия Александровна, переговариваясь и смеясь, покинули комнату Кочин и Самарина. Аля вздохнула с облегчением. Она обожала отца и прекрасно относилась к Ольге Леонидовне. Но с некоторых пор в ее жизни был секрет, поделиться которым она не могла даже с самыми близкими людьми.

А чтобы пролить свет на эти тайные обстоятельства, придется заглянуть в прошлое.

Случившаяся история была достаточно громкой, и одно время поговаривали, что на жизнь Олега Петровича пытались покушаться. Было заведено дело, работали следователи, переворошили всю округу, всех опрашивали и даже распорядились выставить охрану у дома Кочина. Но в результате выяснилось, что это ближайший сосед хотел насолить Кочиным и выстрелил из пневматики в собаку. Олег Петрович в этом был уверен с самого начала.

Олег Петрович помнил, как он с женой и маленькой дочкой приехал сюда, в подмосковную Знаменку. После сибирской природы их удивить было сложно, и все же увиденное трогало душу.

Кочин с женой Татьяной стоял на высоком холме, перед ними простиралось поле с высокой бурой травой. Согбенные сосны сообщали пейзажу некоторую тревогу. За полем начиналась река, но ее темные воды казались естественным продолжением неухоженного, мрачного поля. И хотя это все совсем не напоминало им родные красноярские места, они переглянулись и решили, что это место им подходит. Из окна дома, в который они въехали, также виднелось это поле с огромным дубом, который уцелел благодаря своим размерам. Такой спилить было непросто. Как только Кочины обустроились, привезли мебель и прочие вещи, к ним стали приходить сельчане. Олег Петрович удивился нашествию, но жена его разумно заметила: «Если бы мы поселились в закрытом коттеджном поселке, никто бы к тебе не ходил. Охрана, заборы, камеры. А мы с тобой живем в селе. И люди здесь разные, но не связанные условностями. Они подчиняются своим давним законам гостеприимства и дружбы. А потому придется потерпеть. Конечно, у меня научная работа, у тебя твой бизнес, и времени для разговоров у нас немного». Односельчане старались быть деликатными. Они вежливо останавливались у калитки, в дом проходить не спешили, как бы их горячо и радушно ни приглашали. Приветственно кивая, они негромко обменивались впечатлениями, не стесняясь хозяев. То, что им удалось увидеть, их немало удивило. Даже после того, как вся мебель была расставлена, дом казался пустым. Главным в нем был светлый, липового цвета пол, на котором были разложены маленькие узорчатые коврики. На стенах висели яркие и совершенно, по мнению знаменских, бессодержательные картинки, а телевизор поражал воображение. Он был огромный, плоский, такие тогда в Москве почти не встречались, и походил на экран в кинотеатре. Все остальные мелочи были как у людей. Олег Петрович и его жена старались вовсю – они приглашали в дом, пытались поделиться впечатлениями. «Ну, у нас в Красноярске природа другая – титанами созданная… А здесь, в Подмосковье, – все человечнее, уютнее», – рассуждал Олег Петрович под насмешливыми взглядами гостей. Знаменские были недоверчивы, но это не отменяло здешних правил – каждый приносил новым соседям гостинец: огурцы собственного соления, варенье, мед. Маленькой дочке Але дарили варежки, носочки и калину на случай, не дай бог, простуды. Кочины отвечали кедровыми орешками, тертой черемухой и моченой брусникой. Все эти гостинцы в изобилии присылала родня.

Вскоре односельчане привыкли к новым жильцам – образ жизни Олега Петровича и его миловидной жены ничем не отличался от образа жизни других городских, которые переселились в Знаменку. В выходные они подолгу гуляли вдоль реки, в то время как местные или ловили рыбу, или купались. В очереди за молоком жена Кочина не стояла, а закупала в супермаркете упаковками маленькие баночки с йогуртами. Олег Петрович по утрам в любую погоду совершал длительные пробежки, а знаменских мужиков утром можно было только выгнать разве что на огород за картошкой. Одним словом, жители они были по сути своей городские, хоть и старались приспособиться к новым условиям. Например, когда наступила весна, решили посадить огород. Картошку выращивать они, конечно, не собирались, но всякую петрушку-кинзу свою иметь хотелось. Грядки были вскопаны, семена аккуратно в лунки посажены, наступил черед полива, тут-то и выяснилось, что скважина, которая была рядом с огородом, забилась. За водой для полива пришлось обратиться к соседям Батениным, проживающим рядом, за невысоким коричневым забором. Старший Батенин, Егор Дмитриевич, – накачанный мужчина с ежиком темных волос, узнав о трудностях, с готовностью достал самый длинный шланг, приспособил его к своей скважине, и таким образом проблема была решена. Жена его, Людмила, коль уж знакомство состоялось, пригласила Кочиных на пироги. Те пришли, принеся с собой бутылку хорошего вина и коробку настоящих французских трюфелей. Вечер удался на славу. Мужчины, выпив вина, продолжили знакомство за запотевшим шкаликом, женщины сдержанно обменивались секретами кулинарного мастерства. Младшие Батенины – мальчишки девяти и одиннадцати лет – в застолье участия не принимали, а только исподтишка передразнивали дочку новых соседей, маленькую Алю. Аля, когда смущалась, начинала говорить очень тихо.

В последующие две недели Людмила на правах соседки зачастила к Татьяне Кочиной. То тертую скорлупу для грядок приносила, то блинов, то домашнего квасу. Таню она заставала за компьютером, отрывала ее от дел и начинала разговор о местных новостях. Таня с трудом отрывалась от диссертации, улыбалась, благодарила за гостинцы, кивала в ответ, но разговор почти не поддерживала и ответных визитов не делала.

– Мне, ты же понимаешь, от них ничего не надо, – пожаловалась Людмила мужу, – но как-то не по-людски. Ни сами не зайдут, ни у них посидеть, поговорить. Чего тогда приходили с конфетами?

Людмила мысленно сравнивала свои визиты, например, к бабе Ире или Лариске. В этих случаях, придя на минуточку, Людмила оставалась обычно у них до вечера. Хозяйки бросали свои дела, иногда доставали наливочку, иногда гоняли чаи и разговаривали, разговаривали. Батенин, мысленно насмехаясь над неумехой-женой, решил тоже предпринять попытку сблизиться с соседями. Он принес водку, копченую утку, домашние соленья, попытался разговорить Олега Петровича Кочина, научить его ставить на реке сеть, коптить рыбу и забивать поросенка. Кочин пил мало, слушал невнимательно и постоянно отвлекался на телефонные разговоры. Олег Петрович только осваивался в Москве, и все его мысли были заняты производственными проблемами. Батенин догадывался, что мысли нового соседа далеко, но с упорством старался превратить вежливую встречу в горячие дружеские посиделки. Все старания его заканчивались крахом. Вообще, завидев соседей на своем пороге, Кочины широко улыбались, приглашали в дом, но вели себя так, как будто им обоим «приспичило», как выразился Батенин-старший, и надо срочно бежать, а гости мешают.

– Плюнь, порядки у них такие. Не наши, не московские, а как там у них принято, в этом Красноярске, – бог знает, – сказал жене Батенин-старший и добавил ворчливо: – Хотя теперь у нас живут, могли бы и приспособиться.

– Да, действительно, ну и что, что приезжие, сговорчивее могли бы быть, – соглашалась Людмила.

После таких разговоров Батенины начинали искать в соседях недостатки. Получалось, что Кочины люди вроде бы и неплохие, но жадные, скрытные и недушевные. Олег Петрович с женой, не догадываясь обо всем этом, по-прежнему радостно здоровались по утрам, весело махали руками, проезжая мимо на велосипедах, и пытались шутить, используя «общие» выражения. Но Батенины решили, что надо показать гордость и что с ними так высокомерно обращаться не стоит. В разгар созревания огурцов и прочей ботвы Батенин-старший без предупреждения перекрыл Кочиным воду на огород. Те сначала удивились, потом расстроились, потом сказали бодро: «Плевать!» – стали таскать воду из-под крана на кухне.

– Тань, я сейчас «въеду» во все дела и организую независимое водоснабжение. Потерпи. И плюнь ты на этот огород! В магазине все купим.

Татьяна Кочина на огород не плюнула, таскала воду и как-то даже обрадовалась такому демаршу соседей. Ей казалось, что вслед за этим наступит полное охлаждение и стороны впредь ограничатся дежурными приветствиями. И появится у Кочиных возможность заниматься своими делами целый день напролет. Татьяна хорошо относилась к соседям, но они всей семьей жили в таком напряженном ритме, что просто разговаривать на свободные темы не получалось.

– Небось надорвались, – с удовольствием заметил Батенин, – теперь будут понимать, что такое соседи.

Выйдя за ворота, он передвинул мусорный бак на двадцать сантиметров влево, ближе к соседским воротам. Ему хотелось дождаться момента, когда Кочины будут уезжать. Батенин уже предвкушал, какие лица у них будут. Через десять минут открылись ворота, выехала небольшая машина, из которой выглядывало приветливое лицо Татьяны Кочиной:

– Привет, сосед! – проговорила она и замахала руками, как будто Батенин был самым дорогим для нее человеком на земле.

Батенин, с нетерпением ожидавший небольшой соседской склоки, оторопел и неожиданно для себя тоже сделал детский жест ладошкой.

– Придурошные они какие-то, – поделился он с женой впечатлением от утренней встречи.

Людмила не покидала свой наблюдательный пункт у окна:

– Дочку привезли свою. И собаку. Девочка симпатичная. Собака дурная. Носится как оглашенная.

– Да? – произнес Батенин. – Главное, чтобы шуму не было, мы ведь с тобой шум, Люда, не любим?

В следующий месяц вся энергия Батенина была направлена на контроль за соблюдением норм общежития. Он заставил Кочиных загнать мусорный бак во двор, запретил Але играть рядом со своим забором: «Мы его только прошлым летом поставили, а она, вон, мяч баскетбольный швыряет».

– Это обычный мяч. Он легкий. А она – маленькая девочка, – попробовал мягко урезонить соседа Кочин.

– Не важно, забор стучит! – угрюмо повторил Батенин.

– Послушайте, сосед, зачем ссориться?! Дети вместе подрастать будут, дружить, – увещевал Олег Петрович.

Но Батенин слушать его не хотел и продолжал придираться к Кочиным. Он стучал в калитку, когда ночью раздавался громкий детский смех, жаловался, что кто-то вытоптал цветы у забора, и возмущался лаем собаки. Собака у Кочиных была спокойной, иногда только позволяла себе шуметь. И Татьяна, и Олег Петрович были людьми терпеливыми. Они внимательно слушали Батенина, иногда пытались вежливо спорить, но все же большую часть просьб выполняли. А больше всего бесило пришедшего с очередной претензией Батенина, что они встречали широкой сердечной улыбкой и так же прощались.

Градус соседских отношений, несмотря ни на какие провокации, Кочины держали стабильно на отметке девятнадцать градусов по Цельсию. То есть не ледяной холод и не испепеляющий зной, а постоянная комфортная температура. Весь же смысл существования Батенина свелся к тому, чтобы наконец вывести бывших красноярцев из себя. Его почему-то в соседях злили доброжелательность, всякое отсутствие мстительности и готовность пойти навстречу. Эти их качества были для него со знаком минус – он в них распознал щит, который не позволял ему, Батенину, сблизиться с ними и пользоваться их вниманием, когда заблагорассудится. А нежелание идти на конфликт (из-за чего Батенин не мог отвести душу, устроив громкую ругань) он счел и вовсе личным оскорблением – по всему выходило, что всерьез его не воспринимают.

– Плюнь, – теперь Людмила говорила мужу, – что ты к ним прицепился? Видишь – непрошибаемые.

– Нет непрошибаемых, – ответил ей муж и пошел к соседям требовать, чтобы их дочка Аля играла где-нибудь у реки, потому что шум мешает его нервным сыновьям и песок летит в окна. Татьяна Кочина, выслушав Батенина, покачала грустно головой и ответила:

– Хорошо, как получится.

Провожала она соседа, лучезарно улыбаясь. Татьяна прекрасно понимала, что никогда не отпустит дочку к реке. «Господи, что за характер!» – думала она про Батенина, а мужу сказала:

– Что-то мне подсказывает, что связываться с ним не надо. Противный человек. Он все равно не угомонится. Надо его игнорировать.

– Игнорировать так игнорировать, – произнес Олег Петрович, погруженный в документы и расчеты.

Теперь Кочины брали дочь, собаку и уходили на речку. Батенин из своего окна (а его дом стоял на расстоянии метров пятидесяти от берега) видел, как взрослые и маленькая девочка носились наперегонки с собакой, валялись в траве. Он видел, как собака, положив лапы на плечи девочке, с благодарностью пыталась лизнуть ей щеку, как девочка, хихикая, надевала на пса шляпку. Собака виляла хвостом и терпела. Кочин иногда принимал участие в этих играх, но чаще всего он все так же корпел над бумагами и рылся в ноутбуке. Татьяна расстилала плед под старым дубом, читала, а потом кормила всех бутербродами. Возвращаясь домой, Кочины, завидев Батениных, улыбались им и приветственно махали руками, словно это лучшие друзья, а не капризные и не всегда справедливые соседи. Соседи же имели напряженно-растерянные лица.

Иногда Аля брала с собой на речку мяч. В эти дни собака, виляя хвостом, бежала впереди и требовательно лаяла. Когда же мяч улетал вдаль, она, прижав уши и расстилаясь по земле, мчалась за ним вдогонку. А потом собака стремглав возвращалась с мячом обратно и прыгала в расставленные Алей руки.

В один из дней Кочины пришли на речку рано. Солнце еще не пекло, а лишь усыпляюще грело. Река была прохладной. Аля потопталась на берегу, пригоршней зачерпнула воды и плеснула на собаку, та, в восторге от предстоящей игры, закружила на месте. Аля подхватила мячик и кинула его вдаль. Пес подпрыгнул и почти полетел над травой. Именно в этот момент раздался противный жужжащий звук, словно срезанная, упала ветка близлежащего куста, а пес шлепнулся в траву, перевернулся на спину и заскулил. Закричала Татьяна, вскрикнула Аля, и, рассыпав все бумаги, уронив ноутбук, вскочил на ноги Кочин. Он кинулся к дочери, повалил в траву и прижал к земле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.