Роберт Дарнтон
Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Посвящается памяти моих родителей и Джону

Предисловие

Цель данной книги куда масштабней ее скромных размеров: в ней я предпринимаю попытку исследования умонастроений и систем мировосприятия, господствовавших в образованной среде французского общества непосредственно перед тем, как Великая французская революция вытеснила их на периферию общественного внимания. Столь самонадеянный замысел, без сомнения, обречен на неудачу, ибо никому не дано проникнуть в умы людей, ушедших из жизни вот уже почти двести лет тому назад. И все же попытка приблизиться к пониманию этого способа мышления может в какой-то степени окупиться, если мы обратимся к выпавшим из поля исследовательского внимания ключам и подсказкам, оставленным нам самой эпохой на страницах тогдашних научных журналов и брошюр, в карикатурах на злобу дня, в отрывках популярных уличных песенок, равно как и в «письмах к издателям», платных анонсах готовящихся изданий, которые раскладывали на столах в гостиных и кафе того времени, и, конечно, в сохранившихся в архивных фондах рукописей частных письмах, дневниках, полицейских рапортах и отчетах о заседаниях всевозможных клубов и обществ. Эти документы позволяют хотя бы составить представление об интересах читающей публики 1780‐х годов, а эти интересы, в свою очередь, свидетельствуют о некоторых неожиданных сторонах радикализма указанного периода. На их примере можно проследить, как именно радикальные идеи просачивались из философских трактатов своего времени, вроде «Общественного договора» Руссо, в самые малообразованные слои общества.

Поскольку определить весь спектр тем, которые интересовали людей того времени, не представляется возможным (даже если речь идет исключительно об оставивших по себе письменный след представителях элиты), в своих изысканиях я решил обратиться к предмету, который, кажется, занимал их умы больше других, а именно – к науке в целом и месмеризму в частности. Конечно, читатель может удивиться моему выбору и счесть его недостойным серьезного внимания, однако не стоит забывать о той временной пропасти, что отделяет нас от жителей Франции 1780‐х годов. Французы той эпохи видели в месмеризме авторитетную систему, способную дать объяснение Природе и ее чудесным незримым силам, а иногда – силам, управляющим обществом и политикой. Они столь глубоко впитали основы месмеризма, что передали его идеи своим детям и внукам в качестве одной из важнейших мировоззренческих доминант, определившей контуры феномена, который ныне принято называть романтизмом. Неудивительно, что это наследие никогда и никем не признавалось, ведь последующие поколения, более разборчивые в отношении сомнительных, псевдонаучных истоков своих собственных представлений об окружающем мире, благополучно позабыли о Месмере и о том, как он властвовал умами на закате Старого режима. Наше исследование призвано вернуть Месмеру его законное место рядом с Тюрго, Франклином и Калиостро в пантеоне самых обсуждаемых фигур той эпохи. Может быть, оно позволит лучше понять, как идеи Просвещения перековывались в революционные лозунги, а затем превращались в элементы целого ряда сформировавшихся в XIX веке учений. Таким образом, эта книга поможет разобраться, как именно завершилась эпоха Просвещения – пусть не окончательно и бесповоротно (ведь кто-то и в наши дни воспринимает всерьез Декларацию независимости и Декларацию прав человека и гражданина), – но как сугубо исторический феномен, характерный для Франции XVIII века. Помимо прочего, она может помочь читателю проникнуться духом далекого прошлого. Не исключено, что читатель сочтет данную книгу достойной внимания хотя бы ради достижения этой последней, более узкой цели, ведь в ней – одна из главных радостей при изучении истории.

Что же до меня самого, то львиной долей удовольствия от своего исследования я обязан Гарри Питту и Роберту Шеклтону из Оксфордского университета. Также я хотел бы выразить благодарность всем тем, кто оказывал мне поддержку при подготовке данной книги к изданию, а именно попечителям Фонда имени Сесила Родса, декану и членам Совета Наффилдского колледжа в Оксфорде, Обществу преподавателей Гарвардского университета, а также Ричарду Коббу, Джону Пламенатцу, Филипу Уильямсу, Крэйну Бринтону, Джонатану Бичеру и Джону Ходжу, которые читали и редактировали книгу на разных стадиях ее готовности. Отдельно следует упомянуть семью Бергасс дю Пети-Туар, которая со щедростью и гостеприимством, которые явно порадовали бы ее галло-американских предков, предоставила мне доступ не только к интересовавшим меня источникам, но и к шато, в котором они хранятся.

Дабы не перегружать текст постраничными ссылками, я сгруппировал их в конце книги, расположив цитаты в том же порядке, в каком они встречаются в тексте. Чересчур длинные названия книг и трактатов XVIII века приводятся в сокращенном виде. Места и даты публикации упоминаемых в книге работ (в том числе и явно вымышленные, такие как «Филадельфия» или «Луна») приводятся так же, как на титульных листах оригиналов; если имена авторов, места и даты публикации не указываются, значит, они не указаны и в оригинале. Орфография и пунктуация приведены в соответствие с современными нормами (за исключением цитируемых названий). Я перевожу французское понятие magnétisme animal (которое нередко сокращалось авторами того времени до magnétisme) как «месмеризм» вопреки мнению одного из современных экспертов, который полагает, что термин mesmérisme вошел в употребление лишь в начале XIX века¹. На самом деле во Франции 1780‐х годов понятия mesmérisme («месмеризм») и magnétisme animal («животный магнетизм») использовались как синонимы.

Кембридж, Массачусетс, апрель 1968 г.

Роберт Дарнтон

Глава 1
Месмеризм и популярная наука

Грандиозный провал «общественного договора» Руссо, который из всех его трудов пользовался наименьшей популярностью у французской читающей публики предреволюционной поры², ставит перед исследователями радикальной мысли 1780‐х годов вопрос: если эта публика осталась равнодушной к одному из величайших политических трактатов XVIII века, то какие же радикальные идеи (и формы их преподнесения), напротив, удовлетворяли ее вкусам? Как ни странно, одной из таких форм стал «животный магнетизм», известный также как месмеризм. В предреволюционное десятилетие месмеризм вызвал огромный общественный интерес; и пусть изначально он не имел никакого отношения к политике, Николя Бергасс, Жак-Пьер Бриссо и другие месмеристы-радикалы очень быстро превратили его в закамуфлированную политическую теорию, во многом напоминавшую учение все того же Руссо. Соответственно, на примере месмеризма представляется возможным проследить, каким именно образом вульгарная смесь политики и причудливых фантазий позволяла писателям-радикалам заинтересовать своими произведениями широкую публику, при этом не привлекая к ним лишнего внимания со стороны цензоров. Чтобы рассмотреть месмеризм с его радикальной стороны, необходимо изучить теорию Месмера в контексте других интересов ее современников, проследить путь развития этого движения и разобраться с характером месмеристских обществ того времени. Только так мы сможем извлечь феномен месмеризма из-под толщи шарлатанских памфлетов, мемуаров и давно изживших себя научных трактатов и взглянуть на него с новой стороны как на одну из неожиданных граней предреволюционного радикального мышления.

В феврале 1778 года Франц Антон Месмер прибыл в Париж и возвестил об открытии им вездесущего сверхтонкого флюида, который наполнял и окружал собой все существующие тела. Непосредственно наблюдать этот флюид Месмеру не доводилось: он лишь заключал, что тот является проводником гравитации – ведь иначе планеты не могли бы притягивать одна другую в вакууме. Погрузив в этот первозданный «природный агент» всю вселенную, Месмер, однако, не преминул вернуть его с неба на землю, чтобы поставить на службу парижанам в виде отопления, освещения, электричества и магнетизма, в особенности превознося перспективы его применения в области медицины. Болезнь, утверждал он, является следствием «блокировки» на пути свободного протекания флюида по телу человека, которое, в свою очередь, является подобием магнита. Месмер полагал возможным контролировать и усиливать ток флюида посредством «месмеризации» или массирования «полюсов» тела, что, по его мнению, позволяло преодолевать блокировку и соответствующие «кризы» (которые нередко проявлялись в форме конвульсий), восстанавливать здоровье, или «гармонию» человеческого организма с природой.

Подобное обращение к характерному для XVIII века культу природы выглядело крайне убедительно в глазах современников Месмера, ведь он умел наглядно продемонстрировать действие своего флюида путем ввергания своих пациентов в своего рода эпилептический припадок или сомнамбулический транс, благодаря которым те излечивались от всевозможных хворей и недугов – от слепоты до вызываемой сверхактивностью селезенки апатии. Месмер и его последователи устраивали зрелищные представления: они садились перед пациентом, зажимали его колени между своими и пробегали пальцами по всему его телу. Это делалось для того, чтобы отыскать полюса заключенных в теле больного маленьких магнитов, в совокупности составлявших единое тело-магнит. Месмеризация требовала недюжинного умения, ведь маленькие магниты все время перемещались внутри тела месмеризируемого. Считалось, что для большей надежности в установлении «взаимосвязи» («раппорта») с пациентом следует ориентироваться на стабильные магниты, находящиеся, к примеру, в кончиках пальцев и в носу (так, Месмер запрещал своим подопечным нюхать табак из‐за связанного с этой практикой риска нарушения носового магнитного баланса) и избегать взаимодействия как с располагающимся на макушке «северным полюсом», который принимает месмерический флюид, исходящий от звезд, так и с «южным полюсом» – в ногах, ибо они являются естественными приемниками земного магнетизма. Большинство месмеристов сосредотачивали свои усилия на «телесном экваторе», средней, подреберной («ипохондриальной») части тела пациента – то есть на верхне-боковых областях живота, которые Месмер определял как «сенсориум». Подобные практики порождали слухи и сплетни о сексуальном магнетизме, но отнюдь не об ипохондриках: данное гуморальное расстройство вызывало у современников искреннее сочувствие, что, впрочем, не мешало им с презрением относиться к «воображаемым болезням» (maladies imaginaires). Так, во «Французском академическом словаре» («Dictionnaire de l’ Académie Française») за 1778 год поясняется, что человек, страдающий «пороком ипохондров» (vice des hypocondres), склонен к поведению «нелепому и сумасбродному» (bizarre et extravagant) и, будучи предоставлен сам себе, чувствует внутреннюю подавленность (Les hypocondriaques sont mélancoliques et visionnaires³). Не менее богатую пищу для сплетен предоставляли и применявшиеся Месмером устройства и приспособления: в первую очередь, устланные матрасами «комнаты кризов» для бившихся в сильных конвульсиях пациентов и, конечно же, его знаменитые ванны. Последние были заполнены железными опилками и бутылками с «намагниченной водой», закрепленными на манер спиц в колесе, служа резервуарами для флюида. Флюид протекал по подвижным железным стержням, к которым следовало прикладываться больными местами. Пациенты рассаживались вокруг этих ванн и передавали флюид друг другу посредством обвивавшей их тела веревки, держа друг друга при этом за большие и указательные пальцы и тем самым создавая «месмерическую цепь» наподобие электрической. Больных, которые предпочитали принимать магнетические «ванны» в более приватной домашней обстановке, Месмер снабжал переносными ваннами меньшего размера, однако в целом рекомендовал групповую терапию, в процессе которой каждый из участников сеанса мог усиливать ток флюида и облегчать его циркуляцию через тела всех собравшихся. Во время сеансов на открытом воздухе Месмер, как правило, «намагничивал» деревья, после чего «сплетал» с ними пациентов веревками на манер венка. При этом нужно было непременно избегать узлов, так как те препятствовали гармоничному растеканию флюида. Каждая деталь внутренней обстановки клиники Месмера должна была подталкивать пациента к кризу. Тяжелые ковры, плотно задернутые шторы, странные астрологические узоры на стенах – все это приглушало бессвязное бормотание, вскрики и взрывы истерического смеха, которые временами нарушали царившую здесь тяжелую тишину. Пациент подвергался постоянному воздействию волн флюида, отражавшихся в особым образом расставленных зеркалах. Концентрированные волны флюида пронизывали посетителей месмерических сеансов до самой глубины души – в том числе благодаря негромкому звучанию духовых и пианофорте, инструмента, называемого также «стеклянной гармоникой», с которым французы познакомились не в последнюю очередь стараниями самого Месмера. Случалось, пациенты валились на пол и начинали биться в конвульсиях. На этот случай к их услугам всегда был лакей-магнетизер по имени Антуан, который заботливо переносил их в комнату кризов. Если же ни одно из вышеперечисленных средств не способно было вызвать у кого-то мурашки, дрожь в руках и трепет в ипохондриальной области, за дело брался сам Месмер: нарядившись в сиреневый тафтяной халат, он подходил к такому пациенту и собственными руками, намагниченной палочкой и властным взором «ввинчивал» в его тело флюид. Далеко не все кризы протекали в столь тяжелых формах. Иной раз пациенты погружались в глубокий сон, в котором нередко вступали в контакт с духами умерших или далеко обретающихся людей. Посредством флюида последние передавали послания напрямую сомнамбулистам, поскольку в таком состоянии их шестое чувство (или же, говоря современным языком, экстрасенсорное восприятие) было невероятно обострено. Подобные чудеса довелось испытать на себе многим сотням французов, но едва ли даже единицы из них были посвящены в самую суть таинства, ведь Месмер никогда не распространялся о секретах своего учения⁴.

Национальная библиотека Франции

Рис. 1. Шутка о магнетизме

На карикатуре современника, сатирически изображающей сессию месмеризма, изображена «ванна», передающая «флюид» через ряд движущихся стержней, соединенных веревками. Женщины в центре составили «цепь», или месмерический круг, а по сторонам от них изображены потерявшие сознание от передозировки «флюида». Прочие пациенты тянутся к «полюсам» окружающих их тел, в то время как месмерист, нарисованный с традиционной для образа шарлатана ослиной головой, продолжает накачивать собрание энергией «флюида», истекающего от его сверхзаряженного тела, а астрологические «лучи» при этом транслируют силы из космоса.

Национальная библиотека Франции

Рис. 2. Ванна Месмера, или достоверное представление об операциях животного магнетизма

Благосклонное описание сессии месмеризма, подчеркивающее царящую на ней общую атмосферу «гармонии», физического и нравственного соответствия между человеком и законами природы. Месмеристы отождествляли гармонию со здоровьем и поэтому использовали музыку для лечения болезней. Здоровье в самом широком смысле слова было для них величайшей ценностью. Поэтому изображенных в центре гравюры детей учат, а не лечат, ведь благодаря раннему приобщению к «природному агенту» они смогут вырасти «естественными людьми». Отдельно нужно отметить изображение «ванны для бедных» в задней комнате.

«Г-н Месмер, доктор медицины Венского факультета из Австрии – единственный изобретатель животного магнетизма. Это средство лечения множества болезней (в том числе водянки, паралича, подагры, цинги, слепоты и внезапной глухоты) состоит в применении флюида, или агента, коим распоряжается г-н Месмер, направляя его, когда одним или двумя пальцами, когда посредством железного жезла или иного инструмента по его усмотрению, на любого, кто к нему обратится. Также он предлагает к использованию ванну, к коией прикреплены веревки, и ими может обвязаться больной, а также железные штыри, коие больной приставляет себе под вздох живота, к печени или селезенке, а лучше всего – к любой части тела, коия у него больна. Больные, а особенно женщины, претерпевают тогда конвульсии или кризы, коие приносят им исцеление. Месмеризаторы (а это те, кому Месмер открыл свой секрет, и их уже несколько сотен, в том числе и высочайшие представители придворной знати) налагают руки на больной орган и потирают его некоторое время. Эта операция ускоряет действие веревок и штырей. Через день ставится ванна для бедных. В прихожей музыканты играют мелодии, коие, как считается, увеселяют больных. Приехав в дом этого знаменитого врача, обычно видишь большую толпу мужчин и женщин всех возрастов и сословий – там и придворная знать, и мастеровые, и врачи, и хирурги. Это зрелище достойно всякого обладателя чувствительного сердца – когда люди, высоко стоящие по праву рождения и по положению в обществе, с лаской и заботой месмеризируют детей, стариков и особенно неимущих».

Сколь вызывающим ни казался бы месмеризм с современной точки зрения, это ни в коей мере не может служить оправданием для предающих его забвению историков, ведь это учение идеально вписывалось в круг интересов образованной французской публики 80‐х годов XVIII века. Наука пленяла современников Месмера, раскрывая перед ними мир чудесных невидимых глазу сил. Так, Вольтер был очарован ньютоновой гравитацией, популярность электричества Франклина подпитывалась повальным увлечением громоотводами и соответствующими демонстрациями в стенах модных лицеев и музеев Парижа. Стоит ли говорить о заполнявших шарльеры и монгольфьеры чудодейственных газах, благодаря которым в 1783 году человек впервые сумел подняться в воздух? На этом фоне невидимый флюид Месмера не казался чем-то из ряда вон выходящим. И действительно, чем он был хуже флогистона, на который ополчался в своих работах Лавуазье, чтобы самым что ни на есть очевидным образом поставить на его место теплород («вещество тепла», калорийность), или эфира, или «животной теплоты», или «нутряной плавильни», а также «органических молекул», «души огня» и прочих вымышленных сил, которые и поныне подобно призракам населяют давно уже мертвые трактаты Байи, Бюффона, Эйлера, Лапласа, Макёра и других уважаемых ученых восемнадцатого века. Чтобы получить представление о флюидах, во многом схожих с месмерическим, французам той поры достаточно было ознакомиться со статьями «Огонь» или «Электричество» в «Энциклопедии». Если же для вдохновения им требовались мнения еще более авторитетные, то они могли почитать ньютоновские описания «тончайшего и вездесущего духа, заполняющего все пустоты и пронизывающего все тела» из наполненного фантастическими измышлениями последнего раздела «Математических начал натуральной философии» (издание 1713 года) или обратиться к «Оптике» – более позднему труду, вышедшему из-под пера все того же Ньютона⁵.

Национальная библиотека Франции

Рис. 3. Магнетизм

Еще одно изображение месмерического сеанса, отчасти передающее атмосферу особой преувеличенной чувственности, царившую там. Дама справа претерпевает криз. Даму на втором плане охватили конвульсии, и ее уносят в устланную матрасами «комнату кризов».

Сей величайший ученый ум восемнадцатого столетия отнюдь не ограничивался фривольными рассуждениями о таинственных природных Силах и Гениях: он также проявлял неподдельный интерес к фигуре оккультного доктора Бори («Я полагаю, он, как правило, одет в зеленое»⁶), вероятно, ставшего прообразом Месмера. В то же время Беркли – один из самых ранних и последовательных противников ньютоновской теории – отстаивал собственную концепцию жизненного флюида. Он полагал, что после дистилляции вечнозелеными деревьями этот флюид превращается в смольную воду, служащую панацеей от всех болезней и недугов. Что и говорить, в то время у читающей публики голова и впрямь могла пойти кругом от обилия флюидов, то и дело попадавшихся им на страницах многочисленных натурфилософских трактатов. То была эпоха «систем», экспериментов и эмпиризма. Тогдашние «ученые» (нередко также облеченные священным саном) увлеченно следовали за наукой по звеньям Великой Цепи Бытия, которая неизбежно приводила их из области физики в область метафизики и Высшего Существа. Не утруждая себя установлением взаимосвязи между приливами и законом всемирного тяготения, один из самых известных благочестивых представителей «каменного века» науки аббат Плюше обращался непосредственно к телеологической причине этого природного явления, заключавшейся, по его мнению, в желании Господа облегчить кораблям вход и выход из гаваней. Сам Ньютон в сферу своих научных интересов включал алхимию, Книгу Откровения и сочинения Якоба Бёме. Лишь немногие из читателей ньютоновских трактатов были достаточно подкованы в научном, как его принято называть ныне, методе познания, чтобы отделять содержавшиеся в них зерна теорий света и гравитации от плевел мистицизма. Большинство же считало гравитацию мистической силой, вероятно, имевшей отношение к электрической вселенской душе, а то и к «жизненному огню», который, как полагали Гарвей и Декарт, пылал в сердце каждого живого существа (а возникал вследствие трения крови о стенки артерий – добавляли более поздние теоретики). До тех пор пока Лавуазье не заложил основы современной химии, ученые, как правило, старались объяснить все жизненные процессы при помощи всего нескольких принципов, и стоило им вообразить, что ключ к разгадке тайн природы найден и отныне находится у них в руках, как их тут же начинали обуревать всякого рода фантастические измышления. Если стиль изложения, которым пользовался в своих трудах Бюффон, не уничтожил его репутацию как ученого, то Бернарден де Сен-Пьер, объяснявший дольную структуру дыни предусмотрительностью самой природы, предназначившей сей плод к коллективному (en famille) поеданию, со временем был перемещен в разряд литераторов, пусть даже современники воспринимали его в том числе и как ученого. Они усматривали факты там, где их потомки видели лишь домыслы.

На протяжении XVIII века пропасть между наукой и теологией продолжала неуклонно расширяться, однако это не привело к отделению науки от фантастики, ведь ученым того времени приходилось прибегать к услугам воображения, чтобы хоть как-то объяснить, а подчас даже попросту увидеть огромный массив новых данных об окружающем мире, который стал доступен им благодаря вскрытиям, изучению ископаемых останков, а также появлению в их распоряжении микроскопов, лейденских банок и телескопов. Научные наблюдения русалок и доносившихся изнутри скал голосов маленьких человечков, казалось, говорили о принципиальной невозможности постижения тайн природы одним лишь невооруженным глазом. Вместе с тем сообщения об исследованной под микроскопом ослиной сперме, в которой были обнаружены микроскопические копии ослов, свидетельствовали об отсутствии необходимости в уснащении органов восприятия сложной научно-исследовательской машинерией. Знаменитый рисунок Франсуа де Плантада, на котором тот изобразил миниатюрного человечка, которого якобы сумел разглядеть под микроскопом в человеческой сперме, стал предметом серьезных ученых споров в первой половине XVIII века. Конечно, это была всего лишь мистификация, но она вполне вписывалась в рамки преформационных теорий. Что же до ее нелепости, то в этом плане ей ничуть не уступала выдвинутая Шарлем Бонне концепция «вложения» (emboîtement), в соответствии с которой древний прародитель того или иного вида живых существ содержал в себе зародыши всех будущих поколений этого вида. Убедительные доказательства эпигенеза появились лишь в 1828 году, а до той поры репродуктивные процессы млекопитающих скрывались от пытливого взгляда исследователей в тумане причудливых теорий.

К концу XVIII века авторы одного юридического справочника позволили себе усомниться в правдивости показаний из дела о законорожденности. Мать ребенка утверждала, что забеременела от своего супруга, с которым не виделась без малого четыре года, когда тот явился ей во сне: «Предполагается, что означенное произошло с дамой из Эгемера летней ночью, что окно в ее комнату было распахнуто, одеяло смято, а кровать располагалась изголовьем к западу, вследствие чего юго-западный ветер, несший человеческие зародыши в виде органических молекул или летучих эмбрионов, оплодотворил ее»⁷. Однако далеко не все были готовы усомниться в чудодейственной силе материнского воображения: ведь чем еще объяснить рождение ребенка с головой в форме телячьей почки, если не гастрономическими вкусами женщины на сносях? Линней не только зарисовал производимое пыльцевым зерном семяизвержение, которое ему довелось наблюдать в микроскоп, но и объяснял многие закономерности жизненного цикла растений действием тонкого магнетического флюида, а также их вполне человеческой, на его взгляд, физиологией. И все же ему доводилось наблюдать у растений только состояние сна. А вот Эразм Дарвин заметил, что растения дышат, двигают мышцами, а также проявляют материнские чувства. В то же время другие ученые фиксировали рост скал, прорастание моллюсков и выделение землей в виде секреции гибридных видов животных. Мир виделся им совсем иначе, чем нам сегодня, и они стремились описать его, как только могли, при помощи унаследованного от предшественников набора анимистических, виталистических и механистических теорий. Следуя заветам Бюффона, они смотрели на мир «глазами разума» (l’ œil de l’ esprit), но то был «разум системы» (l’ esprit de système).

Среди множества систем описания мирового устройства ближайшими родственниками месмеризму приходятся виталистические теории, неуклонно множившиеся еще со времен Парацельса. И действительно, противники Месмера почти сразу же определили традицию, на которую тот опирался в своих воззрениях. Они отмечали, что его система отнюдь не нова и напрямую восходит к идеям Парацельса, Я. Б. ван Гельмонта, Роберта Фладда и Уильяма Максвелла, полагавших, что здоровье человека есть гармония его индивидуального микрокосма с небесным макрокосмом, и занимавшихся изучением флюидов и человеческого магнетизма в контексте всевозможных оккультных доктрин. Очевидно, теория Месмера также имела немало общего с космологическими взглядами целого ряда других вполне уважаемых авторов, чье воображение порождало те или иные флюиды, нарекало их «гравитацией», «светом», «огнем» или все тем же «электричеством», после чего выпускало разгуливать по просторам вселенной. Так, фон Гумбольдт полагал Луну источником магнетической силы, Гальвани экспериментировал с «животным электричеством» в Италии, тогда как во Франции Месмер сотнями лечил людей при помощи «животного магнетизма». Между тем аббат Нолле, аббат Бертолон и другие постигали чудодейственную силу вселенского электрического флюида. Кое-кто из ученых утверждал, что электрические разряды ускоряют рост растений, а электрические угри являются действенным средством от подагры. (Мальчика, страдавшего этим недугом, ежедневно погружали в ванну с крупным электрическим угрем. В результате пациент вновь обрел свободу движения, однако в записях об эксперименте ничего не говорится о воздействии данной процедуры на психику пациента.) Издания, в которых описания лечебных методов Месмера иллюстрировались подробнейшими свидетельствами об их применении, способны поведать о разработанной им системе куда больше, чем краткие и весьма туманные трактаты, выходившие из-под его пера. Если уж на то пошло, он был не теоретиком (с построением «системы» успешно справились его французские последователи), а исследователем – тем, кто отважился пуститься в плавание по неизведанным просторам флюида и привез из этого путешествия эликсир жизни. Кто-то подозревал Месмера в шарлатанстве, однако его лечебные агрегаты во многом походили на пресловутые лейденские банки и прочие устройства, чьими описаниями и чертежами пестрели страницы популярных работ по электричеству наподобие «Искусства экспериментов, или Любительских опытов в области физики» («L’ Art des expériences ou avis amateurs de la physique», 1770) Нолле. Так же как и Месмер, эти «любители» любили составлять из людей электроцепи и нередко полагали электричество магическим средством против хворей, а подчас – как в случае с доктором Джеймсом Грэмом и его «кроватью плодовитости» – даже приписывали ему способность дарить новую жизнь. Кроме того, союз шарлатанства с устоявшимися медицинскими канонами столь часто обличался на французской сцене, что лечебные техники Месмера любому поклоннику творчества Мольера должны были казаться куда менее опасными по сравнению с методами, к которым прибегали доктора и цирюльники-хирурги традиционной закалки, твердо верившие в непогрешимость теорий четырех гуморов и животных духов, а также изрядно поднаторевшие в использовании целого арсенала проверенных временем целебных средств (как то: слабительных, мочегонных, прижигающих, растворяющих, увлажняющих, волдыреобразующих) и процедур (в первую очередь, конечно же, деривативного, ревульсивного и сполиативного кровопускания)⁸.

Если месмеризм не казался чем-то абсурдным в контексте науки XVIII века, то это вовсе не означает, что история научной мысли от Ньютона до Лавуазье представляла собой собрание фантастических домыслов. Однако на популярном уровне она заводила рядового неискушенного читателя в дебри экзотических «систем мироустройства» (systèmes du monde). И как, спрашивается, следовало ему отделять здесь истину от вымысла, особенно если дело касалось многоцветия монизмов, безраздельно царившего тогда в биологических науках? Наследники философов от математики и механики XVII века не сумели дать объяснения процессам вроде дыхания и размножения. Не преуспели в этом и предшественники романтиков XIX века, много и прочувствованно рассуждавшие о принципиальной математической непостижимости тайных сил природы. И механицисты, и виталисты, как правило, старались скрыть свои неудачи за ширмой вымышленных флюидов. Однако поскольку эти флюиды были не видимы глазу, особо въедливых наблюдателей раздражало все это нескончаемое шествие голых королей. Величайший ревнитель и защитник идеи невидимого флюида флогистона Джозеф Пристли так отзывался о всеобщем увлечении электричеством: «Измышление путей, коими некий невидимый агент мог бы производить неисчислимое множество разнообразных видимых эффектов, – вот поистине необъятное поле для игры воображения. Поскольку источник эффектов невидим, всякий философ волен именовать его так, как сам того пожелает». Лавуазье отмечал ту же тенденцию и среди химиков: «Остерегаться полетов воображения следует тогда, когда речь заходит о предметах, не поддающихся ни зрительному, ни чувственному восприятию»⁹. Ученым-любителям и прочим искателям новых горизонтов Просвещения подобные сомнения были неведомы. Вот уже несколько поколений подряд они комфортно уживались с электричеством, магнетизмом и гравитацией, однако невидимые газы из области химии начали проникать в их картину мира только с приходом великих открытий второй половины XVIII века. В 1755 году Джозеф Блэк сообщил об открытии им «связанного воздуха» (углекислого газа); на протяжении последующих тридцати лет другие ученые – в первую очередь Генри Кавендиш и Джозеф Пристли – ошеломили современников открытием «воспламенимого», или «флогистированного» воздуха (водорода), воздуха «витального», или «дефлогистированного» (кислорода), а также множества других чудес, о существовании которых буквально у себя под носом не догадывались ни Аристотель, ни вся рать его последователей за многие века. О том, какие трудности испытывало салонное сознание, пытаясь вписать эти газы в устоявшуюся картину мира, можно судить по статье из «Journal de Paris» от 30 апреля 1784 года, в которой сообщалось, что опыты Лавуазье окончательно поставили крест на теории четырех элементов. Со времен зарождения философии вода считалась одним из четырех первичных элементов, отмечал автор статьи, однако недавно Лавуазье и Мёнье продемонстрировали Академии наук, что на самом деле она представляет собой не что иное, как соединение воспламенимого и дефлогистированного воздуха. «Должно быть, нелегко было примириться с тем, что вода на поверку оказалась воздухом. Отныне в мире стало одним элементом меньше», – заключал он.

Действительно, читателям журналов открытие этих газов обошлось крайне дорого, ведь привычная, незыблемая и непогрешимая система мировосприятия в буквальном смысле рушилась у них на глазах. Их замешательство усугублялось еще и тем, что взамен отброшенных аристотелевых элементов ученые нередко предлагали новые, к числу которых относились витальный и дефлогистированный воздух, соль, сера, ртуть и другие «принципы», частью известные еще со времен Парацельса. Что же до ученых, то они и сами немало страдали от этой неразберихи и уповали на пришествие «нового Парацельса», способного создать «трансцендентальную и всеобщую, философскую химию», однако на деле лишь еще сильнее сбивали с толку широкую общественность своим стремлением немедленно заполнить новоиспеченными космологиями вакуум, образовавшийся в результате их же собственных открытий. В довершение всего противоборство невидимых вселенских сил распространялось на академии и светские салоны, где сталкивались репутации и авторитеты их поборников от науки. Попытки академий управлять этим странствием мысли сквозь неведомое неизбежно навлекали на них обвинения в дремучем деспотизме, а тем временем новые научные фантазии возникали в умах ученых быстрее, чем удавалось выстроить логические пути в обход старых. «За последние годы появилось доселе невиданное количество теорий устройства вселенной», – устало отмечал обозреватель на страницах декабрьского номера «Journal de Physique» в 1781 году, добавляя, что все они противоречат одна другой¹⁰.

Изобилие космологий становится очевидным даже при самом беглом взгляде на научную периодику того времени. Здесь один утверждает, что раскрыл секрет жизни, заключенный в «вегетативной силе»; другой отстаивает принципы новой, «статичной» астрономии, заявляя при этом, что обнаружил в ней «ключ ко всем наукам, который лучшие умы столь долго тщились отыскать»; третий заполняет ньютоновскую пустоту сохраняющим единство мироздания «универсальным агентом»; четвертый переворачивает с ног на голову «идол» ньютоновской гравитации, объясняя, что истина строго обратна выводам Ньютона и на самом деле энергия горения солнца отталкивает планеты, не позволяя им упасть на него; пятый же убежден в том, что электризованная, «животная» форма ньютоновского эфира циркулирует непосредственно в человеческом теле и при этом определяет цвет кожи. Смешение науки и вымысла происходило даже на страницах литературных журналов. К примеру, «Année littéraire» атаковал месмеризм с позиций «универсального флюида», «магматических атомов» и следующего подхода к физиологии: «Легкие человека и животных суть электрическая машина, в своем непрерывном движении отделяющая воздух от огня; последний поступает в кровь и направляется ее посредством в мозг, который затем его распределяет и преобразует в животные духи, циркулирующие по нервам и обеспечивающие все движения тела – как вольные, так и невольные»¹¹. Данные идеи возникали вовсе не по прихоти воображения их авторов – напротив, они основывались на теориях Сталя, Бурхаве и даже Лавуазье.

Само собой, осыпаемая непрерывным градом теорий читающая публика не могла не испытывать некоторого замешательства, однако при этом ничуть не была обескуражена, ибо время от времени при посредстве невидимых сил сотворялись настоящие чудеса. Благодаря одному из упомянутых газов 15 октября 1783 года Пилатру де Розье удалось подняться в воздух. Новость о первом полете человека поразила воображение французов и подняла невиданную доселе волну научного энтузиазма. Женщины носили «шаровые шляпки» (chapeaux au ballon), дети лакомились «шаровыми конфетами» (dragées au ballon), поэты сочиняли бесчисленные оды воздухоплаванию, инженеры десятками составляли трактаты о конструкции и навигации воздушных шаров в борьбе за то и дело объявлявшиеся Академией наук конкурсные премии. В городах и весях смельчаки поднимались к небу на воздушных шарах, а восхищенные наблюдатели не уставали фиксировать малейшие детали и подробности их полетов – ведь то были великие моменты истории. По возвращении «аэронавтов» увлекали в триумфальные шествия по городам. Мальчишки устраивали потасовки за право подержаться за уздечки их лошадей, рабочие лобызали их одежды, а их портреты, сопровождаемые соответствующими хвалебными виршами, тиражировались и продавались на улицах. Свидетельства современников этих полетов наводят на мысль о том, что вызванный ими всплеск массового энтузиазма по своим масштабам ничуть не уступал всеобщей эйфории, вызванной трансатлантическим перелетом Линдберга или первыми полетами человека в космос: «То был поистине не поддающийся описанию момент: женщины плачут; толпы простолюдинов безмолвно воздевают руки к небу; пассажиры воздушных шаров машут руками и издают радостные возгласы, перегибаясь через края корзин… провожаешь их взглядом, кричишь им в ответ, словно бы они могли тебя услышать, а в душе испуг уступает место восхищению. У всех на устах лишь одно: „Господь всемогущий, как же это прекрасно!“ Начинает играть торжественная военная музыка, и фейерверки возвещают миру о славе героев»¹².

Национальная библиотека Франции

Рис. 4. Воздушный шар в небе над Лионом в январе 1784 года

В сопроводительном стихотворении отражается уже сложившееся к тому времени обывательское убеждение: наука практически сделала человека богом, доказав способность человеческого разума понимать и управлять силами природы. Последняя строка гласит: «Ныне слабый смертный может наравне общаться с богом».

Аэростатический эксперимент с воздушным шаром ста футов в диаметре, состоявшийся в Лионе в январе 1784 года. Вид со стороны южного павильона в Бротто, зарисованный г-ном Антонио Спреафико. Бесконечное пространство отделяло нас от неба / Благодарим братьев Монгольфье, осененных вдохновением! / Вы Юпитера прогнали из небесного чертога – / Ныне слабый смертный может на равных общаться с богом.

Увлечение полетами на воздушных шарах способствовало всенародному осознанию важности научного познания в гораздо большей степени, чем многочисленные доклады, которыми Лавуазье засыпал Академию наук. В одном только Нанте за полетом воздушного шара наблюдала стотысячная толпа рыдавших (а подчас и лишавшихся чувств) от восторга зевак. Получив известие об отмене полета над Бордо, разъяренная толпа разнесла билетные кассы, а также сам воздушный шар, в результате чего погибли два человека. «То было делом рук рабочих, которые пришли в ярость, узнав, что обещанное зрелище не состоится и день пропал даром», – пояснялось в «Journal de Bruxelles». Таким образом, толпы наблюдателей за полетами в основной своей массе состояли из людей, которые в силу своей неграмотности не могли быть читателями «Journal de Physique». Так, например, сообщалось, что группа крестьян приветствовала приземление воздушного шара на поле обращенными к аэронавтам возгласами: «Кто вы – люди или боги?» На противоположном полюсе французского общества родовитые воздухоплаватели-энтузиасты мечтали узреть «восседающих на облаках богов античности – там, где чудеса физики превращают миф в реальность». Наука сделала человека богом. Приручив силы природы, ученые наполнили сердца французов благоговением и почти религиозным энтузиазмом, распространившимся далеко за пределы парижских научных учреждений, образованных кругов, а если говорить о литературе, то и прозы. Вот лишь одно из множества стихотворных посвящений благородному человеческому разуму, вдохновленное полетами воздушных шаров:

Tes tubes ont de l’ air determiné le poids;
Ton prisme a divisé les rayons de la lumière;
Le feu, la terre et l’ eau soumis à tes lois:
Tu domptes la nature entière.

Наука приоткрыла новые горизонты человеческого прогресса: «Все эти невероятные открытия, во множестве совершенные за последние десять лет… ныне разгаданы секреты электричества, стало возможным преобразование элементов, разложение воздуха на составляющие газы, фокусировка солнечных лучей, даже небеса покорились человеческой отваге. Сфера человеческого знания расширилась до невероятности. Кто знает, как далеко мы можем зайти по пути прогресса? Кто из смертных осмелится положить предел возможностям человеческого разума?..»¹³

Даже бульварная литература 1780‐х годов позволяет с большой долей уверенности утверждать, что читающая публика той эпохи была в равной мере заворожена могуществом науки и ошарашена обилием реально существующих и воображаемых сил, которыми наполнилась вселенная стараниями ученых. Не имея возможности отличить реальное от воображаемого, публика была готова с энтузиазмом цепляться за любые невидимые флюиды, за любые наукообразные гипотезы, лишь бы те предлагали объяснение чудесам природы.

Суть данных настроений в полной мере раскрывается историей мистификации, связанной с «эластичными башмаками». 8 декабря 1783 года в «Journal de Paris» было опубликовано письмо некоего часовщика D***, в котором он сообщал об открытии им новой системы на основе принципа «блинчиков»¹⁴, делающей возможным хождение по воде. Также D*** пообещал, что на Новый год пересечет Сену в специальных башмаках собственного изобретения в случае, если у Нового моста его будут ожидать собранные по подписке 200 луидоров. Всего за неделю газете удалось собрать 3243 ливра¹⁵, причем в числе жертвователей значилось немало известных людей, включая Лафайета, чье пожертвование было одним из самых крупных. Тот факт, что проект вызвал недюжинный энтузиазм у многих известных персон вкупе с доверчивым отношением к нему со стороны самой газеты, лишний раз свидетельствует о царивших в обществе настроениях. И действительно, если человеку уже удалось покорить воздух, что мешает ему начать ходить по воде? Существует ли предел возможностям человеческого разума, сумевшего приручить невидимые силы природы? Впрочем, к концу декабря мистификация раскрылась. Редакция газеты направила собранные средства на благотворительность, а 7 февраля уже достаточно оправилась от конфуза, чтобы опубликовать письмо в поддержку техники видения в темноте, составленное членами клуба воздухоплавателей-энтузиастов по наущению «братства никталопов, гидрофобов, сомнамбулистов и лозоходцев»¹⁶.

С присущей ему проницательностью Л.-С. Мерсье описал умонастроения современников в уведомлении о начале сбора средств на строительство летательной машины нового типа: «Наша любовь к чудесному неизбывна, ведь стыдливое осознание ограниченности наших познаний о силах природы заставляет нас с восторгом приветствовать любые новые методы их постижения». Он также подметил, что страсть парижан к наукам пришла на смену их былому увлечению эпистолярным жанром. С ним соглашается и другой чуткий знаток парижской интеллектуальной моды Ж.‐А. Мейстер: «На всех собраниях, на всех званых ужинах, в будуарах наших прелестных женщин, а также в стенах лицеев и академий у нас только и разговоров, что об экспериментах, атмосферном воздухе, воспламеняющемся газе, летучих колесницах и путешествиях по воздуху». Парижане толпами стекались на разрекламированные в газетах научные лекции и рьяно боролись за членство в коллегиях научных лицеев и музеев, возникавших во множестве стараниями Пилатра де Розье, Кондорсе, Кура де Жебелена и Ла Бланшери. О степени всеобщего воодушевления, подпитывавшего популярность этих образовательных курсов для взрослых, можно судить по письму одного провинциального джентльмена, в котором он просвещал друзей относительно настроений парижской публики (см. Приложение 2); представление же о самом тоне лекций можно составить по статье из журнала, издававшегося Музеем ла Бланшери: «С тех самых пор, как среди нас начала распространяться страсть к науке, публика увлеченно штудирует физику, химию и естествознание; очевидно, что ее увлекает не только прогресс в этих областях, но и самое их изучение; публика толпами стекается на учебные курсы, лихорадочно читает посвященные данным предметам книги и жадно впитывает всё так или иначе к ними относящееся; в редком богатом доме не найдется теперь инструментов и приспособлений для постижения этих наиполезнейших наук»¹⁷.

Национальная библиотека Франции

Рис. 5. Человек, не моча ног, пересекающий Сену под сводами Нового моста при помощи эластичных башмаков. Посвящается подписчикам

Эксперимент с «эластичными башмаками» в представлении художника. Как и большинство подобных мистификаций, этот эксперимент обнажал господствовавшие в обществе убеждения; в данном случае – веру в то, что благодаря научному прогрессу возможности человека стали безграничны и отныне он способен путешествовать по воздуху, ходить по воде и исцелять любые болезни.

Периодика 1780‐х годов буквально пронизана духом любительского интереса к науке. Такие умонастроения не могли не греть душу усердным экспериментаторам вроде Джозефа Пристли (который неоднократно отмечал, что демонстрации электрических феноменов стали невероятно модным развлечением, а позже начал потакать этой моде, публикуя десятки сугубо развлекательных брошюр с описанием экспериментов в духе «сделай сам»). Аббат Ж.-А. Нолле – его менее выдающийся французский коллега по цеху, чья теория электричества была в чем-то схожа с представлениями Месмера о флюиде, – также написал несколько таких руководств для экспериментаторов-любителей, а «Journal de Physique» и другие издания этого рода активно публиковали рецензии на подобные работы, при этом, судя по всему, ориентируясь на обширную читательскую аудиторию доморощенных ученых. Порой кому-то из этих возившихся с серой и электричеством энтузиастов доводилось сделать случайное открытие (в частности, об одном из них объявил будущий лидер жирондистов Ж.-Л. Карра в номере «Journal de Paris» за 11 мая 1784 года). Газеты буквально вцеплялись в присылаемые читателями истории такого рода, «в особенности в наши дни, когда каждый жадно рыщет в поисках всего так или иначе связанного с научными открытиями», отмечалось в «Journal de Bruxelles». Как бы в потверждение этого замечания в газете публиковались восторженные отчеты об открытиях той же «вяжущей воды», которой, по свидетельствам завсегдатаев парижского Café du Caveau, было под силу справиться с любым кровотечением. Не желая отставать от конкурентов, «Courier de l’Europe» предлагала читателям материал о парижанине, объявившем, что смесь хлеба с опиумом лечит от всех болезней. В свою очередь, эта новость не могла не обнадежить читателей «Journal de Physique», предупрежденных о том, что вся кухонная утварь, вероятно, является ядовитой. Судя по письмам в редакции, аудитория этих газет и журналов искренне верила во всемогущество науки. Так, некий господин Д’ Одуар из Марселя уведомлял «Courier de l’Europe» об изобретенной им мукомольной машине на вечном двигателе, а семилетнему мальчику, который поведал редакции «Journal de Paris» о своих проблемах с ночным недержанием мочи, посоветовали прибегнуть к электрошоковой терапии. Интеллектуал старой литературной закалки жаловался в «Année littéraire», что «вся эта наукомания» зашла слишком далеко, «ибо литература вызывает лишь холодную, рассудочную оценку, в то время как науки… возбуждают всеобщий энтузиазм. Физика, химия и естествознание превратились в настоящее помешательство»¹⁸.

По крайней мере, любительские научные изыскания служили хорошим развлечением. Жозеф Пинетти и другие ученые-фокусники гастролировали по стране с программами «занимательной физики и всевозможных развлекательных экспериментов». Летом 1784 года некий господин Кемпелен привел парижан в восторг демонстрациями чуда техники собственной конструкции – робота-шахматиста. Представленные аббатом Микалем «говорящие головы» (têtes parlantes) всерьез привлекли внимание Академии наук, а также вдохновили Малле дю Пана на восторженную статью в «Mercure», где он писал о новой науке создания искусственной речи, «тысячах научных чудес» и свойственной парижанам «одержимости сверхъестественными экспериментами». Анри Декрамп, сам себя именовавший «профессором и демонстратором занимательной физики», извлек для себя немало выгоды из этих настроений, опубликовав серию научно-популярных книг, по сути являвшихся руководствами для фокусников. В них он описывал десятки фокусов, от выпрыгивающего из шляпы пляшущего яйца до механической имитации птичьего пения, как «элементарные в решении проблемы физики и математики», а также разбирал популярные причудливые эксперименты, похожие на те, которыми развлекали публику Пристли и Лавуазье: «Когда некое видимое и поразительное явление вызывается причинами незримыми и непонятными, человеческий разум в силу извечной склонности своей к восхищению чудесным, полагает таковое явление за эффект, вызванный действием фантастических сил». Распространившаяся вера в чудеса науки нашла отражение и в многочисленных пьесах, к которым относятся сыгранная 1 января 1784 года в театре «Амбигю-Комик» драма «Любовь физическая» («L’ Amour physicien»), а также «Шар, или Физикомания» («Le ballon ou la Physico-manie»), включенная в репертуар «Варьете Амюзант» чуть позднее в том же году, и даже в научно-фантастических романах, таких как «Необычайные приключения воздушного путешественника» («Aventures singulières d’ un voyageur aérien»), «Возвращение моего бедного дядюшки, или Повествование о его путешествии на луну» («Le retour de mon pauvre oncle, ou rélation de son voyage dans la lune»), «Бэби-Бамбон, или Архипречудесная история» («Baby-Bambon, histoire archi-merveuilleuse»), а также «Новости лунного мира» («Nouvelles du monde lunaire»). Вероятно, такие произведения вовсе не казались современникам плодами чересчур буйной фантазии их авторов, учитывая, скажем, хвастливые заявления того же Пилатра де Розье, утверждавшего, что при попутном ветре он сумел бы долететь на воздушном шаре из Кале в Бостон за два дня. Популярной науке удалось проникнуть даже в любовную переписку, о чем можно судить по письму любовницы Линге, в котором она просит его больше не присылать ей легкомысленных стихов, «потому что из стихотворений мне по нраву только те, что приправлены толикой физики или метафизики». Во многом сходные чувства выражал и Ш.-Ж.-М. Барбару, отмечавший, что только поэзии подвластно выразить его восторги от экспериментов с электричеством:

O feu subtil, âme du monde,
Bienfaisante électricité
Tu remplis l’ air, la terre, l’ onde,
Le ciel et son immensité ¹⁹.

Таков был дух времени, когда Кондорсе, занимавший тогда пост секретаря Академии наук, формировал свои взгляды на человеческий прогресс. Если судить по количеству и частоте упоминаний о всевозможных экспериментах, приспособлениях и научных дебатах в печатных изданиях, взятых в максимально широком спектре – от осторожной в высказываниях «Journal de Paris» до разного рода полуподпольных листков (bulletins à la maine), – то может сложиться впечатление, что подлинный золотой век популярной науки наступил именно в предреволюционной Франции, а вовсе не в Америке рубежа XIX–XX веков.

Всеобщий научный энтузиазм 1780‐х годов был столь велик, что граница, отделявшая науку от псевдонауки (которая, заметим, и без того не отличалась четкостью вплоть до XIX века), практически стерлась. Правительства и ученые общества, старавшиеся всеми правдами и неправдами удержать ее под натиском авантюристов и шарлатанов, одной рукой грозили Месмеру, а другой благословляли Николя ле Дрю, который развлекал публику иллюзионными представлениями в ярмарочном духе, как и Месмер, проповедовал теорию универсального флюида и практиковал магнетическое лечение страждущих в Селестинском монастыре. С виду внушительная и подкрепляемая теориями научная атрибутика подчас порождала доверие к проектам вроде эластичных башмаков. Так, к примеру, некий Боттино разработал технологию обнаружения кораблей в тумане, а в 1781–1782 годах крестьянин из Дофине по имени Блетон, по слухам, сумел своими лозоходческими экспериментами произвести впечатление на без малого 30 тысяч человек. И если метод дыхания и перемещения под землей (при помощи которого его автор господин де ла Топинардье обещался 1 января 1784 года пройти под Авиньонским мостом) был заклеймлен редакцией «Journal de l’Europe» как очевидная мистификация, то та же «Courier de l’Europe» писала о поимке покрытого змеиной чешуей чилийского монстра с головой человека, бычьими рогами, гривой льва, крыльями летучей мыши и о двух хвостах как о «прекрасной возможности… для натуралистов Старого и Нового света». Гравюры с изображением этого чудовища имели широкое хождение в Париже и являлись предметом пересудов на протяжении целой недели, что побудило «Courier de l’Europe» торжественно провозгласить его существование неоспоримым доказательством правдивости древних преданий о гарпиях и сиренах. Такая позиция не казалась абсурдной, ведь в то время овисты, анималькультисты, преформационисты и панспермисты старались переплюнуть друг друга в замысловатости суждений на тему полового размножения: так, Ретиф де ла Бретонн и, конечно, Мирабо всерьез полагали, что Фридрих II из‐за пристрастия к содомии порождал кентавров и сатиров; одновременно с ними Пьер Бриссо опасался, что содомия может изуродовать весь род человеческий, ведь «все слышали о случаях рождения полулюдей-полутелят и полулюдей-полуволчат»²⁰.

Национальная библиотека Франции

Рис. 6. Изображение монстра, якобы пойманного в Южной Америке

Этот и другие подобные рисунки во множестве продавались на улицах Парижа. Некоторые газеты приняли сообщения о поимке монстра за чистую монету, ибо те не казались такими уж абсурдными в свете бытовавших в XVIII веке теорий о половом размножении и межвидовом скрещивании.

Изображение сего диковинного монстра в момент, когда он настигает добычу. Сей монстр был обнаружен в королевстве Санта-Фе, что в Перу, близ озера Фагуа в провинции Чили во владениях Проспера Востона. Он появлялся ночью и пожирал свиней, коров и быков по всей округе. Тело его – одиннадцати футов длиной; морда походит на грубое подобие человеческого лица; пасть – шириною во всю морду и снабжена рядом двухдюймовых зубов; голову венчают рога длиной в двадцать четыре фута наподобие бычьих; уши похожи на ослиные и имеют четыре дюйма в длину; у него два крыла, своею формою сходных с крыльями летучей мыши; бедра и лапы – двадцати пяти, а когти – восьми дюймов в длину; у него два хвоста: один необычайно гибок и способен изгибаться кольцами для удержания добычи, а второй, с жалом на конце, приспособлен для ее убийства; тело его сплошь покрыто чешуей. Монстр сей был пойман стараниями множества людей, приуготовивших ловушки, в которые оный и угодил. Опутанного сетями, его живьем доставили вице-королю, который соизволил позаботиться о его ежедневном прокорме, состоящем из теленка, коровы или быка, а также трех-четырех свиней, к коим сие существо имеет особливое пристрастие. Поскольку отправка монстра морем через мыс Горн заняла бы, по меньшей мере, пять или шесть месяцев, а также потребовала бы погрузки на суда чрезмерного количества скота для его прокорма, вице-король разослал распоряжения об обеспечении потребностей означенного диковинного существа вдоль путей сухопутных, по которым его будут перевозить этапами до Гондурасского залива, где погрузят на корабль, следующий в Гавану. Оттуда монстра доставят на Бермуды, затем на Азорские острова, после чего в трехнедельный срок привезут и выгрузят в Кадисе. Из Кадиса короткими переходами монстра отправят на обозрение королевскому семейству. Следует надеяться, что удастся поймать также и женскую особь во избежание вымирания сего монстра в Европе. Похоже, что сей вид родствен гарпиям, которые считались доселе существами мифическими.

Несомненно, эти «все» слышали также и о составлявшей технократическую грань безграничной веры в науку сумасбродной машинерии. «Journal de Bruxelles» горячо приветствовала изобретение «гидростатергатической машины» для спуска человека под воду, однако скептически отнеслась к полотняным крыльям и хвосту, при помощи которых один из жителей Прованса собирался покорить воздух: «Эксперименты завладели слабыми умами до такой степени, что и дня не проходит без того, чтобы кто-нибудь не объявил о своем увлечении очередным сумасбродным проектом». В то же время А.-Ж. Рено решил проверить силу увлеченности своих современников научными идеями путем размещения газетного объявления, в котором просил обеспечить его скромной суммой в 24 000 ливров и помещением в парижской Военной школе для создания машины, способной перемещаться по рекам и воздуху, поднимать тяжелые грузы, перекачивать воду, молоть зерно – и все это без использования газа или дыма. Более того, он обещал разработать новые методы и механизмы отопления и проветривания домов, поднятия затонувших кораблей, высокоскоростной передачи мыслей на большие расстояния и наблюдения объектов на других планетах, как если бы те находились на земле.²¹

В свою очередь, псевдонаука увлекала парижан на территорию оккультизма, непосредственно граничившую с царством науки еще со Средних веков. По свидетельству Мерсье, Калиостро был лишь самым знаменитым из множества обретавшихся в Париже алхимиков. Уличные торговцы предлагали купить гравюры «знаменитого алхимика» графа Сен-Жермена, а витрины книгопродавцев были завалены трудами по алхимии вроде «Философических речей о трех принципах – животном, растительном и минеральном, или Продолжения ключа, открывающего врата философического святилища» («Discours philosophiques sur les trois principes animal, végétal & minéral; ou la suite de la clef qui ouvre les portes du sanctuaire philosophique») Клода Шевалье. Не будучи в состоянии позволить себе услуги настоящих врачей, беднота привычно обращалась за помощью к шарлатанам, знахарям и прочим представителям мира подпольной медицины, причем не исключено, что в ряде случаев от этого только выигрывала. «Всевозможные тайные средства от хворей продолжают распространяться и множиться день ото дня, несмотря на всю строгость запретов», – отмечалось в «Mercure». Вероятно, подобные практики существовали всегда, но в июле 1784 года парижский корреспондент «Journal de Bruxelles» писал о стремительном наступлении эры «герметистов, каббалистов и теософов, фанатично приверженных теургии, дивинации, астрологии и тому подобным древним нелепицам». На страницах периодических изданий того времени нередко встречаются упоминания о творившем чудеса при помощи зеркал Леоне Иудее, владельце философского камня Рюэ, нищенствующем целителе Б.-И. Лабре де Даметте и многих других, чьи настоящие имена история не сохранила – Святом Юбере, «одержимом Алаэляе», «пророке с рю Муано», «целителе верой с рю Сизо», «налагателе рук» (toucheur), исцелявшем страждущих прикосновениями и мистическими пассами, многочисленных поставщиках изобретенного в XVII веке сэром Кенелмом Дигби всеисцеляющего «симпатического порошка», а также ребенке, обладавшем способностью видеть сквозь землю. Даже серьезные ученые традиционно публиковали в «Journal des Sçavans» и «Journal de Physique» заметки о всяческих чудесах вроде тех же говорящих собак или василисков, чей взгляд убивает быстрее пули. В то время вера в алхимию и связанные с ней мифы о панацеях и эликсирах бессмертия была все еще настолько сильна, что, например, утверждение о прямой причинно-следственной связи между купанием порочных женщин в фонтанах и последующим пересыханием последних нисколько не выходило за рамки здравого смысла, а потому с трудом поддавалось научному опровержению. Колдуны, алхимики и предсказатели были настолько органично вплетены в ткань парижской жизни, что полиция использовала их в качестве шпионов и информаторов намного чаще и охотнее, чем даже священников. В изобилии встречались и честные спиритуалисты вроде Л.‐К. де Сен-Мартена, Ж.-Б. Виллермоза и И. К. Лафатера. Они практиковали месмеризм, и на их труды нередко ссылались другие месмеристы. Спиритуализм казался идеальным подспорьем для ученых вроде Гёте с его «Фаустом», которые стремились проникнуть в самую суть витальных сил, доселе поддававшихся лишь поверхностному изучению и измерению. В свою очередь, месмеризм считался наукой спиритуалистической: ряд месмеристов рассматривали его как своего рода осовремененную, научную версию мистических течений в янсенизме²², при этом полагая, что в свое время конвульсионеры испытывали именно месмерические кризы, а «могила на Сен-Медарском кладбище была не чем иным, как месмерической ванной». Так, Жан-Жак Дюваль д’Эпремениль – лидер антиправительственных сил в некогда находившемся под сильным влиянием янсенистов в Парижском парламенте – практиковал месмеризм и активно выступал в поддержку Калиостро, Сен-Мартена и доктора Джеймса Грэма.²³

Национальная библиотека Франции

Рис. 7. Летательные машины

Типичное для того времени изображение моделей летательных машин. Здесь всеобщее увлечение популярной наукой предстает в конструкторско-прикладном аспекте, в котором прослеживаются исторические корни современных фантастических проектов космических путешествий. «Аэронавты» покинули летучие корабли и приземляются при помощи «аэростатической одежды», которая позволяет им держаться на воде.

Два шара, заполненных горючим воздухом, следуют в заданном направлении, в то время как третий, лишившись газа, сохраняет летучесть благодаря собственной обращенной к воздуху обширнейшей поверхности и при помощи руля направляется к подходящему месту посадки. Двое путешественников в аэростатических костюмах покинули сей последний воздушный шар и парят в воздухе при посредстве «руколетов». Третий успел благополучно приземлиться. Рядом с ним лежат его уже сложенный костюм и «руколеты». Все трое облачены в облегчающие скольжение по воде пробковые жилеты. Спереди к жилетам прикреплен компас, позволяющий путешественникам ориентироваться в случаях, если берег скрыт туманом или не виден из‐за большого до него расстояния. Подобие корабельного «вороньего гнезда» на верхушке воздушных шаров предназначено для ассистирующего в манипулировании парусами.

Отсюда следует, что месмеризм, судя по всему, располагался в размытой пограничной зоне, отделявшей науку от псевдонауки и оккультизма. К 1788 году даже Мерсье, которому удалось отразить в «Картинах Парижа» практически весь спектр мнений, характерных для столичной публики предреволюционных лет, отказался от месмеризма в пользу «новой веры» в мир, полный незримых призраков. «Мы живем в неизведанном мире», – пояснял он. Следует заметить, что такого рода воззрения не считались тогда эксцентричными, а напротив, являлись последним веянием моды. К примеру, в пьесе «Просвещенные» («Les illuminés») в качестве главного героя выведен «элегантный и просвещенный молодой человек» (un jeune homme à la mode et illuminé) по имени Клеант, который одерживает блестящую победу в споре с посетителями модного салона. Клеант говорит «тем языком чувств, что способен направлять ток наших мыслей от полюса к полюсу». Он пользуется им как для общения с призраками, так и выступая в защиту месмеризма: «Ведь нет ничего лучезарнее, ибо он есть отражение истинного устройства вселенной и движитель всего на свете». Парижские клеанты не усматривали в подобных напыщенно-романтических высказываниях ничего антинаучного: они считали, что именно таким и должен быть язык науки и оккультизма (именовавшегося тогда haute science – «высокой наукой»). Даже самые убежденные оккультисты из числа последователей Месмера не допускали и мысли о том, что их практики противоречат научным достижениям века, а почтеннейший автор «Изначального мира» («Monde Primitif») Кур де Жебелен и вовсе считал месмеризм и другие «сверхъестественные науки» естественным продуктом научных открытий. «Физика повсюду придет на смену магии», – с ликованием отмечал один из его собратьев-месмеристов. «Магия превыше науки, ведь магия – это не следствие науки, а ее воплощенный идеал», – пояснял второй. Данная точка зрения казалась еще весомее с учетом того, каким сходством с идеями Месмера отличались некоторые домыслы ополчавшихся на нее уважаемых научных мужей. Так, научные теории, которых придерживался Ж.-С. Байи – автор обличительного заключения королевской комиссии о лженаучной природе месмеризма, – до неприличия походили на идеи самого Месмера и его последователей. Немудрено было ненароком спутать с месмеровским описанием флюида и «теорию калорийности» в изложении Лавуазье (еще одного члена этой же комиссии). Одним словом, месмеризм хорошо вписывался в контекст характерной для предреволюционного десятилетия наукомании (вкупе с прилагавшимся к ней интересом к «высокой науке») и, судя по всему, никак не противоречил общему духу Просвещения. Так, список авторов, в чьих работах прослеживались «некоторые аналогии с месмеризмом», выглядел следующим образом: Локк, Бэкон, Бейль, Лейбниц, Юм, Ньютон, Декарт, Ламетри, Бонне, Дидро, Мопертюи, Робине, Гельвеций, Кондильяк, Ж.-Ж. Руссо, Бюффон, Марат, Бертолон. На первых порах месмеризм выступал в качестве проявления возведенной в абсолют веры в разум, то есть был своего рода изводом распоясавшегося Просвещения, позднее вылившегося в противоположную крайность, ныне известную как романтизм. Месмеризм сыграл далеко не последнюю роль в формировании этого движения, став точкой сопряжения двух вышеупомянутых крайностей. В середине 1780‐х он еще не вошел в эту фазу своего развития, хотя отдельные остроумцы уже тогда улавливали намечавшуюся тенденцию:

Autrefois Moliniste,
Ensuite Janséniste,
Puis Encyclopédiste,
Et puis Economiste
A présent Mesmériste ²⁴.

Национальная библиотека Франции

Рис. 8. Физик-петиметр

Сатирическое изображение модного, франтоватого ученого-самоучки. Этот «физик» собирается улететь от кредиторов и любовниц, прямо в своем напоминающем воздушный шар костюме.

Физик-петиметр: Здесь, на земле, меня стесняют / Долги и ласки повсеместно, / Но решено: я улетаю / От кредиторов и прелестниц!

Месмеризм до такой степени отвечал вкусам и запросам образованного слоя французского общества, что, вероятно, за десять лет, предшествовавших эдикту о созыве Генеральных штатов от 5 июля 1788 года (после чего Францию моментально захлестнуло волной политических памфлетов), ни одна другая модная тема не вызывала у публики столь повального интереса. И хотя сколь-нибудь точная оценка масштабов этого интереса едва ли представляется возможной, можно с уверенностью утверждать, что они неуклонно росли в период с 1779 по 1784 год и, достигнув пика в 1785‐м, начали постепенно сходить на нет. Отзывы современников не оставляют сомнений в том, что месмеризм, по выражению Лагарпа, «распространялся по Франции подобно эпидемии». На пике своей популярности в 1783–1784 годах он занимал центральное место на страницах «Mémoires secrets» и «Journal de Paris». В период месмерического бума, пришедшегося на 1783–1784 годы, «Mémoires secrets» и «Journal de Paris» уделяли месмеризму несравнимо большее внимание, чем любой другой теме. Даже номера «Almanach des Muses» за 1785 год изобилуют посвященными месмеризму стихами (правда, уже большей частью сатирическими). Книготорговец С. П. Харди отмечает в своем дневнике, что всеобщая «одержимость» месмеризмом по своим масштабам превзошла даже страсть к воздухоплаванию. «Мужчины, женщины, дети – все поголовно увлечены, все месмеризируют», – констатирует «Mémoires secrets». «Кругом у всех только и мыслей, что о месмеризме. Кто-то восхищается его чудодейственной силой, кто-то сомневается в ней… однако никому теперь и в голову не придет отрицать само его существование», – подытоживает Мейстер. «Животный магнетизм по-прежнему остается главной темой столичных пересудов», – сообщается в «Courier de l’Europe». «Нас занимает один лишь только животный магнетизм», – вторит ей «Journal de Bruxelles»²⁵. Месмеризм обсуждали в академиях, салонах и кафе. Его брала на карандаш полиция, ему покровительствовала королева, его практиковали члены околомасонских тайных обществ, его частенько осмеивали со сцены (равно как и в карикатурах, памфлетах, куплетах и песнях), он попадал и на страницы книг. Благодаря венскому приятелю Месмера Вольфгангу Амадею Моцарту ему удалось проникнуть даже в оперу «Так поступают все» («Cosi fan tutte»).

Столь широкий и выраженный интерес к месмеризму проливает немного света на умонастроения, господствовавшие в образованных кругах французского общества в преддверии Революции. В памфлетах предреволюционного десятилетия практически не затрагиваются сложные политические вопросы или ключевые проблемы, связанные, скажем, с тем же земельным налогом. А месмеризму было посвящено как минимум вдвое больше памфлетов, чем последовавшему за первым созывом Собрания нотаблей шестимесячному кризису. Не осознавая приближения Революции, французы не интересовались политической теорией. Они предпочитали обсуждать месмеризм, полеты на воздушных шарах и другие не менее далекие от политики фантазмы. В самом деле, зачем им было мучить свой ум запутанными и, казалось бы, отвлеченными абстракциями «общественного договора», когда вместо этого можно было обратиться мыслями к чилийскими монстрам, летающим машинам и прочим чудесам, порожденным удивительными и незримыми силами науки? Да, цензура и впрямь препятствовала серьезной политической полемике в прессе (как, например, это было с «Journal de Paris», единственной в то время ежедневной газетой во Франции). Бесспорно, Робеспьер и иже с ним успели проникнуться идеями «общественного договора» до 1789 года, а Американская революция уже начала претворять теории Локка в жизнь (в 1781 году французская Академия даже объявила специальную премию за лучшее стихотворение на тему отмены рабства, после чего на рассмотрение конкурсной комиссии поступило несколько прочувствованных текстов, посвященных этой актуальной, как тогда казалось, проблеме). Однако по-настоящему кипучие страсти и дебаты разворачивались именно вокруг месмеризма, воздухоплавания и прочих чудес научно-популярного жанра, обладавших несравнимо большей «новостной ценностью» в глазах журналистов той поры. В «листках» (bulletins à la main), которые, как правило, ходили – буквально – по рукам вне поля зрения цензоров и полиции, политике тоже уделялось мало места (исключение составляли разве что громкие скандалы вроде «дела об алмазном колье», а также торжественные заседания Парламента c участием короля). Политика обреталась в далеком и обособленном Версале – подчас в форме интриг и подковерной борьбы между слабо отличимыми друг от друга придворными партиями (к примеру, одну из таких противоборствовавших клик возглавлял министр департамента по делам Парижа барон де Бретёйль, а другую – генеральный контролер финансов Шарль-Александр де Калонн). Вплоть до наступления непосредственно предшествовавшего Революции кризиса 1787–1789 годов подавляющему большинству французов не было абсолютно никакого дела до всей этой придворной возни. Действительно, что могла значить в глазах образованных французов новость о кончине министра иностранных дел графа де Верженна в сравнении с известием о случившемся 15 июня 1785 года в небе над Ла-Маншем возгорании и крушении воздушного шара системы монгольфьер-шарльер, в результате которого трагически погиб герой-воздухоплаватель Пилатр де Розье? Именно эта катастрофа, а вовсе не созыв Собрания нотаблей, пробудил доселе дремавшего в Жане-Поле Марате памфлетиста, который не преминул горестно посетовать: «Вопиял я в пустыне, подобно Кассандре, он же [Пилатр] оставался глух к моим речам». В этом памфлете Марат призывал молодое поколение оставить политику и обратиться к изучению физики – само собой разумеется, в первую очередь его собственного трактата «Физическое исследование огня» («Récherches physiques sur le feu», 1780), – а за два года до его публикации и Робеспьер сделал свой первый шаг на общественном поприще, выступив в суде в защиту громоотводов в частности и науки в целом. С современной точки зрения эта ситуация может показаться трудной для понимания, и тем не менее она заслуживает внимания, с учетом того, что за исключением французов того поколения практически никто и никогда более не относился к месмеризму и другим научно-популярным течениям всерьез. Их мировоззрение до такой степени отличалось от нашего современного, что едва ли мы вообще способны его воспринять, при том, сколь сильно нам застит глаза космологическое наследие ученых и философов XIX и XX веков. Между тем в XVIII веке образованные французы лицезрели сиятельную барочную вселенную во всем ее великолепии. Их мысленный взор устремлялся по волнам незримого флюида в бескрайние просторы туманных рассуждений²⁶.

Национальная библиотека Франции

Рис. 9. Несчастный случай с воздушным шаром Пилатра де Розье

Гибель Пилатра де Розье, чей воздушный шар загорелся во время неудачной попытки перелета через Ла-Манш 15 июня 1785 года. До этого воздухоплаватель похвалялся, что при попутном ветре смог бы пересечь Атлантику за два дня. Катастрофа положила предел доселе неуклонному росту всеобщей одержимости воздухоплаванием, на пике которой поднимались вопросы о возможностях применения соответствующих научных достижений в военном деле. Однако в итоге все свелось к попыткам решения более частных и во всех смыслах приземленных проблем вроде выработки способов навигации воздушных шаров при встречном ветре.

Стоит ли удивляться, что в преддверии 1789 года Марат вкупе с целой плеядой таких же радикалов безоглядно посвящал себя сочинительству фантастических трактатов о природе света, тепла и техниках навигации воздушных шаров, а в числе приверженцев идей Месмера обнаружилось немало влиятельных фигур, которым предстояло сыграть важную роль в грядущих революционных событиях (Лафайет, Адриен Дюпор, Жак-Пьер Бриссо, Жан-Луи Карра, Николя Бергассс, супруги Роланы и Дюваль д’Эпремениль)? Образ мыслей этих людей становится понятнее, если учесть, что, стоя на пороге Революции, они общались с призраками, планетами, а иной раз и между собой, силой мысли обмениваясь друг с другом посланиями на огромных расстояниях, определяли характер окружающих по форме их лица, нисколько не сомневались, что отдельные чудаки и впрямь наделены способностью видеть в темноте или даром лозоходства, а также демонстрировали чудеса ясновидения, в сомнамбулическом трансе наблюдая собственные внутренние органы, выписывая себе рецепты от болезней и предсказывая точную дату своего исцеления. Их мысли странствовали по сонмищам мнений – причудливых, туманных, а подчас и полностью сокрытых от взгляда наших современников под двухвековой толщей времени, – из которых, собственно, и была сложена эпоха Высокого Просвещения. Безусловно, исследование столь исторически удаленной системы космологического мышления представляется крайне непростой задачей, однако оно позволит нам приблизиться к пониманию сути радикализма предреволюционных лет, ведь радикальные идеи проникали в сознание читающей публики не столько в виде прямых цитат из трактатов того же Руссо, сколько в качестве составляющих элементов сферы ее интересов. В свете всего вышеизложенного представляется уместным обратиться непосредственно к месмеризму – этому наимоднейшему феномену 80‐х годов XVIII века, – дабы проследить за тем, каким образом радикальная мысль пробивала себе дорогу к умам и сердцам широких читательских слоев французского общества того времени.

Глава 2
Месмеризм как движение

Месмеризм как движение за свою историю прошел весьма извилистый путь и испытал немало драматических взлетов и падений, что в целом характерно для всех подобных ему «сенсаций» (causes célèbres) времен Старого режима. Его богоподобный вождь вещал в основном устами своих последователей – таких, как Николя Бергасс, который охотно проповедовал преданной ему пастве и сочинял письма и послания от имени вождя. Что же до речей самого Месмера, то они безвозвратно канули в Лету, так как современники не могли разобрать в них ни слова. Виной тому был его ужасающий немецкий акцент, на фоне которого даже тарабарщина Калиостро казалась образцом внятности и членораздельности. Личность Месмера окутана столь плотной пеленой тайны, что не представляется возможным с уверенностью говорить даже о его принадлежности к числу шарлатанов. Если же дело и впрямь обстояло именно так, то поистине на этом поприще ему не было равных. Друг и покровитель Моцарта, крупная фигура в Париже, он оказал заметное влияние на общество своего времени, что свидетельствует об истинном масштабе личности, скрывавшейся под покровами эффектных одеяний и ритуалов, – личности, память о которой до сих пор живет в ряде устойчивых выражений и речевых оборотов, таких как «месмеризировать аудиторию» и «магнетическая личность»²⁷.

Месмер родился в 1734 году в деревне Изнанг близ Констанца. Он изучал медицину в Вене, позже получил там же практику. В 1766 году ему присвоили степень доктора медицины за диссертацию «О воздействии планет на человеческое тело» («De planetarium influxu in corpus humanum»), представлявшую собой смесь астрологии с ньютонианством. В 1773 году он открыл клинику на паях с неким профессором астрономии из иезуитов. Чуть позднее под влиянием швабского целителя верой И.-И. Гасснера Месмер обнаружил в себе способности к управлению магнитным флюидом без помощи магнитов и начал активно практиковать лечение «животным магнетизмом» (названным так в противоположность магнетизму «минеральному»). В итоге он настроил против себя большую часть местного медицинского сообщества, вследствие чего решил попытать счастья в Париже – этой Мекке искателей чудес XVIII века.

Вооружившись рекомендательными письмами к нескольким влиятельным лицам, в феврале 1778 года Месмер прибыл в Париж. Здесь, на Вандомской площади, он открыл для посетителей первую магнетическую ванну. Приятные манеры и внушительное оборудование (а также слухи об успешном его применении в лечении) сделали свое дело: очень скоро Месмеру удалось привлечь достаточно внимания к своей персоне, чтобы Академия наук заинтересовалась его методом. Месмер представил свою теорию на суд академиков, однако они не восприняли ее всерьез, что заставило его сменить тактику. Вместе с группой пациентов, чье доверие он уже успел завоевать, он переехал в деревню Кретёй близ Парижа и предложил Академии прислать сюда наблюдателей, чтобы те могли воочию убедиться в действенности его лечебного метода. Когда Академия пренебрегла и этим его предложением, Месмер обратился за экспертным заключением к Королевскому медицинскому обществу. Впрочем, он умудрился рассориться и с присланными обществом комиссарами по поводу подтверждения диагнозов его пациентов, после чего общество также отказалось иметь с ним дело. Далее Месмер обратил свой взор на медицинский факультет Парижского университета. Здесь ему удалось обзавестись первым влиятельным адептом в лице доктора регента факультета Шарля Делона, личного врача графа д’Артуа, который пригласил его на званый ужин, где представил двенадцати другим членам факультетской коллегии. Однако и эти доктора не смогли должным образом проникнуться глубиной его германской метафизики, а позднее даже отказались принять присланные им экземпляры «Записок о животном магнетизме» («Mémoire sur le magnétisme animal») – его первой опубликованной во Франции работы – в связи с заключением коллег по факультету, приписавших все описанные в ней случаи излечения действию естественных причин.

Национальная библиотека Франции

Рис. 10. Портрет Месмера

Стихотворная подпись к портрету в дословном переводе: «Напрасно тысячи завистников пытались строить тебе козни, / Месмер; великодушными заботами твоими, / Недуги наши испарились, и человечество вздохнуло с облегченьем, / Так следуй же за славною своей судьбою, / Хоть зависть может возроптать. / Что может быть прекрасней и величественнее, / Чем мир счастливым делать и тем зависть вызывать?»

Несмотря ни на что, месмеристские брошюры со свидетельствами об успешном применении метода множились как грибы после дождя, а вместе с ними неуклонно росла и армия сторонников Месмера, к которой, в числе прочих, примкнули несколько крайне влиятельных лиц. Профессиональное медицинское сообщество было не на шутку встревожено успехом Месмера в модных кругах, состоявших из доморощенных ученых-любителей, поэтому уже в 1779 году его методы стали объектом едкой сатиры в «Journal de Médecine» и «Gazette de Santé». Сторонники месмеризма тоже не оставались в долгу, особенно после того, как сам Месмер принял личину оскорбленной невинности и противостояния научному истеблишменту в «Историческом очерке фактов, относящихся к животному магнетизму» («Précis historique des faits relatifs au magnétisme animal», 1781), задавая тем самым тон всем своим последователям. Поскольку накал памфлетно-полемических страстей продолжал расти, факультет решил исключить Делона из коллегии и тем самым на корню пресечь распространение новой ереси в университетской среде. Но этот шаг вызвал еще больше споров и разногласий, поскольку медицинский факультет, как и большинство других, и без того страдал от постоянных внутренних склок и соперничества. В результате 30 молодых факультетских докторов объявили о своей приверженности новым методам в медицине. Что же до самого Делона, то он бесстрашно бросил вызов докторам старой формации, предложив им посоревноваться с Месмером в эффективности лечения двадцати четырех случайно выбранных пациентов. В ответ консервативное большинство поставило тридцать «диссидентов» перед выбором: присягнуть на верность устоявшимся медицинским канонам или быть исключенными вслед за Делоном. Двое из них решились отказаться от университетских регалий, чтобы попытать счастья на куда более свободном поприще популярной медицины, после чего не замедлили обрушиться в памфлетах с критикой на царящую на факультете «вопиющую деспотию мнений». Процесс исключения Делона сопровождался кипением страстей на факультетских заседаниях, а также не прекращавшейся с сентября 1781‐го по сентябрь 1784 года чередой судебных прений и разбирательств. В результате в арсенале у месмеристов появилось оружие в лице мученика за идею, мощь и действенная сила которого, правда, быстро пошли на спад из‐за возникших уже непосредственно между Месмером и Делоном споров и разногласий, а затем и вовсе сошли на нет в связи со смертью последнего, наступившей в августе 1786 года прямо во время месмерического сеанса. У самого Месмера тоже начались проблемы со здоровьем. Он объявил, что намерен отправиться на воды в Спа, чтобы залечить душевные раны, нанесенные ему французской академической бюрократией. Действительно, что еще ему оставалось, кроме как оставить неблагодарных французов на съедение терзавшим их недугам? Однако здесь поспешила вмешаться Мария-Антуанетта, которая, радея о спасении народа и находясь под очевидным влиянием графа де Сегюра и других сторонников Месмера при дворе, приказала графу де Морепа и некоторым другим государственным чинам уговорить Месмера остаться во Франции. Ему предложили пожизненный пенсион в размере 20 000 ливров и сверх того еще 10 000 ливров в год, если он согласится наставлять в своем искусстве троих назначенных государством «учеников». В марте и апреле 1781 года последовала серия сложных переговоров, чьим итогом стало открытое письмо Месмера к Марии-Антуанетте, где он в высокомерно-напыщенных тонах отказывался от ее предложения, к немалому шоку парижской публики уведомляя королеву о «строгости своих принципов». Месмер не желал отдавать свой метод на суд каким-то «ученикам». Несмотря на то, что предложение и так носило довольно явные черты взятки, он счел его недостаточно щедрым. Теперь он требовал для себя загородного поместья, ведь, если уж на то пошло, что могут значить какие-то жалкие «четыреста или пятьсот тысяч франков» для Ее Величества?²⁸

При этом во Франции Месмера держали именно деньги, которыми его в изобилии снабжало Общество вселенской гармонии (Société de l’Harmonie Universelle), основанное философом, юристом и ипохондриком, выходцем из богатой лионской семьи Николя Бергассом и его другом Гийомом Корнманном – состоятельным банкиром из Страсбурга. Бергасс и Корнманн начали регулярно заряжаться флюидом от ванн Месмера весной 1781 года по стандартным расценкам, составлявшим 10 луидоров в месяц. В сентябре 1782 года, когда Делон открыл в Париже собственную практику (за что и был исторгнут из круга последователей Месмера), они остались верны своему немецкому учителю. В конце 1783‐го Делон было снова воссоединился с единомышленниками-месмеристами, однако спустя два с половиной месяца вновь откололся от них, поскольку Месмер отказался раскрыть ему секреты своего учения. Тогда Бергасс, полный решимости защитить Месмера от любых поползновений раскольника, а заодно и пополнить его финансы, организовал первое общество месмеристов со вступительным взносом в 100 луидоров, куда на первых порах вошли двенадцать самых первых адептов движения. После продолжительных препирательств Месмер все же согласился посвятить членов общества в секреты своего ремесла. По версии Бергасса, уговор состоял в том, что члены общества получали право обнародовать его секретный метод и тем самым сделать его достоянием всего человечества, предварительно заплатив Месмеру сумму в 2400 луидоров. Был ли Месмер шарлатаном или не был, очевидным остается одно: ему удалось извлечь максимум выгоды из своего учения. К июню 1785 года он уже роскошно устроился в усадьбе Коиньи на рю Кок-Эрон, разъезжал по Парижу в элегантной карете и, если верить записям казначея Общества гармонии, располагал капиталом в 343 764 ливра. Процветало и само общество. К 1789 году в одной только главной – парижской – его ячейке состояли членами 430 человек, а ведь были и другие, поменьше – в Страсбурге, Лионе, Бордо, Монпелье, Нанте, Байонне, Гренобле, Дижоне, Марселе, Кастре, Дуэ, Ниме и еще как минимум дюжине городов по всей Франции.

Расширение влияния общества сопровождалось ростом интереса публики к месмеризму, ибо при всей спорности своих целебных свойств он обладал несомненным развлекательным потенциалом. Общественность жадно набрасывалась на крохи информации о сути и принципах учения Месмера, просачивавшиеся в прессу стараниями месмеристов-ренегатов (вроде того же Галара де Монжуа, чьи письма на эту тему публиковались в «Journal de Paris» в феврале – марте 1784 года). Знаменитый химик Бертолле и вовсе попал в скандальную историю, выбежав с сеанса месмеризма и опубликовав затем громкие заявления о мнимом характере исцелений. Одновременно с этим газета «Courier de l’Europe» сообщала читателям, что эффективность месмерических сеансов объясняется использованием серы. Все эти сенсационные откровения лишь подогревали и усиливали ажиотаж вокруг фигуры Месмера. Те же, кому было не по карману постигать суть чудодейственной техники в изложении самого Мастера, могли по крайней мере ознакомиться с сопутствующей атрибутикой, ведь на улицах велась бойкая торговля поддельными месмерическими ваннами, их изображениями и чертежами. Судя по коллекции сатирических рисунков 1780‐х годов из фондов Национальной библиотеки, парижской публике той поры не было дела ни до чего, кроме месмеризма, воздухоплавания и блистательных проявлений героизма и просветительства. Игривый характер этих карикатур побуждал современников фантазировать на такие животрепещущие темы, как «что происходит в комнате кризов» или «почему женщин месмеризируют исключительно мужчины и отчего именно в ипохондрической области тела». Такого рода пикантным подробностям уделялось немало внимания и в популярных стишках и куплетах, где припевом звучало нечто вроде:

Que le charlatan Mesmer,
Avec un autre frater,
Guérisse mainte femelle,
Qu’il en tourney la cervelle,
En les tâtant ne sais où
C’est fou
Très fou
Et je n’y crois pas du tout.

Или

Vieilles, jeunes, laides, belles,
Toutes aiment le docteur,
Et toutes lui sont fidèles.

Что же до самой распространенной сатирической песенки тех времен, то «Petites Affiches» приводит следующий вариант ее концовки:

Si quelqu’ esprit original
Persiste encore dans son délire,
Il sera permis de lui dire:
Crois au magnétisme… animal.

В свою очередь, завсегдатаи «Café du Caveau» – этого средоточия новостей и сплетен – распространяли «промесмеристскую» версию той же песенки, заканчивавшуюся словами «Loin du magnétisme… animal». Литературные поденщики, подвизавшиеся на поприще прозы, распаляли воображение современников памфлетами вроде «La philosophie des vapeurs, ou correspondence d’ une jolie femme» («Философия паров, или Переписка одной красивой женщины») или «Le moraliste mesmérien» («Месмерист-моралист»). Последний, в частности, подводил читателя к следующему выводу: «В общем и целом известный изобретатель животного магнетизма сделал для науки любви ничуть не меньше, чем в свое время Ньютон – для теории космоса»²⁹.

Расцвету популярности идей месмеризма немало способствовала череда ярких казусов, которые становились предметом обсуждения в кафе и салонах и освещались в «Mémoires secrets». Так, в декабре 1784 года в королевскую приемную прорвался некий молодой человек и, распластавшись у ног короля, принялся умолять его об избавлении от «демона, которым я одержим – этого мошенника Месмера, что меня околдовал». А один из самых ярых поседователей Месмера – отец Эрвье – как-то раз прервал проповедь в Бордо, чтобы месмеризировать прихожанку, с которой случились конвульсии. Это «чудо» породило настоящую сенсацию, разделив горожан на тех, кто счел Эрвье святым, и тех, кто начал подозревать его в колдовстве. В результате его отстранили от служения, но позднее восстановили в сане благодаря защите местного парламента³⁰.

Еще больший резонанс вызвало открытие (а точнее, повторное открытие) техники наведенного гипноза братьями Шастене-де-Пюисегюр. Они наблюдали, как пастушок, которого они месмеризировали в своем поместье в Бюзанси, впал в некое странное подобие сна, затем, не просыпаясь, поднялся, начал ходить и отвечать на их вопросы. Вскоре братья научились добиваться удивительных результатов применением этой техники «месмерического сомнамбулизма». При помощи месмеризма им удалось оживить не подававшую никаких признаков жизни собаку и загипнотизировать большую группу привязанных к «намагниченному» дереву крестьян. Кроме того, они обнаружили, что, находясь в состоянии сомнамбулического транса, месмеризируемый способен видеть собственные внутренние органы, диагностировать свои недуги, предсказывать точную дату исцеления от них, а также вступать в контакт с духами умерших или здравствующих людей на больших расстояниях. К осени 1784 года маркиз де Пюисегюр уже вовсю практиковал месмеризм в Байонне при энергичной поддержке со стороны местных властей, а молва о его искусстве распространилась по всей стране наряду с историями о чудесных исцелениях методом классической месмеризации³¹.

Национальная библиотека Франции

Рис. 11. «Волшебный палец, или животный магнетизм. Simius semper simius [мартышка – всегда мартышка. – лат.]»

Шарлатан-магнетизер с набитым деньгами карманом погружает беззащитную красавицу в сомнамбулический транс. Широко бытовало мнение, что месмеризм – это вид сексуальной магии, тогда как составители секретного отчета королевской комиссии по изучению животного магнетизма предупреждали короля о тлетворном влиянии этого учения на общественную нравственность.

Национальная библиотека Франции

Рис. 12. Эффекты «животного» магнетизма

Еще одна карикатура, на сей раз выполненная по мотивам припева к популярной песенке. Здесь высмеивается «животная» сторона животного магнетизма: Месмер и его последователи представлены в виде собак. Жест собаки-«Месмера» в сочетании с игрой музыканта на скрипке усиливает атмосферу царящего хаоса. Плакаты рекламируют ярмарку месмеристского оборудования и представление антимесмеристской пьесы «Современные доктора» («Les Docteurs modernes»).

Сотни и сотни подобных тщательно задокументированных, а порой и нотариально засвидетельствованных случаев исцеления предавались широкой огласке. Это не могло не подорвать веру французов в целительную силу кровопускания и слабительных микстур, применявшихся докторами старой формации. Пожалуй, одним из наиболее типичных новообращенных месмеристов был граф де Монлозье – молодой дворянин из провинции. Получив азы образования у монахов-августинцев, он в пику их замшелому религиозному догматизму принялся жадно глотать модные философские труды, вследствие чего прослыл вольнодумцем и посвятил себя научным изысканиям. Он занимался опытами в области естественных наук в своем овернском поместье, когда из писем и газет узнал об ажиотаже, возникшем вокруг имени Месмера. Когда же один из учеников Делона приехал в Овернь и в кратчайшие сроки излечил некую женщину из местных от донимавшего ее на протяжении целых двух лет недуга, молодой граф решил попробовать себя в месмеризме. Вдохновленный успехом заезжего месмериста, он забросил свое мимолетное увлечение атеизмом и принялся колесить по окрестным деревням, попутно исцеляя всех страждущих без разбору – от крестьян до представительниц благородных семейств. Он открыл для себя новую, более глубокую и близкую сердцу науку – науку, оставлявшую достаточно места как его религиозным порывам, так и тяге к философии. В Месмере он нашел «нового Парацельса», великого мастера романтико-виталистических наук о природе, которого Дидро с д’ Аламбером заклинали поскорее явиться в мир со страниц «Энциклопедии». Монлозье полагал, что месмеризму суждено «в корне изменить весь мир». Следует заметить, что его пылкий энтузиазм ничуть не остыл даже по прошествии многих лет. «Ни одно событие – даже Революция – не приводило меня к столь ярким озарениям, как появление в моей жизни месмеризма», – писал он в 1830 году³².

Глубину влияния месмеризма на умы его последователей можно оценить по письмам известного философа права руссоистских воззрений А.-Ж.-М. Сервана, который был дружен и вел переписку с Вольтером, д’Аламбером, Гельвецием и Бюффоном. Серван отнюдь не являлся сторонником бездумных погружений в мутные воды оккультизма и, напротив, всячески подчеркивал необходимость придерживаться подтверждаемых наблюдениями фактов и твердо держаться области, отвоеванной у метафизиков Локком и Кондильяком. И все же увлечение научным прогрессом подчас заводило его далеко за пределы опытных наблюдений. В письме к одному из друзей, не принадлежавших к числу сторонников доктрины Месмера, он признавался, насколько сильно его восхищают полеты воздушных шаров; «что же до электричества, – продолжал он, – то в моем распоряжении имеется электрическая машина, всякий день доставляющая мне премного развлечения, однако еще более того меня изумляющая. Ныне поражаюсь месмерическим действам как никогда прежде: если что-то и сможет убедить меня в существовании вселенского флюида, уникального агента, проявляющего себя в явлениях столь многочисленных и многообразных, то единственно сия электрическая машина. Она говорит со мной языком Месмера об устройстве природы – я же внимаю ей с восхищением». Как и в случае с Генри Адамсом, узревшим гигантскую динамо-машину сто лет спустя, электрическая машина заставила Сервана переключить образ мысли с научного на религиозный. «Ибо, если уж на то пошло, что суть такое мы с вами сами, сударь, вкупе с тончайшими чувствованиями и пространнейшими мыслями нашими; что мы суть такое, спрашиваю я вас, как не более или менее совершенно сработанный и составленный из большего или меньшего числа клапанов орган, чьи мехи, однако же, никогда не были и не будут обнаружены ни в декартовой шишковидной железе, ни в костномозговой субстанции [неразборчиво], ни в диафрагме, куда помещали их некоторые мечтатели, ибо они суть единый движущий принцип вселенной? Дерзновенный человек – и тот лишь движется в такт со всей природой. Природа же движима действием одной-единственной причины, и что есть эта движущая причина, как не пронизывающий все ее существо истинно вселенский флюид?» – читаем мы далее³³.

Ряд серьезных мыслителей предпочитали воздерживаться от такого рода рассуждений, однако и они тоже были вынуждены считаться с месмеризмом, ведь огромное влияние этого модного учения на умы публики, усиленное кипучим энтузиазмом его сторонников, так или иначе заставляло их пересматривать свои религиозные и научные взгляды. Так, Кондорсе – типичнейший по своим установкам и системе воззрений представитель эпохи Посвещения – выступал против месмеризма, однако даже ему виделось необходимым в письменном виде разъяснить причины своего неприятия этой доктрины. Он отмечал, что Месмеру удалось пополнить ряды адептов месмеризма целой плеядой выдающихся людей – в том числе физиков и докторов, – многие из которых питали слабость к «необычайным фактам». Но как было отделить факты от вымысла в рамках систем, строившихся на приверженности тем или иным авторитетам? Этот вопрос не давал покоя философам XVIII века. Неудивительно, что и сам Кондорсе не мог дать на него исчерпывающего ответа: «Свидетельства касательно необычайных фактов заслуживают доверия только тогда, когда исходят от тех, чьи суждения о таковых фактах компетентны». Но кого именно следовало считать компетентным судьей в случаях, когда авторитетные свидетельства в пользу истинности или ложности того или иного факта прямо противоречили друг другу? Только человека с «достойной репутацией», заключал Кондорсе, признавая, однако, что «сие весьма трудно для уразумения». Не трудно, а недопустимо – возразили бы месмеристы. Ибо если суждение об истинности или ложности каждой из сонмища конкурирующих систем той поры отдавалось бы на откуп «авторитетным мнениям», то ни одна идея в принципе не смогла бы покинуть пределы академии или салона, где зародилась³⁴.

Таким образом, месмеризм представлял собой нечто большее, чем обычную преходящую моду. В определенном смысле его можно рассматривать даже как своего рода возрождение янсенизма (например, Месмер сравнивал месмеристские сочинения Сервана с паскалевскими «Письмами к провинциалу»). Он апеллировал к самой сути современных ему воззрений, вскрывая потребность в незыблемых авторитетах посреди туманной и полной противоречий пограничной зоны между наукой и религией. В контексте дневниковых записей и частной переписки месмеризм представляется своего рода осознанным критическим выпадом в адрес сложившихся в головах у мыслящих людей противоречивых и структурно несовершенных систем мнений. В публичном же контексте литературной полемики он превращается в открытый вызов авторитетам – причем речь в данном случае идет не только о более высокопоставленных коллегах Эрвье по церковному цеху, но и об официальных научных институтах, даже о правительстве. К весне 1784 года, когда в «Journal de Bruxelles» всерьез начали задаваться вопросом, уж не суждено ли месмеризму «сделаться вскоре единственным и универсальным течением в области медицины», у правительства было уже достаточно поводов для беспокойства, ведь эта доктрина и впрямь начала выходить из-под всякого контроля (в особенности при учете данных из секретного доклада парижской полиции – подробнее о котором написано ниже, – где сообщалось, что отдельные месмеристы начали приправлять свои псевдонаучные опусы радикальными политическими идеями)³⁵. «Могила на Сен-Медарском кладбище никогда прежде не привлекала столько людей и не порождала ничего столь же необычайного, как месмеризм. По крайней мере, теперь ей удалось привлечь внимание правительства», – отмечалось в «Mémoires secrets» от 24 апреля 1784 году в связи с известием о создании королевской комиссии по изучению месмеризма, чьей истинной целью, по мнению Месмера и его сторонников, было раздавить эту доктрину под прессом престижнейших и предвзятейших ученых мнений.

В состав этой, вне всяких сомнений, престижной комиссии входили четверо выдающихся докторов медицинского факультета (в том числе Гильотен), а также пятеро членов Академии наук, включая Байи, Лавуазье и прославленного Бенджамина Франклина. Правительство также учредило другую комиссию из пяти представителей конкурирующей организации – Королевского медицинского общества. Эта последняя составила отдельное заключение, в котором заклеймила месмеризм. Однако основное внимание было все же приковано к деятельности комиссии Академии наук. Ничуть не смутившись письмом Месмера к Франклину, где родоначальник месмеризма дезавуировал делоновское видение феномена животного магнетизма, члены комиссии на протяжении нескольких недель внимали теоретическим выкладкам Делона и наблюдали за конвульсиями и трансами его пациентов. Все это время они регулярно, но совершенно безрезультатно принимали участие в месмерических сеансах. После этого проверяющие решили узнать, действует ли флюид вне стен клиники Делона и специально созданной в ней обстановки. Женщина, которую убедили в том, что ее будут месмеризировать через закрытую дверь, впала в «криз», хотя по другую сторону двери никого не было. Другого «чувствительного» пациента водили от дерева к дереву в саду Франклина в Пасси. Из пяти выбранных для эксперимента деревьев Делон «намагнетизировал» лишь одно, однако пациент лишился чувств возле другого. В доме Лавуазье еще одной пациентке Делона предложили попробовать воды из четырех чашек. На четвертой чашке с ней случились конвульсии. Затем, придя в чувство, пациентка спокойно выпила «намагниченной» воды из пятой чашки, полагая, что вода в ней обычная. Четкое и рациональное описание серии подобных экспериментов позволило комиссии укрепиться в справедливости сделанных выводов: никакого флюида Месмера в природе не существует, а причина конвульсий и прочих сопутствующих эффектов кроется в воспаленном воображении самих месмеристов³⁶.

Национальная библиотека Франции

Рис. 13. Разоблачение магнетизма

Бенджамин Франклин показывает заключение королевской комиссии, ввергая месмеристов в панику. В попытке спасти награбленное они обращаются в шутовское бегство, оставляя по себе лишь перевернутую ванну.

Месмеристы ответили на отчеты комиссий целой лавиной опусов в защиту своей идеи, которая виделась им своего рода оплотом гуманизма, взятым в осаду кликой своекорыстных приверженцев академизма в науке. Их аргументы в практически неизменном виде кочевали из памфлета в памфлет: предвзятое отношение членов комиссии к предмету изучения подтверждается их нежеланием проверять истинность доктрины в ее изначальной – месмеровской – трактовке; комиссия проигнорировала важнейшие доказательства силы действия флюида в виде сотен исцеленных с его помощью пациентов; как бы то ни было, губительный эффект от применения традиционных методов врачевания неоспорим. Пускай эти памфлеты покажутся современному читателю скучными и однообразными, все равно само их обилие свидетельствует о накале кипевших вокруг доклада 1784 года страстей³⁷.

Еще больше масла в огонь подлила кампания по высмеиванию месмеризма. Сатира «сделалась оружием, что действует на всех нас столь безотказно», отмечалось в номере «Journal de Paris» за 27 ноября 1784 года в связи с премьерой пьесы «Современные доктора» («Les Docteurs Modernes») в «Комеди Итальен». На сцене очевидным образом пародировали Делона (в образе Доктора), Месмера (в образе Кассандра – бессовестного шарлатана и мошенника, признававшегося в одной из своих ариетт: «Peu m’importe que l’ on m’affiche / Partout pour pauvre médecin, / Si je deviens médecin riche») и их последователей (которых изображал хор, в финале встававший «цепью» вокруг месмерической ванны). «Современных докторов» давали двадцать один раз подряд – огромный успех для произведения на злобу дня. Комическая опера послужила поводом для бесконечного потока сплетен. В то время как впечатленные ею литературные бонзы вроде Лагарпа упражнялись в написании едких эссе, сторонники Месмера перешли в решительную контратаку. Возглавил ее д’Эпремениль, позднее с ничуть не меньшим рвением вставший во главе атаки на правительство в Парижском парламенте. На одном из первых показов «Докторов» он сбросил из ложи третьего яруса в зрительный зал брошюры, в которых объявлял пьесу клеветнической. Тщетно обращался он в полицию, в Парламент и даже к самому королю с требованием остановить произвол. В конечном счете д’Эпремениль напечатал манифест, где заявлял о своей приверженности идеям месмеризма, и точно так же бросил его зрителям во время очередного спектакля. «Коль скоро мое положение магистрата – и вместе с тем ученика Месмера – не позволяет мне протянуть ему руку законной помощи, то из чувства признательности за совершенное им открытие я от лица всего человечества должен, по крайней мере, выразить сим благодарность и восхищение его деяниями», – гласило послание. Другой последователь Месмера даже подговорил своего лакея сорвать представление, однако тот принялся освистывать не ту пьесу, не разобравшись, что билет у него сразу на две постановки, следовавшие одна за другой. Насмешки с театральной сцены вкупе с антимесмеристскими памфлетами и песенками достигли своей цели: стремительный рост популярности Месмера и его учения остановился. Будучи твердым рационалистом и потому считая месмеризм «измышлением столь серьезного толка, что в Америке он повлек бы за собой действия властей», посол Соединенных Штатов во Франции Томас Джефферсон сделал 5 февраля 1785 года краткую пометку в дневнике: «Животный магнетизм мертв, поднят на смех»³⁸

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

H. S. Klickstein, review of Bernard Milt, Franz Anton Mesmer und seine Beziehungen zur Schweiz // Bulletin of the History of Medicine, 1955, Vol. XXIX, P. 187.

Вернуться

2

Daniel Mornet, L’ Influence de J.-J. Rousseau au XVIIIe siècle; Annales de la Société Jean-Jacques Rousseau, 1912, P. 44–45; Robert Derathé, Les réfutations du Contrat Social au XVIIIe siècle. ibid., 1950–1952, P. 7–12.

Вернуться

3

Дословно: «Ипохондрики впадают в меланхолию и мечтательность» (фр.) – Прим. ред.

Вернуться

4

Некоторые из 27 главных постулатов Месмера о «животном магнетизме» приведены в Приложении 1. Среди множества брошюр того времени, в которых давалось объяснение теории и практики месмеризма, наиболее удачными являются следующие: F. A. Mesmer, Mémoire sur la découverte du magnetism animal (Geneva, 1779); Caullet de Veaumorel, Aphorismes de M. Mesmer, dictés à l’ assemblée de ses élèves (Paris, 1785); серия писем Галара де Монжуа, ученика первого крупного последователя Месмера Шарля Делона, опубликованная в номерах Journal de Paris с февраля по март 1784 г. (в особенности в номере за 16 февраля, c. 209–216). О примерах оккультных тенденций в месмеризме см.: A. M. J. de Chastenet, Marquis de Puységur, Mémoires pour servir à l’ historie et à l’ établissement du magnetism animal (1784); Tardy de Montravel, Essai sur la théorie du somnambulisme magnétique (London, 1785) (впоследствии послуживший основой для многостраничных описаний сомнамбулических видений в более поздних работах Тарди); Mémoire sur la découverte des phénomènes que présentent la catalépsie et le somnambulisme (1787); а также Extrait des registres de la Société de l’Harmonie de France du 4 janvier 1787.

Вернуться

5

На примере одного из писем А. Ж. Сервана, хранящегося в Городской библиотеке Гренобля (архивный номер 1761, дата и адресат не указаны), мы можем наблюдать, какое сильное влияние на месмеристов оказали рассуждения из «Оптики» Ньютона (которые по степени смелости все же не идут ни в какое сравнение с соображениями, которыми автор знаменитого трактата делился в переписке с Робертом Бойлем): «Pourquoi ne pas revenir tout de suite à la belle conjecture que Newton a développée dans l’ un de ses ouvrages? Il avoue l’ existence d’ un milieu beaucoup plus subtil que l’ air et qui pénètre les corps les plus denses, milieu qui, par le resort de toutes ses parties et les vibrations qui en resultent, est l’ instrument des phénomènes les plus singuliers de la nature, du feu, de l’ électricité, de nos sensations même etc» («Почему бы не вернуться сразу к великолепному предположению, сделанному Ньютоном в одной из своих работ? Он утверждает, что существует некая среда, намного более тонкая, чем воздух, и которая пронизывает даже самые плотные тела, и эта среда посредством всех своих частиц и вибраций, которые они производят, является орудием явления выдающихся феноменов природы, огня, электричества, даже наших собственных чувств и т. д.»). О работах, посвященных науке XVIII века, из которых взята эта ремарка, см. Библиографическое примечание.

Вернуться

6

Из письма Ньютона Фрэнсису Астону от 18 мая 1669 года (цит. по: L. T. More. Isaac Newton: A Biography. New York, 1934. P. 51).

Вернуться

7

Prost de Royer, Dictionnaire de jurisprudence et des arrest, 7 vols., Lyons, 1781–1788 (II, 74). Автор Dictionnaire… с энтузиазмом отстаивает месмерические идеи и представления (V, 226–227)

Вернуться

8

Подробнее о полусредневековых представлениях врачей XVIII века, продолжавших оперировать понятиями вроде «мышьячного масла», а также выступавших против прививок и рекомендовавших пациентам предродовое кровопускание, см.: J. F. Fournel, Remontrances des maladies aux médecins de la faculté de Paris (Amsterdam, 1785); Observations très-importantes sur les effets du magnétism animal par M. de Bourzeis (Paris, 1783). Детальный анализ истоков месмеризма с точки зрения современника см.: M.‐A. Thouret, Recherches et doutes sur le magnétisme animal (Paris, 1784).

Вернуться

9

Joseph Priestley, The History and Present State of Electricity with Original Experiments, London, 1775, Vol. II, P. 16; A. L. Lavoisier, Traité élémentaire de chimie, présenté dans un ordre nouveau, et d’ après les découvertes moderns, 3e ed., Paris, 1801; 1er ed., 1789, 1, 7.

Вернуться

10

Из статьи Г.-Ф. Венеля «Химия» в Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers (Париж, 1751–1780) т. III, с. 409–410; Journal de Physique за декабрь 1781 г. (с. 503). Ч. К. Гиллиспи в своей работе The Edge of Objectivity: An Essay in the History of Scientific Ideas (Принстон, 1960, c. 184) приводит статью Венеля в качестве примера «романтической» реакции ученых (и в первую очередь биологов) восемнадцатого века на рациональную, математическую физику семнадцатого века.

Вернуться

11

Mercure de France за 24 января 1784 г., с. 166, и за 20 ноября 1784 г., с. 142; Journal de Physique за сентябрь 1781 г., с. 247–248, за октябрь 1781 г., с. 268 (продолжение статьи из сентябрьского номера, с. 192–199), и за сентябрь 1781 г., с. 176; Année littéraire, т. I (1785), с. 279–280.

Вернуться

12

Journal de Bruxelles за 31 января 1784 г., с. 226–227. Почти во всех журналах за 1784 г. содержались похожие описания полетов на воздушных шарах. К числу таковых относились и восторженные заметки самих воздухоплавателей об испытанных ими в воздухе ощущениях и первых наблюдениях городских и сельских пейзажей с высоты птичьего полета. Классическим примером последних может служить отчет Пилатра де Розье, опубликованный в номере Journal de Bruxelles за 31 июля 1784 г., с. 223–229.

Вернуться

13

Journal de Bruxelles за 29 мая 1784 г., с. 226–227 (о бунте в Бордо см.: Courier de l’Europe за 28 мая 1784 г., с. 340; а также за 20 июля 1784 г., с. 43 – о похожем бунте в Париже); Courier de l’Europe за 24 августа 1784 г., с. 128; Le journal des Sçavans за январь 1784 г., с. 27; Almanach des Muses (Париж, 1785), с. 51; Traces du magnetisme (Гаага, 1784), с. 4. Стихотворение из Almanach des Muses буквально переводится следующим образом: «Трубки твои взвесили воздух, / Призма твоя разделила лучи света; / Огонь, земля и вода покорны твоим законам, / Ты приручил всю природу». На с. 23 номера газеты Courier de l’Europe за 9 июля 1784 г. приводится следующее описание стартовавшего в Нанте полета воздушного шара Le Suffrein: «Cent mille âmes, au moins, assistèrent au depart du Suffrein: plusieurs femmes s’évanouirent, d’ autres fondaient en larmes; tout le monde était dans une agitation inexprimable. Le retour de ces deux voyageurs… fut célèbre comme un jour de triomphe… les routes étaient bordées de monde… la plupart des maisons illumines. Les gens du people baisaient leurs mains, leurs habits…» («Не менее ста тысяч душ присутствовало при отбытии „Сюффрена“, множество женщин теряли сознание, другие рыдали, все пребывали в невыразимом возбуждении. Возвращение этих дух путешественников… сопровождалось устроенным им подлинным триумфом… толпы людей выстроились по обе стороны дороги, почти все дома были ярко освещены. Многие из собравшихся бросились целовать им руки, края одежды…»)

Вернуться

14

В оригинале – ricochet, способ бросать плоские камни в воду, чтобы они подскакивали на поверхности воды несколько раз. По-русски это чаще всего называют «рикошетить» или «печь блинчики». – Прим. ред.

Вернуться

15

Луидор – золотая монета достоинством в 3 ливра. Ливр – счетная единица, «французский фунт», состоявший из 20 су. – Прим. ред.

Вернуться

16

Journal de Paris за 8–26 декабря 1783 г., с. 1403–1484, а также за 7 февраля 1784 г., с. 169–170.

Вернуться

17

L.-S. Mercier, Tableau de Paris, 12 vols (Amsterdam, 1782–1788), II, 300; см. также XI, 18: «Le règne des lettres est passé; les physiciens remplacent les poètes et les romanciers; la machine électrique tient lieu d’ une pièce de théâtre» («Царство литературы окончилось; физики заменили поэтов и романистов; электрическая машина заняла место театральной пьесы»). Замечание Мейстера цит. по: Correspondance littéraire, philosophique et critique par Grimm, Diderot, Raynal, Meister, etc. (ed. Maurice Tourneux, Paris, 1880), XIII, 344 (здесь и далее сокращенно именуется Grimm’s Correspondance littéraire). Мнение автора издания Музея ла Бланшери взято из номера газеты Nouvelles de la République des lettres за 12 октября 1785 г. Общественный интерес к деятельности парижских лицеев и академий документально подтверждается в статьях из Mémoires secrets pour servir à l’ histoire de la république des lettres en France, а также в ряде других публикаций.

Вернуться

18

Priestley, The History and Present State of Electricity, II, 134–138, and passim; Journal de Bruxelles за 10 января 1784 г., с. 81 и за 6 марта 1784 г., с. 39 (см. также номер за 15 мая 1784 г., с. 139); Courier de l’Europe за 8 октября 1784 г., с. 228; Journal de Physique за июль 1781 г., с. 80; Courier de l’Europe за 27 августа 1784 г., с. 135; Journal de Paris за 23 апреля 1784 г., с. 501 и за 27 апреля 1784 г., с. 516–517; Année littéraire, т. I (1785), с. 5, 8. «Les arts, les sciences, tout fourmille aujourd’ hui d’ inventions, de prodigies, de talents surnaturels. Une foule des gens de tout état, qui ne s’étaient jamais douté d’ être chimistes, géomètres, mécaniciens etc. etc. etc. se présentent journellement avec des merveilles de toute espèce» («Искусство, наука, – все сферы в наши дни полнятся изобретениями, гениями, сверхъестественными талантами. Толпы людей из всех слоев общества, которые никогда и не подозревали, что они химики, геометры, механики и т. д. и т. п. и т. п., ежедневно снабжают нас все новыми чудесами»), – отмечал Малле дю Пан в Journal historique et politique, отдавая должное невероятной популярности месмеризма среди своих современников (Journal historique et politique за 14 февраля 1784 г., с. 321).

Вернуться

19

Mercure за 3 июля 1784 г., с. 45, а также за 24 июля 1784 г., с. 177; Henri Decremps, La magie blanche dévoilée, ou explication des tours surprennants, qui font depuis peu l’ admiration de la capital et de la province, avec des réflexions sur la baguette divinatoire, les automates joueurs d’ échecs etc. etc. (Paris, 1784), с. xi, 72. Письмо к Линге цит. по: Jean Cruppi, Un avocat journaliste au XVIII siècle: Linguet (Paris, 1895), с. 307. Стихотворение Барбару цит. по: Mémoires inédits de Pétion et mémoires de Buzot & de Barbarou (ed. C. A. Dauban, Paris, 1866), с. 264. Буквальный перевод: «О, трепетный огонь, душа мира, / Благотворящее электричество, / Тобою полнятся воздух, земли и моря, / И небо во всей его бесконечности». См. также Henri Decremps, Supplément à la Magie blanche dévoilée (Paris, 1785), с. 281–282, где приводится следующее описание «современного шарлатана»: «Il se vante ordinairement d’ avoir découvert de nouvelles lois dans la nature inconnues jusqu’à lui; mais il s’en réserve toujours le secret, en assurant que ses connaissances sont du réssort de la physique occulte… Il prétend d’ être plus éclairé que toutes les sociétés savants» («Часто бывает, что он бахвалится тем, что открыл новые законы природы, не бывшие никому до него известными, но он всегда держит их в тайне от других, подкрепляя свои слова тем, что знания его якобы происходят из оккультной физики… Он утверждает, что он просвещеннее всех ученых обществ»). Декрамп продолжает свои нападки на пользовавшихся широкой популярностью «фокусников» от науки в Testament de Jérôme Sharp, professeur de physique amusante (Paris, 1789) и в Codicile de Jérôme Sharp (Paris, 1791).

Вернуться

20

Mémoires secrets за 27 ноября 1783 г., с. 54–55, за 6 декабря 1783 г., с. 74–75, а также за 9 апреля 1784 г., с. 255; Grimm’s Correspondance littéraire, XIII, 387–388; Pierre Thouvenel, Mémoire physique et médicinal montrant des rapports évidents entre les phénomènes de la baguette divinftoire, du magnetisme et de l’ électricité (London, 1781), а также Second mémoire physique et médicinal (London, 1784); Courier de l’Europe за 9 января 1784 г., с. 18, за 22 октября 1784 г., с. 260, а также за 29 октября 1784 г., с. 276; Restif de la Bretonne, Monsieur Nicolas ou le Cœur humain dévoilé (Paris, 1959), V, 530; J.-P. Brissot, Théorie des loix criminelles (Berlin, 1781), I, 243.

Вернуться

21

Journal de Bruxelles за 14 февраля 1784 г., с. 85–87 и за 7 августа 1784 г., с. 38; Journal des Sçavans за сентябрь 1784 г., с. 627–629.

Вернуться

22

Янсенизм – движение в католической церкви XVII–XVIII вв., сложившееся под влиянием работ нидерландского епископа Корнелия Янсения и впоследствии провозглашенное ересью. Характеризовалось крепкими общинами сектантского толка, родством учения с кальвинизмом и участием в движении ряда знаковых исторических персон, в первую очередь Блеза Паскаля. – Прим. ред.

Вернуться

23

Цит. по: Mercure за 13 марта 1784 г., с. 94, и за 17 апреля 1784 г., с. 113; Journal de Bruxelles за 24 июля 1784 г., с. 171; а также Galart de Montjoie, Lettres sur le magnetisme animal, ou l’ on examine la conformité des opinions des peuples anciens & modernes, des sçavans & notamment de M. Bailly avec celles de M. Mesmer (Philadelphia, 1784), с. 10. Об этих и других видах оккультизма см.: Mémoires secrets за 11 августа 1783 г., с. 113–116; Mercier, Tableau de Paris, II, 299–300, VIII, 176, 299, 341, IX, 25, XI, 291–293, 352–355; Grimm’s Correspondance littéraire, XIII, 387–388; Mesmer justifié, Constance, 1784, с. 34; Remarques sur la conduite de sieur Mesmer, de son commis le P. Hervier et de ses adhérents, 1784, с. 26; Eclairissemens sur le magnetisme animal (London, 1784), с. 6–8; L’ Antimagnétisme (London, 1784), с. 3; мемуары Дюкло из Bibliothèque des mémoires relatifs à l’ histoire de France pendant le 18e siècle, nouvelle série (Paris, 1880–1881), XXVII, 20; а также Avertissement de M. D’ Eprémesnil, à l’ occasion de quelques écrits anonymes qu’il a reçus de Beaucaire par la poste (1789). Описание типичного для 1780‐х гг. алхимического сеанса см.: R. M. Le Suire (pseudonyme), Le Philosophe parvenu (London, 1787), I, 204–211. О полиции и спиритуализме см.: Mémoires tirés des archives de la police de Paris (Paris, 1838), III, 98, 102–103. В данном контексте нельзя также не упомянуть незаменимый обобщающий труд, посвященный этой обширной и весьма туманной области, а именно Augustine Viatte, Les sources occultes du romantisme, illuminisme. Théosophie 1770–1820 (Paris, 1928).

Вернуться

24

Mercier, Tableau de Paris, XII, 352–355; Les illuminés («Просветители») и Le Somnambule («Сомнамбула», 1786): А.-А. Барбье считает автором пьесы Фанни де Богарне (Алексис Дюро определенно ошибается, приписывая авторство Пьеру Дидо, который, являясь членом Общества гармонии, не стал бы высмеивать месмеризм); Court de Gébelin, Lettre de l’ auteur du Monde Primitif à Messieurs ses souscripteurs sur le magnétisme animal (Paris, 1784), c. 16–18; Thouvenel, Mémoire physique et médicinal, c. 31; Fragment sur les hautes sciences… (Amsterdam, 1785), c. 10. Галар де Монжуа указал на сходство идей Байи и Жебелена в Lettres sur le magnétisme animal. О теории калорийности Лавуазье см. его собственное ее изложение в Traité élémentaire de chimie, I, 4 («un fluide très subtil qui s’insinue à travers les molecules de tous les corps et qui les écarte» – «весьма тонкий флюид, проникающий в молекулы всех тел и из них выходящий»), а также Maurice Damas, Lavoisier, théoricien et expérimentateur (Paris, 1955), с. 162–171. Список философов-месмеристов цит. по: Appel au public sur le magnétisme animal… (1787), с. 49. Эпиграмму из Mémoires secrets за 25 мая 1784 г., с. 11, можно перевести следующим образом: «Когда-то – молинист, / Позднее – янсенист, / Потом – энциклопедист, / Затем – экономист, / а ныне – месмерист».

Вернуться

25

J.-F. La Harpe, Correspondance littéraire… (Paris, 1801–1807), IV, 266; дневник Харди (рукопись), Bibliothèque Nationale, fonds français, 6684, 1 мая 1784 г., с. 444 (по сравнению с большинством пишущих современников Харди уделял месмеризму гораздо меньше внимания); Mémoires secrets за 9 апреля 1784 г., с. 254; Grimm’s Correspondance littéraire, XIII, 510; Courier de l’Europe за 5 октября 1784 г., с. 219; Journal de Bruxelles за 22 мая 1784 г., с. 179.

Вернуться

26

Данная выдержка взята из памфлета Марата Lettres de l’ observateur bon-sens à M. de ХХХ, sur la fatale catastrophe des infortunés Pilâtre de Rosier & Romain, les aéronauts & l’ aérostation (London, 1785), с. 19. Марат имел некоторое, пусть и весьма опосредованное, отношение к знаменитому судебному процессу по делу о громоотводе, на котором Робеспьер выступал в качестве адвоката; см. также Marat inconnu: l’ homme privé, le médecin, le savant (Paris, 1911), с. 235–257. По подсчетам Р. У. Гринлоу, автора статистической работы, посвященной этой на удивление малоизученной теме, в течение первой половины 1787 г. во Франции было опубликовано 108 политических памфлетов: Pamphlet Literature on the Eve of the French Revolution в Journal of Modern History, XXIX (1957), с. 354. При этом современники насчитали 200 вышедших в том же году памфлетов о месмеризме: см. Appel au publiс sur le magnétisme animal, с. 11. Данная оценка представляется вполне заслуживающей доверия, с учетом того, что в неполное собрание сочинений о месмеризме из фондов Национальной библиотеки включено 166 произведений этого рода. В газете Mercure за 20 октября 1781 г. сообщалось, что шевалье де Ланжеак был удостоен поощрительной премии за заслушанное 25 августа членами французской Академии наук поэтическое сочинение об отмене рабства, в котором порицались барщина и «право мертвой руки» и, в частности, содержались такие строки: «O honte! Quoi, d’ un Dieu les ministres sacrés / Soutiennent comme un droit ces crimes révérés! / C’est dans un siècle humain que leurs vastes domaines / S’éngraissent des sueurs du Chrétien dans les chaines!» («О позор! Что Божьи святые служители / Стоят за эти преступления горой как за законное право! / Что в кругу людей, в их пространных владениях / Рабы-христиане исходят потом в цепях!») Memoires secrets сообщает о смерти графа де Верженна (которая, как выяснилось позднее, сыграла роковую роль в провале правительственного проекта по мирному реформированию Франции в 1787 г.) лишь мимоходом и всего в семи строках, уделяя куда больше внимания гибели Пилатра над Ла-Маншем; см. заметку за 13 февраля 1787 г., с. 131, а также за 17 и 19 июня 1785 г., с. 94 и 98–99.

Вернуться

27

В данном описании месмеризма как течения я опираюсь на следующие источники: F. A. Mesmer, Mémoire sur la découverte du magnétisme animal (Geneva, 1779); Mesmer, Précis historique des faits relatifs au magnétisme animal (London, 1781); Mesmer, Lettre de l’ auteur de la découverte du magnétisme animal à l’ auteur des Réflexions préliminaires; Nicolas Bergasse, Observations de M. Bergasse sur un écrit du Docteur Mesmer (London, 1785); Bergasse, Supplément aux Observations…; J.-J. Duval d’ Eprémesnil, Mémoire pour M. Charles-Louis Varnier (Paris, 1785); F. L. T. d’ Onglée, Rapport au public de quelques abus aux quels le magnétisme animal donné lieu; а также на объемистые материалы из Mémoires secrets pour server à l’ histoire de la République des lettres en France и Journal de Paris, включающие в числе прочего корреспонденцию некоторых видных месмеристов. Интерпретация общего характера течения основана на изучении собраний сочинений месмеристов из фондов Национальной библиотеки Франции и Британского музея.

В современных европейских языках слова с корнем «mesmer» действительно используются в бытовой речи в значении «завораживать, гипнотизировать, очаровывать, отуплять, привлекать внимание» и др. – Прим. ред.

Вернуться

28

Цит. по: d’ Olognée, Rapport au public…, с. 8, а также Mesmer, Précis historique…, с. 215–217.

Вернуться

29

О месмеристских опытах Бертолле см. Mémoires secrets за 26 мая 1784 г., с. 13–14. Упомянутые рисунки хранятся в Кабинете эстампов Национальной библиотеки Франции. В первую очередь, см. коллекции Hennin и Vinck (Qb I, Ye 228). На них в карикатурном виде изображены сцены у месмерических ванн. Месмер представлен на карикатурах с неизменно отстраненным взглядом (иногда в виде животного, лапающего женщин в обмороке). Его изображения сопровождаются нарочито панегирическими подписями. На некоторых рисунках высмеивается «дело об алмазном колье», но лишь пару карикатур за период с 1780 по 1787 гг. можно отнести к разряду политических. Стихи цит. по: Mémoires secrets… за 17 января 1785 г., с. 45–46; Le mesmérisme, ou épître à M. Mesmer (листовка 1785 г. с текстом песни и несколькими куплетами без названия); а также печатному экспромту Impromptu fait au Café du Caveau. Тексты можно перевести следующим образом: «Как Месмер-шарлатан / Со товарищи / Женщин лечит множество, / Все-то головы им кружит, / Щупая невесть за что. / Что за чушь, / Вот ведь чушь, / Не поверю ни за что»; «Старуха, молодая, уродина, красавица, / Все любят доктора / И все ему верны»; «Коль некто духом эксцентричен, / Упорен в глупости своей, / Ему совет один приличен: / Ты в магнетизм животный… верь». Последняя строка промесмеристского варианта песни переводится примерно так: «В животный магнетизм… не лезь». Последняя цитата взята из памфлета Le moraliste mesmérien, ou lettres philosophiques sur l’ influence du magnétisme (London, 1784), с. 8.

Вернуться

30

Mémoires secrets за 3 декабря 1784 г., с. 56, и за 11 апреля 1784 г., с. 258–259; Remarques sur la conduite du sieur Mesmer, de son commis le P. Hervier, et de ses autres adhérents (1784); Lettres d’ un Bordelais au Père Hervier (Amsterdam, 1784); Hervier, Lettre sur la découverte du magnétisme animal (Paris, 1784; с предисловием Кура де Жебелена); Mesmer blessé ou réponse à la lettre du R. P. Hervier sur le magnétisme animal (1784).

Вернуться

31

Détail des cures opérées à Buzancy, près Soissons, par le magnétisme animal (Soissons, 1784); J.-M.-P. de Chastenet, Comte de Puységur, Rapport des cures opérées à Bayonne par le magnétisme animal (Bayonne, 1784); A. M. J. de Chastenet, Marquis de Puységur, Mémoires pour servir à l’ histoire et à l’ établissement du magnétisme animal (1784). Месмер утверждал, что ему была известна техника наведенного сомнамбулизма, однако, судя по всему, редко прибегал к ней на практике.

Вернуться

32

Mémoires de M. le comte de Montlosier sur la Révolution Française, le Consulat, l’Empire, la Restauration et les principaux événements qui l’ ont suivie 1755–1830 (Paris, 1830), I, 132–140, цит. с. 137, 139.

Вернуться

33

Письмо Сервана г-ну М.-А. Жюльену от 17 августа 1781 г. (вероятно, принадлежавшая ему копия письма, Bibliothèque municipale, Grenoble, R 1044). В других письмах Сервана также перемешиваются понятия осторожного эмпиризма и мистического деизма. См., например, письмо от 16 апреля 1788 г. (Grenoble No 1761), написанное во время пребывания Месмера у него, в котором он предостерегает от превращения месмеризма в оккультную, метафизическую систему, а также письмо Жюльену от «11‐го числа сего месяца» (R 1044), где он пишет о «первичном физическом агенте, пребывающем в руках агента агентов и сущности сущностей, и тот, кто не имеет намерения пройти весь путь до физического агента, есть спинозианец, сто чертей ему в душу».

Вернуться

34

См. отрывки из рукописей Кондорсе в Приложении 6.

Вернуться

35

Journal de Bruxelles за 1 мая 1784 г., с. 36. См. сравнение Сервана и Паскаля Месмером в Grimm’s Correspondance littéraire, XIV, 82.

Вернуться

36

Rapport des commissaires chargés par le Roi de l’ examen du magnétisme animal, сост. Байи (Paris, 1784); Rapport des commissaires de la Société Royale de Médecine, nommés par le Roi pour faire l’ examen du magnétisme animal (Paris, 1784). В секретном докладе комиссии Байи королю также сообщалось, что месмеризм может представлять угрозу для нравов. По иронии судьбы, сто третьим членом Общества гармонии числился не кто иной, как слывший франтом Уильям Темпл Франклин – внук Бенджамина Франклина. О роли Франклина в спорах о месмеризме см.: C.-A. Lopez, Mon Cher Papa Franklin and The Ladies of Paris (New Haven, 1966), с. 168–175.

Вернуться

37

Помимо сочинений Бергасса к числу наиболее аргументированных и часто цитируемых полемических нападок на заключение комиссии относятся: J.-B. Bonnefoy, Analyse raisonnée des rapports des commissaires chargés par le Roi de l’ examen du magnétisme animal (Lyons, 1784); J.-M.-A. Servan, Doutes d’ un provincial proposés a MM les médecins commissaires chargés par le Roi de l’ examen du magnétisme animal (Lyons, 1784); J.-F. Fournel, Remontrances des maladies aux médecins de la faculté de Paris (Amsterdam, 1785).

Вернуться

38

Les Docteurs Modernes, comédie-parade en un acte et en vaudeville suivie du Baquet de Santé, divertissement analogue, mêlé de couplets (Paris, 1784), с. 5), реплику можно перевести следующим образом: «Плевать, что бедным доктором / Зовут меня повсюду, / Коль доктором богатым вскорости я буду»; J.-J. Duval d’ Eprémesnil, Réflexions préliminaires à l’ occasion de la pièce intitulée les Docteurs Modernes, а также Suite des Réflexions préliminaires à l’ occasion de la pièce intitulée les Docteurs Modernes, цит. с. 5–6); The Papers of Thomas Jefferson (ed. J. P. Boyd, Princeton, 1950), VII, 653. См. также отзывы современников о скандальной постановке «Современных докторов» в Journal de Paris за 18, 27 и 28 ноября 1784 г., с. 1355, 1405, 1406, 1410, 1411, а также за 18 января 1785 г., с. 76; La Harpe, Correspondance littéraire, IV, 266; Grimm’s Correspondance littéraire, XIV, 76–78; Mémoires secrets за 23 ноября 1784 г., с. 29.

Вернуться