Юрий Рогоза
Маленькая Лиза

…la petite fille a beaucoup de grands secrets…

ПРЕДИСЛОВИЕ ЛИЗЫ

Это моя книга, а не Рогозы. Честное слово. В ней все – мое и обо мне. А Рогозу я выбрала сознательно – знала, что он не упустит случая повыпендриваться, поскандалить и заработать денег.

Кроме того, когда мы с ним договаривались, я всего боялась – живых ментов, мертвых призраков и просто незнакомых людей. А сейчас это прошло, и я вдруг почувствовала, как это несправедливо, что мою историю рассказывает другой человек. Как будто я просто выдумана, а на самом деле меня нет, и не было.

Я есть. Я живу. Я подросла и даже немного поправилась, ребра уже не торчат. Ребятам в классе это, по-моему, нравится.

Мне очень хочется рассказать вам всем правду о себе. Рассказать самой, без чужих мыслей и придумок. Сейчас это уже, конечно, не получится, но редактор – он очень хороший, замечательный человек – сказал, что имеет право опубликовать мое предисловие. Вот я его и написала.

С Рогозой, конечно, некрасиво получилось. Но мне его не жаль – он хитрый, и по-моему, не очень добрый. Я видела по – настоящему добрых людей, так что могу сравнивать. И потом – я же не претендую на его гонорар, денег у меня много. Так что все честно.

Когда будете читать книгу, постарайтесь понять меня и не считать просто жестокой дрянью. Ведь с вами такое тоже может случиться. Никто же не знает, как сложится жизнь дальше.

Лиза Н.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Это – моя книга. От начала и до конца. Она стоила мне нервных срывов и красных от усталости глаз. Она – строчка за строчкой – появлялась на свет душными городскими ночами под клацанье клавиш моего ноутбука.

Только умственно отсталый ребенок принял бы за книгу каракули в школьной тетради в клеточку, которую принесла мне эта испорченная малолетка. О ее косноязычных рассказах и комментариях вообще говорить не приходится. Выстраивать из них более или менее стройную повествовательную линию было тяжело и неинтересно.

Но всерьез злиться на Лизу я не могу. Это все равно, что злиться, скажем, на кошку.

Другое дело – издатели. Эти умники решили, что напечатать в начале моей книги предисловие несовершеннолеиней дурочки «целесообразно с коммерческой точки зрения». Я же считаю, что с их стороны это – свинство и нарушение профессиональной этики.

Впрочем, удивляться не приходится. Эпоху Мастеров мы не застали, приходится жить во времена продюсеров. Людей, которые потребляют наш труд и талант, а все вырученные за них деньги оставляют себе. Чтобы мы не могли позволить себе спокойной сытой жизни, и скоро явились к ним с очередным шедевром, который они милостиво будут готовы приобрести за гроши.

Ну, да ладно. Главное, что книга у вас в руках. И на ней заслуженно стоит мое имя.

Получите историю маленькой Лизы.

Юрий РОГОЗА

Светлой памяти Сергея Евгеньевича Палагутина

(если он уже умер, в чем я лично не уверен).

Спи спокойно, Рыжий,
в этой их «новой реальности»
тебе, алкоголику и засранцу,
все – равно не нашлось бы места.
«А нечистый – то не спит, тут как тут,
в ухо шепчет, за рукав дергает…»

отец Никодим (в миру Аникеев)

МЕНТ

Так обычно и бывает. Хочется сидеть в полумраке дорогого уютного кафе (непременно около окна) с бокалом мартини и тонкой сигаретой, и смотреть на огни уходящего в ночь города. А сидишь в отвратительном ментовском кабинете, тесном и убогом, пропитанном многолетней плесенью допросов, признанок и других похожих радостей. Хотите увидеть стул, на котором никто не хочет сидеть? Зайдите в любую ментуру, он там стоит в комнате каждого опера – жесткий, потертый, пахнущий злым страхом и сотнями поломанных жизней. Я в эту минуту как раз сидела на одном из них.

Но перестала обижаться, как только увидела, что Мент и сам сидит точно на таком же, только символично стоящем по ту сторону стола и слепящего прожектора лампы. Есть все – таки на свете справедливость.

От Мента пахло дешевым одеколоном и почему – то кожей, хотя он был в старомодной джинсовой рубашке. Запах был резким, злым, очень настоящим. Этот запах был единственным, что мне нравилось в этой мрачной пыльной комнатке. Позже я поняла, в чем дело – Мент был перепоясан ремнями кобуры из толстой рыжей кожи, и, усиленная вонью ружейной смазки, эта кожа красиво пахла мужеством и смертью.

Сам Мент уже несколько минут молча разглядывал меня через стол. А я в это время украдкой рассматривала комнатку. Или может, правильнее сказать – кабинет? Блеклые стены, зарешеченное немытое окно, отвратительный сейф – железяка в углу, покрытый пятнами китайский электрочайник… Нет, менты никогда не победят, я видела кабинеты тех, с кем они пытаются бороться.

Я чуть повернула голову и вздрогнула. Они смотрели на меня из полумрака. Все пятеро. Смотрели с черно – белых фотографий, аккуратно прикнопленных к стене. Те, из-за кого я здесь. Те, без кого я не стала бы такой, какая я сейчас.

Олигарх, Мэтр, Бюджетник, Телеблядь, Попик.

Женя и Антибренд смотрели с другого, противоположного, конца стены. Чтобы не перепутать. Живые и мертвые. Кажется, есть такая книга.

Но это у нормальных людей – живые и мертвые. А у ментов – подозреваемые и потерпевшие. Те, кого можно и нужно посадить и другие, которые не сядут уже никогда. Как ни старайся…

– Волнуешься? – хрипло спросил Мент из полумрака.

– Волнуюсь – честно ответила я – Я мопед не пристегнутым оставила. У вас тут даже пристегнуться не к чему.

– Ничего, там камеры наблюдения стоят – успокоил Мент – А хочешь – сходи, во двор загони, чтобы не дергаться.

– А это у нас что, надолго?

– От тебя зависит.

Он закурил, причем так вкусно, что мне тут же захотелось сигарету. Но попросить я не решилась – еще подумает обо мне неизвестно что. Вместо этого я попросила:

– Лампу опустите, пожалуйста. Слепит.

Раздался противный пластмассовый скрип, луч света уперся в стол, и в комнатке сразу стало уютнее. Только лица мертвецов на стене проступили еще яснее, и от этого было немного не по себе.

– Вот такие дела – словно прочитав мои мысли, выдохнул Мент – Два дня – пять трупов. Неслабо, да?

– Время такое – тихо ответила я.

– Да ладно тебе – устало выдохнул Мент – Время… А раньше что, по – другому было?

– Да. По – другому.

– Интересно…Это как же?

– Добрее и лучше. Потому что в людях было больше Бога и меньше говна.

Мент поднял на меня удивленные глаза.

– Ты – то откуда можешь знать?

– Бабушка рассказывала.

– А… – Мент раздавил окурок в пепельнице и устало провел ладонями по лицу – Кстати, позвонить ей не хочешь? Волноваться, наверное, будет.

– Не будет, она привыкла – я изо всех сил постаралась сказать это спокойно. И у меня получилось.

– Ну, как знаешь… – Мент придвинул к себе худую картонную папку и посмотрел на часы – Тогда давай. Рассказывай.

– Что…рассказывать? – растерялась я.

– Вот только дурочку мне здесь валять не надо – голос Мента вдруг зазвучал жестко, пугающе – Убиты пять человек. Совершенно разных и непохожих. А связывает их только что?!.. Правильно, все они были знакомы с тобой. Поняла, нет?

Мне вдруг стало очень страшно.

– Вы что же… Вы…меня подозреваете? – спросила я и не узнала собственного голоса.

Мент мучительно вздохнул и сказал немного другим тоном:

– Да расслабься, не подозреваю. Подозревал бы – по другому разговаривал.

И он снова посмотрел на часы.

– Тогда хоть бы кофе предложили. А еще лучше – сигарету… – не удержалась я.

Мент пристально посмотрел на меня и бросил на стол пачку «Кэмела».

– Тебе сколько – пятнадцать?

– Тринадцать. Но курить от этого не меньше хочется.

И я запустила пальцы в пачку, пока он не передумал.

– Тринадцать… – устало и задумчиво повторил Мент – Еб твою мать… И откуда ты такая взялась?

Кто? Я?…

Я

Я взялась из истерзанного болью влагалища женщины, на звонки которой сегодня стараюсь не отвечать (правда, она сама звонит раз в месяц и то не очень настойчиво). Случилось это в провинциальном украинском городе Сумы, в роддоме номер два, на улице Санаторной. Конечно, я не помню, как рождалась на свет (по – моему, все, кто говорят, что помнят – врут), зато я очень хорошо помню, что наступило потом.

Потом наступило счастье. Абсолютное, непрерывное, такое настоящее, что и представить себе нельзя было, что оно когда – нибудь может закончиться. Счастье состояло из слепящего солнца, запаха листвы, ярких связок рвущихся в небо воздушных шариков, неудержимого, как полет, бега по изумрудной траве, огромных снежных сугробов зимой, волшебных огней салюта в праздничном небе и – смеха, смеха, смеха… На всех детских фотографиях я улыбаюсь – широко и радостно, от уха до уха (может быть, поэтому сейчас я такая хмурая – отулыбалась на долгие годы вперед?)

У моего счастья было имя – Папа. Я даже не могу просто сказать, что любила его, это значило бы не сказать ничего. Он был центром мира, всем миром, частью меня (конечно же, наоборот – я была его маленькой частичкой!). Я осознавала, что в мире все в порядке, только когда сидела на его широких крепких плечах, или с замиранием сердца слушала сказки, которые он мне рассказывал, или обнимала его маленькими ручками, чувствуя родной до крика запах. С этим запахом вообще доходило до смешного – я отбирала его приготовленные для стирки футболки и прятала у себя в комнате – нюхала их, надевала на себя (они были огромными и сидели на мне, как широкие платья), засыпала в обнимку с ними. Мама ругала меня за это, но не сильно и как – то нехотя, словно для порядка (позже я поняла, что так оно и было).

Знаю, сейчас многие умники начнут говорить, что им все ясно, что психиатры давным- давно изучили это явление и даже придумали для него какое – нибудь мерзкое слово. Так вот, идите вы все в жопу. Никакая это была не психиатрия, и никакой не диагноз, а просто – огромные любовь и счастье маленькой девочки в городе Сумы. Тем более, я же не была дебилкой, нет – я ходила в садик, играла вместе с девочками в куклы и «секреты», лазила по деревьям и кормила бездомных котят. Жила, как все, одним словом. Что же шизофренического в том, что мир с первого дня подарил мне человека, прикасаясь к которому, я радостно задыхалась от добра и счастья?

Папа был лучшим человеком на земле. Я не фантазирую и не вру, серьезно, мне же с тех пор пришлось повидать много разных людей. Он был сильным, веселым, заботливым и красивым. Я, к примеру, ни разу не видела его злым. Или грустным. Или просто раздраженным. Он каждый день ходил на работу, но возвращался не подавленным и усталым, а улыбающимся и свежим, готовым превратить остаток каждого дня в праздник и приключение. Он никогда не старался разбогатеть, но у нас все было (у меня – так точно!). И еще – он никогда не болел (может быть, поэтому, я – тоже). Недавно я сформулировала для себя – папа просто был человеком счастливым. А это, скорее всего, особый и очень редкий талант. Я знаю, на кого был похож папа – на положительного героя из старых фильмов. Советская система наверняка стремилась создать общество именно таких людей, как он. Но у нее не получилось. Или она не успела. А сейчас это уже неактуально и миру нужны совсем другие персонажи.

Наверное, будет несправедливо, если я ничего не скажу о маме. Хотя бы в память о папе – ведь он любил ее, так же просто и радостно, как меня (хотя, что это я, по – другому, конечно, но тоже очень сильно и искренне). Он все время покупал маме красивые вещи, одежду и украшения. У нас с ним даже была особая игра – прятать обновки в комнате и заставлять маму угадывать название подарка, говоря первую букву и прыская от смеха и нетерпения.

Не буду врать, мама не выглядела несчастной (рядом с таким человеком, как папа, это было просто – напросто невозможно). Но она воспринимала все, что он делал, с какой – то снисходительной и чуть усталой улыбкой, словно относилась к нему, как к большому ребенку. Выглядело так, словно она просто терпела наши с папой счастливые игры. Она не была счастлива, это точно. Она принимала и прощала. Тогда, в детстве, мне это просто казалось странным и обидным. Повзрослев, я подумала было, что папа мог не удовлетворять ее, как женщину, но тут же поняла, что это бред – он просто не мог не быть лучшим во всем, если бы вы его знали, то согласились бы). Кроме того, мужчины, слабые в сексе, сразу видны – печать растерянного неудачника на их лицах заметна издалека. А папа излучал силу и уверенность в каждом шаге.

И еще. Слабые мужчины не любят дарить любимым женщинам цветы. Это же факт, глупо спорить, это все знают. Папа приносил домой цветы постоянно – огромные дорогущие букеты, которые наполняли наш мир ощущением богатства и праздника. Теперь я ненавижу цветы. Видеть их не могу. Никогда не покупаю сама и не принимаю от других (правда, никто мне их и не дарит). Я проклинаю все цветы мира. Сейчас поймете, почему.

…В тот день (это было полтора года назад, в среду) папа вернулся домой с работы, держа в руках офигительную коробку шоколадных конфет и бутылку дорогого шампанского. То ли собирался что – то отметить, то ли просто хотел устроить нам праздник без всякого повода (он часто так делал). Мама как раз заталкивала в мусорное ведро огромный букет астромерий (тот еще не завял, был очень красивым, но несколько цветков опало, а мама не любила поднимать их с пола). Увидев это, папа быстро поставил конфеты и шампанское на тумбочку в прихожей, чмокнул меня и маму и метнулся за дверь, с улыбкой бросив на ходу:

– Я сейчас. Я – мигом!..

Справедливости ради нужно сказать, что мама пыталась его остановить, выйдя на лестничную площадку, крикнула что – то вслед легкому стуку папиных каблуков, но сделала это, как всегда – чуть лениво и снисходительно, и было ясно, что папа не остановится и не вернется без цветов.

Он не вернулся вообще. Пролетающее по улице такси (пассажиры опаздывали на самолет) даже не успело затормозить, когда папа выскочил из подъезда прямо ему под колеса.

И мир стал другим. Так бывает, когда ломается телевизор – не перестает показывать совсем, но что – то перегорает там, внутри, и яркие краски, раньше режущие красотой глаза, становятся блеклыми и как – будто пыльными.

Папу хоронили в закрытом гробу – от удара о бордюр его голова треснула и разлетелась на части. Но мне не было страшно. Мне вообще никак не было. В меня словно вложили тяжелую холодную железяку, которая делала все происходящее не особенно важным. И похороны, и произносимые на них какими – то людьми ненужные слова, и отвратительный запах сырой земли на городском кладбище, и сочувственно – любопытные взгляды одноклассников. Железяка не исчезала ни на миг и делала все это терпимым. Она и сейчас во мне, кстати говоря, только чуть нагрелась от времени и кажется уже не такой тяжелой (может, потому, что я немного подросла?)

Папа и после смерти продолжал любить и беречь меня. Как? Очень просто – он мне не снился, не являлся в виде призрака, не подмигивал с фотографий, не мерещился в толпе. Иначе и быть не могло, это же был папа, мой папа, который никогда не напугает меня и не сделает мне больно. Я и заплакала – то после его смерти всего один раз, когда мама, ничего не сказав мне, перестирала все его вещи, и среди них – домашнюю футболку, которую он носил в последние дни. Она никуда не делась, эта футболка, но пахла теперь не папой, а вонючей химической свежестью «Ленора», которую в телерекламе называют «альпийской». Тут даже железяка не помогла, и я, как дура, проревела всю ночь, потому что не могла, как ни старалась, вспомнить папиного запаха. Старалась – и не могла, снова старалась – и снова не могла. Это было важнее всего, это было главным, я билась в судорогах и соплях, а он все не вспоминался и не вспоминался, делая меня сиротой и заставляя плакать от жалости к себе…

Но утром я успокоилась. И просто положила выстиранную футболку в шкаф – зачем она нужна, если не помогает вспомнить, каким оно было, счастье?

А потом появился дядя Аркадий.

В американском фильме Гамлет говорит, что его мать вышла замуж, «туфель не износив, в которых шла за гробом мужа» (или что – то в этом роде). Непонятно, что его так сильно удивляло, Гамлета. Мама тоже вышла замуж за дядю Аркадия в туфлях и платье, подаренных папой. И тоже всего через несколько месяцев после папиных похорон.

Наверное, мне полагалось бы возненавидеть маминого мужа или что – нибудь в этом роде. Но ничего, похожего на ненависть, я не чувствовала. Наверное, в мире, где нет папы, уже ничему не приходится удивляться. Жди чего угодно.

Дядя Аркадий был располневшим жопастым дядькой с лоснящимся лицом и прохудившимися по центру головы волосами. Занимался он «мелким бизнесом» – владел двумя лотками-раскладками на Центральном рынке, где нанятые им молодые крестьянки подавали шпроты, макароны, крышки для консервных банок и томатную пасту местного производства. К своему делу дядя Аркадий относился серьезно. По вечерам они с мамой садились на кухне, раскладывали какие – то накладные, доставали калькулятор и до ночи живо обсуждали поставщиков, цены и налоги. Причем мамин, доносящийся из кухни, голос, звучал даже звонче и взволнованней, чем голос ее нового мужа. Очень скоро она стала ездить с ним на какие – то деловые переговоры, а днем я все чаще видела ее склонившейся над бумагами и слышала, как она то властно, то заискивающе обсуждала по телефону разные вопросы «мелкого и среднего опта».

Папину машину (на ней он тайком от мамы учил меня за городом вождению) они продали, вместо нее купили огромный грузопассажирский минивэн, который ночевал у нас под окнами, перегородив пол – двора.

Однажды мы даже пошли все вместе в ресторан. Оказывается, дядя Аркадий (или, может быть, уже правильнее сказать – они с мамой) сумели открыть еще один лоток, и не где – нибудь, а в самом Киеве, на Владимирском рынке. Это достижение мы, собственно, и отмечали. Мама немного опьянела, разулыбалась, то и дело обнимала и целовала меня (чего за ней раньше не водилось) пухлыми влажными губами, и именно там, за ресторанным столом, я вдруг поняла, что совершенно не виню ее. Честное слово. Было же видно – рядом с этим лысеющим и всегда немного потным лотошником она абсолютно счастлива. Так же безоглядно и пронзительно, как я была счастлива рядом с папой. Просто в том облачке абсолютного счастья немного чужой была она, а теперь вот пришла моя очередь…

Любящие друг друга радостно и всей душой подсознательно стараются никого не впускать в свой мир. Или наоборот – очень даже сознательно, кто знает. Во – всяком случае, я даже не удивилась, когда вдруг выяснилось, что в Москве умерла моя двоюродная бабушка (я о ней раньше даже никогда не слышала), оставив мне двухкомнатную квартиру в старом, но отремонтированном, доме на улице со смешным названием Большая Грузинская, и мама с дядей Аркадием как – то быстро и окончательно решили («хоть это и непросто, мы будем тревожиться, ты, конечно, уже взрослая девушка, но все – таки, если только хоть что – то пойдет не так, ты сразу должна вернуться…»), что закончить школу мне лучше в Москве. Я даже немного зауважала маминого мужа – квартира, как я скоро узнала, стоила целое состояние, и, продав ее, он мог бы открыть не один десяток лотков для торговли шпротами и томатной пастой в Сумах, Киеве, и даже той же Москве. Но он вместо этого метнулся в столицу, прихватив с собой пакет долларов чудовищных размеров, а, вернувшись через неделю (уже без пакета), гордо сообщил, что все бюрократические препоны сняты – я россиянка, москвичка, и меня с дружелюбным нетерпением ожидают в восьмом классе 101 – й школы Краснопресненского района столицы.

Вот так все и закончилось. Или наоборот – началось. Зависит от того, с какой стороны жизни смотреть.

Сегодня, приблизительно понимая, во сколько обошлось мое волшебное превращение из сумской полусироты в живущую в центре Москвы гражданку России, я лишний раз убеждаюсь – потный Аркадий по – настоящему любит мою маму. В пересчете на деньги – любит до усрачки. А значит, ей страшно повезло – в мире, где так хреново обстоят дела с любовью, встретить преданного тебе всей душой торговца шпротами – огромное радостное чудо.

А я… Нет, я не чувствовала себя выброшенным на улицу щенком. Ни одной минуты. Честное слово. Мое счастье умерло в кровавой луже на улице Роменской, а пытаться согреться в солнечном зайчике чужого – жалкая затея…

Во время последнего телефонного разговора (почти два месяца назад) мама спросила меня, не страшно ли мне одной в Москве (опомнилась!). Не вдаваясь в детали, я ответила:

– Что ты, мам. В тринадцать лет чувствуешь себя уже совсем взрослой. Ты просто забыла.

На самом деле, я была взрослой уже тогда, год назад, когда крыши уютного городка Сумы, родины художника Бурлюка и президента Ющенко, медленно поплыли за окнами моего поезда. Мама и дядя Аркадий стояли в обнимку и, счастливо улыбаясь, махали мне руками (он – правой, она – левой), но я смотрела не на них, а на клочок пасмурного неба над городом. Так, счастливое детство проехали – очень четко сформулировала я тогда сама для себя – Что теперь?…

МЕНТ

По – вашему, я что, должна была все это в деталях рассказывать усталому менту в прокуренном кабинете? Я все-таки не полная идиотка. Конечно же, я сказала ему лишь десяток стандартных фраз, и он привычно заполнил несколько граф протокола. Как положено.

Затем, скрипнув стулом, поднялся, отошел в угол, нажал кнопку тут же зашипевшего электрочайника. Я поежилась – как только он отошел, мне показалось, что мертвецы, притаившиеся на стене, ожили и стали медленно приближаться, словно только и ждали, что я останусь одна в полумраке около потертого стола.

– Чай будешь? – спросил Мент из темного угла.

– А кофе нету?

Он потряс пустую жестянку, заглянул внутрь.

– Тебе на один раз хватит. Сладкий?

– Да. Спасибо…

От этих его слов и возни с чайником на секунду стало уютно и хорошо, но я заставила себя собраться. «Все менты – суки, независимо от страны и ситуации» – учил меня Антибренд. А ведь я в основном жила его мудростью, потому что своей у меня не было…

Мент поставил на стол две дымящихся чашки – щербатые и разнокалиберные, одну придвинул мне. Пачка «Кэмела» все еще лежала на столе, и я быстро стащила еще одну сигарету. На всякий случай. Иди знай, как все пойдет дальше… Мент тоже закурил, позвенел ложкой в чашке, откинулся на стуле и поднял на меня внимательные немигающие глаза.

«Сейчас начнется…» – подумала я, чувствуя, как по спине побежали противные мурашки. Меня еще ни разу в жизни не допрашивали, но я откуда – то знала, что это будет очень неприятно.

Но, вместо того, чтобы рявкнуть на меня, как полагается, Мент осторожно отхлебнул из чашки и тихо спросил:

– Наверное, в Москве поначалу трудно было?

ГОРОД

Трудно?!..

Нет, он все – таки странный, этот Мент. А может, не странный, а просто и сам приехал однажды в Москву из какой – нибудь Сызрани или Вологды и до сих пор носит в тайном кармане души ту смесь ужаса и восторга (ужаса, конечно, больше), которую пришлось тогда испытать.

Москва не удивила, не потрясла, не испугала, она…убила меня. Вернее, почти убила. Нет, даже не так – убила, но не насмерть. Пришибла, но не стала добивать, чтобы из любопытства посмотреть – шевельнусь я или начну остывать. Как будто на меня обрушился невероятных размеров телевизор, который, прежде, чем раздавить в лепешку, вихрем пронес через мое маленькое сознание циклопические серые громады зданий, бескрайнее море вечно стоящих машин – неистовое месиво из сияющих «Бентли», равнодушных «Мерседесов» и ржавых «Жигулей» – нескончаемую толпу людей с хмурыми и решительными лицами боксеров и тысячи ярких рекламных бигбордов, обещающих что – то безумное и не имеющее отношения к реальности.

Я не просто не видела раньше таких городов, как Москва. Я себе представить не могла, что они есть на свете. Марсиански-огромный, пульсирующий огнями и звуками, равнодушно-стремительный, мусорный и позолоченный, Город казался мне величественным страшным сном, голливудской фантазией на тему Конца Света. Было вообще невозможно представить себе, что люди здесь ходят за продуктами, назначают свидания, ездят в гости, забирают детей из садиков и школ… Москва, в которой я оказалась, не имела отношения к обычной человеческой жизни. А ведь я не была тупой провинциальной дурочкой, которая никогда не покидала родного городка. Папа брал меня на экскурсии в Киев и Львов, в прошлом году наш класс возили на неделю в Варшаву. Это были большие и красивые города, но они были похожи друг на друга. Прежде всего тем, что чувствовалось – они построены для того, чтобы в них жили люди. А Москва казалась мне огромным космическим танком, который хмуро и неумолимо двигался по ледяной слякоти. Причем двигался так давно, что его угрюмые обитатели давно забыли, куда он движется и зачем.

Никогда прежде я не чувствовала себя такой маленькой – не маленькой даже, а крохотной и ничтожной, как песчинка. Да я и была одинокой песчинкой, сжавшейся в комок в полумраке двухкомнатной квартиры, заставленной старой мебелью. Две недели я выходила из дому, только чтобы добежать до ближайшего «Макдональдса» (о том, чтобы наведаться в школу, и речи быть не могло!) и купить там разной еды, чтобы еще несколько дней не покидать квартиры.

Сейчас уже можно признаться – я десятки раз брала в руки теплый квадратик телефонной трубки, чтобы позвонить маме и попроситься домой. Почему я этого не сделала? Может быть, потому, что дома у меня уже не было? Не знаю. Но не из принципа, во всяком случае. И не воспитывая силу духа. Какая там сила? И какой дух?! В ту первую московскую зиму мне было не до проявлений мужества, это я помню точно. Я чувствовала себя раздавленной, как лягушка на дачной дороге.

Сидя ночами перед компьютером (прощальным подарком дяди Аркадия), и наугад тыча пальцами в клавиатуру, я забрела на сайт пословиц и поговорок. О Москве их было много. Первая же заставила меня вздрогнуть, как от удара – «В Москве все найдешь, кроме родного отца и матери». Я, конечно, и сама это знала и понимала, но Городу словно не терпелось забить огромный гвоздь в гроб моего счастья. Дальше было еще страшнее – «Москва слезам не верит», «В Москве толсто звонят, да тонко едят», «Москва бьет с носка»… Жуть!

Помню, я, подогнув колени, села на подоконник (они в квартире были широкими, по – старинному крепкими) и долго смотрела на зарево огней над Москвой. Они, эти огни, хоть и казались габаритными сигналами плывущего сквозь вечность марсианского звездолета, были единственным, что понравилось мне с первого же дня.

– Я знаю, что не найду в тебе папу и маму, Город – подумала я тогда – И слезам можешь не верить, плакать я не собираюсь… Вот только с носка меня не надо, а? Убьешь ведь…

Наверное, город услышал меня. Может, не в ту зимнюю ночь, а позже, ведь я разговаривала с ним много раз. Но чудо произошло. Жуткий монолит столицы вдруг в один прекрасный день распался на просторные улицы, скверы, магазины и кафе, машины, вздрогнув, поползли своим путем, а лица людей перестали казаться боксерскими. А уже затем, позже, как это часто бывает в жизни, ужас сменился восторгом и обожанием. И сегодня (я – наглая, да?) мне даже странно, что миллионы людей живут себе в совершенно других местах. Нет, серьезно, как можно жить не в Москве?

Во всяком случае, без этого Города не было бы меня, такой, какая я есть, не было бы моей Любви, моей Злости, моих Веры и Жизни.

И еще – я бы уж точно не сидела в полумраке казенного кабинета напротив пахнущего дешевым одеколоном и оружейной смазкой Мента, который так и не отвел от меня внимательных усталых глаз.

МЕНТ

– Так что, трудно было, спрашиваю? – вернул меня к реальности его голос.

Я глотнула жидкого остывающего кофе, равнодушно пожала плечами.

– Да не то, чтобы…

– Да? А я, честно говоря, тяжело привыкал – подтвердил мои догадки Мент – Ну, ладно – (он решительным жестом раздавил в пепельнице окурок) – Поехали, что ли? Раньше начнем – раньше закончим…Пока твой мопед и правда не спер кто – нибудь.

– Вы же говорили, у вас там камеры слежения стоят.

– Стоять – то они стоят, да только кто в них смотрит? – Мент зашелестел листочками из папки – Думаешь, здесь людям нечего делать, кроме как твой мопед охранять? Смотри сюда…

Последнюю фразу он произнес жестко и без всяких предисловий.

Я посмотрела. На листе была коряво нарисована шариковой ручкой схема, похожая на худосочного паука. Кружочек в центре был таким крохотным, что было сразу понятно – это я.

– Видишь?

– Вижу. На паука похоже.

– Похоже, похоже… Сейчас как раз будем паутину плести.

– В каком смысле? – не поняла я.

– В самом прямом – Мент чуть нагнулся над листком и я инстинктивно сделала то же самое, только с другой стороны стола. Со стороны мы, наверное, были похожи на доброго учителя и двоечницу, склонившихся над контрольной. Мент снова поднял глаза. Они были не злыми и даже не противными, но мне почему – то каждый раз, когда он вот так смотрел, становилось не по себе – Врубаешься?

– Вроде бы – неуверенно произнесла я – Только почему вы меня в центре нарисовали? Как какого – нибудь главаря или главного организатора? Сами же говорили – я тут ни при чем…

– Еще как при чем! – с волчьим оскалом выдохнул Мент – Ты давай, не прибедняйся. Убийца из тебя, может, и никакой, но я уже говорил – ты в этом деле главный фигурант.

– Это почему же? – похолодев, спросила я.

– Да хотя бы потому, что с моим счастьем два других деятеля в этот момент хуй знает где! – Мент даже невесело хохотнул – Один – в городе-герое Ванкувере, другой – Мент глянул на часы – как раз где-то над Северным полюсом. Так что у меня, детка, извини – выбора нет…

– У вас выбора нет, а мне – отдувайся?

– А ты чего хотела? Жизнь, она так и устроена. Скажешь – нет?

– Скажу – да – угрюмо согласилась я.

– Ну и молодец. Как американские товарищи в кино говорят, сэнк ю фор йор коопирэйшн… – Мент с хрустом повел плечами и вдруг спросил так просто-просто – Так который из твоих дружков мне пять трупов подбросил – молодой или старый? Как думаешь?…

МЕНТ

Менты могут бить тебя в зубы и по почкам, орать в разбитое лицо всякие гадости, а могут наоборот – угощать жидким кофе и сигаретами и не повышать голоса. Но нужно им всегда одно – чтобы ты или признался, или чтобы кого-нибудь заложил. Как говорится, третьего не дано.

Вот и сейчас чужой небритый человек выложил передо мной фотографии Жени и Антибренда (точно такие же висели на стене в стороне от покойников), Любимого и Друга, и, спокойно покуривая и не сводя с меня глаз, ждал, что я послушно, с холодным сердцем, возьму и предам одного из них.

Они что, идиоты, менты? Или наоборот – просто знают, что именно так все и происходит в жизни и поэтому с их лиц не сходит налет усталого отвращения ко всему на свете?

Я посмотрела на лежащие в свете лампы фотографии. Женечка… Антибренд… Дорогие вы мои люди…

– Ты не молчи, не молчи – прохрипел Мент с той стороны лампы – Время позднее. А еще и поспать надо хоть пару часов…

– Я не молчу – голос у меня был такой испуганно-дрожащий, что самой себя стало жалко – Но вы что… Вы действительно думаете, что это они?… Ну, в смысле – кто-то из них?…

– Я ничего не думаю – отрезал мент – Я уже обо всем подумал. Так, осталось некоторые детали уточнить…

– Да какие детали?! Вы что!.. – не выдержала я – Они не могут быть убийцами!.. Ни один, ни другой…Не могут, вы понимаете?!..

– Ага… – Мент насмешливо оскалился. И снова оскал получился издевательски-волчьим. Я вспомнила, что в фильмах уголовники кричат им «– Волки позорные!». Теперь понятно, почему.

– Знаешь, давай я тебе кое-что объясню – Мент протер лицо, поморгал глазами, прогоняя усталость – Ты же, по сути, еще ребенок…

– Я не ребенок. В тринадцать лет чувствуешь себя совсем взрослым, вы просто забыли.

– Ну, тем более – не стал спорить мент – Так вот, сразу пойми – всякая там преданность, дружба, любовь, клятвы, финансовое партнерство, прочая фигня, все это заканчивается там – он кивнул в сторону мутного зарешеченного окна, за которым шла своим чередом жизнь – А здесь, у меня, не то, что девчонки-малолетки – здоровые крутые мужики сдают подельников, корешей, любовниц… Жен сдают!.. Братьев родных!..

– Почему? – тихо спросила я.

Мент нагнулся ниже к столу и глухо заговорил.

– Потому что страшно в тюрьме… Очень страшно, понимаешь?… Страшнее ничего на свете нет… Вот они и делают все, что угодно, лишь бы в камеру не попасть!.. Даже на сутки. На ночь!.. А за укрывательство убийцы тебе не сутки полагаются, сама понимаешь…

Он, конечно, просто старался напугать меня, это ясно. Но у него получилось. И вид у меня, наверное, был жалкий, потому что Мент опять смягчился.

– Ты того, особенно не парься – он сам придвинул мне пачку сигарет, и я взяла одну, хотя еще не выкурила предыдущую – Я ведь не шучу, я действительно знаю, кто всех убил. Только дела нужно до ума красиво доводить. Чтобы все, как по нотам, было…

«Музыкант, бля…» – со злобой подумала я – «Тебе – как по нотам, а мне – на близких людей стучи?»

– Ну, так что? – Мент даже оживился и даже не выглядел больше усталым, наверное, действительно любил свою мусорную работу – Со старого пердуна или с твоего сожителя?

– С кого? – не поняла я.

– Ну, с любовника?

– Женя мне не любовник – тихо, но твердо отчеканила я.

– Рассказывай… – оскалился мент.

– Что – не верите? Я, между прочим, вообще девственница. Можете экспертизу провести…

– Прямо сейчас, что ли, проводить будем? – развеселился Мент – Экспертизу, я имею в виду?… А ты прикольная… Ладно, аморалка – дело веселое, но не по моей части. Давай-ка ты мне лучше вот про него расскажешь. И поподробнее…

И он поднял за краешек фотографию Антибренда. Я посмотрела на такое родное лицо – щетина, длинные и спутанные темные волосы, наивно-беззаботные, как у спаниэля, глаза…

Антибренд, дорогой, прости меня, а?…

АНТИБРЕНД

Он был первым, с кем я познакомилась в Москве. Не считая одноклассников, конечно, но они не в счет. Хотя сказать пару слов о них нужно, иначе будет совсем уж неправильно.

Мои московские одноклассники отличались от прежних, сумских, не меньше, чем сама Москва от моего родного города. Во-первых они были какими-то совсем взрослыми. Не по возрасту, нет, лет нам было всем одинаково, но они вели себя как взрослые. Решали какие-то совершенно не школьные вопросы, разговаривали негромко и очень серьезно, дорого и модно одевались, по выходным ходили в определенные кафе и клубы (несколько раз я ходила с ними и увидела, что тусуются они тоже очень по – взрослому, скучновато и понтово). Многих после уроков забирали водители – охранники на машинах, к другим часто приезжали друзья на скутерах и даже на потрясающе дорогих, сияющих хромом байках (а к мотоциклам и к тем, кто на них ездит, я почему – то относилась с восторженным преклонением с самого детства).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.