Иосиф Гальперин
Отдел расследований. Фрагменты политической истории 1990-2020-х годов

Фрагменты политической истории 1990-2020 годов

От автора

История последних тридцати лет на постсоветском пространстве была полна кровавыми событиями, преступлениями, нарушениями закона вряд ли больше, чем в предыдущие годы российской жизни, как в царское время, так и в советское. Но зато об этих событиях иногда можно было говорить. Мне повезло – я сталкивался с реальностью, не затуманенной пропагандой, и мог рассказывать о том, что обнаружил. Что узнал от людей, которые не боялись говорить правду.

Я их помню. Лицо и фигуру Кости Марусича в ободранном проеме бесланской школы, где он пережил три дня под прицелом террористов. Тогда ему было четырнадцать лет, теперь это взрослый мужчина, но я его запомнил мальчиком с твердым взглядом и тихим голосом. Фатиму Богатыреву, пришедшую в президентский кабинет в Черкесске во главе сородичей узнать правду об исчезнувшем брате. Там узнавшую о его убийстве по приказу президентского зятя, закрывшую лицо руками и старающуюся не слушать уговоры прилетевшего из Москвы Дмитрия Козака. Помню болезненное дыхание Михаила Ивановича Трепашкина, адвоката, а до того – сотрудника ФСБ, который жалел, что не удалось уберечь коллегу Литвиненко от яда спецслужб. Уверенное и думающее лицо Алексея Навального я запомнил не по нынешним виртуальным появлениям, а по разговору после моей поездки в Киров, где я убедился в полной абсурдности заведенного на него уголовного дела.

Люди на киевском Майдане Незалежности, ребята в Минске, по ночам пишущие баллончиками лозунги против Лукашенко, прокурор в Дагестане, везший меня на своей машине по горам и не прятавший автомата на заднем сидении, таможенный генерал, благодаривший за то, что после моих выступлений отсидел меньше, чем планировали коррупционеры с Лубянки…

Всё это – мои соавторы в текстах, составивших калейдоскоп политической истории последних тридцати лет. Посчитал: за эти годы я публиковался в полутора десятках изданий, от официозной «Российской газеты» до ныне запрещенных в России «Граней», писал о событиях от Норильска до Дербента и от Калининграда до Владивостока. А еще – об Азербайджане, Узбекистане, Абхазии, Южной Осетии… Особенно я благодарен газете «Совершенно секретно», в которой семь лет проработал обозревателем. А название «Отдел расследований» я взял из «Московского комсомольца», который и направил меня на этот путь. Из десятков расследований, сохранившихся в моем архиве, я выбрал самые типичные, не утратившие, к сожалению, актуальности. Например, о «дворце Путина», о котором писал в 2006 году. Тексты я оставил в том виде, в каком они публиковались, лишь иногда поясняя детали. Из современности – публицистические заметки, продолжающие темы расследований, заметки эти тоже публиковались, чаще всего – в электронных СМИ России и зарубежья.

Вторую часть сборника составили рассказы мемуарного характера, тоже непридуманные, показывающие работу и психологию журналистов.

I

Уроки Бесланской школы

В Осетии не принято прощаться. Здороваются за руку, но уходя руки не пожимают – считают дурной приметой, боятся снова не свидеться. В сентябре 2004 года в Беслане прощания были в каждом дворе…

Я писал эти заметки через несколько дней после трагедии. Потом через несколько недель. Потом через год. Теперь собрал и попытаюсь выстроить из них те школьные дни.

День знаний

Школа № 1 в тридцатитысячном Беслане была привилегированной. На открытие учебного года в нее стекались не только ученики с родителями, но и бывшие выпускники, и официальные лица.

Все в городе знали, что в первой школе торжественная линейка обычно начинается в десять утра. Но 1 сентября 2004 года сбор объявили к девяти, а в начале десятого классы уже были построены.

Преподаватель истории Татьяна Дулаева, живущая рядом со школой, вышла из дома около половины десятого. Не дойдя до забора, увидела: из машины рассыпается цепь вооруженных людей в масках и камуфляже. Подумала, что прислали ОМОН для охраны. Пригляделась – много бородатых, один с длинными волосами – ОМОН так не ходит – и развернулась. (Это ее и спасло. Девятнадцать ее коллег погибли.)

Восьмидесятилетний ветеран с орденскими планками – Сталинград прошел, – Заурбек Гутиев спешил к десяти часам, чтобы выступить на линейке. Услышал выстрелы, заворчал: «Взяли моду на салюты!» – и вошел на школьный двор. (Через два дня сам выпрыгнул в окно после взрыва).

Школа была построена более ста лет назад рядом с железной дорогой, основное здание обросло пристройками. Напротив школы, за железнодорожными путями, и остановился крытый грузовик, из которого высадились непонятные военные. Грузовик потом проехал дальше, на переезд, развернулся и встал около главного входа. Некоторые свидетели говорили о нескольких машинах, да и сложно представить себе, что в одной могли уместиться и все захватчики, и куча оружия с неограниченным боезапасом…

В День знаний во дворе собралось около двух тысяч человек, кроме учеников и учителей – еще и малыши из трех кирпичных жилых домов, расположенных рядом. Девяносто один первоклассник собрался на линейку в том урожайном году, хотя ожидали семьдесят пять. Старшие классы стояли подальше, младшие – поближе к центру площадки. Поэтому большинство старших смогли убежать, когда боевики выстрелами стали загонять всех в здание школы. Некоторые, уже войдя, пытались убежать через другие выходы, но их всюду встречали боевики. Чтобы люди быстрее заходили, нападавшие дали очередь по стеклам первого этажа и заставили лезть в окна. Согнали в спортзал около полутора тысяч человек.

И жители Беслана, и телезрители были в ярости, когда с экранов им говорили, что в заложники взяты 354 человека. Все понимали, что на торжественную линейку в среднюю городскую школу меньше полутора тысяч никогда не приходит. Люди подумали, что им врут, чтобы потом после штурма скрыть число пострадавших.

На самом же деле чиновники из центра отправили местных чиновников по домам – спрашивать, кто пошел в школу. Но многие пошли семьями, и спрашивать оказалось не у кого. Созданный оперативный штаб велел без утайки озвучить полученные данные. Тупость одних, помноженная на равнодушие других, и дала эту гигантскую ложь…

У входа на школьный двор стоял милиционер. Увидев боевиков, он в состоянии аффекта нажимал на курок пистолета, пока не кончилась обойма. Переднего убил, остальные открыли ответный огонь. Убитого боевика втащили в здание, где он и пролежал два дня, почернел и стал похож на негра. Это и позволило официальным лицам говорить о международном терроризме.

Милиционер же, расстреляв обойму, побежал за оружием и подмогой в родное отделение, расположенное примерно в ста пятидесяти метрах от школы. Оружейная комната оказалась запертой, ключ унес отлучившийся дежурный.

Один из старшеклассников в это же время добежал до райотдела. Там ему никто не поверил.

Через полчаса уже нельзя было атаковать без риска для жизни заложников. Террористы собрали взрывную цепь, заранее подготовленную и проверенную, и развесили ее по периметру спортзала. А через полтора часа, пользуясь рабочей силой заложников, боевики превратили школу в неприступную крепость: заставили окна, снайперы и пулеметчики заняли гнезда. Их разведчики очень хорошо изучили школу – ориентировались моментально.

А теперь о самом главном знании про этот день, которого мы, по-видимому, не получим.

Под выборы чеченского президента на всем Северном Кавказе объявили режим усиления, на границу Северной Осетии с Ингушетией нагнали милицейских машин с номерами разных регионов. Режим должны были отменить примерно 5 сентября. Около Беслана, стоящего прямо на административной границе, его без объяснений сняли 31 августа.

Заведя семнадцать уголовных дел и отстранив от работы сорок милиционеров, следствие все пыталось выяснить, как машины с террористами проехали в город. Стены школы № 1 исписаны криком: «Менты – суки!»

Тогдашний министр внутренних дел республики Казбек Дзантиев подал в отставку. Руководители Правобережного РОВД, базирующегося в Беслане, были уволены сразу, а прокурор района Аслан Батагов, через три недели после 1 сентября так и не нашедший свою дочь, ушедшую на линейку, в те дни говорил, что не может спокойно говорить о случившемся, поэтому интервью не дает.

Остается выслушивать уцелевших свидетелей.

Начальная военная подготовка

Шестнадцатилетний (на момент захвата) Костя Марусич серьезен и внимателен, как разведчик. Отец у него русский, мать осетинка, оба языка Костя знает хорошо. Террористы, которых он видел близко, говорили между собой или по-русски, или на незнакомом Косте языке.

Он был в здании, когда начался захват, и не смог уйти, натолкнувшись на вторую цепь. Сколько было боевиков (штаб отрапортовал, что тридцать два)? В спортзале все время дежурили как минимум семеро, которым надо было меняться; все школьные помещения были перекрыты… Получается, что не меньше пятидесяти, что совпадает с количеством единиц оружия, о котором сказал тогдашний замгенпрокурора Владимир Колесников: 37 автоматов, 7 пулеметов, пистолеты, гранатометы; говорят, был даже огнемет «Шмель».

В спортзале Костя слышал разговор боевиков о том, что нужно вскрыть полы. Он показывает: вот здесь, на первом этаже, недалеко от входа, в библиотеке прорублены дыры в полу, отодвинуты слеги. Уходившие в библиотеку вернулись в спортзал с пластиковым мешком патронов.

Версия о том, что террористы заранее, под видом ремонтников, заложили в школе свои припасы, официально опровергнута. Вскрытие полов в библиотеке эксперты объясняют тем, что террористы хотели посмотреть, возможна ли атака из-под земли. Но очевидная тщательность предварительной разведки делала эту операцию бессмысленной. Может, они боялись, что снизу пустят газ? Но в спортзале первым делом были выбиты все окна, чтобы исключить газовую атаку, при том что сам выбор объекта захвата и огромное количество детей-заложников ее исключал. На всякий случай боевики взяли и противогазы.

Местные жители грешат на погибшую школьную заведующую хозяйством, которая наполовину ингушка, и рассуждают о деньгах, полученных директором школы на ремонт, произведенный ингушской бригадой. Начальник управления образования Зарема Бургалова в том сентябре сказала мне, что отпустила на ремонт около сорока четырех тысяч безналичных рублей, но они не успели дойти до адресата – ремонт в долг делала муниципальная бригада.

Костя упрямо показывает на деревья у входа: а зачем надо было во время ремонта спиливать стволы и ветки? Чтобы не мешали обзору? Боевики видели любое движение вокруг – они располагали системой наблюдения. Несколько видеокамер, установленных внутри и снаружи здания, передавали сигналы на монитор, в который террористы перемонтировали школьный телевизор. Были у них и более сложные приборы: как только стемнело, спецслужбы установили свои сенсорные датчики на частном доме рядом со школой, но снайпер боевиков их тут же уничтожил.

Профессионализм и слаженность были во всех действиях боевиков. А противостояли им, если не считать вмешавшихся в последний момент спецназовцев, солдаты-срочники и пузатые милиционеры с пистолетами. Так что помощь местного ополчения, прикрывшего огнем разбегающихся после взрыва заложников, оказалась нелишней, хотя не позволила установить нормальное оцепление. Впрочем, кто может гарантировать, что оно оказалось бы нормальным?

Костя встает в проеме раскуроченных дверей в коридоре первого этажа. Здесь взорвалась шахидка. Что это было – нервный срыв, раздрай в группе террористов или спланированный ход? Есть версия, что убитый милиционером на входе «негр» был руководителем отряда, и после его смерти среди боевиков начались разборки. Но самостоятельность отряда террористов – под большим вопросом, слишком точно все было рассчитано; скорее всего, они имели постоянную дистанционную связь с командованием, находившимся вовне.

Но тогда как объяснить приступы агрессии с расстрелами, которые сменялись относительным спокойствием? Боевики могли и засмеяться, когда малыш подходил с просьбой поиграть автоматом, могли поделиться едой и сводить в туалет, а там разрешить намочить майку, чтобы принести воды другим малышам… Большинство из них все же напоминали зомби, которые без приказа не сделают ничего. А чередование относительно доброго и запредельно жестокого поведения могло быть вызвано и корректировкой снаружи, зависевшей от реакции российских властей.

На второй этаж уводили роптавших, оттуда слышались выстрелы. Потом вызывали мужчин убирать трупы, но обратно они уже не возвращались – их тоже расстреливали. (В кабинете на втором этаже я через несколько дней вижу батареи под окном в крови, там лежат сигареты – их принесли друзья и родственники погибших, представляя, как перед смертью кто-то из них мечтал о последней затяжке.) Но одному удалось бежать. Он переваливал через подоконник своего умирающего земляка-армянина, тот умолял: «Добей!» – «Как я могу? Ты что?» Один из двоих охранников вышел, оставшийся менял рожок автомата, мужчина перевалил раненого через подоконник и выпрыгнул сам. Охранник начал стрелять вслед, беглец пополз, волоча поврежденную ногу. Милиционеры бросили дымовую шашку, и он дополз. И рассказал, что происходит внутри школы.

Охрана безопасности жизни

Снаружи в это время царил хаос. Штаб, руководимый начальником управления ФСБ по Северной Осетии Андреевым, не добился взаимопонимания с руководством республики и местными властями. Как, например, можно было организовать тройное кольцо оцепления, занизив число заложников? В цепь рядом с собровцами и омоновцами встали местные жители с белыми повязками, вооруженные винтовками, и приехавшие из Южной Осетии автоматчики и пулеметчики.

Московское начальство велело поменьше упоминать о требованиях террористов. А они, кроме вывода войск из Чечни и освобождения своих соратников по бандитскому налету на Ингушетию в июне, потребовали доставить в школу тогдашних президентов Северной Осетии и Ингушетии Дзасохова и Зязикова, советника президента России Аслаханова и детского доктора Рошаля, причем всех четверых. Было ясно, что их приглашают на казнь: Рошаль – «кровник» террористов по «Норд-Осту», Зязиков – основной адресат их атак в Ингушетии, Аслаханов – враг боевиков и соперник кадыровцев.

Требование о выводе войск в любом случае мгновенно выполнить нельзя. Выходит, разработчикам операции нужен был громкий теракт, и скорее всего заложники были заранее обречены, что бы ни происходило снаружи. Но сначала боевики проявили колебания – допустили в школу Руслана Аушева, бывшего президента Ингушетии, создавшего в свое время благоприятный климат для тылов Масхадова. Аушев попросил отпустить детей своего знакомого турецкого бизнесмена. Вместе с ними террористы неожиданно отпустили матерей с грудными детьми – 26 человек. На этом фоне бездействие Дзасохова особенно раздражало бесланцев и всю Осетию. А президент республики объяснял землякам, что в школу его не пускает Москва.

Аушев с разрешения Москвы обратился к заграничному эмиссару ичкерийцев Ахмеду Закаеву, чтобы тот связался с Асланом Масхадовым (на тот момент – главным сепаратистом) и попросил его выступить посредником. Масхадов обещал перезвонить, но не перезвонил. Возможно, он вел переговоры с Басаевым, организовавшим захват. А после объявил, что организаторов теракта надо бы судить, но военная обстановка не позволяет этого.

Второго сентября Рошаль сказал, что дети без пищи и еды смогут протянуть до вечера третьего или утра четвертого, а потом начнут умирать. (Многие из спасшихся действительно были обезвожены и серыми лицами напоминали узников Бухенвальда.) Надежда на успех переговоров затеплилась, когда террористы согласились подпустить к школе двух сотрудников МЧС, чтобы те вынесли трупы. Почему-то пошли не санитары, а два высоких чина – эксперты говорят, хотели разведать возможность штурма. И в это время – в 13.05 третьего сентября – грянул взрыв в спортзале, а через несколько секунд – другой.

Есть три версии первого взрыва. Первая: он был самопроизвольный – что-то разладилось у боевиков. По телевидению говорили о скотче, на котором висели мины, якобы одна отклеилась, упала и взорвалась, – на самом деле взрывные устройства висели на металлических (я их видел) крюках, а часа за два до взрыва некоторые из них закрепили заново, прибив к стенам. Вторая версия: то ли разборка среди боевиков, то ли попытка перекоммутировать устройства привела к взрыву. На эту версию работает факт, что самый большой заряд не сработал, иначе погибли бы все. Но никакой разборки никто не видел, а переустанавливали мины, как уже сказано, раньше. По третьей версии, снайпер снаружи попал в террориста, который стоял на мине-«лягушке», тот упал – и освободил взрыватель.

Из окон стали выпрыгивать дети и взрослые, «оцепление» ринулось спасать своих, по бегущим застрочили пулеметчики из бойниц школы, а по ним – ополченцы и собровцы. Костя Марусич говорит, что, выскочив из спортзала, увидел над школой звено вертолетов. Значит, готовились к штурму, вертолеты же не могли мгновенно долететь с базы? По школе начал стрелять один из танков 58-й армии, стоявший за железной дорогой, – до сих пор не могут найти того, кто отдал приказ.

Спецназа возле школы не было, хотя если брались вступать в контакт с террористами, могли соломки подстелить… Спецназ ФСБ (группы «Альфа» и «Вымпел») в те минуты проводил учения в соседнем поселке, а несколько бойцов из его состава охраняли штаб в паре кварталов от школы, но сразу побежать к ней не могли – не было приказа. (Подошли позже, спасли меньше, чем могли бы, и погибло здесь бойцов «Альфы» и «Вымпела» куда больше, чем в других операциях, – они натренированы для скоротечного боя, когда нужно за секунды, ворвавшись, обезвредить противника, а воевали несколько часов. Благодарные бесланцы переслали семьям погибших бойцов часть денег из стекавшейся со всего мира помощи.)

От взрыва загорелась крыша и стала огненным обвалом падать на раненых в зале. Вызвали пожарную машину – она приехала без воды. Во второй машине воды хватило на несколько минут. Машин «скорой помощи» было мало. Так проявилась закономерность, о которой в Беслане вспомнила Людмила Алексеева, руководитель Московской Хельсинкской группы: «Ложь всегда приводит к хаосу».

Кто бы и с какими подлинными целями ни совершил захват, заложники стали разменной монетой в руках противоборствующих сил, схлестнувшихся в Чечне. Поэтому давайте еще раз, помедленнее, прокрутим эту пленку.

Захватчики выкинули во двор школы кассету с требованиями, сам факт не удалось утаить от внимания СМИ, поэтому было объявлено, что кассета пустая. Хотя вскоре стало известно о содержании этих требований, которые явно не могли стать предметом переговоров Кремля и Масхадова. Но ведь контакты с Масхадовым через Закаева зачем-то продолжались?

На второй день захвата в аэропорт прилетели Нургалиев и Патрушев. Министр внутренних дел и тогдашний директор ФСБ быстро поняли, что намечается тупик: при таком количестве заложников штурм с минимумом жертв невозможен, а переговоры бесперспективны ввиду жесткой позиции Москвы – и, не показываясь во Владикавказе и в бесланском штабе, улетели обратно. С тех, кто их видел в тот день на осетинской земле, была взята подписка о неразглашении, поэтому официально их там не было.

А в штабе царила анархия, о чем свидетельствует журналист Эльбрус Тедтов, неоднократно заходивший туда. Официально штабом руководил начальник республиканского УФСБ Валерий Андреев, времени которого хватало лишь на длинные интервью. А на самом деле там сидели два руководителя «Альфы»: один бывший – генерал Проничев, другой действующий – генерал Анисимов. Естественно, у каждого был свой взгляд на стратегию и тактику, поэтому реальных действий не предпринималось.

Кроме этих руководителей был еще и генерал Соколов – командующий 58-й армией, были, наконец, осетинские руководители – президент Дзасохов и тогдашний парламентский спикер, а ныне президент Мамсуров.

Очевидцы говорят, что генералы замолкали, когда входил Дзасохов. Один из обратившихся к нему в те дни вспоминает ответ Александра Сергеевича: «Что ты от меня хочешь, я уже политический труп!» Такая реакция была, очевидно, вызвана очередным падением его рейтинга в дни трагедии. Мамсуров чаще бывал не в штабе, а у школы – лишь на второй день посторонним стало известно, что и его дети – а он, даже сменив на посту президента Дзасохова, жил в Беслане – попали в заложники.

К Дзасохову после этих событий относятся хуже, чем к Мамсурову, считают немужским его поведение, думая, что он мог войти в историю народа: в свои семьдесят лет рискнуть и пойти на переговоры с террористами. Передают его слова: якобы Путин приказал в него стрелять, если он пойдет в школу. Но идти и не требовалось – действовала телефонная связь. Потерпевшие Тебиев и Тедтов, которые вели собственное расследование, считают, что Дзасохов был близок к свиданию с Масхадовым.

А Тедтов добавляет: «Почему мой сын, тело которого я сам нашел в спортзале, обгорел со всех сторон? Сто процентов ожога не бывает без применения химических огнеметов, это я вам как бывший танкист говорю. А огнеметы могли ударить только снаружи, значит, дети сгорели от российского оружия». Подошвы кроссовок еще долго были в пепле спортзала. В школе погибло более трехсот человек – один процент населения города. А над городом даже через неделю после штурма висел запах горелого мяса…

Так или иначе, переговоры не начинались, а после визита Аушева, которому бандиты разрешили вывести группу заложников, стало ясно, что больше никто из руководителей с захватчиками разговаривать не будет. Поэтому бандиты стали больше издеваться над заложниками. Но ведь и к штурму никто не готовился – по крайней мере, в штабе. Даже не был вызван из отпуска заместитель Андреева, курирующий Беслан, а самому ему как-то не захотелось приближаться к школе.

«Альфа», почему-то переброшенная из Москвы, хотя гораздо ближе ее подразделения в Пятигорске и Краснодаре, занималась тренировками в соседнем с Бесланом Фарне, и до их окончания было далеко. Тем более что из Москвы вместе с оперативниками в этот раз не вылетели сотрудники рабочего аппарата, обеспечивающие точность мгновенной атаки, которые в таких операциях являются глазами и ушами бойцов. Их не пустило начальство. Уже потом, вернувшись и хороня товарищей в Москве, бойцы «Альфы» спрашивали у своих «глаз и ушей»: «Что ж вы?..» – и те почти полным составом написали рапорты об увольнении.

Привычка Кремля долго думать и сильно опаздывать с решениями – президент Путин по привычке крепко опоздал и на панихиду – стоила жизни многим альфовцам и не только. Подлинные намерения террористов и обстановку в школе силовики пытались определить лишь по перехватам телефонных разговоров. Поэтому же ставить «прослушку» внутри школы пошли два офицера МЧС, договорившиеся было с террористами об уборке трупов. Но те что-то сообразили и застрелили офицеров. Минут через сорок после этого случился первый взрыв…

Не было нормального оцепления – были упущены, утверждают свидетели, около двадцати террористов. Костя Марусич, которого водили на опознание убитых боевиков, не увидел среди них того, кто вел переговоры со штабом по телефону, причем без акцента, свойственного жителям Кавказа. Все трупы были бородатые, а среди захватчиков было много бритых. А вот предъявленного общественности Кулаева, взятого живым и потом торжественно осужденного, в школе не запомнили. Может, конечно, его поймали снаружи, и был он одним из корректировщиков – но тогда почему такой чистый, небитый? К тому же в первый день телевидение показало, пусть в маске, но явно другого пленного… И где шахидка, которую взяли в городе, – работник штаба даже слышал взрыв пояса, снятого с нее? Гаишники рассказали мне, что в Ардоне взяли троих закопченных неизвестных, которые заблудились на угнанной машине. Все это совпадает с косвенными сведениями, что в плен были взяты шестеро террористов, а двенадцать ушли.

Физкультура

Та же правозащитница Людмила Алексеева, встреченная мной тогда в Беслане, подтвердила наблюдение: в системе принятия и проведения решений были серьезные огрехи, а личное поведение как простых людей, так и многих руководителей было безупречным. Таймураз Мамсуров занимался спасенными, когда двое его детей еще не были найдены, и потом, когда его дочь лежала в Москве после тяжелейших операций, а раненый сын – в Беслане. У главы администрации района Владимира Ходова погиб внук, дед с горской гордостью показывает: пуля вошла вот здесь, в грудь, мальчик встретил смерть лицом к лицу.

СМИ рассказали о подвигах спецназовцев, бросавшихся на гранаты, спасая детей. Но они – сознательные профессионалы, они знали, куда идут служить… Учительница начальных классов Эмма Каряева была ранена при первом взрыве. Истекая кровью, она выбрасывала своих третьеклашек за окно, к ней жалась маленькая дочка… Они погибли вместе, Эмма Каряева спасла двенадцать человек.

Об учителе физкультуры Иване Каниди, повторившем подвиг гуманиста Януша Корчака, СМИ тоже рассказывали. Вот отрывки из стихотворения, которое местный поэт Феликс Цаликов опубликовал в бесланской газете накануне столетнего юбилея школы № 1, за шесть лет до трагедии:

Бог

Ивану Каниди

…Словно в храм, я входил благовейно в спортзал,

И на миг замерев у порога,

Я – счастливейший самый – в тот мир попадал,

Где, казалось, владения Бога.

…Ну, а Бог наш спешил к нам на помощь всегда,

Если мы не в ладах были с волей,

И учил нас великой молитве труда

Через пот, через слезы и боли.

Не будем судить эти наивные стихи, не до этого. Они добавляют штрихи к портрету незаурядного человека – и спасибо на том.

Иван Константинович Каниди родился 31 января 1930 года в селе Малая Ирага Тетрицкаройского района Грузии. Отец его работал председателем колхоза, в 1938 году был расстрелян за то, что односельчанин, добравшийся ходоком до Молотова, рассказал председателю об этой встрече.

В Осетию Иван приехал уже после войны, поступил в Орджоникидзевский пединститут. Играл в футбол, причем настолько хорошо, что его кандидатура рассматривалась в дубль тбилисского «Динамо». На поле был, по знаковому совпадению, защитником, а на восьмом десятке лет сохранил форму и объем ножных мышц, как у тех футболистов, которых мы видим на телеэкране. Еще он занимался легкой атлетикой и боксом, участвовал в велогонке Калининград – Москва, пришел восемнадцатым. Был, сами понимаете, кумиром многих поколений мальчишек. Вел секцию баскетбола до последних дней, инвентарь закупал сам, деньги ему на это давали бывшие ученики. Так в шкафу и остались пятьдесят комплектов формы, которые тем летом Иван Константинович привез своим баскетболистам из Краснодарского края, куда ездил отдыхать с семьей сына.

Летом у него было два приступа стенокардии, и дети (родные) хотели, чтобы он остался на отдыхе еще пару недель золотой осени, но пришлось ехать к 1 сентября: «Я должен выстроить школу на линейку!» О пенсии в свои семьдесят четыре года и слышать не хотел. Имевший до последнего лета давление 120 на 80, лихо делавший стойку на голове и выпивавший перед обедом по стакану собственного вина, он говорил: «Вот на будущий год Янис пойдет в школу, отучу его один класс – можно будет и на покой». (Иван Константинович-младший в школу пошел без деда.)

В спортзале Каниди выделялся среди заложников, его хотели отпустить, сказали: «Дед, можешь идти!» Он остался и почти все время простоял у шведской стенки, хотя 1 сентября перенес еще один сердечный приступ. Он массировал детям затекшие ноги, все время лекторским тоном убеждая боевиков в их неправоте. Другой резонер, его друг, учитель труда Александр Михайлов тоже пытался воспитывать террористов. Тон не понравился – застрелили сразу.

После взрывов уцелела мина рядом со шведской стенкой. Иван Константинович лег на нее, загородил от детей и спросил у Казика Минтиева: «Какой проводок выдергивать? – Любой…» Дернул наугад – не взорвалась, тогда он поднял ее и выкинул за окно. И направил уцелевших детей в маленький спортзал, в дверь под баскетбольным кольцом. Этот зал он сам оборудовал «качалками», туда приходили по вечерам не только ученики. Говорят, заходил и разведчик террористов…

Дети пошли с Минтиевым, а Каниди обернулся – боевик направил автомат: «Ты этого хотел – получи!» Каниди крикнул детям: «Бегите, бегите, не оглядывайтесь!» – и схватился за дуло. Если бы не три дня жажды и голода, он бы свалил боевика запросто, а тут поехала нога. Но автомат отвел. Боевик, очевидно, выхватил пистолет: в груди Каниди было три пулевых отверстия, одно – в голове. Контрольный выстрел.

Похоронили Ивана Константиновича не на новом кладбище, вместе со всеми жертвами теракта, а на старом, где могила жены и заранее приготовленный им себе памятник. Мраморный, с открытой датой. Чего удивляться – он был мастер на все руки, одно скудное время подрабатывал мраморщиком в Грозном…

Политическая этнография

На втором этаже школы в кабинете географии, рядом с кабинетом, где расстреливали мужчин, сопровождавший нас Артур спрашивает: «Чувствуете, какой запах?» – «Какой?» – «Это кровь».

Кровью пахнет вся кавказская география. Когда родные заложников поняли, что не вернулось из школы больше людей, чем найдено трупов, первым делом они принялись искать своих близких в Ингушетии. Зря искали, скорее всего, оставшихся фрагментов тел, переданных в печально известную ростовскую лабораторию, хватит на всех пропавших.

Тут важно и страшно направление первого импульса. Как и злые усмешки при телевизионном рассказе о десяти арабах-террористах. Как и разговоры о том, что ополченцы пойдут мстить «ваххабитам».

Беслан, кроме того что это столица знаменитых осетинских водок, – самый крупный гражданский и военный аэродром на Северном Кавказе. Если туда опять прилетит важная комиссия из Москвы, перед посадкой ей стоит посмотреть в иллюминаторы правого борта – она увидит новое кладбище, где еще нет высоких деревьев, только ровные ряды одинаковых могил. Здесь похоронены жертвы этого теракта. А с холмов вокруг аэропорта видны три деревни. Это уже Ингушетия.

Я видел под Назранью мемориал жертвам геноцида ингушского народа. Экспозиция в нем поделена поровну: стенды, рассказывающие о сталинской депортации 1944 года, и стенды, рассказывающие об осетино-ингушском конфликте 1992 года. В Беслане никто не жалел ни о первом событии, ни о втором. Хотя понимали, что геноцид был, но считали его возможной мерой. Никого не волновали мои рассказы о страшном погроме в Назрани 22 июня 2004 года, когда вместе с милиционерами погибло и 20 мирных жителей. Беслан затмил и взрывы самолетов, и шахидку на «Рижской». Он запугивал власть не только ощущением достижимости любого объекта, но и доисторической, нечеловеческой жестокостью, способной вызвать лавину неконтролируемого террора, кровной мести, национального безумия.

А зачем власть пришла с оружием на Кавказ, влезла с тупой прапорщицкой самоуверенностью в старые разборки? И осетины, и ингуши, и их соседи считают себя потомками древних аланов, они веками гоняли друг друга по «кавказскому меловому кругу». У них у всех – христиан, язычников и атеистов – одинаковые имена. Потом жизнь в большой империи равняла всех одинаковым гнетом, потом появилась возможность под идеологическими лозунгами поживиться землей соседа – и начали кроить границы. Непонятно, почему в составе Грузии оказалась Южная Осетия, а ингушей слили с их недругами-чеченцами, почему всех расселили именно так. Лучше не стало, разбои и набеги продолжаются, но теперь виновата уже Москва – все стороны убеждены в ее корыстных умыслах.

Боевики готовились к операции в приграничном лесу, который не контролировался ни осетинской, ни ингушской милицией. В банде были и чеченцы, и ингуши, и осетины, и русские. Отряд проехал к Беслану по дороге, которую используют бензовозы с ворованным горючим, где есть твердая такса за проезд любой машины без досмотра. Им помогло обычное воровство, обычная вненациональная коррупция.

Им помогает и само безынициативное устройство наших властных структур, когда псевдокрепкая «вертикаль» способна проводить решения только одного человека, да и то с задержками и искажениями. Не пустили Александра Дзасохова к переговорам (он по цековско-дипломатической привычке согласовывал каждый шаг с растерявшейся Москвой) – и на передний план выдвинулся Эдуард Кокойты. Президент самопровозглашенной республики Южная Осетия привел своих бойцов в Беслан и выносил детей под огнем, крича своим охранникам: «Что вы вокруг меня бегаете, хватайте детей!» Его рейтинг среди осетин стремительно вырос – и шансов на урегулирование осетино-грузинского конфликта стало еще меньше. А это, в свою очередь, привело к российско-грузинскому конфликту четыре года спустя. И к падению очередных иллюзий на Западе относительно России…

Технология террора

Никаких переговоров с террористами – звучит правильно и решительно. Но как выделить именно террористов из общего хора недовольных имперской политикой? И что делать с теми, с кем бессмысленно разговаривать? Как их «мочить в сортире»? Оружие на Кавказе есть у всех, и не по одному стволу. Регулярно проходящие операции по его изъятию не дают результата и сами стали источником казнокрадства. Например, по отчетам, в одном году в Северной Осетии добровольно сдано оружия на 23 миллиона рублей. Но никаких следов положенных выплат не обнаружено.

До сих пор говорят о бандах, о полевых командирах. И параллельно – о мирных жителях и раскаявшихся, вернувшихся с гор домой боевиках. В открытую сопрягают эти понятия только солдаты, осознающие, что мирный житель днем – это возможный боевик ночью. Солдатам не легче от того, что дело не в разбойничьем менталитете подлого противника, а в том, что не уехавших из Чечни мужчин жизнь заставляет не работать, а воевать.

Происходит это примерно так. Поступает заказ на акцию. Под нее собираются несколько профессионалов, до того, возможно, и не знакомых. Решают, сколько им нужно рядовых исполнителей, сколько им стоит выделить денег из поступившей суммы, а сколько – оставить себе. Жизнь и смерть на Кавказе дешевы, так что суммы, которые Басаев называл в Интернете, похваляясь эффективностью акции, вполне вероятны. Потом устанавливают связь с теми, кто живет в месте проведения акции, организуют разведку. Репетируют. Воюют или взрывают. И разбегаются.

Отдельно нужно обговорить понятие «заказ» – попытаться представить, от кого он может поступить. Хотя действие этого «заказа» не меняется в зависимости от лица, его выдающего. Скорее всего, при единой схеме исполнения за разными акциями могут стоять разные заинтересованные лица. Силовики и кавказские наместники вроде бывшего президента Ингушетии Зязикова любят говорить об иностранных заказчиках, намекая не столько на арабских исламистов (те, мол, лишь исполнители), сколько на страны НАТО или на Грузию как их «служанку». Мол, идет битва за трассы нефтепроводов и газопроводов.

Это вызывает сомнение: слишком много у западных стран сейчас хлопот с мусульманским экстремизмом (в Ираке и Афганистане, например), чтобы подносить спички к кавказскому пороховому погребу. Если они хотят установить контроль над потоком углеводородного сырья, это тем более опасно: вырастят новую «Аль-Каиду» – она и схватится за трубу. Достаточно возможных смутьянов-организаторов и без дальнего Запада, скажем, в близкой Турции… Правозащитники считают, что террор на Кавказе провоцирует само российское государство – не намеренно, а в силу тупости политики. Но возможно еще одно соображение.

В сером теневом мире, где осведомители спецслужб устраивают теракты против представителей своих организаций, а подпольные враги государственного единства устраивают внутренние разборки и «сдают» конкурентов силовикам, мало что изменилось со времен Азефа и Гапона. Об этом напоминает темная история предвыборного 1999 года – не только взрывы домов, но и закулисное науськивание Басаева на поход в Дагестан.

В бесланской истории, как мы видим, есть непонятные шаги властей: хаос штабов, двойное отношение к переговорам с Масхадовым, отказ от наработанных силовых схем и опытных профессионалов. Было и прямое поощрение террористов: отмена чрезвычайного режима, пропуск машины (или машин) с нападавшими, неясность с их числом, позволяющая умалчивать об уходе возможных участников налета. А среди них мог быть как раз тот, кто служил «диспетчером» поступившего заказа…

Как видим, децентрализованный, сетевой способ действий не исключает ни стратегического планирования, ни обучения тактике. Террористическая сеть усвоила уроки «Норд-Оста» и послала в Беслан зомби с противогазами, построила августовско-сентябрьскую атаку 2004 года (как и потом, в следующие годы) по нарастающей (взрыв самолета, взрыв на «Рижской», Беслан), чтобы пиаровский эффект рос от одной акции к другой. Этой сети не нужна огромная армия и увеличенный за год на треть военный бюджет, ее призывников поставляет ее противник. Она способна легко менять цели и средства, не дожидаясь разработки курса в военной академии.

Вот и звучат взрывы в Чечне и Ингушетии, Дагестане и Кабардино-Балкарии, в Ставрополе и Москве. И страшно подумать, что может быть следующим узелком этой сети!

Информатика

А Беслан продолжает жить. Виссарион Асеев, еще пару месяцев до захвата занимавшийся созданием ячейки «Союза правых сил» и даже вместе с мальчишками установивший два баскетбольных щита с названием партии, приютил в своем компьютерном клубе учительский комитет. Уцелевшие дети играли в его клубе бесплатно. Сделали сайт www.beslan.ru и переписывались со всем миром, организуя помощь пострадавшим. Как только приходили деньги, развозили их по квартирам на старенькой «Волге». Деньги нужны будут долго, ведь многим ребятишкам придется каждые полгода делать новые протезы. Никто из «Союза правых сил» не связался с Асеевым и не спросил, чем помочь. Может, поэтому партия так бесславно загнулась, не найдя ни опоры в народе, ни четкости в организации?

Пару дней назад, почти шесть лет спустя после трагедии, я обсуждал с аналитиком из спецслужб (отставник, но ведь бывших, как сказал бывший чекист Путин, в этой службе не бывает) уроки бесланской школы. Я не стал говорить ему о моральном падении власти, которая с тех пор никак не улучшила свой имидж. А он не стал говорить мне о технологических приемах, которые с тех пор поменяли спецслужбы. Он сказал неожиданно просто то, о чем должен был бы подумать я, – о механизме взаимодействии государства и общества при лечении общих болезней: «Если бы тогдашняя знаменитая комиссия Совета Федерации провела полноценное расследование, не стала бы дезавуировать самостоятельное мнение некоторых своих членов об ошибках представителей власти, а поддержала бы его авторитетом доказательств – кстати, поначалу в комиссию верили и несли туда, на разбор, малейшие детали произошедшего… Если бы комиссия, куда вошли представители гражданского общества, была способной отстаивать до конца свое мнение, а не микшировать его по аппаратным правилам… Если бы глава комиссии сенатор Александр Торшин оказался более храбрым человеком… Если бы комиссия разобралась в причинах недостоверности информации о численности нападавших, убитых и убежавших боевиков и его причинах, дала оценку штабу… Из бесланской истории можно было выйти с меньшими потерями для государства. Не висели бы преступные ошибки и вранье на всей власти в целом, можно было бы, повинившись и очистившись, показать и жертвам, и преступникам, что вот так мы больше поступать не будем, а будем поступать иначе. И тем самым стать сильнее. А так… Понимаешь, получается, мы все в борьбе с бандитами опустились до бандитских понятий».

Понимаю…

Виагра власти

Напрасно я весь рейс от нечего делать напрягал воображение, строил сложные варианты опознания встречающего. Не такой уж минераловодский аэропорт большой и не такой уж в ноябре переполненный, чтобы издалека не угадать чиновника. В шляпе. Как у Этуша в «Кавказской пленнице», при костюме с галстуком. Ну почему они ее носят колом на голове? Хоть кол на голове теши, как говаривали учительницы наших времен.

Пресс-службист сел на переднее сиденье, шляпу снял и устроил на колени. Где они только их берут, с хрущевских времен? По наследству передают? Обернулся ко мне и спросил:

– Неоднозначно у вас получилось из Беслана в последнем номере. За это ничего не было?

– Однозначно в таких делах и не бывает, только у Жирика. Чтобы твердо раздать всем сестрам по серьгам, времени не хватило – надо было срочно отписываться. Но по-моему и так очевидно… А нам-то что могло быть?

– Ну… Если кому не понравилось…

Из-под шляпы, из портфельчика достал несколько листков и с гордой улыбкой протянул мне, назад. Моя скромная биография, пара-тройка отзывов на статьи, список обиженных, судебные истории.

– И зачем это вам?

– Мы тут, пусть и далеко от столиц, не зря зарплату получаем, интернет освоили. Мы должны знать, с кем имеем дело, вы же хотите сделать интервью с нашим президентом.

Хм, я о Батдыеве меньше знаю, чем они обо мне накопали. Зачем мне его история, главное – что он сейчас делает, почему им народ недоволен, пришлось полпреду Козаку вмешиваться, на это меня и в редакции нацелили. Ну, поставили его как альтернативу кандидатуре, которую двигал Береза, а тому березовскому Станиславу Дереву (интересное созвучие фамилий!) взамен дали место в Думе. Впрочем, и занявший пост – не из советских номенклатурных остатков, экономист-финансист с московскими бизнес-связями… Ладно, остальное посмотрим, когда приедем.

– Сколько еще до Черкесска?

– Всего километров двести пятьдесят, по пути перекусим, если вы не против.

Не против! Иногда здешние придорожные рестораны напоминают постоялые дворы. Или казачьи курени. С бревенчатыми глухими заборами, совсем не собирающиеся приветливым видом зазывать посетителей. Впрочем, может, в этих местах соблазнительнее хорошо закрытые от посторонних глаз заведения, которые при случае проще оборонять? А вкусно в этой крепости, даже есть такой закуток для своих, как раньше в районных столовках райкомовские комнаты…

Какой-то тревожный звонок, судя по виду моего сопровождающего, хорошо, что доели. Что случилось?

– Толпа ворвалась в правительственное здание, ищут президента, пока не нашли…

Та-ак… История начинает играть красками.

– Поехали быстрей!

Первый день в кабинете президента

Остановились недоезжая площади, вожатый тут же исчез. И я побежал к внушительному зданию, возле которого не было видно какого-то особого скопления народа. Людей в форме нет, об охране напоминают сдвинутые в беспорядке переносные металлические заграждения, на газоне вороха бумаг, валяются несколько крупных электронно-лучевых мониторов. О! Кто-то из окна третьего этажа скидывает тяжелое приземистое кресло. Значит, мне туда.

По пути к резиденции Мустафы Батдыева я увидел на стенах и лестницах кровавые отпечатки рук . Двумя встречными потоками идут какие-то удовлетворенные содеянным люди, успокаиваясь, переговариваются. А в президентских апартаментах не протолкнуться. Удивительно, что заправляют здесь женщины, как-то не по-кавказски. Дело не в том, что их большинство, а в том, что мужчины к ним подходят с подчиненным видом, обговаривают дальнейшее и уходят исполнять. Точнее, подходят к одной, которая сидит сбоку стола для переговоров, кутаясь в шаль, а остальные, возбужденно выговариваясь, служат эмоциональными резонаторами, ретрансляторами общего настроения.

Объясняю сидящей за столом, откуда я взялся. Фатима Богатырева, сестра исчезнувшего Расула Богатырева. А остальные женщины – родственницы других шестерых, исчезнувших вместе с ним около месяца назад. Официальный розыск почти ничего не дал, тогда родные (скорее, целый клан) приняли свои меры и выяснили, что в последний раз Расула Богатырева и его сопровождающих видели на стоянке у дома Алия Каитова, президентского зятя, куда они подъехали выяснять отношения по поводу одного предприятия. На которое у Расула и еще более молодого предпринимателя Алия Каитова были разные взгляды. На стоянке нашли следы пуль и другие свидетельства возможного столкновения.

– Ну и чего вы хотите добиться в этом кабинете?

– Сначала мы просто хотели узнать о наших родных. Потом, когда выяснились первые подробности о стоянке у дома Каитова, стали требовать непредвзятого расследования. Нам заговаривали зубы, – Фатима даже улыбается, но невесело, только фразе. – Президент обещал встретиться, но времени все не находил. И так продолжалось месяц! Мы вышли на площадь – сотни, тысячи людей, не только наши родственники. Батдыев обещал и им – выйти и поговорить. Нам нужно было его слово – как гарантия справедливости. Он к нам не вышел – мы пришли к нему. Уже во второй раз. А он убежал.

– Что теперь? Неужели вы не догадываетесь, что с вашими парнями?

– А где их тела… Простите, я так говорю, потому что сама уже почти совсем не верю, что увижу их живыми. Почти! Есть слухи, мы сейчас их проверяем, вроде бы нашли в Питере тех каитовских парней, которые стреляли в наших, и они сказали, что сбросили останки в старую шахту. Но надо еще доказать, что это именно они.

– Их не вернуть.

– Но можно обеспечить полное расследование и справедливый суд. Президент… Раз он так себя повел с нами, не может этого гарантировать. И теперь мы требуем его отставки. Он нам врал!

– А когда мы собрались на разрешенный митинг, велел своему вице-премьеру отключить микрофоны, – это вмешивается Хасан, мужчина средних лет, связной между площадью и женщинами в кабинете. – Сказали – электричество отрубилось. А окна светились!

– Он знал правду уже месяц, надеялся каким-то способом выгородить Каитова. А кабинет этот, – и Фатима одним кивком обозначила место, – нам нужен, чтобы на ситуацию обратила внимание Москва. Понимаем, что это незаконно, что ж сделаешь… Отсюда мы сами не уйдем, пока не добьемся своего.

– Могут и вышибить.

– Они даже не смогли нас не пустить!

– Ну, это могут быть другие силы, другие люди…

Кабинет приводят в порядок, складывают в коробки государственные бумаги. Говорят, что громилы, ломавшие мебель и бросавшие из окна мониторы, были незнакомыми молодыми людьми. И выпившими – что для мусульманской республики неординарно. Чужие? По чьему заказу? И тут к столу подскочила женщина постарше, с разгоряченным лицом.

– Вот, смотрите! В шкафу мы нашли простыню, а в ящике стола – виагру! Понятно, чем он занимался со своими секретутками! На таком диване!

Ну и что… Кроме аморалки предъявить нечего, что ли? Я не стал объяснять горским женщинам, что в Москве, с нравами которой Батдыев явно знаком, подобное не считается не то, что стыдным – вообще вызывающим осуждение. С позднесоветских времен. Но здесь не Москва, и контраст между неисполнением долга политиком, выбранным своим народом, и исполнением его личных прихотей был налицо…

– Ладно, думаю в ближайшие пару часов вас штурмовать не будут. А я пока пойду поговорю, пощупаю обстановку. К вечеру вернусь, корреспондент вам пригодится в качестве свидетеля.

Первым делом надо позвонить в редакцию, объяснить, что я здесь вижу и что собираюсь делать. Маленькая, но страховка. Конечно, в провинции чтут столичных журналистов, но на Кавказе после чеченской кампании нас стали по-другому рассматривать. Внимание человека в шляпе может обернуться вниманием человека с пистолетом, не любящего лишних глаз. Да и в Москве… Помню, один вице-премьер, родом, между прочим, из близких ущелий, обещал мне «яйца оторвать» – за то, что косметическую правку в его интервью не внес. Потому что он передал ее уже после подписания номера…

По коридорам правительственного здания нашел депутатов, рядом с ними толковых местных журналистов. Картина примерно такая. Охранники Каитова, обвиняемые в убийстве семерых во главе с депутатом Народного собрания Расулом Богатыревым, объявлены были в розыск. Исполнители убийства найдены, задержаны в Петербурге, по телефону подробно рассказывали следователям, где искать трупы. Нашли расчлененные и полусгоревшие останки.

До этого родственники погибших, стоявшие в бессрочном митинге перед Домом правительства в Черкесске, говорили, что не разойдутся, пока не будут найдены тела, поскольку не могут успокоиться, не похоронив близких. Теперь, казалось бы, их требование могло быть выполнено – оставалось только провести генетическую экспертизу и выдать каждой матери уцелевший фрагмент тела ее сына. Но вместо успокоения произошел очередной взрыв страстей.

Сегодня с утра, пока я летел и ехал, со всей республики начал собираться народ – родственниками у карачаевцев считаются близкие до седьмого колена. В родстве с погибшими оказались двадцать восемь фамилий, несколько десятков тысяч людей, почти половина всех карачаевцев. На площади собралось тысяч пять, они пересказывали, что некоторые автобусы с их соратниками были задержаны, в некоторых представители властей переписывали пассажиров, хотя митинг был разрешен. Родственники Богатырева прошли по кабинетам здания, в котором уместились и администрация президента, и парламент, и правительство КЧР, – приглашали ответственных людей выступить. Некоторые расписывались на приглашениях. Президент Батдыев не стал.

Обстановка накалялась: никто из приглашенных не вышел к памятнику Ленина, который указывал на вход в Дом правительства, а заодно служил импровизированной трибуной. Возбужденные дорогой с препятствиями, вестями о найденных телах, точнее – о надругательстве над ними, люди ждали несколько часов. Они заполнили площадь и сквер перед местным «Белым домом» – место историческое, помнившее рокот «студебеккеров» в ноябре 1943 года, увозивших от тогдашнего управления НКВД карачаевский народ в депортацию по приказу Сталина.

К родственникам семерых погибших присоединились родные других пропавших без вести – за последние четыре года в Карачаево-Черкесии исчезли около трехсот человек. К митингующим вышел Борис Карнаухов, руководитель следственной группы Генпрокуратуры, к тому времени задержавшей уже пятнадцать человек, причастных к преступлению. Митинг ждал от него подробного рассказа о последних событиях. Но микрофон вдруг отключили. Вокруг шли троллейбусы, горели светофоры, а вице-премьер Руслан Кочкаров объяснял людям, что, как ему сообщили, в городе отключен свет. Сорок минут он пытался связаться с электриками, ничего не получалось. То есть явно кто-то не хотел, чтобы итоги следствия были озвучены.

Близкие родственники ринулись от памятника по направлению ленинской руки – несколько сотен человек. Милиция стала их теснить, начались препирательства, толпа прорвалась сквозь щиты омоновцев в вестибюль. Один из милиционеров выстрелил газовым зарядом, ворвавшиеся начали бить стекла – дышать! Оборонявшиеся врубили шланги, но даже грязная вода не охладила нападавших, в ход пошли камни с одной стороны и дубинки – с другой. Мальчишки подносили «снаряды» из соседних дворов, несколько милиционеров получили ранения, один солдат из внутренних войск – довольно серьезное. Были раненые и среди демонстрантов – в основном порезали руки о стекла. Их-то следы я и видел по стенам.

Уже стемнело, хожу вокруг вновь установленных заграждений, разговариваю с чинами из МВД, ФСБ, прокуратуры, полпредства российского президента на Кавказе. И со старожилами, и с теми, кого недавно, при первых раскатах скандала, перевели из Нижнего Новгорода, чтобы прижать местную мафию. Штурма пока явно не предвидится, по бульвару вокруг гуляют спокойные горожане, скопления людей в форме не видно. Пока…

Для себя стоит уяснить: была ли разница между Богатыревым и Каитовым, не было ли массовое убийство лишь формой разборки между криминальными кланами? Они же поехали всемером разбираться? Скорее всего, нет. Дело не в том, что Богатырев был белым и пушистым, а в том, что от президентского зятя, уже известного своим крутым нравом и неограниченными (для Черкесска) возможностями, силой вряд ли можно было добиться желаемого. Ну, допустим, они бы разнесли его дом – и что бы они делали в республике его тестя? Тяжба длилась уже давно, завод и обстановка вокруг него – на виду, не так уж много в Карачаево-Черкесии таких предприятий. Надо было как-то договариваться.

Возвращаюсь, легко пускают через барьеры – и в форме люди, и без формы. Очевидно, видят во мне какого-то посредника. В президентском кабинете народу поубавилось. Можно свободно поговорить с Фатимой.

– Скажите, а не мог Каитов бояться, что приехавшие к нему домой его самого застрелят?

– Ну, это же была обговоренная встреча, приехали же не боевики какие. Брат не был криминальным авторитетом, Расул, как и Каитов, был депутатом Народного собрания, был постарше его на семь лет, с ним приехал его двоюродный брат и друзья, вполне известные люди. А Каитенок жил по беспределу.

Каитенок… В двадцать два года Алий стал гендиректором крупнейшего цементного завода, потому что стал зятем Батдыева. Предыдущего директора, племянника Батдыева, кто-то застрелил. А завод оказался в полном распоряжении клана после приватизации, которую в республике Батдыев как раз и проводил, знакомый с московскими приватизаторами с дней учебы. Потом он стал председателем Нацбанка, а уж после этого – и президентом.

Получается, что Мустафе Батдыеву можно предъявить что-то посерьезнее аморалки – и это связано с поведением его молодого и задорного зятя. Точнее, понятно, откуда у того счастливое состояние вседозволенности. Полез в голову старый спор со строчкой Бродского: «…но ворюги мне милей, чем кровопийцы». Без первых нет вторых – и вся история последних лет об этом. Может, и не одобряет Мустафа Батдыев своего психованного зятя, особенно сейчас – сидя где-нибудь в укрытии, но не было бы у Каитенка такой силы, если бы «тихие Альхены» не создавали почву. А во-вторых, и сами ворюги легко звереют, оберегая добычу.

Вот сидят эти семь женщин в чужом кабинете, ночь, кто вырвал их из обычной жизни, кто отнял ее – вместе с близкими им молодыми жизнями? Я тут что – моральная поддержка восставших? Делегат от свободного общества? Свидетель-журналист, который напишет заметку и поедет в следующую командировку? Сижу тут на приставном стуле у стеночки, а какой от меня толк? Ворвутся люди в форме – будут в своем праве: нарушены писаные законы, здесь даже не придется изощряться с огнеметом, как было два месяца назад в Беслане…

Что-то заболела голова. Медсестра, которая дежурила в предбаннике, измерила давление. Такого у меня давно не было. Кривовато получается: сестра пришла поддержать женщин, находящихся в стрессе, а заниматься пришлось корреспондентом. Кто же крепче? Сделала укол – наступила расслабуха, но какая-то странная. Всплыла почему-то фраза одного коллеги сразу после назначения Ельциным преемника: «Представляешь, он приходит, а там уже все разделено, у него же ничего своего нет!» Мы-то как раз в той газете работали, чтобы не пришли его конкуренты, старая номенклатура, то есть коллега не издевался, а жалел.

И сразу у победителя стало многое вырисовываться. Для начала главное – газ. Это вам не цемент! Всех черномырдинцев погнал, довольно мирно, только вот вице-президент «Газпрома» Владимир Поделякин, курировавший безопасность, скоропостижно скончался, до того не болевший. Я его знал, он был генералом КГБ (не подполковником!) в советской жизни и заведовал научно-техническим управлением Лубянки. Его бросили на нашу башкирскую провинцию – и когда разразилась экологическая катастрофа, вместе со всеми вышел протестовать к зданию обкома партии. В парадном мундире с орденами, взяв за руки двоих сыновей-офицеров, тоже в форме…

Но ты же, говорю я себе, ерзая в ночи на стуле под светом президентских ламп, сам с гневом и пристрастием искал следы преуспевания других сыновей, как раз мырдиковых, газовых, пошедших тоже по папиному пути. Тебе что, жалко, что такую империю отняли у одного клана и отдали другому? Нет, мне жалко людей, которые погибли в этом столкновении. Борьба за деньги, за их власть, за власть над ними – это борьба за право безнаказанно убивать. Людей, истину, страну. По крайней мере, здесь и сейчас – у нас, в наше время, право на насилие укрепилось как единственно реальный вид конкурентной борьбы.

И относится это, видимо, не только к официальной власти, а к любому моменту в обществе, когда кто-то захочет получить власть, пусть временную, пусть неполную, над ближним. Принудить, добиться своего, отобрать чужое. Другого пути осуществления желаний нет, не столько в узком луче сложившихся представлений, сколько – на самом деле. Откуда-то получилась же эта страшная цифра – триста без вести пропавших за пару лет в маленькой республике, видимо, многие из них – в заброшенных шахтах, недаром требуется экспертиза, чтобы опознать семерых, вдруг это – не Расул и его друзья?

Ну что, например, могли поделать эти вот полуспящие люди, чтобы добиться своего, в данном случае – исполнения вполне справедливых требований? Письма писать «белому царю»? Положиться на силу закона? На силу общественного мнения? Да плевал их мелкий вождь и на одно, и на другое, и на третье! Очевидно, понимал правила игры, ведь его не сам по себе народ выбирал, а кто-то поставил на это место в результате каких-то договоренностей, поэтому знал – из-за чего может погореть, а из-за чего – нет, структура не допустит. Осталось – насилие…

Лакокрасочный «Газпром»

Второй день бунта я встретил уже обжившимся. Но какой же это бунт? Бессмысленный и беспощадный? Ни то, ни другое. Да и не русский, в конце-концов! Бунт на коленях? Да, без зверств, хотя и по кровавому поводу. Без кровной мести, с требованиями к законной власти и с апелляцией к законам. Вот и пойду-ка я в Народное собрание!

По коридорам в зал заседаний со скромным количеством сидений – так ведь их и мало избранных-то, депутатов то есть. Еще меньше пришло. Черкесов почти нет, считают конфликт внутрикарачаевским. Хотя Батдыев в свое время победил на выборах голосами черкесов и русских, у карачаевцев он набрал 20 процентов. Среди них были сильны сторонники прежнего президента, генерала Семенова. Может, это его люди громили батдыевский кабинет?

Пришедшие депутаты, в основном от «Единой России», как и спикер – стоят группками, по фракциям кланов, обсуждают – ставить на голосование импичмент президенту республики или верноподданнически обратится по начальству, в Москву. Вроде бы, уже во второй раз, должен появиться Дмитрий Козак из Ростова, наместник Кремля на Юге России. Ходят по правовому полю, как по минному, стараясь не подорваться на бунте, который, вероятно, некоторые из них и затеяли. А продолжают упрямые женщины. Фатиму они могут не спрашивать, но послушает ли их Фатима?..

В стороне от этой суеты стоит, пожалуй, самый известный за пределами Черкесска деятель – Станислав Дерев. Пришел, наблюдает, хоть и черкес, а не карачаевец. Он ведь не столько политик, сколько бизнесмен, ему важно знать состояние общества, скажем, «температуру питательного бульона», хотя впрямую и не сильно он зависит от родной республики, реализуя свои товары по всей России. Но и по нему может ударить развитие событий – и на месте, и через Москву, он же был частью договоренности по Батдыеву. Да, спасибо, хотелось бы посмотреть на ваши предприятия, поехали, все равно здесь быстро ничего не решат!

Основу своего благополучия, стартовую позицию – водочное производство – журналисту, лично ранее не знакомому, показывать не стал. Показал водное. Вот здесь заканчивается труба, идущая полсотни километров с окружающих горных ледников, здесь – анализ и прочая подготовка, а это уже конвейер, разливают по бутылкам (рецептуру пластика сами корректировали!), его «Эдельвейс» по всем московским супермаркетам расходится. Вполне по-европейски выглядит, нержавейка вокруг, несмотря на специфическое окружение и бурное прошлое хозяина.

Я не стал спрашивать, во сколько ему обошлись договоренности с ритейлерами, все равно разговор о взятках с солидным кавказским мужчиной возможен только в чрезвычайных обстоятельствах, которые для нас с ним не наступили. Спросил, что он думает о бизнес-конфликте Каитова и Богатырева. Тоже, конечно, не вполне прилично при общении с бизнесменом, но здесь подталкивают не наши с ним чрезвычайные обстоятельства.

Н-да, вот она – подробная картина, с коррекцией моих разговоров с силовиками. В Черкесске самым успешным предприятием долгие годы был завод имени Захара Цахилова, выпускавший лаки и краски. Цахилов, еще при советской власти выведший химзавод на уровень выпуска пятнадцати процентов от всей лакокрасочной продукции страны, при приватизации собрал и основной пакет его акций, пользуясь безоговорочным доверием работников. Но несколько лет назад Цахилов умер, пакет перешел к его дочери Марине, живущей в Москве, и встал вопрос, кто же сможет стать настоящим хозяином предприятия.

Расул Богатырев был одним из дилеров завода, начинал с реализации мелких партий. Он и не помышлял о захвате господствующих высот, хотя пользовался поддержкой Ансара Тебуева, бессменного заместителя министра внутренних дел КЧР при постоянно менявшихся министрах, а потом – вице-премьера, курировавшего весь силовой блок. Когда начались конфликты вокруг управления химзаводом, Богатырев стал помогать Алию Каитову в борьбе с… родным дядей последнего Магомедом Каитовым.

Магомед Каитов – владелец корпорации «Камос», к тому же гендиректор Кавказской энергетической управляющей компании, входящей в РАО «ЕЭС». Именно к нему обратилась дочь Цахилова. Попросила организовать структуру собственности и управления на химзаводе. Каитов-старший под ее наследственный пакет акций привел на завод банк «Ак Барс», за которым стояла вся мощь президента Татарстана Минтимера Шаймиева.

Но дело не только в акциях. В России со времен подпольных «цеховиков» сложилась система поставки «левого» сырья и выработки «левой» продукции, доходы от продажи которой никак не касаются акционеров. Кстати, в последние годы дивиденды на акции были ниже инфляции, и основную прибыль извлекали теневые хозяева. А новым хозяевам, перед тем как решиться на полновесное обновление устаревшего оборудования, нужно было эту практику поломать. Это для выпуска «левой» дешевой продукции хватало стареньких линий, а для конкуренции с заполонившим рынки современным импортом требовалось перевооружение. Его не могли обеспечить относительно мелкие бизнесмены КЧР, но они могли лишиться верного дохода и доминирования в республике.

Банку для полновесного хозяйствования нужно было увеличить пакет. Этому препятствовали генеральный директор завода Николай Сапига и его многолетний партнер Богатырев, взявший к тому времени под свой контроль снабжение предприятия сырьем и продажу значительной части продукции. Оба они пользовались поддержкой влиятельного президентского зятя, решившего выступить против дяди. Богатырев помогал Каитову-младшему скупать акции, остававшиеся на руках работников и руководителей завода. (Кстати, об этом мне сказала и Фатима Богатырева).

Поэтому ничего удивительного вроде бы не было в ночном звонке Алия Каитова Богатыреву с приглашением прибыть на «Зеленый остров» – бывшую зону отдыха горожан, а с недавнего времени – место личной дачи Алия Каитова. К тому же на 20 ноября Магомед Каитов и банк «Ак Барс» назначили совет директоров, где собирались сместить Николая Сапигу с поста директора химзавода. Богатыреву и Каитову было что терять и что обсуждать. Скорее всего, их разговор касался не официальных ценных бумаг, а наличных средств, затраченных на их покупку. Судя по дальнейшим событиям, между партнерами были скрытые разногласия, но доподлинно мы узнаем о них в лучшем случае только на суде над Каитовым. Если он будет и если будет честным.

Удивляло время приглашения – второй час ночи. На даче шло празднование рождения дочери Германа Исмаилова, директора Большого Ставропольского канала. Собралась вся республиканская верхушка. Расул Богатырев сначала отказывался, он сидел в кафе «Шеш-беш». Алий взял его «на понт»: «Ты что, боишься?» И Богатырев согласился, оставив своего телохранителя – хотя тот и собирался на всякий случай спрятаться за сиденьями богатыревского джипа «БМВ». Расул позвонил двоюродному брату Байчорову, который жил у него дома, попросил организовать сопровождение по ночным улицам. Магомед, отмечавший свой день рождения, стал обзванивать приятелей-сверстников. У кого телефон не отвечал, кто был занят, кого родители не отпустили. Собрал четырех человек. Пятый, сын журналиста газеты «Карачай» Шамиль Кубанов, прибежал к даче, когда остальные байчоровские друзья уже сидели у ее ворот в «десятке», ожидая окончания разговора Богатырева и Каитова.

Нет, они не из таблицы уголовных элементов. Руслан Узденов, как и говорила в ночном разговоре со мной его сестра Аминат, был когда-то на подозрении, но в последнее время, как рассказал начальник Черкесского ГУВД Борис Хализов, претензий к нему не было. Однофамилец Руслана Магомед, по словам его матери Любы и того же Хализова, хорошо себя проявил на стажировке в милиции, с Русланом даже знаком не был. И потому можно понять гнев Светланы Герюговой, матери одного из погибших – Роберта, когда в газетах намекали на разборку и называли обыкновенных безработных «предпринимателями». А в Черкесске просто принято, не спрашивая, идти, когда тебя позвали на помощь. Кстати, следственная бригада пока ничего не говорит о наличии у приехавших на «Зеленый остров» оружия, хотя «волыны» (пистолеты) есть в республике, наверное, у каждого мужчины. Но этих ребят на митинге называли «дети».

Богатырев прошел на дачу, а ребята остались снаружи, за каменной стеной. Они так неудачно поставили машину, что не могли быстро уехать. Не собирались ничего делать без санкции охраны дачи. А ее, кроме «чоповцев», охранял милицейский наряд. О чем в это время говорили Каитенок и Богатырев, мы не знаем, но, по некоторым данным, они успели распить бутылку водки. И вдруг за ворота вышли личные каитовские телохранители Темирлан Бостанов и Азамат Акбаев, приказали ребятам выйти из машины. Как и когда был убит Богатырев, следствие пока не говорит. Ребят расстреляли у ворот, один из охранников тоже получил ранение – рикошет, автоматчики-то стояли с двух сторон машины. Свидетели утверждают, что стрельба слышалась больше получаса. Возможно, были контрольные выстрелы. По слухам, их делал сам Каитов. Следствию предстоит установить, так ли это.

Детективная картина, спасибо Дереву, видна. Объяснил он экономические пружины, дополнил силовиков и журналистов. Но все равно непонятны конкретные мотивы убийства. Да и другое: клановая ли эта история или тут психологизм более индивидуальный? Каитов – против дяди, Богатырев – ему помощник. Деньги ломают кланы? Случайно спасшийся телохранитель Богатырева был на днях найден в ауле у родственницы Бостанова – одного из расстрельной каитовской команды. Заодно, кстати, она была руководительницей местного избирательного штаба Батдыева. И то, что Батдыев так долго защищал от следствия Каитенка, – это только уверенность во вседозволенности или еще и зависимость от младшего и наглого?..

– Ну, если хотите поговорить на отвлеченные темы, – добродушно улыбается Дерев, – тогда вам надо с нашим профессором встретится. С Хапсироковым. – Он отправляет меня на своей машине из заводских предгорий опять в центр города, а я думаю об услышанной фамилии.

Лет уже почти десять назад знал я в Москве одного Хапсирокова, если говорить просто – завхоза Генпрокуратуры. Но фигура эта в те движущиеся годы была не только хозяйственной. Не знаю, имел ли он отношение к знаменитой провокации против генпрокурора Скуратова, которого подпоили и привезли в квартиру на Полянке, специально снятую бизнесменом Ашотом Егиазаряном. С ее окон электронная станция передавала репортаж прямо на Лубянку, о том, как генпрокурор развлекается с девочками, в бреду называя себя Юрой. Тогдашний хозяин Лубянки на этом деле стал сначала премьером, потом и наследником Старого президента, Скуратова поперли, а девочек с тех пор никто не видел. Елкин оценил заботу молодого чекиста, очень уж досаждал ему Скуратов своими антикоррупционными происками. Так вот, именно от друзей Хапсирокова ко мне попал номер счета Бориса Николаевича и его семьи в австрийском банке. Может, конечно, у тех ребят была своя игра, просто так бумаги из Генпрокуратуры не утекают.

Я ценную утечку не опубликовал, даже главному в тогдашней моей редакции, Игорю Голембиовскому, не показал, потом история со счетами (но без номеров!) всплыла в других газетах. Было ли это частью многоходовки, оперативной разработки чекистов, приведшей одного из них на вершину? Вообще, конечно, по нынешним временам счета эти – копеечные. Тут другое: Ельцин, пришедший к власти на волне борьбы с привилегиями, требовавший моральной чистоты, был вынужден предпринимать определенные шаги, чтобы сохранить не только свою репутацию, но и будущее своей семьи. Именно на эти шаги его и подталкивали, делали их неизбежными, они и были целью оперативной разработки. А Пал Палыч Бородин, которого антиельцинская оппозиция обвиняла, как главу Управления делами президента, в махинациях при ремонте Кремля с помощью фирмы «Мабетекс», был как раз финансовым куратором Генпрокуратуры и контрагентом Хапсирокова. И организатором этих самых счетов.

Редедя и совсем другие

…Здешний Хапсироков оказался отцом московского, поэтому о тамошних делах вспоминать не стали. В маленьком сияющем домике разместилась редакция газеты на черкесском языке, где Хапсироков-старший – и главный редактор, и главный идеолог.

– Скажите, газета на национальном языке – это издание полноценное или краеведчески-ностальгическое? Она может быть независимой, представителем «четвертой власти», или вынуждена подстраиваться… под госдотации?

– Знаете, коллега, я скажу сразу обобщающе: национальные языки живут тогда, когда на них ведется экономическая деятельность, в противном случае – чистая этнография. Как национальный костюм – кто же ходит в черкеске с газырями на работу, хоть в офис, хоть в цех?

– Вам, конечно, виднее, но мне кажется, что оценка меняющейся действительности, ее осмысление – это духовное производство, развивающее не только самосознание нации, пусть и маленькой, но и сам язык. Часто же духовное производство ведет за собой экономику.

– Мы, конечно, пытаемся защищать наши интересы, откликаемся, но это трудно. Дело в том, что большая близкородственная национальная группа – черкесы, адыги, кабардинцы, когда-то – ныне исчезнувшие из Сочи шепсуги, да и абхазы – распылена по разным территориям с разной подчиненностью. Думаете, случайно нас и тюрков – карачаевцев, балкарцев – разделили по двум соседним республикам?

– Да, как у Джеймса Бонда: прилить, но не смешивать. И в Карачаево-Черкесии, и в Кабардино-Балкарии образовались взрывчатые смеси, которые вынуждены для поддержания равновесия обращаться к Москве.

– У нас еще и абазины есть.

– И какая здесь может быть демократия по принципу «один человек – один голос», если решают межплеменные договоренности, а не конкретные люди?

– Сложнее. Решают как раз люди, кто понаглее, но маскируют это под защиту национальных интересов. Хотя, в общем-то, всегда решают вожди. Князья, цари…

– Генсеки, президенты…

– Но решать-то можно по-разному, власть – это же не обязательно угнетение, зло, прежде всего – ответственность. И не главное, как ты к ней пришел, а главное – как ты ею распоряжаешься.

– Но все-таки прозрачные процедуры дают какие-то гарантии, ответственность приобретает механизм воздействия, прямого и обратного. Система, действующая долгое время, не может быть рассчитана на приход «хорошего человека», она должна быть заточена на железный уход плохого, в точный срок. Да и хорошего, пока он не стал плохим. На сменяемость.

– Долгое время – оно ведь не только в длительности событий, но и в памяти… Вы историю Редеди знаете?

– Учил по древнерусской литературе.

– Он был нашим князем почти тысячу лет назад. И привел войско на битву с русским князем Мстиславом. Утром на поле боя посмотрел на стоящие тысячи людей, подумал, и говорит: почему они должны умирать, твои и мои? Давай лучше так: мы с тобой побьемся один на один. До смерти. А кто уцелеет – того народ и победил. Не случайно он и в летописи назван богатырем.

– Мстислав согласился, я помню – его доблесть преподносится в летописи.

– Потому что он в конце-концов остался живой. А наши люди до сих пор, когда танцуют, кричат… Слышали?

– Лезгинку танцуют?

– Где мы, а где лезгины! Это все кавказское русские так называли, по именам тех, где встретили. Черкеску носят все, лезгинку танцуют многие…

– Да. Слышал. Кричат «Айра-айра!» Как звали одного чародея у Стругацких: Ойра-Ойра.

– Это мы оплакиваем Редедю. Тысячу лет спустя. А русские часто вспоминают Мстислава?

…Шел по городу и пытался уложить разговор. Маленький народ, не так много ярких событий и личностей, вот и помнят… Или наоборот: потому и остались, сплотились, не растворились в войнах, эпидемиях и набегах, что закрепили в памяти модель поведения, определили требования к организатору их жизни… Да, а слово богатырь, которое кажется абсолютно русским, это ведь – багатур, бахадур, баатыр, батыр, тюркское название, которое приняли все – от монголов до их врагов. Вот и погибший Расул – Богатырев, а ведь кажется, что фамилия – русская. Ну, Расула я никогда не видел, но могу судить о Фатиме Богатыревой…

Спешил, опять не поел. Спасибо, что угощают меня чебуреками из коробки, принесли соратники, поставили на столик у окна. Фатима не ест.

– Скажите, Фатима, стрельба в людном месте – чего тут расследовать?

– В ночь с 10 на 11 октября сорок шесть свидетелей слышали стрельбу! По их показаниям было заведено дело о хулиганстве. А мы через пару дней заявили о пропаже семерых ребят. Два дела никто между собой поначалу не связывал, думали, что ребята уехали в горы отдохнуть. Но потом, восстановив ночные разговоры, родители потребовали обыскать дачу Каитова.

– И в чем проблема? Он же всего лишь депутат?

– К этому времени следователи никак не могли добиться от свидетелей, где же именно была стрельба. Милиционеры вневедомственной охраны показывали в сторону от своих ворот. Хализов по требованию родителей прислал восемьдесят солдат прочесать местность, никаких следов стрельбы не было обнаружено, а для обыска на даче требовалась санкция прокурора. Бывший в то время прокурором Владимир Ганночка, дачный сосед Каитова, такую санкцию не давал. У них вообще какие-то странные отношения, Алий прилюдно мог дать прокурору пощечину.

– Сильный человек! Это, кажется, вообще у них способ – физическим воздействием показать свое превосходство, способность унизить – этикетка власти. Помню, у нас в десятом классе учился сын председателя Верховного совета нашей республики. Когда ему кто перечил, он улыбался, просил своего холуя-одноклассника из бедной семьи принести кожаную перчатку, натягивал, чтобы пальцы не сбить, и бил «бунтовщика». Когда я случайно это увидел, то возмутился, но что удивительно, слов хватило, видимо, и они имеют силу, экзекуцию отменили. Кончил, правда, этот в общем-то неглупый парень плохо – спился…

– Я когда пришла в Народное собрание за помощью в расследовании пропажи брата-депутата, встретила ухмыляющегося Алия Каитова, подумала: «Какой красавчик!» – вживую-то я видела его в первый раз. Хотя о репутации его слышала. И не только по делам брата. Говорили о нескольких ДТП со смертельным исходом, дочь одной из жертв – бывшая судья Мёлек Бостанова – собрала целое досье на Каитова. Намекали, что и к гибели батдыевского племянника каким-то образом причастен Алий.

– То есть, он мог быть сильнее своего тестя?

– Прежний начальник местного управления ФСБ давно предупреждал Батдыева о том, что зять его «подставит».

– Информация подтвердилась…

– И вот уже после того, как мы зашевелились, вице-премьер Ансар Тебуев, ранее всегда поддерживавший Расула, сказал Каитову (возможно, в присутствии его тестя), что вынужден будет скомандовать обыскать дачу. Наутро Тебуева застрелили в машине. Президент 18 октября, выступая по этому поводу, впервые сказал, что в республике пропали семь человек. Через неделю! И здесь слухи начали обретать реальную почву. Наши родственники, человек четыреста, устроили «народное следствие» – сами обыскали «Зеленый остров». И нашли на плитках в пяти метрах от ограды следы крови, а в траве гильзы. Потому и вышли в первый раз на площадь требовать от президента ответа, куда делись наши дети. Сначала президент отказывался с нами встречаться, а прессе сообщал, что ему неизвестно, где его зять, а тем более – где пропавшие дети. Тогда произошел первый захват его кабинета, и в Черкесск прилетел для «разруливания» ситуации полпред президента в Южном округе Дмитрий Козак.

– Но погрома не было? Как Козак отреагировал? Его ж только назначили, практически – первое серьезное дело.

– 21 октября в его присутствии Мустафа Батдыев сообщил, что готов заплатить пять миллионов рублей за сведения о своем зяте. Правда, уже бывшем – сказал, что Людмила с ним развелась. Через несколько дней и впрямь был составлен такой юридический документ. В отсутствие одного из разводящихся.

– Значит, уже можно было положится на законное расследование?

– Даже бригаду Генпрокуратуры прислали, поскольку здешним следователям никто – ни мы, ни Москва – уже не могли доверять. То есть, в то, что вынуждены будут отыскать исполнителей, – уже верили. А вот в то, что будут показания на Каитова, что будет справедливый суд – нет!

– Понятно. Приехали в республиканское МВД новые люди из Нижнего Новгорода, у них не было резона чего-либо скрывать, наоборот, в их интересах было не превращать уголовное дело в политическое. Но министр и начальник горуправления не могут сами делать всю «полевую работу», а их подчиненные остались те же, какие у них интересы – за неделю не выяснить.

– Вот смотрите. Охранники дачи передавали друг другу, как выяснилось, при заступлении на дежурство опустошенные расстрелом «рожки», нашелся и следователь, сообщавший Каитову обо всех деталях и планах.

– Сейчас выясняется, что бывший сотрудник МВД КЧР прятал в Санкт-Петербурге Бостанова и Акбаева.

– А наш народный обыск вокруг дачи скомандовал свернуть заместитель министра Борис Эркенов. До того с ним произошел, говорят, примечательный эпизод. Возле той же дачи на пикник расположились отдыхающие милиционеры. Каитов велел им убираться. Они возражали, их окружила вооруженная охрана, пришлось вызывать на подмогу начальство. Прибыл Эркенов – и Каитов, демонстрируя неуместность его появления, выстрелил ему в ногу! Милиционеры убрались, не завершив пикник.

– Я уже спрашивал министра внутренних дел республики Александра Обухова о достоверности этого слуха. Он ответил, что сам узнавал у Эркенова о происшествии, тот сказал, что был в отпуске, во время которого ничего серьезного не происходило. На том и порешили. Кстати, я выяснил: именно Эркенов распорядился отключить электричество на площади и спровоцировал захват. Может быть, и не по своей инициативе.

Смело, товарищи, в ногу

…Надо постараться отдохнуть, Козак может приехать довольно поздно. Только вот не получается, все кручу услышанное, стараюсь приладить одно к другому, понять систему отношений власть – народ. Вообще говоря, после исчезновения защитной идеологической пленки повылазили наружу инстинкты, к власти стали рваться и ею пользоваться те, у кого инстинкты посильнее, поагрессивнее. Молодой парень Каитов, вперекор обычаям аксакалов, стремится нагнуть территорию под себя, любые обычаи, гласные и негласные, проверяет на соответствие своим возможностям и интересам. Как говорил один умный человек, «власть есть преступление ради провозглашаемого блага».

Но тут мало рационального, импульсы, зачем стрелять в ногу замминистра? Инстинкт – это же сила мужчины, чем больше он ему подчиняется, тем сильнее себя чувствует, чем проще и жестче реакция – тем он ближе к предкам, жившим одними инстинктами. Дикарь – потому что так сильнее. Самец – без ограничений. Власть для него – воля импульсам, прямым, без обдумывания, поступкам. Власть – сама по себе ему виагра!

Провинциальный феодальный князек, он повторяет те ходы, которые тысячу лет назад использовали феодалы. А кроме прочего, повторяет и те приемы, которые центральная власть использует для удержания своего господства. И не столько даже для контроля над территориями, сколько для упрямого продолжения своеволия, для поддержания образа могущества. В том числе – и в собственных глазах.

Одна история с явно криминальным, бессудным убийством генерала Льва Рохлина, который вполне мог организовать «поход на Москву» против «антинародной власти», сразу не только запугивает потенциальных заговорщиков, но и делает для отмороженных князьков почти легитимными любые проявления инстинктов. Помню, как коллега рассказывал о методах спецназа по проникновению в закрытые изнутри помещения, после которых никаких следов взлома не остается. (А Рохлин был найден убитым в закрытой спальне.) Особенно, если искать следы будут проинструктированные специалисты…

Скажем, чисто бандитский «отжим» ЮКОСа у Ходорковского – так это ж учебник для князька по отъему лакокрасочного завода. Эх, как жалели недавно, не стесняясь моего блокнота, работники юкосовского нефтеперерабатывающего завода о том, что хозяин сменился! А его кадры, между прочим, сумели закрыть все воровские лазейки внутри и вокруг завода, начали искать подпольные врезки в трубопроводы. Казалось бы, лишали местных дополнительного приработка, но народу иногда и порядок нравится. Если гарантирует отсутствие риска при получении зарплаты.

Но это до той поры, пока не пошли в ход разрушительные инстинкты, детонирующие при серьезном ущемлении. Ведь и народ использует любые обычаи и законы для противостояния власти. Четыреста «народных дознавателей», проводящих обыск, тысячи «ходоков», выкидывающих компьютеры в окна…

Да ты же сам в 90-м врывался на пленум обком партии «на плечах восставшего народа», чтобы потребовать отставку начальства, допустившую долго предсказываемую экологическую катастрофу! Но… То была власть уже лишенная оправданий, традиции, легитимности. Мы надеялись, что следующая власть, впрямую выбранная, будет ценить свою зависимость от нас. Что не придется больше изживать в себе зависть, слыша о привилегиях, что моральная чистота станет возникать по инстинкту самосохранения, что вообще понятие «власть» не придется опускать до бытового уровня. И тут опять – «Мабетекс», Газпром, ЮКОС.

А может, власть такая, потому что выбрана таким народом?…

Лишь бы не убийцы

После обеда появились, вместо Козака, московские опоздавшие корреспонденты. Первым делом телевизионщики, им надо готовить репортажи, а ничего не ясно. Ираде Зейналовой, выйдя с ней в пустующее фойе, объясняю, что напрасно вся российская политтусовка уверена, что за митингом и захватом стоят «семеновцы». Да, я видел в захваченном кабинете людей, про которых говорили, что они – семеновские телохранители. Но женщинами они не командовали, робко давали советы. Понятно, что любые политические оппозиционные силы рады воспользоваться такой прорехой в броне власти. Понятно, что несчастные родственники готовы принять любую помощь. Тем более что они уверены: после захвата, если власть не сменится, их всех ждут преследования. И в лучшем случае – судебные.

Ну и коротко пересказываю Ираде все события и их подоплеку. Не жалко авторства, эксклюзива, лишь бы не врали на всю страну. Тоже, кстати, ответственность власти – «четвертой». Конечно, вера в нее за последние лет десять сильно упала, тут и остальные ветви власти постарались, да и сами журналисты слишком спешили материализовать блага своего влияния. Теперь не встретишь такого, как раньше, когда я заходил в вагон метро – и видел, что половина его пассажиров держит раскрытым «МК» на странице с моим расследованием. Но если себя уважаешь, вне зависимости от отношения читателей надо марку держать. Получается, по ситуации – я тут пресс-атташе. Вместо того мужика в галстуке и шляпе…

Фатима Богатырева говорит в это время кому-то другому, кажется, из «Коммерсанта»: «Нам все равно, кто будет у власти, лишь бы не эти убийцы».

Женщины видели по телевизору задержанного в Москве Алия Каитова без наручников и не верят Николаю Шепелю, заместителю генпрокурора России по Южному федеральному округу, что Каитенок сидит по всей форме в тюрьме. Они знают, что Алия уговорили сдаться властям его московские друзья из спецслужб, и думают, что с помощью именитого адвоката его сумеют увести от ответственности. Не стал их разубеждать и умерять веру в настоящий суд. Конечно, судьба Каитова будет решаться не там, гласно и с прениями сторон, а на «терках» в верхах (может быть, и с учетом недовольства масс). Забавно, что власть переняла методы у криминала. Хотя, как учат дарвинисты, органы формируются под функции, поэтому и методы у новых управленцев те же, что у «паханов». Помню, перед выборами в Башкирии нанятые политтехнологи расспрашивали меня об авторитетах в республике. Они же – реальная сила, с ними надо выстраивать отношения!..

Шепель появился в Черкесске в обозе Козака, который пока пошел уламывать Батдыева на встречу с восставшими, женщины говорят ему в лицо про 26 миллионов евро, снятых с каитовских счетов в ставропольском банке для взяток в Москве. Правда, до этого они так же были уверены в том, что каитовских киллеров Бостанова и Акбаева никогда не найдут живыми…

Ну вот, наконец, Козак привел Батдыева. Разговор начинается при нашем присутствии, Мустафа Батдыев – маленький, круглый, красный, прячет глаза. Да, такому явно нужна виагра, чтобы чувствовать себя крутым… Но полпред президента требует, чтобы переговоры шли без журналистов. Козак говорил с женщинами несколько часов, отсекая от разговора присутствующих местных мужчин и называя их посторонними. Сначала женщины цеплялись за журналистов, надеясь, что в нашем присутствии их не выгонят взашей из кабинета. Потом по настоянию полпреда и мы покинули кабинет под отчаянный всхлип Фатимы Богатыревой: «Вот опять приехал Козак и нас уболтает!» При журналистах он говорил о дурном примере смены власти под давлением толпы (потом выясняется, что именно в этот день бесланские матери осадили во Владикавказе дворец Дзасохова…) Он не отрицал того, что Батдыев может быть виновен, но призывал подождать окончания следствия, обещал скорый и справедливый суд.

А у нас, пока ждем результатов, в кулуарах свой разговор. Выясняется, что жители республики в обиде на своего президента за то, что он, по их мнению, раздувал опасность фундаменталистского ислама, таким образом выжимая из центра новые дотации. Поначалу он и нынешние события попытался списать на происки мирового терроризма, утверждая, что во время первого захвата из его кабинета звонили в Лондон. За инструкциями? Как раньше у секретарей обкомов КПСС была очередь на стихийные бедствия – чтобы получить дотации на их преодоление от центра, так теперь многим руководителям национальных республик угрозой терроризма выгодно подчеркивать свою незаменимость и преданность Москве.

И я уже мысленно начинаю формулировать выводы для материала в «Совершенно секретно». Москва понимает все так, как ей выгодно в данный момент. Вот уже и президент Путин отозвался о событиях в Карачаево-Черкесии, назвав их кризисом власти. Какой: местной или центральной? Он пояснил, что выборы лишь разжигают аппетиты национальных элит, а назначение из Москвы поможет избежать нагнетания страстей. Об этом же сегодня кричали и женщины Дмитрию Козаку, приехавшему в «Белый дом»: «Пришлите нам из Москвы президента, есть же у вас в администрации порядочные люди!» А если их на все регионы не хватит? А если дело не в самих выборах, а в их честности и неоспоримости результатов? Москва показывает пример местным элитам, как надо манипулировать мнением граждан, а потом ханжески кивает на несовершенство политической системы и массового сознания. Если же местных руководителей назначать из центра, то на наших необъятных просторах и с их необъятными полномочиями они быстро превратятся в персидских сатрапов.

На самом деле мы стали свидетелями ломки родовых отношений и перехода их на новый уровень. Феодальный. Именно в духе барона-беспредельщика действовал юный Каитов, не желавший считаться ни со сложившимся балансом сил, ни с родственными отношениями. Делил людей на наглых и слабых. Очевидно, что и рост «ваххабитского» (термин условен) влияния в республике, приведший к террористическим акциям Ачемеза Гочияева, к появлению ногайских и карачаевских боевиков, ко взрыву в московском метро Анзора Ижаева, – от разложения устаревшего родового сознания. 60 процентов молодежи считаются безработными, но при этом ездят на автомобилях и хорошо одеты. Их кормят семьи – большие фамилии, роды, а молодые, в свою очередь, выполняют поручения старших. Как Магомед Байчоров – поручения Расула Богатырева. Семья больше не может удержать в своей орбите безработную молодежь, которая не хочет весь свой век крутить хвосты баранам.

А животноводы из карачаевцев получаются великолепные, один кефир, открытый ими, чего стоит! Вот если бы еще и землю разрешили по-настоящему покупать. Но колхозы, уцелевшие от советской власти, не позволяют. Их руководители, прикрываясь родовой (коллективистской) фразеологией, не допускают современных аграрных отношений. Даже если уже разворовали весь колхозный фонд. Но карачаевцы к начальственному воровству относятся терпимо, только вот убийства своих детей терпеть не стали – к удивлению остальных российских регионов.

Ведь не в одной КЧР сложился треугольник «власть – бизнес – бандиты», в котором бесследно пропадают люди. Но только Светлана Герюгова смогла сказать в лицо и московскому полпреду, и приведенному им за руку местному президенту: «У меня был двухметровый здоровый и добрый сын, из которого отец сознательно не хотел выращивать Рэмбо, а мне на руки выдадут обгорелый обрубочек!» Женщины «Курска» так резко сказать не решились.

…Ну вот, нас впустили. Видим, как «уболтанные» женщины собирают вещи и уходят из президентского кабинета, они согласились ждать суда и не требовать немедленной отставки Батдыева. Только Фатима сидит в большом кресле, укутанная шалью и закрывшая лицо руками. Перед ней на одно колено опустился Дмитрий Козак. Обещает, что ее брат не останется неотомщенным…

Послесловие через 14 лет

Я пишу все это, вызывая из памяти, записей, газетного архива мысли и впечатления через четырнадцать лет после событий, в середине ноября 2018 года. Больше я в Черкесск не ездил и больше не писал о нем, было неприятно возвращаться даже мысленно, не мог понять – это наше общее поражение?

Алию Каитову дали семь лет, ровно половину прошедшего срока. Он давно вышел. Мустафа Батдыев продержался еще больше года, за преступные попытки отмазать Каитова его не судили, заменили, кажется, бывшим судьей Конституционного суда Борисом Эбзеевым. Потом и того сняли в связи с какой-то некрасивой историей. Станислав Дерев странно умер относительно молодым.

Да, прямые выборы губернаторов сразу же и отменили, а потом и местные президенты стали именоваться по-другому. Потом выборы восстановили, но уже под открытым жестким контролем централизованной избирательно-административной системы. Феодализм закономерно приходит к абсолютизму, маскировочно надутому какой-то виагрой, но это такая же пародия, как российский нынешний капитализм.

Путин все так же президент, криминальные приемы все так же в авторитете. Со смехом вспоминаю фото из «Коммерсанта», иллюстрировавшее репортаж о бунте в Черкесске. Там за столом в кабинете Батдыева сидят Козак и Мустафа, над ними виднеется портрет Путина на стене, между портретом и столом стою я и что-то пытаюсь доказать. Кто бы теперь допустил журналиста до такого момента!

За убийство детей в Беслане назначили виноватыми лишь ваххабитов Басаева, хотя женщины (опять они!) Северной Осетии не сдаются, протестуют, требуют от власти признания и в ее тупой и жестокой вине.

А я все вспоминаю Дмитрия Козака перед Фатимой. За это время он успел сменить несколько портфелей вице-премьера, оставаясь преданным соратником своих питерских коллег-юристов. Его слова: «Мы не можем менять власть под давлением толпы» – все не уходят из головы. А как ее можно менять – механизмы-то меняльные вы все отрубили? Власть толпы может быть бесчеловечной, мы помним это по событиям столетней давности, но до нее дело можно не доводить, если есть постоянный диалог в структурированном обществе. Только вот любые организации, и общественные, и политические, в названиях которых есть слово «Открытое…» тут же у нас и гнобят. А повестку разговора должен определять народ, и не одни ЖКХ и пенсии его в России, слава богу, заботят. Но и честность, но и моральная чистота.

И еще одно совпадение: за четырнадцать лет до Черкесска я так же, как Фатима Богатырева, пытался вместе с другими логикой и моральным давлением изменить власть, добиться справедливости. Власть сменилась, справедливости нет. За эти двадцать восемь лет могла пройти впустую не одна человеческая жизнь.

Ингушетия между…

Кому выгодно расширение «территории террора»?

События в маленькой республике у подножия Главного Кавказского хребта, происшедшие в навсегда тревожную для всех нас ночь с 21 на 22 июня 2004 года, поразили Россию. Вновь нападение организованных боевиков – как на Буденновск и Кизляр. Это был милицейский погром, но била не милиция – убивали милиционеров. По последним данным, за несколько часов погибло 67 работников правоохранительных органов, 12 мирных жителей, 120 ранены. Путин, немедленно прибывший на место событий, сказал, что его дезинформировали, преуменьшая их значительность.

…миром и войной

Силовики пытаются свалить вину за явное поражение российской власти друг на друга, главком внутренних войск Вячеслав Тихомиров чуть было не стал первой жертвой кадровой чистки, налет на Ингушетию послужил поводом для новых разговоров об отставке начальника Генштаба Анатолия Квашнина. Следствие продолжается, а в Назрани уже мало следов той кровавой ночи. Они встали в ряд свидетельств расширения территории террора за счет соседней с Чечней республики, как сама эта трагедия вошла в летопись долгой кавказской войны.

Шофер Ваха показывает: вот здесь еще в апреле начиненный взрывчаткой «жигуленок» врезался в кортеж президента республики Мурата Зязикова, на асфальте – борозды от взрыва. Оператор Алисхан на околице комплекса столичных зданий Магаса объясняет, почему в прошлом сентябре не смогли остановить «КамАЗ», который попытался протаранить здание управления ФСБ. На полях рядом с заложенной в четырех километрах от Назрани официальной столицы Ингушетии «КамАЗов» полно – шла уборка, охрана не углядела летящую на колесах взрывчатку.

Идет уборка и сейчас – республика собирает невиданный прежде урожай. Еще полтора года назад здесь можно было косить лишь бурьян. В этом году 7 тысяч гектаров впервые дают хлеб и картофель, а в предгорьях каждый гектар на счету. Заложили 142 гектара новых садов, на 800 увеличили площади под овощи. Начали перерабатывать молоко, построили консервный завод, думают о сахарном. В Малгобеке нефтепереработка дает топливо, в Назрани завод начинает производить газонокосилки, поливальные машины и насосы для водяных скважин. За два года построили более 50 объектов – жилье, школы, детсады…

– Налет обошелся республике минимум в 250 миллионов рублей, – говорит экономист Ася Устилыгова. – Сгорели школа-гимназия, психоневрологический диспансер, пострадали здания МВД, Назранского и Карабулакского УВД, банки. Только семьям погибших и пострадавшим выплатили более 30 миллионов. Общий ущерб, включая затраты на федеральные объекты, может дойти до 600 миллионов.

В любом случае расплачиваться будет российский бюджет. Ингушетия 80 процентов республиканского бюджета пополняет из дотаций. Раньше брала более 90. Безработных сейчас около половины трудоспособного населения, два года назад было 62 процента. Только в сельском хозяйстве создали 5 тысяч новых рабочих мест. Для 480-тысячной республики это много. И немало для снижения уровня социального напряжения, по всем теориям питающего террор. Чем больше молодежи возьмет в руки мастерки, тем меньше – автоматы.

Для дотационного региона, где бюджет традиционно разворовывался, достижения достаточно серьезные. Правда, получены они не вполне капиталистическим путем: на месте разоренных колхозов, превратившихся в АОЗТ, создали государственные унитарные предприятия. Чтобы вернее контролировать дотационные деньги. Впрочем, поощряются и частники, включая иностранцев. Норвежцы строят мини-ГЭС, для привлечения инвестиций создано специальное министерство.

Так кому же помешал мир в отдельно взятой северокавказской республике, почему в нее, как в воронку, втягиваются не только отряды боевиков, но и боевые части российской армии? Только ли в соседстве с Чечней, Грузией и Осетией здесь дело? Почему в напичканном воинскими частями регионе некому оказалось защитить российских граждан, а борьба с международным терроризмом оборачивается закачиванием денег в армию и сворачиванием ее реформ? Почему опять «38 попугаев»…простите, снайперов не смогли на месте окружить и уничтожить нападавших? Когда же вошедшие вновь в силу контрразведчики займутся своим прямым делом?

…причинами и следствием

Борис Корнаухов, руководитель объединенной следственной группы, состоящей из представителей Генпрокуратуры, МВД и ФСБ, отказался комментировать ход расследования. Понимаем, что официальное определение версий может помешать следствию. Поэтому будем опираться на показания очевидцев и собственный анализ. На многие вопросы ответов нет, но задать их стоит. Например, вопрос о прокуратуре. Именно в ее здании Корнаухов вежливо отказал в интервью, именно оно абсолютно не пострадало во время налета, одно из немногих правоохранительных учреждений не несет на себе следы пуль, хотя ее работники погибали на ночных улицах наравне с милиционерами, чекистами и пограничниками. Но именно мимо нее въехал в Назрань на «КамАЗе» один из отрядов боевиков, кричащих «Аллах акбар!»

Связано ли такое везение с тем, о чем сказал на коллегии Генпрокуратуры крайне недовольный Владимир Устинов: прокуратура республики покрывала недостатки работы ингушского МВД, не заводила уголовных дел по многим преступным случаям? Теперь следственная группа Корнаухова вынуждена не только разбираться с событиями 21-22 июня, но и заводить дела по жалобам граждан.

Представитель УФСБ Алексей Байгушкин в интервью не отказал и подтвердил ранее сделанное заявление своего начальника Сергея Корякова о том, что республиканские чекисты предупреждали республиканских милиционеров о возможном нападении. Уточнил, что в первый раз называлась другая знаменательная дата – 12 июня, но накануне диверсионная группа пакистанца Абу Кутейба была уничтожена. А за полчаса до окончания вечернего намаза 21 июня прошла информация о движении по республике автомашин с вооруженными людьми, она, по словам Байгушкина, была доведена до МВД. Чем и объясняется успех 15 ингушских бойцов, отстоявших здание и успевших благодаря предупреждению вооружиться и надеть каски и бронежилеты.

Почему же на постах никто ничего не знал? Они стоят на дорогах, изрешеченные пулями, немыми свидетелями унижений гаишников, которых заставляли отрекаться от службы. Или расстреливали. Почему же тогда исполнявший обязанности министра внутренних дел Абукар Костоев и два его брата ничего не знали о предупреждении и поехали ночью на выручку к осажденным зданиям, а на пути показали документы занявшим посты боевикам и тут же были расстреляны? Если действовал режим усиления, как об этом говорят правоохранители, почему же в Карабулакском РОВД не хватило патронов и милиционеры отбились от нападения с помощью вещественных доказательств – ящика реквизированных гранат?

Впрочем, по словам служащих МВД, режим усиления был отменен за несколько часов до нападения, в 18.00. Решение принимал Костоев, согласовал со всеми, мотивировал: люди за два месяца непрерывного дежурства устали… А по свидетельству участников первых «разборов полетов» заместитель начальника республиканского УФСБ Александр Парин в присутствии полпреда президента в Южном Округе Владимира Яковлева признал, что полученное контрразведкой предупреждение было засекречено. По крайней мере президент Ингушетии о нем не знал.

В 15 минутах езды от Назрани стоит 503 мотострелковый полк 58 армии. Перед ним той ночью два десятка боевиков стреляли из автоматов и гранатометов. Полк до утра не двинулся на выручку городу. Может быть, боялся засады, поскольку не обеспечен приборами ночного видения. Но почему сам не организовал засад на путях возможного отступления диверсантов? Об этом говорили принципиально мирные люди – сотрудники ингушского «Мемориала». Они ведь не знают о методах взаимодействия военных.

А военные бросили своих. Когда началась атака на здание 137 погранотряда, первым делом исчезла связь. Офицеры, у которых оказался мобильный телефон, дозвонились до Владикавказа, до Северо-Кавказского регионального погрануправления. Вместо немедленной помощи, хотя бы вертолетами, начальник управления генерал-полковник Н.П. Лисинский приказал организовать охрану владикавказских пограничников и членов их семей, а сам во главе колонны двинулся в сторону Ингушетии. Где и простоял во главе колонны до утра на перекрестке дорог. В это время в Назрани гибли пограничники.

Эфэсбешники в самой Ингушетии отреагировали на выстрелы живее. Послали спецназ на БТРе, он в темноте стрелять не решился, и БТР был сожжен из-за спин метавшихся по улице мирных жителей. Хорошо, люди не погибли. Остальные службы занимались наблюдением. Выяснили, что нападавшие говорят по-чеченски, по-грузински, по-русски, по-ингушски и даже по-турецки и по-арабски. Через пару дней организовали проверки паспортного режима в местах проживания беженцев из Чечни.

Первый диагноз очевиден: государевы люди разучились принимать решения даже тогда, когда речь идет об их собственных жизненно важных интересах. Они способны собирать и передавать информацию по инстанциям, а действия, вытекающие из информации, самостоятельно совершать не способны. То ли не доверяют собственной информации, то ли – собственным силам.

Но это если говорить о следствиях – мерах борьбы с террором, например. Второй же диагноз должен касаться причин террора: насколько он зависит от социально-политической обстановки в регионе, на всем Кавказе, во всей России – вопрос гораздо менее ясный. В его толкованиях можно заметить следы интересов самых разных групп.

…правдой и ложью

Сразу, еще в Москве я услышал версию о том, что это было как бы восстание ингушей против федералов. Они, мол, сочувствуют народно-освободительной борьбе чеченцев, возмущены участившимися исчезновениями молодых людей, которых похищают неизвестные в камуфляжной форме и масках, потому и поднялись на месть. Эту версию поддерживали и сами нападавшие, говорившие, что пришли мстить ментам за притеснения и пытки. Но все оказалось гораздо хитрее.

Во-первых, при Дудаеве провозглашался лозунг: «Татары – в Казань, русские – в Рязань, ингуши – в Назрань!» – так что ни о каком первоначальном вайнахском сочувствии речи нет. Тем более что ингуши присоединились к России добровольно 235 лет назад и в 1992 году вышли из насильственной унии Чечено-Ингушской республики с облегчением. Да, у Масхадова был свой кабинет в Назрани во время первой войны, да, Ингушетия приняла за время военной кампании беженцев больше, чем было своих жителей. Но теперь палаточные лагеря остались только для своих, ингушских беженцев из Северной Осетии. Немногие оставшиеся чеченцы пытаются интегрироваться в жизнь соседней республики. Чем, конечно недовольны те чеченские командиры, которые видели в Ингушетии прочный войсковой тыл.

Во-вторых, нападение было разработано по всем правилам советского партизанского искусства. Представьте, что на основании того, что нападавшие кричали «Хенде хох!», было бы вынесено суждение, что на немцев напал отряд немецких мстителей. Что из того, что говорили по-ингушски? Даже если считать, что на пленке, имеющейся у контрразведчиков, чеченские полевые командиры просто так разглядывают карту Ингушетии, даже если не верить радиоперехватам и письмам на иностранных языках, куда деть факт вторжения подготовленных и хорошо вооруженных сотен людей на грузовиках? Которые потом погрузили своих погибших на «газели» и растворились. После чего в соседних Кабардино-Балкарии и Чечне были найдены свежие безымянные могилы. Кстати, девять трупов, которых несколько дней не могли опознать, оказались погибшими боевиками. На некоторых из них родственники пытались выписать компенсацию, как на жертвы.

Фальшиво звучит и мотив мести. Ведь в последние месяцы похищали и пытали нескольких жителей республики, если верить правозащитникам и разговорам на базаре (без иронии, восточный базар – дело точное), не милиционеры, а разного вида спецназовцы. Убивали же милиционеров. Просто хотели показать силу, расширить зону своего влияния. Убивали не слишком подкованные и разбирающиеся в «красных корочках» киллеры – так погибли тренер, мельник, почтальон, но был отпущен с миром борец с наркоманами.

Кстати о наркоманах. Главный врач психоневрологического диспансера Ахмет Боров говорит, что нападавшие ударили первым делом по регистратуре из гранатометов. Кому-то хотелось уничтожить следы лечения? Однако в любом случае, повторяю, самодеятельность местных жителей не могла быть основой столь серьезной операции.

Сложнее с нападением на мечеть. Боевики вошли в храм в грязных сапогах, были в масках, но во время разговора сняли их, один оказался рыжебородым. По словам сторожа Шамсутдина, требовали «микрофоны», а не получив их, постреляли по стенам. Казалось бы, явные неверные. Но разъяснение местных жителей по-другому расставило акценты. Боевики требовали выдать подслушивающую аппаратуру, вроде бы установленную властями в мечети, вроде бы построенной на деньги наркобарона. В любом случае, после этого муфтий Ингушетии ушел в отставку, а на встрече со старейшинами Мурат Зязиков призвал духовных авторитетов к сотрудничеству.

В качестве внутренней причины июньских событий некорректен и вариант роста исламистского самосознания. Так называемый «ингушский джамаат» не настолько авторитетен и силен, чтобы поднять сотни обученных людей. Вообще ингуши ислам приняли поздно, ранее у них было христианство, до середины девятнадцатого века они были практически язычниками, поклонялись своим богам на горе, которая теперь находится в соседней республике. Ислам они исповедуют в традициях суннитских суфиев, ваххабизм может быть только искусственно занесенным. Из тех исламистских центров, которые так долго в пику империалистам поддерживала советская власть, а потом в пику Советам – американцы. Вот они и получили 11 сентября, а мы – Чечню. Десять лет, по данным разведки, мы воевали сами с собой… Кстати, чтимого в Чечне Шамиля ингуши в свое время не признали и в войне с ним приняли сторону русских.

Мозаика деталей подтверждает оценку того же Зязикова, что напал «преступный интернационал». Среди 24 задержанных оказался и Владимир Махнычев, русский житель Кабардино-Балкарии, под влиянием отчима-чеченца принявший ислам. Утверждает, что стрелять из гранатомета его заставили. Чеченских и «славянских» снайперш, которых по традициям кавказской войны заметили очевидцы, в рейд повел не страх, а профессия. А многих других непрофессионалов купили задешево – за сотню долларов. Впрочем, в селе, несмотря на московские цены на базарах, на эти деньги можно прожить месяц. Известно, сколько стоит заложить фугас, сколько было обещано за участие в налете. Известно, что и командовавший налетом Доку Умаров имеет связи в Ингушетии, и ночные перестрелки в Назрани – не в новинку, недаром обыватели сначала решили, что стреляют спецназовцы, ликвидирующие очередную «лежку» боевиков.

Получается, все же, что «контртеррористическая операция» уже давно пришла в Ингушетию и стала теперь и ее внутренним делом. Тем более непонятна медлительность в предупреждении налета и в преследовании его участников. Но кроме этого, волнует и страусиная политика соседей по региону, федерального центра. Северная Осетия, Кабардино-Балкария и даже Чечня (устами Рамзана Кадырова) поспешили заявить, что с их территории налетчики не вторгались. Следствие еще не объявило свои выводы, но Борис Корнаухов довольно многозначительно сказал мне, что его группа знает, с каких трех сторон вошли боевики.

Соседям выгодно говорить, что террористы – местные, ингушским властям – что пришлые, защитникам права на самоопределение – что это был взрыв сочувствия, правозащитникам – взрыв негодования. Никто не хочет затрагивать национальные и конфессиональные противоречия, но все о них знают, хотя бы отрицая их. Лучше остальных сказал сторож Шамсутдин, чей сын получил в ту ночь 33 осколка от гранаты: «Я не знаю, какой они были национальности, потому что бандиты – не люди». Клубок проблем заставляет всех говорить о заговоре, искать заказчиков-финансистов не только за пределами страны и республики. И вообще связывать налет с любыми событиями на Кавказе.

До сих пор глухо продолжается спор о Пригородном районе Северной Осетии, уже не столько о его административном подчинении, сколько о праве ингушей вернуться в свои дома. И попутно предъявляется счет к соседям за прошлогодние бои под Галашками. Почему, пока отряд Гелаева много дней пробирался по осетинским лесам, с ним в бой не вступали, а когда он перешел в Ингушетию – ударили всей мощью, не обращая внимания на мирное окружение?

Чего ж удивляться, если свидетели уверяют, что слышали в разговорах боевиков югоосетинский диалект, если некоторые ингушские вполне официальные лица утверждают, что налет организован был с помощью Мовлади Удугова, якобы скрывающегося в Южной Осетии. Там уже более десяти лет тлеет конфликт, поддерживаемый некоторыми влиятельными группами в Москве. Как и во всех подобных конфликтах посткоммунистического мира, на нем греет руки и наркомафия, и просто криминал, он кует кадры профессиональных «партизан». Оттуда расползается и оружие. Помните скандал с задержанием транспорта неуправляемых реактивных снарядов, остро необходимых российским миротворцам? Такие же снаряды нашли нацеленными на Магас…

Вплотную к этим размышлениям примыкают разговоры чеченских и ингушских правозащитников на тему «кому война, кому – мать родна». Они видят в организации ночного погрома руку тех же людей по обе стороны фронта, которые заинтересованы в продолжении войны, в расширении зоны активного противостояния. Ни руководство Ингушетии, ни ее простые жители не хотели, чтобы в республику вводили войска. Теперь туда вводится еще один полк. Пока один. Пока – только внутренних войск, с набором по контракту из местных жителей – ингушей и казаков.

Маленькая республика, зажатая между горами и степью, Грузией и Осетией, между двумя военными конфликтами, между кавказскими обычаями и московскими деньгами, между капиталистическим духом и социалистическим устройством беспокоится не только о себе. Она понимает, что может послужить еще одной ступенькой к большому кавказскому конфликту. К большой российской беде.

Назрань-Москва

Стрельба по-дагестански

Кто пользуется слабостью государства?

Недели не проходит, чтобы из Дагестана не поступали сообщения о практически военных действиях. То выжгут танками и пулеметами квартиру, в которой скрывается очередной «эмир» очередного «джамаата», то взорвут машину с милицейским чином, то обстреляют воинскую колонну, то после выстрелов ОМОНа при разгоне митинга есть убитые и раненые. Вот список деяний одной банды – Расула Макашарипова. За два года убиты 44 ее члена, арестованы 20, еще на 18 дела уже переданы в суд, 15 объявлены в розыск. Банда обвиняется в убийстве 27 работников правоохранительных органов, 12 военнослужащих и 9 гражданских лиц, ею ранены 68 работников правоохранительной системы, 45 военнослужащих и 28 гражданских лиц. Для небольшой республики на южном фланге Северного Кавказа с населением около 2,5 миллионов человек цифры немаленькие.

И это статистика только одной банды, доказанно относящейся к исламскому экстремизму. А есть еще и криминальные разборки, маленькие, но регулярные бытовые межнациональные конфликты, есть стрельба по политикам, в том числе и оппозиционным, есть борьба за власть и наиболее жирные куски в общем-то бедной экономики Дагестана…

Десять лет назад я разговаривал с тогдашним вице-премьером российского правительства, который знал республику не понаслышке. Он видел опасность повторения Чечни в Дагестане, если федеральное правительство не возьмется за укрепление государственной структуры республики. Тогда она напоминало сложную систему сдержек и противовесов, закрепленных конституционно дозированием власти по национальным квотам. Что продолжало известную бытовую схему при любых конфликтах: «Наших бьют!» А кроме того, схема Госсовета и выборов по квотам предполагала отделение власти реальной от власти маскировочной, в конечном итоге – манипулирование законом.

Несколько месяцев назад, в феврале 2006 года в Махачкале сменился руководитель, по новой общероссийской схеме президентом избран бывший многолетний председатель парламента Муху Алиев, предложенный Кремлем (а новым председателем парламента стал сын бывшего президента Магомед-Салам Магомедов). Для этого заранее отменили норму республиканского закона, запрещавшую руководить людям пенсионного возраста. И все равно, многие нынешние махачкалинские собеседники и сегодня повторяют: «Дагестан – вторая Чечня».

Давайте говорить друг другу аргументы

Один только прокурор республики Имам Яралиев считает, что по большому счету положение в Дагестане не существенно отличается от положения в России в целом. И в русских областях стреляют каждый день, не говоря уже о Москве или Питере. Он не находит обязательной связи между разнородными конфликтами, не думает, что ваххабитское подполье, криминал и рвущиеся к власти представители могущественных кланов как-то координируют свои действия. Вспоминая слова Путина о терроризме, сказанные сразу после Беслана, считает, что против России идет война и терроризм питается из-за рубежа. А Дагестан просто находится на границе, и здесь желающим разрушить российское государство помогают национальная чересполосица и бедность дотационного региона.

– Войны кланов, повальная коррупция – это журналистские штампы, – убеждает Имам Музамединович. – За каждым терактом стоит конкретная иностранная валюта. А те российские защитники, которые больше внимания уделяют не потерпевшим, а задержанным, объективно работают на внешнего врага. Стоит арестовать террориста – на третий день из Нальчика, из резиденции Международного Красного Креста поступает запрос: а какие условия его содержания? Почему-то когда мы простых уголовников задерживаем, никто не спешит поинтересоваться, а здесь – мгновенная реакция.

Спорить не будем, прокурору, который на своем посту находится дольше всех нынешних руководителей республики и известен тем, что никогда не вмешивается в политику, виднее. Будем спрашивать. Почему при каждом задержании разгораются бои с применением техники? Ведь могут погибнуть и мирные люди, рушатся их дома, пропадает имущество?

– Это – война, я же говорю. Во время Великой Отечественной тоже много жертв было.

Ну да, «малой кровью на чужой территории…» Вот что пишет независимая дагестанская газета «Черновик», печатающаяся в Пятигорске только благодаря заступничеству полпреда Дмитрия Козака и запрещенная к продаже в Дагестане. Речь идет о недавней операции в Хасавюрте:

«В результате интенсивной стрельбы в доме начался пожар. Деревянные перекрытия и стены старого здания почти сразу объяты пламенем. У жилого дома полностью обрушилась стена. Сгорели несколько квартир и ресторан «Викинг», расположенный на первом этаже… Прошедшая спецоперация стала второй, проведенной силовыми структурами за прошедшую неделю. Результаты обеих в принципе одинаковы: много раненых со стороны милиции, двое боевиков убиты, сожжённые дома и потерянное имущество простых граждан. Правда, после первой президент Муху Алиев отчитал правоохранительный блок республики за «некачественно» проведенную спецоперацию…

Как передает газета «Коммерсант», жители уцелевших квартир говорят, что их жилища подверглись нападкам мародеров, есть информация о пропаже денег и драгоценностей в порушенном здании. В мародерстве обвиняют участвовавших в штурме дома милиционеров, а именно бойцов мобильного отряда МВД России.

Для нас же остаются открытыми несколько вопросов не только по результатам прошедшей спецоперации, но и по многим другим ей подобным. Почему нашим силовикам легче уничтожить боевика «общеопасным способом», разрушая при этом целые дома, а иногда и подъезды с имуществом граждан? Почему нельзя попытаться изловить боевиков в тот момент, когда они не готовы оказывать ожесточенное сопротивление, как и должно, в принципе, делаться? По слухам, существует некий ведомственный документ МВД, щедро оплачивающий каждый боевой час. Известна даже сумма – 18 тысяч рублей/час. Кроме того, как говорят, отдельный бонус полагается за убитых боевиков. Возможно, это и объясняет желание силовиков непременно поиграть в «маленькую войну».

Могу прибавить собственные впечатления. ОМОНовский БТР с бойцами на броне, держащими автоматы наизготовку в потоке машин на одной из узких центральных улиц. Вооруженные пистолетами работники прокуратуры, милиции, ФСБ просто так, а не на спецзадание выходящие в город. Автомат на заднем сидении личной машины. Все это не похоже на остальную Россию.

Случайный попутчик рассказывает: «У нас мирные жители нормально живут, это силовикам трудно». Бандиты после Буйнакска, после Каспийска, где они взрывали мирные дома, поняли, что население их проклинает. И перешли на формы войны, близкие традиционным абрекам, – на охоту за силовиками. Отсюда и цифры «достижений» банды Макашарипова.

«Всего боевиков было не больше 150, сейчас осталось пару десятков», – убеждают меня. Это с парой десятков воюют тысячи силовиков? Или они вооружены не только против боевиков? Конечно, люди, каждый день воюющие у себя дома, озлоблены. Делится эмоциями один из оперативников, на чьем счету немало удачных операций, в том числе – задержание обвиняемых в буйнакском взрыве:

– Присяжные их оправдали, придравшись к мелочам! Если бы я встретил Жириновского, я бы ему морду набил – зачем тогда в Думе не задушил эту Мизулину! Ведь ее Уголовно-процессуальный кодекс не защищает потерпевшего, а защищает преступника: он и на адвоката имеет право, и на отвод присяжных. Скажет на суде, что я его подвешивал за некоторые части и оторвал их – его и пожалеют, не глядя, между прочим! У нас ведь чаще всего главное – свидетели, другие доказательства при терактах почти невозможны. А свидетель приходит в суд и смотрит на обвиняемого, как жаба на змею. И все отрицает, о чем говорил на следствии.

Но ведь если убрать «предохранители» УПК, отвечаю, тогда силовики смогут по заказу решать любые проблемы, в том числе – и проблему кому жить, а кому – нет. Почему, кстати, вы не ловите боевиков, как обычных уголовников?

– Потому что в таких операциях у меня обязательно гибли люди. Слишком хорошо подготовлены эти боевики, они всегда настороже.

Не понимаю! Сотни специалистов, годами имеющие в своем распоряжении спортзалы, профессионально занимающиеся боевыми искусствами, подготовлены, оказывается, так, что не могут без подствольников и огнеметов справиться с теми, кто, по идее, пошел «в лес», как говорят на Кавказе, потому что нищенствовал.

Откуда у силовиков берутся все новые противники, может быть, станет яснее, если подробно рассказать о недавней истории у самой южной точки России. История с огнестрельным разгоном митинга в Докузпаринском районе Дагестана стала известна чуть ли не всему миру. Попробуем разобраться, что ей предшествовало.

Самурские волны

26 апреля радио передало: накануне на границе с Азербайджаном, на берегу пограничной реки Самур, разогнан ранее разрешенный митинг противников местного главы администрации, протестовавших против коррупции. Разгонял «спецназ» силой огнестрельного оружия, пятеро погибших, пятеро раненых, десятки арестованных.

Как же так, зачем стрелять в мирных людей? Попробуем отмотать пленку времени назад, а заодно вглядимся в видеокадры самого митинга и его разгона. Для этого нам придется, вы уж извините, всмотреться в подробности провинциальной жизни маленького уголка на краю России с населением всего в 14 с половиной тысяч людей. Иначе трагедию, меряя по московским лекалам, не понять. Это не местечковые страсти – это жизнь рубежа России.

Десять лет назад район, упраздненный как территориальная единица при Сталине, был восстановлен. Пять лет им правит Керимхан Абасов, сначала избранный всенародно, набравший во втором туре 72 процента голосов против тогдашнего главы администрации, а в апреле прошлого года переизбранный по новым правилам – представительным органом. С апреля по август все было тихо, а потом начались протесты. Разных людей по разным поводам.

Кто-то вспомнил, что Абасов не ему помог стать депутатом Народного собрания республики, кто-то – что он не разрешает предгорный уголок карагачового леса раздербанить на участки под фазенды состоятельных горожан, кто-то претендовал на власть в муниципалитете родного села, а у Абасова была другая кандидатура. Тут выяснилось, что в районном архиве под селевыми потоками погибла документация за несколько лет, в том числе – о выплатах из бюджета.

Район дотационный, никаких богатств, кроме гор, самых высоких в Дагестане и потому притягательных для альпинизма, в них нет. Следовательно, распределение скудных земель и выплаты бюджетникам – единственная сфера деятельности его руководства, имеющая отношения к финансам. Для тех претендентов на лидерство, которые разъезжают на популярных в республике «Мерседесах», эти деньги интереса не представляют. Могут представлять интерес 62 километра сухопутной границы, особенно перевалы, но там уже строится погранзастава. Таможенного поста нет, он у автотрассы, ведущей из Азербайджана через соседний район.

Есть самое высокогорное в Европе село Куруш – выше четырех километров, там до сих пор одних избирателей живет около полутысячи. Есть еще священная гора Шалбуздаг высотой четыре с половиной километра, три восхождения на которую приравниваются к одному хаджу. Но делать деньги на туризме, альпинизме и пилигримах, идущих к святыне, в Дагестане не научились.

То есть борьба в районе идет не за явные экономические интересы, хотя остается возможность что-нибудь «крышевать», а за власть как таковую. В Дагестане люди гордые и власть ценят.

После первых попыток внеочередной смены районные власти перешли к ответным действиям и наконец прекратили добычу песка в неоформленном карьере на берегу моря, которую вели некоторые протестанты. Дело в том, что горный район имеет свой отселенческий поселок на берегу Каспия рядом с Дербентом. Оттуда два года руководство детской турбазы писало в природоохранную межрайонную прокуратуру, что рядом с базой ведется незаконная добыча песка, прокуратура повелевала милиции проверить, участковый писал в ответ, что все тихо. А тут за дело взялась районная прокуратура. За уголовное дело – о незаконном предпринимательстве и нарушении природоохранного законодательства. Райпрокурор Фируза Лагметова получила угрозы поджечь ее машину, дело теперь ведет прокуратура межрайонная.

В результате в октябре 2005 года состоялась попытка захвата здания райадминистрации. На многих машинах из Махачкалы и Дербента прибыли желающие свергнуть Абасова вместе с сочувствующими и потребовали от него уйти в отставку. Происходило примерно так, как в остальной России захватывают предприятия. И как ворвавшиеся привыкли захватывать автостоянки и заправки на хлебных местах у границы или прокалывать шины дальнобойщикам, когда те отказывались платить дань. А тут не получилось. Не помог и тогдашний митинг, перекрывший трассу.

Для Дагестана подобный метод борьбы за муниципальную власть не в диковинку. Только за последние месяцы были попытки захвата административных зданий в поселке Дубки, в Ногайском и Кумторкалинском районах. А до этого, если вспомнить, были попытки захватить и республиканские институты власти. Очевидно, они и дали надежду Басаеву на то, что его «освободительную армию» в Дагестане примут на ура.

Следовательно, нет у населения республики привычки надеяться на то, что исполнение законов может принести пользу. А у государства нет, кроме силы, рычагов для их исполнения, пусть и выборочного. Не оказалось их и у Керимхана Абасова. Пусть даже и он, и его оппоненты будут кристально чистыми людьми, но если им пришлось вступить в прямое столкновение – это значит, что они не могли решить свои споры путем законной процедуры. А были и обращения в суды, и в прокуратуру, и обещания личной аудиенции у Муху Алиева. Поэтому после первой пробы сил, когда Абасов не поддался на угрозы, должна была наступить следующая фаза. Более опасная, с привлечением большей толпы и большего внимания.

Фермопилы у священной горы Шалбуздаг

Братья Примовы, братья Канберовы, Буньям Аскеров, основные противники Абасова, не живут в Докузпаринском районе, зато сохранили в нем интересы и родственников, поэтому именно они вели в октябре переговоры в кабинете Абасова. Самое показательное, что все они имеют отношение к правоохранительным органам – или отец сорок лет был прокурором, или брат в МВД, или сам служил в линейном отделе на железной дороге. Или, на худой конец, судим. А внутри района их линию поддерживал Назимхикмет Гайбатов, который пытался стать главой села Каладжух, но никак не мог правильно соблюсти процедуру.

Гайбатов и стал распорядителем будущего митинга, о чем и записали в уведомлении, отправленном по почте 10 апреля. Оно было получено через неделю. В Лондоне дошло бы за два часа, а бескрайние просторы села Усухчай бороздило семь дней! В уведомлении сказано, что целью митинга является «выражение общественного недоверия главе муниципального образования «Докузпаринский район» Абасову К.С.» и что предполагается участие в нем 5 тысяч человек. То есть – почти всего взрослого населения района!

На это письменно Абасов ответил, что парк в райцентре Усухчай больше 500 человек не примет, а все упомянутые в уведомлении якобы противоправные деяния администрации уже разобраны вышестоящими комиссиями. И митинг потому не соответствует требованиям закона. А на совещание в администрацию, чтобы обговорить проведение митинга, как положено, никто не пришел. Собирала инициаторов районный прокурор Фируза Лагметова, говорила, что по фактам хищений дотаций на развитие овцеводства уже заведено 7 уголовных дел, но Абасов по ним не обвиняется.

Митинг все равно был неизбежен. Не помешала ему и драка с поножовщиной на свадьбе в соседнем Хивском районе, где живут в основном табасаранцы. Тамошние лезгины 19 апреля позвали на помощь, помчались 200-250 человек во главе с братьями Примовыми, с трудом милицейские наряды из трех районов навели порядок, арестовали 11 зачинщиков с двух сторон, Багадин Канберов – один из двух «генералов песчаных карьеров» – объявлен в розыск. Что не помешало Примовым и Фахретдину Канберову через несколько дней привезти своих людей и в Усухчай.

С утра было холодно, из трех сел, что расположены по дороге выше райцентра, спустились, если верить видеосъемке, около полутора сотен людей. Постояли в «парке» – пятачке у трассы, объявили, что пойдут в соседнее село Мискинджа, там есть клуб, который защитит от дождя. Мискинджа – за семь километров, там уж подавно речи не было о разрешении митинга, но им препятствовать не стали.

Перед въездом в Мискинджу дорогу окружают с одной стороны зеленые холмы садов, а с другой – высокий берег Самура. Именно на это место протестующие и высыпали камни и гравий из двух грузовиков, пригнанных заранее. Получается, митинг пришел к подготовленной необъездной баррикаде, которая перекрыла главную районную трассу Магарамкент–Рутул. Кстати, именно на этом месте в 1837 году состоялся бой с русскими войсками. А сейчас собралось около 450 человек, большинство – приехавшие по зову земляков или привезенные Канберовым члены группировки «Новое поколение». Приезжих на пленке можно сразу отличить по более богатой одежде.

Те, кто снимал митинг, пострадали первыми. Их забрасывали камнями, и не галькой, а увесистыми булыжниками. Лагметова вместе с милиционерами приехала, требовала разблокировать дорогу: несколько десятков машин, от легковушек до грузовиков два часа сигналили, разделенные баррикадой. Прокурора за ее призывы тоже предложили отправить в отставку.

К тому времени митинг уже вышел из-под контроля, ранили в ногу выстрелом из охотничьего ружья милиционера, организаторы не могли обуздать тех, кто, согревшись изнутри под дождем, осыпал камнями подошедший махачкалинский ОМОН. Пятьдесят бойцов на узкой полоске между холмами были отличной мишенью. Как персы в битве при Фермопилах – типической битве в ущелье.

Лагметова в это время звонила Гайбатову, который ушел с митинга, чтобы он вернулся и разблокировал дорогу, звонила (звонки зафиксированы) Ниязу Примову, он находился в машине, возвращался с митинга на работу. Работает он в Магарамкентском районе руководителем центра социальной защиты населения. Тех, кого он привел на митинг, защитить не сумел. Камни бросать они не перестали после его указаний (если они были), продолжили и после выстрелов в воздух. Тогда омоновцы стали стрелять по толпе. Специальными патронами, содержащими знаменитый газ «черемуха».

Пока что следствие подтверждает, что 11 милиционеров ранены в основном камнями, а участники митинга – патронами с «черемухой». Из трупа единственного погибшего (про пять – это погорячились информаторы) махачкалинца Мурада Нагметова извлечен именно такой патрон. Перед этим Нагметов бросал в лицо омоновцу булыжник размером с детскую голову. Пять человек ранены, несколько человек задержаны. Справки о побоях, нанесенных омоновцами,появились после 3 мая, спустя 8 дней, после приезда московских правозащитников. Справки-то платные, по 100 рублей, не у всех они легко найдутся, да и на дорогу деньги нужны…

Следователи республиканской прокуратуры ведут два уголовных дела: одно по хулиганским действиям, по применению насилия в отношении сотрудников милиции и посягательству на их жизнь, а также хранению и применению огнестрельного оружия. И второе – по факту убийства Нагметова. Собрали уже четыре тома, пока не все ясно, есть противоречия в показаниях, а инициаторы митинга, которые могли бы многое прояснить, скрываются.

«Короли» и капуста

Ну и кто будет виноват, если теперь некоторые из «пострадавших за справедливость» борцов с коррупцией уйдут «в лес»? Подстрекатели? Провокаторы? Отчаявшиеся добиться своего обиженные? Не надеющиеся на закон бедняки? Или власти, которые, не желая «допустить хаос» (слова Дмитрия Козака) и сохранить «стабильность» (любимое слово региональных властей, которым они всегда шантажируют Москву) не хотят учиться диалогу с подмандатным населением?

Оперативник, который жизнь кладет на борьбу с терроризмом, на вопрос о том, как улучшить положение в республике, хмуро пробросил: «Нельзя, чтобы должности покупали!» Об этом, кстати, год назад говорил в своем интервью «Известиям» Муху Алиев. Правда, сейчас он, став президентом, говорят, отказывается, утверждает, что откровений с цифрами стоимости той или иной должности не было. Система «откупов», несмотря на то, кто о ней говорит, приносит обществу и государству, с одной стороны, неэффективное управление, а с другой – безнадежность для тех, кто не в силах заплатить. Тогда пытаются заплатить силой.

Никакого исламского радикализма на митинге не было, люди кричали «ура!» (причем держали плакат «Политику Муху Алиева одобряем!», а не «Аллах акбар!», как это было бы на севере Дагестана, ближе к Чечне). Смешно говорить о ваххабизме на основании того, что некоторые из организаторов носят бороды. Скорее уж – о похожести на Маркса и Че Гевару, ведь в Дагестане КПРФ не теряет популярности. К тому же Мискинджа – шиитское село, вряд ли ваххабиты, сторонники самого сурового суннизма, постарались именно на его пороге устроить митинг.

Обвинения в пособничестве терроризму повышают градус борьбы, придают полубытовым разборкам статус антигосударственной деятельности. Что поднимает значимость обвиненных. Как в глазах региональных властей, которые по такому яркому поводу могут попросить полномочий и денег у Москвы, так и в глазах тех, кто может дать деньги на борьбу с властями.

Не стоит искать в этих событиях проявления лезгинского национализма или поползновения на сепаратизм народа, смирно живущего по обе стороны границы. В Дагестане любой заметный человек может собрать сотни своих защитников – если скажет родным и даже не слишком знакомым, что очень надо. Фахретдин Канберов любит говорить о национальном движении «Садвал» и даже собирал деньги с лезгинских студентов в Махачкале «на защиту их интересов», но ранее зарегистрированное движение с таким названием возглавлял как раз прокурор республики Имам Яралиев. Да и противники Канберовых – тоже лезгины.

Один из Канберовых – Мадер, депутат Народного собрания, вообще поддержал Керимхана Абасова. В парламенте республики он входит в группу могущественного мэра Махачкалы Саида Амирова, одного из влиятельнейших людей Дагестана. Я откровенно спрашивал многих своих собеседников, не в амировских ли интересах дестабилизация в республике перед намеченными на этот год выборами в Народное собрание, раз мэр имеет репутацию жесткого сильного руководителя.

И еще интересовался, нет ли здесь влияния криминалитета, закрепившегося в политике. Все собеседники отрицали такую возможность, но при этом, даже когда я не называл фамилию Амирова, начинали говорить о столичном мэре. А он, привыкший по любому поводу обращаться с телеэкрана, как признанный лидер, не к жителям своего города, а ко всем дагестанцам, в последнее время теряет позиции. Ему даже микрофон недавно отключили. Нет, не в телестудии – в парламенте!

Все эти предвыборные страсти со стрельбой напоминают рассказы Марка Твена о порядках на Среднем Западе примерно в те времена, когда Россия еще завоевывала Кавказ. И в американских прериях середины девятнадцатого века, и на Кавказе тогда государство было очень слабым. Каждый мог объявить себя «королем», именем своей силы совершить насилие над ближним и тут же быть свергнутым…

А в Южном Дагестане в конце весны – начале лета царствует капуста. Под нее осваиваются все новые площади, на склонах создаются террасы. Пока есть вода, пока вода не смыла плодородный слой. Даже сады, фруктовые деревья вырубаются. А они держали землю корнями. И размывает Самур берега – какие корни у капусты! Вот к чему приводит стремление устроить все по-быстрому: обогатиться – «нарубить капусты», установить порядок, построить народ…

Махачкала – Усухчай – Мискинджа.

Пантюркизм на марше?

Командировок в Армению не давали, по нескольку раз ездил в Азербайджан, в Абхазию, Северную и Южную Осетию, Ингушетию, Дагестан, Карачаево-Черкесию. Какие-то общие закономерности, мне кажется, я уловил. И хотя сейчас отрезан от источников эксклюзивной информации, как журналист-расследователь на пенсии могу сопоставлять информацию из открытых источников с тем, что видел. Может быть, заметки помогут по-другому взглянуть на армяно-азербайджанский конфликт, на его очередную вспышку.

Первое соображение: религия – не единственный рычаг на Кавказе (на Балканах, в Центральной Азии, Восточной Европе, скорее всего и в других местах, но там я не был), приводящий в действие ненависть к ближним. Зачастую христиано-исламский конфликт маскирует менее идеалистические пружины. Есть, например, как говорят китайцы, «болезнь красных глаз» – зависть, сплачивающая большинство против успешного, как кажется большинству, меньшинства. Вспоминаю середину 80-х в Баку: на любом предприятии, хоть на обувной фабрике, хоть на заводе нефтепромыслового оборудования, пояснения журналистам давал специалист-армянин. Видимо, успехи меньшинства более заметны «красным глазам», это ж и про евреев говорят: «своих тянут», да и азербайджанцев на рынках Москвы обвиняют в монополизме…

От психологии обратимся к биологии: любая экспансия, лежащая в основе развития видов, предполагает освоение ближней территории и конкуренцию с другими соперниками по кормовой базе. В горах не так уж много ресурсов, выбор их небольшой – вот и воюют за лужайку на склоне, за колодец среди камней, за торговые пути. Хотя на самом-то деле не скрывают своей заинтересованности в керамике или чеканке умелого соседа.

К вопросу о необходимости торговли для жителей ущелий. В аэропорту прифронтового Слепцовска я купил книжку ингушских сказок. Ну знаете – нарты, героический эпос (тот же самый, в принципе, что и у вайнахских врагов – осетин). Но значительное число сказок оказалось о другом: о том, как хитрый пастух обманул торговца – горского еврея. Очевидно, только в сказках так получалось…

В Москве довелось мне выпускать сборник лезгинского фольклора. Основная его мысль: лезгины – потомки шумеров. То есть – родственники евреев. То есть – достойные люди, особые для Кавказа.

Не берусь судить о научности фольклорных изысканий, характерно другое: лезгины, живущие на стыке Азербайджана и Дагестана (между сродственниками – высоченные горы, я там был), как и ингуши, строят свою идеологию, отталкиваясь не от благочестивых сур, не от ментальных авторитетов-старожилов, а от известного в мировой истории феномена «особого народа» (пусть и в разные стороны отталкиваясь). Так же и армяне, если верить древнему анекдоту: «Берегите евреев, их истребят – за нас примутся». Все это говорит о многообразии применения стратегии, известной с библейских времен.

А вот оформление ее может быть сугубо современным: от примата национального суверенитета до примата права наций на самоопределение. То есть, можно ли оттяпывать от независимого государства Нагорный Карабах (Южную Осетию, Абхазию, Приднестровье или, к примеру, Крым, Донбасс, Северный Кипр), опираясь на волю (чаще всего вынужденную) большинства населения, или нельзя?

«А мы тут раньше жили, чем они!» – не всегда канает. Город Цхинвал, столицу Южной Осетии, вообще основали еврейские купцы (как и многие города в Европе) – таки что? Все же уехали… Или, опять же, лезгины: не начать ли национально-освободительную борьбу за воссоединение? Были подходы к такому решению вопроса со стороны кабинетных, но заинтересованных умников. Которые, впрочем, не всегда сами берутся за оружие…

Вот здесь мы, наконец, подходим к другим, видимым пружинам нынешней, 2020 года, вспышки армяно-азербайджанского конфликта. Профессор Андрей Зубов в недавней статье в «Новой газете» недаром вспомнил идеологию пантюркизма, зародившуюся в начале прошлого века среди кабинетных ученых. Он увидел ее отголоски в заявлении Эрдогана о том, что турки и азербайджанцы – один народ в двух странах, поэтому Турция не собирается скрывать своей военной поддержки азербайджанскому наступлению в Нагорном Карабахе.

Ну да, а потом они начнут высчитывать, кто в российском Северном Кавказе – тюрок, стоит ли подумать об их самоопределении вплоть до отделения от России (с последующим присоединением к мифическому Турану), а там через Каспий – Центральная Азия, а через Волгу – Башкирия и Татария…

Нет, это не только предположения. Вот прислали мне ссылку на некий телеканал MisraTV, где бородатый телеведущий на грамотном русском языке (межнационального общения…) рассказывает, что все экологические беды в Башкирии – от армянской мафии, которой покровительствует глава республики (жена – Карина Хабирова). Врет, как мерин любого окраса и возраста, поскольку бенефициарами содовой аферы, которая вызвала протесты вокруг горы Куштау, являются господа Идрисов и Чистяков. Ролик, разошедшийся по каналам экологических и национальных протестантов, был выпущен до нынешней карабахской войны, но в нем угнетаемым (армянами!) башкирским братьям обещана моральная (пока?) поддержка от азербайджанских мусульман-тюрок.

Нет, это и не вспышка пропагандистского плоского усердия. Двадцать с лишним лет назад Муртаза Рахимов, первый и последний президент Башкортостана, в ответ на призывы из Москвы убрать из Конституции республики положение о государственном суверенитете прямо говорил: не стоит забывать о том, что между Башкирией и братским Казахстаном всего 80 км оренбургской степи. То есть угроза обратиться от советской общности к пантюркистской прозвучала из уст государственного деятеля России.

Никому из умозрительных поклонников этой общности не мешает вражда, испокон проявляющаяся между ее членами: между татарами и башкирами, между киргизами и казахами, между узбеками и киргизами, между башкирами и казахами. Вот и сейчас в той же Башкирии муссируют не только слухи о засилье армян, но и об угрозе массовой миграции киргизов, высылаемых из центра России.

Мне кажется, это потому, что не о мифическом Туране думают в Турции, тем более что пантюркизм, как любая головная «большая идея», претворяется в жизнь не в том виде, в котором рассказывала о себе миру. Эрдоган думает об опыте Османской империи. И вот здесь – реальные предпосылки. Посмотрите: Россия отвоевывала от Турции кусок за куском несколько столетий. Потом боролась с влиянием бывшей метрополии на завоеванных землях – и в Новороссии, и на Кавказе. Помнят об этом и в тех краях: скажем, набережная в Сухуме, откуда турецкие пароходы увозили с родины кавказцев-мусульман, полтора миллиона минимум, названа в независимой Абхазии именем махаджиров-изгнанников. В общем, если посмотреть на карту, то все военные конфликты на постсоветском пространстве случились на землях, перешедших от Османской империи к Российской: Кавказ, Приднестровье, даже Крым (хотя здесь конфликт практически бескровный). Не переварила Российская империя добычу, вырванную у более дряхлого на тот момент соперника. Новая Турецкая империя может попытаться объединить враждующих родственников.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.