Марк Фурман
Мораторий на крови

© Фурман М.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Кто ударит человека так, что он умрет, да будет предан смерти…

А если кто с намерением умертвит ближнего коварно, то и от жертвенника Моего бери его на смерть.

Библия, Исход, 21:12,14

Бывают времена, когда для спасения общества, государства смертная казнь нужна, а сейчас вопрос стоит именно так.

Александр Солженицын

1

C первыми лучами солнца в оконце камеры пятого этажа пробился ранний рассвет. На серой штукатурке щербатой стены возникло желтоватое пятно, отобразив прутья тюремной решетки.

Человек, лежащий на левых нарах, спустил ноги на цементный пол. С десяток секунд он привыкал к холоду и на ходу, ощущая усиливающуюся резь в паху, направился к расположенной в углу параше. Помочившись, он почувствовал облегчение и двинулся обратно. Еще не выйдя из дремы, впотьмах наткнулся на тумбочку, с нее на пол со звоном слетела алюминиевая миска. Сокамерник, спавший справа, проснулся. Столкнувшись с соседом в узком проходе между нарами, он тоже направился к параше.

И тотчас за шумом в середине стальной двери открылось круглое оконце. Сквозь него в камеру ворвался тусклый электрический свет.

– Спать, сучары! – прокричал человек за дверью. – Еще час до подъема.

С минуту надзиратель Иван Юдин всматривался в полумрак камеры, захлопнув оконце, вернулся к столу в конце тюремного коридора. Едва Юдин сделал в журнале отметку о проверке седьмой камеры, как зазвонил телефон.

– Через полчаса приводи Милославского с вещами на нулевой блокпост, – раздался в трубке хрипловатый голос оперативного дежурного по центральному блоку. – Не забудь про наручники.

– Подлежит… – Юдин переложил трубку во вспотевшую левую руку.

– Правильно мыслишь, только что поступил приказ о ликвидации обоих. Вначале маньяка, за ним террориста отправим в расход. И строго в порядке очереди, палач уже в дороге.

В трубке послышались короткие гудки.

2

Ответственный дежурный по Тригорскому централу подполковник Благов с аппетитом ел наваристые щи, принесенные из тюремной кухни, когда на столике у окна заработал факс. Подполковник недовольно взглянул на лист бумаги, змейкой выползавший из аппарата.

«Уже спозаранку шлют директивы. Чиновники – они чиновники и есть. Что в ЖЭКе, что в областном УИНе» (Управление исполнения наказаний. – Авт.), – неприязненно подумал Благов. Сейчас его больше интересовало, съесть ли соблазнительный шматок мяса сразу или оставить «на десерт» после щей?

Не торопясь, покончив со щами и свининой, Благов взялся за оперативный журнал. Заглядывая в листок с пометками, он припоминал о случившихся за сутки событиях, которые следовало вписать в толстую казенную книгу. Но, прежде чем взяться за отчет, он должен был принять участие в неприятной процедуре по исполнению двух смертных приговоров – расстрелов серийного маньяка Милославского и террориста Дамзаева. Благов не впервые участвовал в подобных акциях. И всякий раз, когда они внезапно, как смерч, обрушивались на его дежурство, испытывал чувство досады за столь неудачно сложившийся день.

Нет, особой жалости к приговоренным к «вышке» он не испытывал, резонно, как и все в централе, считая, что убирают их справедливо и по делу за жестокие кровавые преступления. Таких, как эти двое, расстреливать нужно, но почему именно сегодня утром, сейчас и немедля, а, скажем, не днем позже? Его больше раздражали не сама смерть и неизбежные хлопоты, связанные с составлением протокола, а тот негромкий хлопок из пистолета с глушителем, при котором он присутствовал. Выстрел слышался, приходил, возвращался к нему в тот же день, обычно перед сном, а иной раз звучал внезапно, раскатом среди ночи, и тогда Благов до утра не мог уснуть.

«Ничего, бумага от чиновников обождет», – бросив взгляд на факс, удовлетворенно подумал сытый Благов. Потянувшись, он вяло поднялся с насиженного за ночь стула, надев фуражку, взглянул в зеркало и пошел к месту акции на нулевой блокпост.

⁂

Поднятый около пяти утра по тревоге старшина Пелипенко, пройдя через КПП, направился на свое рабочее место в оружейную комнату. Перебирая в руках связку ключей, нащупал массивный ключ от сейфа.

Открыв сейф, старшина застыл в раздумье. Впрочем, из содержимого железного ящика для исполнения расстрела выбирать было нечего. На полке, прикрытый газетой и промасленной желтоватой тряпицей, лежал пистолет «ТТ». Взяв оружие, Пелипенко любовно подержал его в руках.

– Вот и пришел юбилей, корешок, – вслух произнес старшина. – Сегодня сто и сто первое, все из твоего ствола.

Он вынул магазин, взглянул на него. И хотя там было всего два патрона, Пелипенко знал, что их хватит для сегодняшней акции. По одному патрону на каждого.

Под этим словом – акция, он и все в централе понимали вполне определенное и привычное действо – расстрел. И хотя расстрелы убийц, приговоренных судом к высшей мере, осуществлялись нечасто, в урожайный год их набиралось и по пятнадцать-двадцать человек.

Пелипенко, исполнявший обязанности заместителя начальника централа по вооружению, знал, что в тюрьме его зовут «палачом». Что ж, палач так палач. Слово пусть и обидное, но по существу. Он, отслуживший во внутренних войсках без малого тридцать лет, начинал в северных лагерях с караульных вышек да конвоев. Когда сил и проворства поубавилось, его перевели в надзиратели. Последние двенадцать лет он служит в оружейной команде. Его первый наставник, покойный уже Кондрат Виссарионович, начал производить расстрелы вскоре после войны, еще в сороковых. Отчество учитель получил от отца, ветерана-чекиста Виссариона Листова, знавшего самого Сталина. Так, гордясь отцом, и прослужил до смерти от рака легкого.

– Ты, Ванюша, приучайся акцию исполнять с одного выстрела. Он первый, он и последний, – учил Листов молодого Пелипенко. – А для этого следует голубчика загодя под нулевку остричь. Стрелять надо на два сантиметра пониже бугра в затылке, направив ствол вверх. Там черепная кость тоньше, пуля прошьет мозг, как по маслу, и никаких проблем. Хотя сейчас кругом одни «макаровы» на вооружении, лучшего ствола в сравнении с «ТТ» я пока не знаю. Был как-то на семинаре по этому делу в Перми, там Свищев из Мордовии хвалил немецкий «парабеллум», кто-то использовал американский крупнокалиберный «кольт». Спорить не стал. Но, как до меня очередь дошла, так прямо и обнародовал:

– Более подходящего, чем «ТТ», пистолета для исполнения не встречал. И почти все, а было нас человек тридцать, со мною согласились.

Сегодня Пелипенко предстояло расстрелять двоих. Первым пройдет акцию Георгий Милославский – серийный убийца-маньяк. А получасом спустя, как уберут труп и наведут порядок, еще до начала рабочего дня он пустит в расход террориста Дамзаева.

Старшина убрал заряженный «ТТ» в кобуру, из оружейки прошел в караульное помещение. Там, расписавшись в журнале за оружие, он рассказал помощнику дежурного капитану Быховскому услышанный недавно анекдот:

– Выступает товарищ Сталин. Вдруг кто-то чихнул. Сталин спрашивает: «Кто чихнул?». Все молчат. «Расстрелять первый ряд!» Расстреляли. «Я еще раз спрашиваю: кто чихнул?» Все молчат. «Расстрелять второй ряд». Расстреляли. «Я в последний раз спрашиваю: кто чихнул?» Боязливый голос в последнем ряду: «Я, извините, товарищ Сталин, простудился вчера…» «Будьте здоровы, молодой человек! Казнить нельзя, помиловать! Десять лет без права переписки».

Вот так, под вялый смех еще сонного после ночи капитана, Пелипенко поднялся на второй этаж, где в специально отведенной комнате собрались участники акции. Старшим при ее исполнении обычно становился ответственный дежурный по централу. Сегодня им был подполковник Благов, с которым у бывалого старшины, несмотря на разницу в званиях, сложились приятельские отношения. Не раз доводилось им сидеть за одним столом, париться в его же, Пелипенко, бане, а то и выезжать по разного рода поводам на шашлыки да застолья за город.

Кроме Благова, в расстрельную команду входила охрана, врач Пирожков и главное действующее лицо – он, Иван Пелипенко. Теперь всем собравшимся оставалось лишь спуститься в подвал на нулевой блокпост, где за толстыми, возведенными еще при Екатерине Второй, звуконепроницаемыми стенами исполнялись смертные приговоры.

3

Ранним утром, после бассейна и душа, президент почувствовал себя в порядке. «Заморив червячка» стаканом обожаемого с детства томатного сока, сменил «адидас» на легкий летний костюм. Традиционный утренний кофе он решил выпить за предстоящим разговором, вызвав к девяти утра в Огарево двух главных юристов – генерального прокурора Дмитрия Степанова и министра юстиции Анатолия Кудрявцева. Созрела откладываемая из года в год проблема: как быть со смертной казнью в России?

За минувшую неделю президенту Николаю Кедрову предоставили всю информацию по этому вопросу. Он знал, что в стране за последние пять лет из более семисот убийц, приговоренных к высшей мере за тяжкие кровавые преступления, казнено 78 человек. Среди них – террористы, секс-маньяки, убийцы по найму. На «боевом счету» многих десятки жертв. Последний из них – серийный убийца Сергей Головкин, 37 лет, по кличке Фишер, совершивший за семь лет 11 убийств мальчиков и подростков, прятал трупы в подвале своего гаража. Парадокс, но факт: гараж убийцы находился в каких-нибудь семистах метрах от его президентской дачи…

Казалось бы, все справедливо, по делу, да и соответствующая 20-я статья Конституции предусматривает смертную казнь. Но… Именно с началом его правления, используя дипломатические каналы и давление Запада, ему советуют отменить высшую меру. Сразу оживились правозащитные организации – Союз правых сил, «яблочники», «зеленые»…

Лично он имел свое мнение. Разумом, сердцем так и не понимал, почему надо миловать тех, кто оружием ли, петлей, бомбой, даже простым кирпичом отправил на тот свет не одного, иной раз десяток – дюжину сограждан? Президенту вспомнился случай двадцатилетней давности, когда он был еще молодым оперативником.

…Тогда, в начале восьмидесятых, будущий президент в скромном звании старшего лейтенанта Кедрова работал инспектором уголовного розыска в райотделе поселка Достижение под Тамбовом. Началось все с того, что дважды судимый Терещенко, на почве ссоры с женой, тяжело ранил ее ножом, затем убил зашедшую в дом подругу жены. С момента этих событий Терещенко превращается в серийного убийцу. Поскольку денег у него нет, а скрыться надо незамедлительно, он врывается в дома частного сектора на окраине Тамбова, убив еще трех человек. Двое из них, муж и жена – пожилые пенсионеры, последней жертвой стала престарелая женщина-инвалид. В качестве орудий убийца использует тот же кухонный нож, подвернувшиеся под руку топор, утюг, полено. Первое убийство было совершено утром, сведения о Терещенко передавали по радио и телевидению, оперативники буквально шли по его следам. Но лишь поздней ночью Кедров, непосредственно участвовавший в захвате, сомкнул наручники на его руках. Президент помнил, что расследование по делу о четырех убийствах и причинении тяжких повреждений жене Терещенко заняло более года, после чего его приговорили к высшей мере. Тогда, в молодости, он испытал чувство глубокого удовлетворения от справедливого приговора. Да и сейчас, спустя столько лет, никоим образом не пожелал бы его отмены. Но нынче настали иные времена, у него высшая в стране должность. А она, если исходить из условий европейского этикета последних лет, с бесконечными диалогами политиков о гуманизме, обязывает поставить смертную казнь вне закона государства, вопреки Конституции России.

В раздумье президент подошел к окну. Лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь листву березовой аллеи, дробились о гладь пруда, садовник ровнял зелень на газонах. Поодаль любимец вороной, арабских кровей жеребец Фаворит, на котором Кедров оттачивал навыки верховой езды, неторопливо ел сахар с ладони внучки Насти.

– Идиллия… – произнес президент. Вот она, державная ноша: с утра наблюдать за этой, будто написанной талантливым живописцем картиной, потом решать вопрос об отмене смертной казни, а вечером идти с дипломатической элитой и семьей на юбилейный концерт «Виртуозов Москвы». Отказаться невозможно, днем прилетает премьер-министр Японии с супругой, готовятся жена с той же Настей, дирижировать будет сам маэстро Спиваков.

Мысли его прервал стук в дверь. Вошел Александр Снегирев, помощник. Доложил, что генеральный прокурор и министр юстиции уже в приемной.

– Проси, Саша, – распорядился президент, не без сожаления оторвавшись от происходящего за окном.

Массивная дверь открылась. Заняв грузным телом почти весь проем, первым вошел массивный Степанов в белом генеральском мундире, за ним последовал министр юстиции Кудрявцев в темном скромном костюме.

Президент, увидев столь разительно отличающуюся между собой пару, улыбнулся:

– Лето ведь на дворе, господа, могли бы и полегче одеться… – Затем, дабы преодолеть официоз, расстегнул верхнюю пуговицу на легкой, с коротким рукавом, бледно-голубой тенниске.

– От вас, Николай Борисович, нам на заседание Совбеза. – Грузный Степанов вытер пот со лба. – А после обеда ехать на заседание Думы.

– Ну, разве что так. У меня тоже весь день расписан.

Стараясь не шуметь, вошел Александр с подносом.

– Мне, Саша, как обычно, – попросил президент.

– Я тоже, пожалуй, начну день с кофе, – поддержал его Степанов.

Кудрявцев, по слухам ревниво следящий за своим здоровьем, остановился на зеленом чае.

Несколько минут прошло в молчании, нарушаемом звяканьем ложечек да удовлетворенным причмокиванием прокурора.

– Итак, что мы изберем? – начал президент. – Далее затягивать решение вопроса вряд ли уместно: казнить нельзя помиловать…

Он повторил знаменитый афоризм по-латыни: «Occidere nolite timere bonum est», иронично добавив: – Где поставить запятую? Начнем с вас, Дмитрий Владимирович.

И тут Кудрявцев блеснул эрудицией:

– Перевод точен, а далее идет фраза: «Не бойтесь убить Эдуарда, это будет правильно». Слова относятся к 1327 году, когда был умерщвлен король Англии Эдуард Второй. Чтобы на теле не осталось следов, ему в задний проход ввели раскаленный прут…

– Так то Средневековье, мы действуем куда цивилизованней. – Прокурор раскрыл объемистую папку, – Буду краток, Николай Борисович, приведу несколько цифр. Сейчас в России порядка 692 заключенных-смертников, свыше ста осужденных в прошлом году приговорены к пожизненным срокам заключения. И более 50 приговоров по первой группе поэтапно в исполнении. Думаю, еще не скоро, но справимся с этим валом. Полагаю, уйдет не один год.

– Понятно… – Президент встал, прошелся по кабинету, остановившись у окна. Насти с садовником уже не было, лишь Фаворит блестящим темным пятном грациозно возлежал на ярко-зеленом газоне.

– Ваше мнение, Анатолий Викторович? – Президент вернулся к столу, сделав глоток подостывшего кофе.

– Европа давит, настаивает, этого нельзя не учитывать. – Кудрявцев открыл свое досье. – Экономисты, Минфин и Минторг в сложном положении, премьер и Минюст тоже считают, что с решением вопроса затягивать не стоит. Иначе Совет Европы в который раз «пролетит» мимо нас. Я подготовил проект вашего указа…

– Разрешите мне, – едва дождавшись последней фразы министра юстиции, в волнении выдохнул Степанов. – В России за год происходят тысячи убийств, среди них до трех тысяч заказных, ряд осуществляется убийцами-одиночками с большим числом жертв. Добавим сюда громкие, с резонансом на весь мир, теракты боевиков с десятками, а то и сотнями жертв. Из всех убийств больше трети так и не раскрыты. Народ нас не поймет. Прокуратура и МВД считают преждевременной отмену высшей меры.

– А мы не будем ее отменять, к чему ломать Конституцию страны, – задумчиво произнес президент. – Но пока введем мораторий на смертную казнь. Для начала на несколько лет, вступим в ЕС, а там посмотрим. Давайте проект указа, Анатолий Викторович…

– Может, не будем торопиться?… – Сделав приличествующую паузу после последних слов президента, Степанов грузно приподнялся и повторил: – Народ нас не поймет.

– Мораторий, не отмена казни, а всего лишь ее оттяжка, Дмитрий Владимирович, – твердо возразил президент. – Вот в той же Америке, если память не изменяет, приведение ее к исполнению иной раз растягивается и на десяток лет. Мы же вступим в Совет Европы, осмотримся, подумаем, тогда и примем окончательное решение, куда ставить запятую.

Выбрав из изящного малахитового прибора авторучку, он подписал указ.

– Мораторий вступает в действие с завтрашнего дня, – напомнил он помрачневшему прокурору. – После обеда вы и Анатолий Викторович проведите пресс-конференцию для журналистов, с приглашением иностранных корреспондентов, к утру оповестите регионы. Надо подготовить страну и зарубежье к принятому Россией решению.

⁂

Едва Степанов и Кудрявцев покинули кабинет президента, как он, в нетерпении нажав кнопку, вызвал своего помощника.

– С полчаса, Саша, я буду занят, попрошу ни с кем не соединять, – медленно, словно в раздумье, произнес он.

Александр вышел. Кедров через боковую дверь, прикрытую, в тон стенам, зеленоватой портьерой, прошел в примыкающие к служебному кабинету апартаменты. Здесь в пяти оборудованных всем необходимым просторных комнатах он нередко отдыхал, порой и ночевал, приглашая после приемов иностранных гостей или личных друзей.

Подойдя к холодильнику, стоявшему в углу второй, самой большой, комнаты – гостиной и открыв его, Кедров вслух произнес нередко употребляемую им, как своеобразный ритуал, вопросительную фразу: «Водка, коньяк, виски?»

Затем, держа уже в руках запотевшую ледяную «Кедровку», изготовленную по особому заказу на заводе под Зеленодольском, не без удовлетворения подумал, что именно сегодня, в день официального утверждения принятого моратория, он должен, просто обязан отметить столь нелегко давшееся ему событие двумя рюмками доброй, настоянной на сибирских кедровых орешках, русской водки.

4

По крутой, с несколькими поворотами, подвальной лестнице Милославского с завязанными глазами, не снимая наручников, ввели на нулевой блокпост. В квадратной комнате у одной из боковых стен находился умывальник с желтым вафельным полотенцем, у той, что против двери, был закреплен металлический стул. Над ним висела копия картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», написанная маслом кем-то из тюремных художников. Известный сюжет поражал примитивизмом исполнения, во многом проигрывая из-за чрезмерной яркости красок, с преобладанием ярко-зеленой цветовой гаммы и тщательно, едва ли не графически выписанными деталями. Ниже картины, на уровне метра и полуметра от пола, симметрично с каждой из сторон в стену были вделаны черные матерчатые шнуры.

Раздетого Милославского в трусах и грязной пропотевшей футболке усадили на стул, поставленный на деревянный брус. Голова его оказалась в центре картины, касаясь изображения медвежонка, забравшегося выше других на ствол покореженной сосны. Два надзирателя закрепили шнурами руки и ноги Милославского к выкрашенной белой краской стене.

Несколько расслабленный после сытных щей Благов, брезгливо проверив надежность креплений, едва дотронувшись до шнуров, взглянул на жертву. В холодных глазах подполковника серой сталью мелькнул жесткий огонек.

«Расстреляют или будут пытать? – мелькнуло в мозгу Милославского. – Лучше расслабиться, не думать ни о чем…» Чтобы унять дрожь, охватившую худое тело, он, облизнув пересохшие губы, покрутил головой, ощутив затылком шероховатую поверхность картины. Стараясь забыться, представил медведей, висящих за спиной: «Так, медведица-мать находится на земле, двое, нет, трое медвежат, взобрались на дерево. Они просто играют или убежали от матери. Она же, недобрая, хочет их наказать…» Изображение расплылось, стало исчезать из памяти, шнуры, сковавшие тело, врезались в кожу. «Вот теперь я словно сам Христос». – Верующего Милославского охватило чувство религиозного восторга, близкое к эйфории. Он уже не ощущал мертвящего холода стены, вспомнив, как мать и в особенности бабушка еще с детства заставляли его у иконы замаливать грехи. После плохих отметок в школе, драк, мелких краж и дурных поступков с жалобами соседей раз в неделю приучали ставить свечку в церкви. С возрастом этот церковный ритуал стал для него привычным, свершаемым даже после кровавых преступлений.

Он хотел попросить у надзирателей закурить, но в возбуждении, близком к экстазу, ощутил позывы на эрекцию, позабыв о сигарете.

– Гляди, Егорыч, встал! – Один из надзирателей, качок с прыщавым веснушчатым лицом, коснулся начищенным до блеска сапогом паха Милославского.

– Теперь уж в последний раз. – Его старший напарник ощупал путы на ногах смертника. – Многих, Серега, я тут перевидал, а такое вижу впервые. Небось вспомнил тех, кого трахал и убивал…

Едва надзиратели вышли из комнаты, как картина на стене отошла вбок, за ней в казавшейся гладкой стене открылось круглое отверстие. Одновременно, прикрывая дверь, из-под потолка опустился вниз зеленоватый занавес пулеулавливателя.

В затылок Милославского уперся ствол пистолета с глушителем. Негромким хлопком, подобно звуку петарды, грянул выстрел. В тишине тело Милославского, повисшего на шнурах, сотрясли судороги. В комнату вошел врач. Оттянув веки, осмотрел зрачки, прижав ладонь к шее, кончиками пальцев прощупал сонную артерию. Затем, приоткрыв окошко в стене, что-то сказал.

За окошком стрелявший громко выругался, оно захлопнулось. Врач вышел. Через минуту оконце вновь открылось, мгновением спустя раздался второй выстрел в голову – контрольный.

5

После расстрела Милославского Благов прошел в дежурную часть, раскрыл оперативный журнал, в который следовало внести с указанием времени все происшедшее за минувшие сутки в централе. Его суточное дежурство сразу началось с ЧП, когда вчера, около десяти утра, зэк Пестриков из камеры 12-В вскрыл вены на руке заточенным черенком от ложки. Был вызван дежурный врач, окровавленного, закатывающего глаза зэка отправили в медчасть. Около двенадцати ночи изъято два письма, их из окна камеры четвертого этажа лагерной почтой на шнурках переправляли на второй. На клочках бумаги удалось прочесть грозное напоминание «вора в законе» Толи Рязанского по долгам тюремного общака. Послания изъяты, оставлены для передачи «куму» – начальнику оперчасти Стукашову. Наконец, самое главное, утренний расстрел Милославского час назад. Об этом надо бы поподробнее, и сразу вопросы: писать ли о втором выстреле? О том, что при расстреле маньяка исполнявший акцию старшина Пелипенко использовал два патрона из еще послевоенного «ТТ», и не хватило патронов для расстрела террориста Дамзаева? Хотя по казни террориста проблема только во времени, и дежурка, отъехавшая за редкими боеприпасами, уже в пути…

Покончив с записями в казенном гроссбухе, Благов закурил, прикидывая, куда отправится после дежурства. Еще вчера он созвонился с Ниной Печерской, врачом-стоматологом их медчасти. И хотя все зубы у него, благодаря заботам той же Печерской, были в идеальном состоянии, следовало переключиться от тягот службы на нечто более приятное.

Весь вопрос состоял теперь в том, что купить: шаловливое шампанское или все-таки надежный коньяк? Нина, как и он, предпочитает крепкие напитки…

Едва он распорядился о подготовке второй расстрельной акции по террористу Дамзаеву, как раздался телефонный звонок. Звонили из областного УИНа, он узнал по голосу майора Титаренко из отдела собственной безопасности.

– Ознакомился, Трофим Валентинович, с факсом? – с места в карьер спросил Титаренко. – Обзваниваю всех, Москва на проводе.

– Только вошел, с минуту как закончил обход зоны перед сдачей дежурства, – не выпуская из руки трубку, Благов ринулся к факсу.

– Надо бы за себя помощника оставлять, – сухо посоветовал Титаренко. – Там правительственный указ о моратории на смертную казнь за подписью президента. Он вводится сегодня с утра. Распишись в получении, немедленно поставь в известность начальника централа. У вас ведь нынче двое были на очереди?

– Одного, секс-маньяка, мы с полчаса как отправили в расход. Хотели еще ночью осуществить акцию, но оставили на утро.

– Да, тут вы поторопились. – Титаренко недовольно повторил: – Надо бы за себя помощника оставлять. Что ж, сообщу начальству, хоть второго не трогайте. Мораторий, верно, уже и до Владивостока добрался, а Тригорск рядом со столицей до сих пор в неведении пребывает.

Столь неожиданный звонок Титаренко поставил Благова в тупик. Выходит, оторвись он на минуту от щей со свининой и прочти факс, Милославский избежал бы расстрела! Теперь надо и о втором выстреле внести запись в журнал. Да, день начался явно неудачно, совсем не ко времени пришел этот президентский указ. Подполковник набрал сотовый номер начальника централа Папуши, доложил об исполнении запланированного расстрела маньяка Милославского, факсе из УИНа и столь неожиданно свалившемся, как снег на голову, правительственном моратории.

– Выезжаю, – коротко отозвался Папуша. – Всем оставаться на местах, немедленно подними по тревоге моих замов и начальников отрядов.

6

Вернувшись в оружейку после расстрела Милославского, Пелипенко отпер сейф, швырнул на полку теперь уже ненужный «ТТ». Острое чувство досады охватило его. Обычно, чтобы снять стресс, расслабиться после акции, он сразу чистил пистолет. Это стало традицией, едва ли не священным ритуалом.

«Ну и влип ты, Ванька-а-а, – подумал он, – похоже, стареешь. Пора, наверное, на пенсию. Конечно, невелика государственная благодать, но на хлеб, молоко да табачок наберется. А там съеду на дачу, внука Сережку прихвачу, огородом займусь…»

Еще час назад все казалось привычным и устоявшимся. Предстояло ликвидировать двоих, и у него оставалось всего два патрона к «ТТ», по одному на каждого. Проверенный надежный «туляк» сбоев не давал. Он гордился этим, вот и в работе – по саду ли, дому – гвоздь в доску вгонял с одного удара. Однако поди догадайся, что у насильника Милославского окажется столь толстый череп…

– Судмедэксперт сказал, что первая пуля, пробив затылочную кость толщиной до двух сантиметров, почти прошла сквозь полушарие мозга, остановившись в лобной доле, – сообщил ему после вскрытия врач централа. – Но насильник не скончался. Вот тут, Иван, и потребовался второй выстрел….

И кто мог предугадать, что, пока дежурная машина мчалась в пятую колонию на другой конец города за патронами для «ТТ», в централ свалится столь неожиданный факс о моратории? Возможно, полковник Папуша, начальник централа, и закрыл бы на него глаза, но особист Титаренко своим контрольным звонком спас террориста Дамзаева от ликвидации. Теперь начальник вне себя, рвет и мечет. Конечно, он, как все устаканится, потребует объяснений от подчиненных, и прежде всего от него – Пелипенко.

– Что ж, если с террористом, мать его ети, произошел прокол, пора подумать о себе. Традиции надо чтить. – Пелипенко вновь открыл сейф. Рука его дрогнула, коснувшись рукоятки теперь ненужного пистолета, уверенно нащупав в глубине металлического ящика бутылку водки.

Залпом осушив стакан «беленькой», Пелипенко зажевал водку прихваченным из дома самолично приготовленным салом с чесноком. Едва он убрал бутылку и стакан, как в дверь постучали. И тотчас за стуком на пороге возник доктор Пирожков, которого за глаза все в централе называли Пирожком.

– Грустишь, Иван? – участливо спросил он. – Вот и я переживаю. Теперь понятно, отчего этот Милославский тьму девчат уложил. Череп-то у него необычный, толщиной, что танковая броня, в медицине это болезнью Педжета называется. А мозг – маленький, недоразвитый, ему в таком черепе было явно тесновато.

– Это ты верно подметил, Григорий Александрович, – Пелипенко обрадовался приходу врача. – Я еще при первом выстреле сразу почувствовал: что-то не так… Звук, хоть был «тэтэшник» с глушителем, оказался громче обычного, и отдача сильной, аж в плече заломило.

– Вот по такому поводу я лекарство и прихватил. – Пирожков сунул руку во внутренний карман камуфляжной куртки, достав фляжку со спиртом.

– Выпьем по чуть-чуть, перекусим, тогда и пойду бумаги оформлять. Папуша уже звонил, велел срочно все документы на труп предоставить. Судмедэксперт свое насчет черепа пишет, и с полчаса времени у нас еще есть.

7

Бывшему прокурору области, ныне преуспевающему адвокату и председателю Тригорской комиссии по помилованию Алексею Поликарповичу Комиссарову не спалось. Однако, понимая, что рабочий день впереди, около двух ночи он проглотил таблетку тазепама, запив ее тепловатой кипяченой водой. Вернувшись в постель, несмотря на жару, укрылся одеялом и, представив себя погружающейся на дно подводной лодкой, уснул. Этот нехитрый прием, в сочетании с тазепамом, к которому приходилось прибегать все чаще, казался ему меньшим злом, чем разбитость и усталость по утрам после недолгого сна.

После окончания юрфака в Саратове Комиссаров начинал в Озерске следователем прокуратуры. Следственная работа Алексею пришлась по душе своей динамичностью, когда выезды на места происшествий, ночные дежурства чередовались с многочасовыми допросами обвиняемых, подозреваемых, свидетелей. Тогда и начало зарождаться в нем чувство собственной значимости и силы, беспощадно карающего зло прокурорского меча. Не раз бывало, что за жестокое убийство при отягчающих обстоятельствах, по его представлению в обвинительном заключении или ходатайству, как государственного обвинителя, судьи выносили и смертные приговоры.

Так сложилось, что с Верой, будущей женой, Комиссаров познакомился, расследуя хищение наркотиков в больничной аптеке. По этому делу симпатичная медсестра проходила свидетелем. Алексею Поликарповичу запомнилось, как в его кабинет вошла темноволосая девушка в коричневом платье с белым отложным воротничком, больше похожая на школьницу старшего класса, чем на сестру хирургического отделения. Робко присев на краешек стула, она правдиво и бесхитростно отвечала на его вопросы.

В итоге выяснилось, что препараты для обезболивания, в том числе около двух десятков ампул морфина, пропадали не в ее дежурства. И что скрывать, Комиссаров испытал чувство облегчения, когда убедился в невиновности девушки.

Вновь он увидел Веру двумя месяцами спустя, после того как в футбольном матче между прокуратурой и милицией в стелющемся подкате защитник ментов рассек ему до кости левую голень. В приемном покое ЦРБ хирург обработал и зашил рваную рану, противостолбнячную сыворотку и обезболивание делала Вера.

Превозмогая боль, Комиссаров шутил, рассказал какой-то анекдот. Девушка непосредственно отреагировала на него, с улыбкой заметив, что в прокурорском кабинете он показался ей куда более суровым.

– Так то наша работа, Веруша, – разоткровенничался Алексей. – Ведь вас, красавиц в белых халатах, я, считай, с десяток тогда опросил…

Через пару недель, когда рана затянулась, он решился, позвонил Вере, пригласил в кино. И картина, что шла в Доме культуры, запомнилась. То были «Веселые ребята», с Орловой и Утесовым в главных ролях. А спустя полгода состоялась их свадьба, на которой гуляли вместе вся прокуратура и хирургическое отделение районной больницы. На свадьбе молодоженам и вручили ключи от однокомнатной хрущевки, первой в их совместной жизни квартиры.

⁂

Ровно в семь звонок надежного, доставшегося от родителей будильника с изображением Спасской башни Кремля на циферблате разбудил его. Комиссаров сдвинул металлический рычажок, будильник смолк. Но вставать не хотелось. «Еще на пяток минут можно расслабиться», – прикинул он, припоминая подробности неприятного сна.

…Высокая, уходящая в небо белая стена. Перед ней люди в полосатых арестантских робах. Сколько? Кажется, их трое, нет, все-таки четверо… Перед заключенными солдаты с оружием, он – за старшего. Поднимает руку – гремит выстрел, второй… Крайний падает сразу, другой, согнувшись, делает несколько шагов. Средний опирается на стену, наконец все четверо лежат, застыв в разных позах на потрескавшемся от солнца сером асфальте…

Алексей Поликарпович рывком спустил ноги на пол, подойдя к окну, прикрыл форточку.

«Приснится же такой кошмар с трупами и стрельбой, – подумал он. – И именно сегодня, когда после обеда надо вести комиссию по помилованию».

Накинув халат, он стал укладывать в объемистый желтой кожи портфель приготовленные с вечера бумаги. Два уголовных дела и папки с документами исчезли в глубине. Вместимостью и цветом портфель напоминал их бульдога Сенатора, в обиходе просто Сеню, когда домашний любимец с жадностью, без разбора глотал куски мяса, колбасы, мелкие кости, прочее съестное.

В поисках комментария к Уголовному кодексу Комиссаров выдвинул ящик письменного стола. Взгляд Алексея Поликарповича наткнулся на красную коленкоровую папку с истрепавшимися завязками. Вчера вечером он хотел просмотреть ее. Так вот откуда этот кровавый, взволновавший его сон…

Найдя комментарий, Комиссаров задвинул папку вглубь ящика.

«Надо бы ее отправить подальше в запасник, – прикинул он. – Перенести в кладовку, чтоб не мозолила глаза. Все меняется, она может понадобиться разве что для его прокурорских воспоминаний. Мемуары – какое протяжное, приятно звучащее слово». – Алексей Поликарпович нараспев произнес его. И в самом деле, почему бы ему не взяться за мемуары прокурора? Название современное, по страничке, две в день – за год наберется и на книгу…

Голос жены оторвал его от раздумий.

– Леша, завтрак готов, – произнесла Вера, войдя в комнату. – Как спалось? Я слышала, как ты ночью по квартире бродил.

– Странный сон мне, Веруша, приснился. После него вспомнилось былое, Туркменистан, тамошняя азиатская экзотика, вот и потянуло на мемуары.

– Это что-то новенькое. Думаю, твои мемуары подождут, а пока, писатель, примемся за твою любимую овсянку с изюмом.

Одевшись по полному официозу в строгий темно-синий костюм с галстуком, ведь днем предстояло заседание комиссии по помилованию, пройдя на кухню, Алексей Поликарпович включил Первый телевизионный канал. Он давно привык к его причесанной сухой информации, и с утра предпочитал слушать новости и комментарии именно Первого, считая другие программы менее полезными для разговоров с областным начальством и коллегами. Указ о президентском моратории на высшую меру стал для Комиссарова настолько неожиданным, что аппетит у него разом пропал. Отодвинув в сторону тарелку с овсянкой, он схватил приготовленный с вечера портфель с документами и, забыв о привычном утреннем кофе, устремился к выходу.

8

Начальник Тригорского централа Федор Ильич Папуша, которого подчиненные и зэки за глаза называли Папашей, был из полковников лагерной системы еще бывшего Союза. Невысокий, с мощным накачанным торсом борца-классика, обретенным к шестидесяти брюшком, бравший призы не только в родном «Динамо», но и на первенствах страны, он с середины восьмидесятых начинал рядовым надзирателем в Якутии. Потом были Магадан, спецшкола МВД, Пермские лагеря, а пятнадцать лет назад в звании майора его назначили начальником централа по режиму, переведя в Тригорск.

Продвинули Федора Ильича давние друзья по борцовскому ковру, осевшие в МВД и центральном совете «Динамо». Лагерные порядки, заведенные Папушей, когда не только среди зэков, но и в коллективе появились стукачи, с разделением сотрудников, по его выражению, на «работяг» и «мусоров», не вызывали восторга у подчиненных. Но Папушу поддерживала Москва, а еще до него, с пятидесятых, тюрьма стала одним из мест ликвидации приговоренных к высшей мере.

Как-то вернувшись из Москвы, Папуша по совету столичного литератора Левитина, разрешил смертникам вести личные дневники. Случилось это после того, как однажды осенним вечером, в зябкую непогоду, после нудного, с накачками совещания в Москве, вместе с двумя приятелями он оказался в ресторане Дома журналистов, старинном особняке, воспетом еще Михаилом Булгаковым. Едва опрокинули по первой стопке водки, как Дима Чурилин, замначальника знаменитой Бутырки, помахав кому-то рукой, исчез и минуту спустя вернулся с невысоким улыбчивым мужчиной в черном вечернем костюме. Двухметровый Чурилин, подмигнув, шумно вздохнул и торжественно поставил на середину стола бутылку дорогого пятизвездочного «Арарата». Затем, обратившись к Папуше, произнес:

– Это презент Виктора Семеновича, – пояснил он и добавил: – Придется тебе, старик, поднапрячься и выдать моему другу писателю Левитину несколько историй из своей практики. Я давно обещал познакомить его с начальником знаменитого Тригорского централа.

Тотчас в руке у Папуши оказалась визитка с изящной вязью в центре, обозначающей профессию владельца: «ЛИТЕРАТОР». Помнится, он честно отработал в тот вечер, рассказав с пяток крутых лагерных историй. Когда новый знакомый ушел, Чурилин, усмехнувшись, сострил:

– Этот Витя не утруждает себя поиском и выдумкой сюжетов. Заглядывает в наш журнал «Преступление и наказание», «Советскую милицию», сюда, – глядь, за несколько часов приятной, с коньячком беседы обеспечивает себя «криминалом» на год, а то и два работы. Так и процветает, богема, известный писатель. Нам бы с тобой его «вольные хлеба».

И уже ближе к полуночи, когда они покидали Домжур, Чурилин сказал Федору Ильичу:

– Твои тюремные да лагерные байки весьма понравились Витюше, так его здесь все называют. Коль позвонит, соглашайся на контакты, не прогадаешь. Левитин – мужик щедрый и при деньгах, бывало, гонорар кое-кому выплачивал и в валюте.

9

В областную комиссию по помилованию, возглавляемую Комиссаровым, вошли люди, достаточно известные в Тригорске. Помимо его, председателя, среди остальных десяти членов значились: двое бывших работников прокуратуры, один из которых прежде был его замом, председатель совета директоров хлебозавода, в прошлом начальник управления общественной безопасности УВД, главный редактор телерадиокомпании «Свет», заведующая неврологическим отделением областной больницы, заместитель председателя облсуда по уголовным и гражданским делам, пресс-секретарь УИНа, заместитель председателя областной коллегии адвокатов, редактор газеты «Вечерний Тригорск», декан юрфака университета.

Когда около четырех дня Комиссаров вошел в малый зал обладминистрации, члены комиссии уже расположились за овальным, сверкающим белым лаком столом. Мораторий на смертную казнь, столь неожиданно введенный президентом, никого не оставил равнодушным. Обсуждение началось еще до прихода председателя. Как и следовало ожидать, мнения оказались самыми противоречивыми.

Поздоровавшись с присутствующими и надев очки, Алексей Поликарпович достал из портфеля копии обвинительного заключения и приговор уголовного дела, которое предстояло рассмотреть.

– Делом по убийству семьи Садовских займемся позднее, – начал он, – а пока хотелось бы подискутировать относительно свежего, с пылу с жару, указа о моратории.

– Защита в восторге, – не смогла сдержать эмоций зампредседателя коллегии адвокатов Ирина Ларина, бальзаковского возраста молодящаяся блондинка. – История России прошла сквозь тысячи расстрелов, пора и нам приобщиться к европейской цивилизации.

– Приобщение к цивилизации, конечно, можно только приветствовать, Ирина Александровна, – перебил Ларину бывший прокурор Бережной. – Но не следует забывать, что по убийствам Россия-матушка едва ли не в мировых лидерах, а в нашей многострадальной области их число перевалило за три сотни в год.

– Верно мыслишь, Анатолий Васильевич, – поддержал Бережного недавно ушедший из УВД на пенсию Горюнов. – Конечно, не каждого надо ставить к стенке, но кое-кого, как говорится, сам Господь велел.

– Чисто мужская логика людей в погонах. – Ларина, разрумянившись, то и дело поправляя прическу, обратила взор к своей близкой подруге, врачу Северцевой. – Ну а ты как полагаешь, Мария Владимировна?

Полноватая, с проседью в густых волосах Северцева дипломатично произнесла:

– Тут есть, конечно, нечто… Ведь, случалось, и невинных расстреливали. А в общем, время покажет.

Чутко уловив ситуацию, поскольку все присутствующие, перебивая друг друга, едва ли не хором хотели высказаться, Комиссаров взял инициативу в свои руки.

– Как бы то ни было, государев указ на Руси всегда принято исполнять. И от этого нам никуда не уйти. Мнения разные, посему давайте, коллеги, просто проголосуем. Итак, кто за одобрение моратория?

Семеро из присутствующих, в том числе и сам Комиссаров, подняли руки.

– Кто против?

Таких оказалось трое: бывший прокурор, редактор газеты и пресс-секретарь УИНа. Среди них эмоционально высказался редактор «Вечернего Тригорска» Калистратов:

– Наверняка все помнят историю об отрезанной голове. Тогда наша газета предельно жестко высказалась по отношению к такого рода страшным преступлениям. И теперь, буду откровенным, помня об убийстве дочери нашего журналиста Толи Фальковского, напрашивается столь же острый материал.

– Илья Борисович, – прервал редактора Комиссаров, – вы высказали свое мнение. Оно будет учтено. Продолжим, однако, голосование. Воздержавшиеся?

Им оказался в единственном числе декан юрфака Аратюнян.

– Запишите, Мария Владимировна, результаты голосования в протокол, – попросил Комиссаров своего заместителя, врача Северцеву, – и перейдем ко второму вопросу.

Он открыл том уголовного дела.

– Вот прошение адвоката Рогинского об отмене смертного приговора Геннадию Бессонову, 44 лет, обвиняемому в убийстве из корыстных побуждений трех лиц – матери и дочери Садовских, а также несовершеннолетнего сына Тамары Садовской, Игоря, восьми лет, учащегося второго класса. В общем, вы знакомы с обстоятельствами трагедии, происшедшей 11 декабря прошлого года. Хотелось бы услышать мнение присутствующих.

– Но, господа, заседание отменяется, – саркастически усмехнулся редактор «Вечернего Тригорска». – В Белокаменной уже без нас все решили. И коль есть указ о моратории на высшую меру, не может же наша комиссия перешагнуть через державное верховное вето!

Поскольку все единогласно согласились с мнением редактора, Комиссаров с облегчением закрыл официальную часть. Теперь комиссии предстояло пройти в небольшой угловой зал столовой обладминистрации, где уже был накрыт стол для товарищеского ужина с традиционно обязательным «чаем».

10

С принятием моратория на смертную казнь Алексей Комиссаров, как председатель комиссии по помилованию, испытал чувство некоей виктории. Его, исходя из столичных слухов, следовало ожидать. Он понимал, что мораторий значительно упрощал его деятельность и как адвоката, и в комиссии по помилованию. Теперь, как и сегодня, когда избежал смертельного приговора Геннадий Бессонов, убивший семью Садовских, жуткие расстрельные преступления силой закона заменялись длительными или пожизненными сроками лишения свободы. И появляются варианты для защиты, спасительные даже для серийных убийц. Ну, двадцать, двадцать пять лет – какая, по сути, разница?

Но, с другой стороны, у Комиссарова внутренне, как бы против собственного мнения по поводу указа свыше, возникло нечто вроде ностальгии по отошедшим в историю временам.

– Вот ведь как обернулось, Веруша, – поделился он с женой за вечерним чаем. – Сегодня утром маньяка Милославского расстреляли, а террориста Дамзаева не успели. Указ Президента о моратории подоспел, всего какого-то часа не хватило, чтобы и его отправить в расход.

– Этого Милославского, помнится, ты же и защищал. – Вера придвинула мужу тарелку с тостами. – Еще говорил: «Мразь, отморозок, а постараться надо». Да и родные его не поскупились, нам на «Тойоту» с гаражом хватило, еще и по мелочам осталось. Хотя психиатры его все-таки признали вменяемым, несмотря на твои усилия…

– Все так. Я, пожалуй, для спокоя, рюмочку пропущу. – Комиссаров подошел к бару, приглядевшись, выбрал дагестанский коньяк.

– Налей чуток и мне, выпьем за детей.

– Поехали! За них, родимых! – Алексей Поликарпович, втянув в себя терпкий щекочущий аромат, одним глотком опрокинул рюмку. Приятное, спускающееся книзу тепло, расслабило его.

– Я ведь этого террориста Дамзаева тоже мог бы защищать, – заявил он удивленной этим известием Вере. – Но не срослось, ему в последний момент на родине адвоката подыскали.

– Жалеешь, что ли? – Вера вопросительно взглянула на мужа.

– Что уж теперь… Хотя не скрою, гонорар за него обговаривался в разы выше обычного. Теперь смертная казнь будет заменена ему на пожизненное заключение.

– Милославский, помнится, четырнадцать женщин на тот свет отправил…

– Шестнадцать, – уточнил Комиссаров. – В двух нераскрытых убийствах он после суда признался. А за Дамзаевым тридцать две жертвы и около двадцати раненых.

– Давай переключимся, не дело перед сном об этом в подробностях рассуждать, – Вера прервала мужа. – Плесни еще капельку и включи телевизор.

Оставив супругу наедине с «Танцами на льду», Комиссаров прошел в свой кабинет. Обдумывая планы на завтра, он вспомнил про красную папку, которую собирался отправить в кладовочный архив. Его вдруг потянуло в прошлое. Выдвинув ящик и достав папку, Алексей Поликарпович дернул за тесемку, пару минут провозился со спутанным узлом. Папка живым существом, сжав содержимое, как Сеня зубами брошенную кость, крепко держалась за то, что в ней хранилось.

Наконец узел развязался, он раскрыл свое досье. В папке находились копии двадцати четырех смертных приговоров. И все они были приведены во исполнение его прокурорской воли, после скорых в прежние времена судов. Разве то, что скрывалось за картонным переплетом, выбросишь из биографии?..

Что говорить, прежний суд, вплоть до девяностых годов, обвинению редко возражал. На весах той Фемиды прокурорские аргументы весили куда больше, чем потуги защиты. И судьи, не скупясь, давали обвиняемому тот срок, о котором ходатайствовал он, Комиссаров. Так, выступая на процессах в качестве государственного обвинителя, когда преступления тянули на высшую меру, он всегда добивался своего.

11

Открыв красную коленкоровую папку, Алексей Комиссаров вспомнил, что по расследуемым им в Озерске делам были исполнены три смертных приговора: два по статье 102 за умышленные убийства и один за хищения в особо крупных размерах.

Помнится, первой расстреляли Нину Лукманову, которая в течение двенадцати лет возглавляла трест столовых и ресторанов. То был запомнившийся старт в его прокурорской карьере. За это время, окончив заочно Московский институт советской торговли, вступив в партию и став депутатом горсовета, Лукманова организовала группу расхитителей, неоднократно получала взятки как деньгами, так и особо дефицитными вещами. При обыске у нее на квартире и даче нашли дорогие ювелирные украшения, ковры, около двадцати меховых шуб, радио- и телеаппаратуру, шесть холодильников – всего на 440 тысяч рублей. Если добавить к этому имущество подельников, их квартиры и автомашины, награбленное по тогдашним ценам превышало два миллиона рублей. Ее, как руководителя торгового «айсберга», за хищения в особо крупных размерах расстреляли, остальные обвиняемые были приговорены к различным срокам заключения.

«Яркая была женщина, – не без ностальгии вспомнил Комиссаров. – Она ведь даже меня, следователя, возглавлявшего бригаду из десятка человек, пыталась обольстить. Другие тогда были времена. Мы довольствовались малым, верили в светлое будущее. И, как нынче верующие ходят в церковь, молились на Москву, истязали душу и тело, блюдя нормы партийной жизни. Сейчас Лукманова, глядишь, отделалась бы пятью-семью годами, если бы мы, как в нынешней комиссии, посодействовали, и раньше бы вышла на свободу».

Второй расстрельный приговор Озерского горсуда был приведен в исполнение по факту убийств с целью грабежа мужа и жены Ерофеевых их племянником Кузнецовым. Комиссаров припомнил, что убийцу тогда подвела поспешность. Зарубив топором дядю с тетей и загрузив наиболее ценное в автомашину, он обронил на месте происшествия очки. То преступление уже через несколько дней было раскрыто, близорукие диоптрии стекол и стали основной уликой.

А вот с третьим по счету казненным – Евгением Харитоновым, ранее неоднократно судимым, пришлось повозиться. Изнасиловав и задушив одиннадцатилетнюю Иру Дробыш и имитируя ее самоубийство, он повесил девочку на невысокой березке, в отдаленном уголке городского парка, используя в качестве петли ее же поясок от халата. В тот же день убийца скрылся, уехав из Озерска. Задержан он был через полгода в пригороде Москвы после изнасилования семилетней Вари, когда, угнав чей-то «Москвич», попал в аварию, столкнувшись со встречной «Волгой». Истекавшую кровью Варю, найденную во ржи совхозного поля, удалось спасти. Она и опознала Харитонова, который с переломами ключицы и голени не успел скрыться с места ДТП…

Потом Комиссаров стал заместителем прокурора, а после того, как его учителя, Льва Спиридоновича Терещенко, с почетом в шестьдесят пять проводили на пенсию, и прокурором Озерска. Тогда добавились еще четыре «вышки», и, если быть откровенным, не все они тянули на столь суровые приговоры. Но партийные власти на местах, следуя указаниям кремлевского ЦК, требовали ужесточения наказаний. Выстрелы гремели по всей стране. И высшая мера, применяемая по отношению к преступникам, в значительной степени была показателем эффективности и качества прокурорской работы. Да что говорить, если их официальный печатный орган «Следственная практика», выходивший раз в месяц, часто целиком содержал информацию не только об убийствах, изнасилованиях, но и хищениях, растратах в крупных размерах, с последующими наказаниями в виде смертной казни.

Через пару лет Комиссарова перевели в Тригорск начальником следственного управления облпрокуратуры. Тут, в сравнении с Озерском, работы прибавилось, правда, случались и проколы. Ведь четыре подписанных им «вышки» Верховный суд РСФСР так и не утвердил.

Наконец, пришел черед Туркменистана, куда он отправился за генеральскими погонами. И поныне существует такая практика в генпрокуратуре: за высоким званием надо ехать на периферию – Камчатку, Магадан, Крайний Север или в сложные для управления и опасные для жизни южные регионы. Карьерный рост шел быстро. Столь желанное звание государственного советника юстиции Комиссаров получил уже год спустя. Тогда же партия начала очередную кампанию по борьбе с хозяйственными преступлениями – хищениями и приписками, используя самые жестокие репрессивные методы. В те годы за его подписью и свершились остальные пятнадцать смертных приговоров. А вскоре после получения вожделенных погон с генеральской звездой генпрокуратура вернула Комиссарова в Тригорск, теперь уже в должность облпрокурора.

Вот и выходит, что мораторий, подобно затаившейся инфекции у здорового, казалось бы, человека, обострил недуги, о которых он и не подозревал. Алексей Поликарпович прикинул, интуитивно осознал, что обязан сравнить прошлое с настоящим, осмыслить, была ли справедливость в тех давних смертных приговорах, когда главенствовали самые жесткие положения закона. Верно ли он, будучи следователем, потом, став начальником следствия и прокурором области, лично утверждал и с нетерпением, сладострастно, подобно вожделению к женскому телу, ожидал решения судов и исполнения расстрельных статей УК?

Нет, память генерала прокуратуры, отгороженная бетонной стеной прошлых законов, по которым свершались расстрелы, молчала. Но совесть, подобно тяжкой могильной плите, давила, ждала ответа. Он взял в руки приговор по Лукмановой и положил его слева, два других, по убийствам супругов Ерофеевых и Иры Дробыш, легли на стол справа. Постепенно стопа справа росла, но и слева тоже оказалось с десяток приговоров, большинство которых проходило по хозяйственным делам в Туркмении. А когда папка опустела, на темно-коричневом сукне письменного стола перед Комиссаровым осталось лишь два приговора. Куда их положить – слева, где находились обвинения по хищениям и растратам, или справа, где лежали приговоры за преступления по убийствам?

12

В соответствии с режимом, установленным для преступников, приговоренных к высшей мере наказания, буквально с первых дней после суда Георгий Милославский был помещен в камеру наиболее охраняемого четвертого корпуса.

Через неделю своего пребывания в тюрьме Милославский протянул надзирателю листок с просьбой выдать ему общую тетрадь для записей, пару авторучек и набор цветных карандашей. Возможно, его просьба осталась бы без ответа, но начальник корпуса Артем Яремчук, тоже, как и Папуша, из бывших борцов-классиков, поддерживающий с ним приятельские отношения и знавший о его пристрастии к чтению дневниковых записей заключенных, сообщил Федору Ильичу о просьбе маньяка.

– Что ж, Тема, раз маньяк просит бумагу и прочее, может, что-то стоящее и напишет. А мы почитаем, бывает, зэки нечто полезное и для нас писали. Ну там клички, имена, даже фамилии, или стучали на кого-нибудь из своих. Вот и для «кума» появится полезная работа, – рассудил Папуша, помнивший о столь выгодном для себя сотрудничестве с московским писателем Левитиным. – Так что разреши ему к передаче всю канцелярию, о которой просит.

Едва Милославский получил требуемое от родителей, которым разрешили передачу, как сразу начал писать, что-то рисовал. И, поскольку Яремчук знал о благосклонном отношении Папуши к этому занятию заключенных, даже при строгом и жестком режиме содержания смертников, он разрешил Милославскому писать, сидя на откинутых от стены нарах.

…Перед полковником Папушей лежала общая тетрадь в зеленоватом коленкоровом переплете с пронумерованными страницами. Почерк у расстрелянного накануне Милославского был не ахти какой – нервный, бегущий, местами с плохо различимыми буквами. К тому же паста в шариковой ручке зэка шла неравномерно, а то и просто пропадала. Тогда он здесь же, на странице, пытался «расписать» ручку, черкал ею где попало, потом брался за карандаш, не без вдохновения, на кураже, расписывая совершенные им жуткие убийства.

Но прежде, не без романтического глянца, он описал собственную персону в выдуманном им абстрактном герое.

«Гонимый честолюбием, он рано покинул родные пенаты. Рано его парусник с белоснежными парусами начал бороздить океан жизни с его шквалами и штормами. Со временем росло мастерство рулевого, он достиг значительных высот в этом полном неожиданностей голубом просторе. Теперь познакомимся с нашим героем. Это молодой сильный мужчина отличного телосложения. Внушительный рост, внешность атлета, крепкие руки с длинными пальцами пианиста, прямой греческий нос, умные голубые глаза, смотрящие на окружающий мир из-под высокого лба. Одухотворенное лицо гения с честолюбивыми помыслами. И еще он очень, очень, очень нравился женщинам, в особенности юным девушкам…»

Начальник централа полистал тетрадь. Кое-где среди текста попадались весьма впечатляющие рисунки, иллюстрирующие написанное. В основном эротического содержания: девушки с распущенными волосами, обнаженными фигурами анфас и в профиль, все с пышной грудью – перед зеркалом, на яхте с парусом, в лесу, несколько половых актов в откровенных позах. На рисунке с мужчиной, подглядывающим сквозь дверное замочное отверстие за раздевающейся женщиной, подпись «Я», на другом, через страницу, мужчина с хлыстом, рядом тянущаяся к женской промежности волосатая рука.

«Тоже мне, Пушкин: и пишет, и хорошо рисует, – подумал Папуша. – А ведь не без таланта этот мазила. Надо бы сохранить рисуночки, отксерить – будет при случае, что показать корешам в бане».

Он вернулся к началу дневника Милославского, прочел несколько страниц его откровений.

«Все бы ничего, но с детства мои родители, вкалывавшие в научно-исследовательском институте фармакологии, видели меня в университете, полагая, что единственному сыну следует идти по их стопам. Они поощряли мои занятия биологией, ботаникой, зоологией. Я собирал гербарии, летом на даче прилежно гонялся за бабочками. Как-то отец принес мне с работы череп, несколько человеческих костей. Я их подолгу рассматривал, нашел описания костей в учебниках по анатомии. Однажды знакомый родителей, патанатом Андрей Валерьевич, взял меня в морг, где я наблюдал за вскрытием трупа. Мне это понравилось, я попросил разрешения туда ходить, и однажды под присмотром анатома даже самостоятельно вскрыл мертвеца, чем очень гордился. Мой отец, страстный охотник, время от времени приносил домой свою добычу. Я научился препарировать убитых птиц, изготовил несколько муляжей. Особенно мне удалась обработка головы лося с огромными ветвистыми рогами, которую в качестве вешалки определили в прихожую. Отдельных птиц, нашего умершего от старости кота Серого сам хоронил, для чего иногда ходил на кладбище. Там я чувствовал себя вполне уютно, с интересом наблюдал за процедурами похорон, рассматривал могилы покойников.

Еще родители приучали меня к спорту, отдали и в художественную школу. С семи лет я занимался плаванием, к двенадцати выполнил второй взрослый разряд. Мать и отец считали, что свободного времени у подростка быть не должно, тогда он будет развиваться в правильном направлении. Но природа брала свое. Рядом со мной плавали, тренировались красивые девчонки, многие были старше меня. Я вздрагивал, меня обжигали в воде даже их случайные прикосновения, тогда обычно увеличивал скорость, стараясь плыть быстрее.

Где-то лет с пятнадцати я начал подсматривать за девочками сквозь щелочки в деревянной перегородке мужской раздевалки. За этим занятием меня и застукала подрабатывающая уборщицей тренер Анни Лайзане, высокая, хорошо сложенная латышка. С ней в подвале бассейна, на видавшем виды истертом диване, я превратился в мужчину. Это было восхитительно, Лайзане стала моей первой учительницей по сексу. И с тех пор пошло-поехало…

С Анни мне было хорошо, ей со мной тоже. Мы встречались до двух-трех раз в неделю, тут же бросаясь друг другу в объятия. Поскольку в школе мы могли предаваться любви только после тренировок, я часто бывал у нее дома, вместе выезжали на природу. У тренерши была старая «Волга», доставшаяся ей от отца, это средство передвижения не раз, особенно в непогоду, служило нам постелью на колесах. Все бы ничего, но год спустя после нашего первого свидания за Анни стал ухаживать новый директор бассейна Сингаевский. Этот высокий и сильный мужчина, с наголо, по моде, обритой головой, в прошлом пловец, мастер спорта, переехал в Тригорск из Новосибирска.

Я подметил, что ухаживания директора Анни воспринимала благосклонно. Ей было за тридцать, и не без оснований сексапильная блондинка стала задумываться о семейной жизни. Сингаевский приехал в Борисово, как однажды мимоходом заметила Анни, после развода, и тоже был не прочь устроить свой быт.

Наши встречи с Лайзане становились все реже. Я стал пропускать тренировки в бассейне, мучился, изнемогал, тоскуя по ее телу. Она перестала отвечать на мои звонки. В конце концов, дождавшись, пока я, сдав экзамены, перешел в одиннадцатый класс, Анни бросила меня. Но еще до этого как-то застукала меня в тренажерном зале с Юлькой Гречко, по уши влюбившейся в меня, одноклассника. Оба потные, наадреналиненные после силовых упражнений, мы сидели лицом к лицу на узкой гимнастической скамье. Мои руки сжимали упругие, как теннисные мячи, маленькие груди, губы слились в долгом поцелуе.

Гречко, сидевшая лицом к двери, первая увидела вошедшую тренершу. Оттолкнув меня, она свалилась со скамьи. Обернувшись, я заметил чуть ироничную улыбку Лайзане. Взяв забытую спортивную сумку, что-то напевая, словно ничего не произошло, она покинула спортзал.

Эту обидную улыбку, как и неожиданное появление Лайзане, я не раз прокручивал в памяти, вспоминал по ночам. Вскоре меня отчислили из спортшколы олимпийского резерва, как было отмечено в приказе, «ввиду бесперспективности и отсутствия роста спортивных результатов». Лишь тогда, обдумывая случившееся, я предположил, что, возможно, Анни отнюдь не случайно забыла в зале спортивную сумку…

Окончив десятилетку, я не без помощи родителей поступил на биофак университета. Мне пришлось учиться, много времени проводить в библиотеках. Наряду с учебной литературой я читал книги по анатомии, гинекологии, сексологии, а почти все карманные деньги тратил на появившиеся в России эротические журналы. Мое сексуальное образование быстро расширялось, гормоны играли в крови, столь же неудержимо меня тянуло к женщинам.

К тому времени Юля, поступившая в иняз, расцвела, превратившись из тощей девчонки в симпатичную шатенку. Наши встречи, ночи любви, продолжавшиеся почти два года, столь же неожиданно прекратились. Гречко бросила, бортанула меня, по уши влюбившись в женатого режиссера нашего драмтеатра. Театральный мэн дарил ей цветы, водил в дорогие рестораны, взял как перспективную молодую актрису на летние гастроли и, наконец, стал пробовать возлюбленную в отдельных ролях, чем окончательно и покорил. Я наблюдал за ними, выслеживал, когда они куда-то шли, часами простаивая у ее подъезда. На грани отчаяния страшно ревновал, даже хотел убить соперника. Так продолжалось около полугода. За это время у меня была лишь однократная половая связь с Нинкой Селезневой из соседней группы. Ей, однако, я чем-то не понравился, она стала избегать меня, на свидания больше не приходила. Осенью режиссер прошел по конкурсу в столичный театр. Когда он уехал из Тригорска, я был на седьмом небе от счастья, появилась надежда. Но ко мне Юлька так и не вернулась.

Ее измена оказалась для меня столь же болезненной, как и разрыв с Лайзане. Я окончательно уверился в том, что ни одной из женщин нельзя верить. Все они по сути коварны, лживы и продажны. Они любят и верны только на словах. Поэтому обращаться с ними нужно жестко, с позиции силы. Все они бляди и шлюхи, шлюхи и бляди.

Особенно это состояние усиливалось по ночам, когда во сне я догонял какую-то незнакомую женщину, каждый раз – другую, закрывал ей рот поцелуем, срывал с нее одежду, мял половые органы, потом насиловал. Такие эротические сновидения повторялись, стали почти еженощными. Чтобы отвлечься, противодействовать ночным фантазиям, я старался выполнять тяжелую физическую работу, подрабатывая грузчиком в соседнем магазине, вечерами напивался, дабы забыться перед сном. Такая жизнь привела к тому, что меня отчислили из университета за пропуски занятий и неуспеваемость, не помогли связи и звонки предков влиятельным и нужным людям. А в последние полгода отец устроил меня на работу в наш же драмтеатр рабочим сцены. К тому времени мэна – режиссера Юльки Гречко – уже не было в театре. Там стало веселее: весь день твой, вкалывал в основном вечерами, симпатичные актрисочки, бесплатные спектакли. Один произвел на меня особое впечатление, то была историческая пьеса «Калигула» французского драматурга Камю на современный лад. По сюжету нескольких женщин-красавиц убивает их любовник, римский император по прозвищу Калигула.

Из порнографической прессы, глянцевых мужских журналов я знал, что на Западе полно публичных домов, где за деньги можно свободно реализовать свои сексуальные желания. О, как я желал попасть в такое, казавшееся мне верхом совершенства, заведение. Но таковых не то что в Тригорске, даже в Москве, Санкт-Петербурге, куда я наезжал к тетке на каникулы, не было. А если и имелось там нечто подобное, то, как и многие другие соблазны, оно было мне не по карману…»

Далее текст становился все более неразборчивым. Не вставая из-за стола, начальник централа нажал кнопку звонка. В кабинет вошла секретарша Нина в светло-сером платье, плотно обтягивающем ее фигуру.

– Есть, Нина Николаевна, работа. – Папуша протянул ей тетрадь. – Возьми и перепечатай на компьютере. Тут воспоминания ликвидированного маньяка, картинки… – Рука его властно легла на талию секретарши. – Временем не ограничиваю, думаю, за тройку дней управишься. А сейчас вызови ко мне Благова и этого недотепу Пелипенко. У него, видите ли, патронов не хватило! Сниму с них стружку, пусть пишут объяснительные. И каждому по строгачу, заготовить приказы о служебном несоответствии.

– Когда увидимся? – Нина, взяв тетрадь, наклонилась, по-хозяйски откровенно коснулась его плеча грудью.

– Где-нибудь к вечеру, по ходу дела, Нинок. Весь день впереди, надо в область и Москву отзвониться. Все не так складывается, как в картах у какого-нибудь зачуханного зэка, не та масть пошла. Тут и мораторий, которого никто не ожидал, метеоритом с неба свалился. Мне уже из Нижнего, Ростова, Перми, даже с Сахалина звонили, все кореша в полном абзаце от президентского указа …

13

За два года до задержания и ареста Милославского начальник Тригорской милиции Андрей Говоров в который раз просматривал оперативные сводки по убийствам женщин на сексуальной почве в городе и его окрестностях. По опыту Андрей Осипович знал, что расследование таких преступлений связано со значительными трудностями. Совершаемые в одиночку, в вечернее или ночное время, в глухих безлюдных местах, они нередко оказываются фатальными для потерпевших. Как свидетельствует практика, насильники поджидают жертву, выслеживают ее, дожидаясь подходящей ситуации. Во время изнасилования в ход могут пойти различные орудия – нож, петля-удавка, кирпич, любой тупой предмет. Но чаще всего – собственные пальцы убийцы, когда при сдавливании шеи смерть наступает от асфиксии – удушья. При этом половые акты нередко совершаются с садистскими проявлениями.

Те из женщин, которые активно сопротивлялись или, по счастливой случайности, сумели спастись от насильника, из-за внезапности нападения часто давали противоречивые сведения о преступнике – его возрасте, внешнем облике, предметах одежды.

Примечательно, что в Тригорске неизвестному насильнику дважды не удалось осуществить свои планы. В одном случае, когда нападение на Дарью Иванову было совершено на тихой, плохо освещенной улице окраины города, и преступник уже свалил жертву на землю, ему помешал выгуливающий собаку пенсионер. Лай пса испугал насильника, он успел скрыться. В другом эпизоде, который пришелся на День города, около двух ночи преступник напал на студентку педвуза Людмилу Володченко у строящегося здания музыкального училища. Однако Людмила, активно занимавшаяся спортом, высокая худощавая баскетболистка, сумела избавиться от смертельного захвата за шею, нанесла локтем в лицо нападавшему сильный удар и убежала, по мобильнику сообщив о нападении в милицию. Поиск опергруппы, тотчас выехавшей на место происшествия, оказался безуспешным.

Обе девушки, подвергшиеся нападениям, дали противоречивые сведения о личности преступника. Дарья назвала его высоким, тогда как Володченко человеком среднего роста, относительно возраста мнения тоже были различными. В общем-то, эти противоречия можно было объяснить: нападения произошли в вечернее и ночное время, неизвестный действовал быстро и дерзко, к тому же неожиданность происходящего, испуг не позволили ни одной из потерпевших точно запомнить и описать его приметы.

По поводу всех нападений на женщин прокуратурой города и Тригорским горотделом милиции возбуждались уголовные дела, но, несмотря на все усилия, задержать преступника не удалось. Теперь с наступлением темноты в городе трудно было встретить на улице одинокую женщину или девушку. Идя с работы, они собирались группами по несколько человек, или же их сопровождали мужья, родные, знакомые.

Последней жертвой преступника стала Валентина Соколова, работавшая на междугородной телефонной станции. Впоследствии подруги Вали рассказывали, что незадолго до конца смены, около 22 часов, ей позвонил какой-то мужчина, но, пренебрежительно отозвавшись о нем, Соколова не согласилась на свидание. Ни имени, ни фамилии незнакомца она не назвала.

Спустя сутки тело Соколовой было обнаружено в сарае неподалеку от вокзала. Зафиксированы явные следы насилия: множественные ссадины и царапины, разорванное платье, пуговицы от кофточки и платья, валявшиеся рядом, свидетельствовали о борьбе потерпевшей с нападавшим. Версия о том, что это преступление могло быть совершено тем же лицом, что и предыдущие, подтверждалась обстоятельством особого рода, на которое обратили внимание судебные медики, занимавшиеся вскрытиями тел убитых.

Так, на телах пяти жертв в Тригорске и трех в других городах – под Санкт-Петербургом и в Ярославле – насильник-садист оставлял следы укусов, образовавшиеся от воздействия его передних зубов. И, поскольку «почерк» преступлений совпадал, следовало предполагать, что укусы оставлены зубами одного и того же человека. Эти следы, имевшиеся на телах восьми женщин, в большинстве были на грудных железах, отдельные – на коже спины, ягодицах, руках.

Среди жертв насильника оказалась и Анна Фальковская, студентка университета, дочь одного из известных в городе журналистов. Ее отец Анатолий Фальковский, редактор отдела новостей «Вечернего Тригорска», не раз публиковал свои материалы о криминальных событиях, был и автором нашумевшего очерка о преступнике, отрезавшем голову, а затем расчленившем труп. После садистского убийства Анны Фальковский и другие журналисты в своих публикациях не раз обращали внимание полиции, прокуратуры и городских властей на необходимость быстрейшего раскрытия столь тяжких серийных преступлений.

Вместе с начальником милиции Говоровым в Тригорске работу по обнаружению преступника вели прокурор-криминалист Леонид Тарасов и начальник областного уголовного розыска Евгений Запрудов, возглавившие следственную бригаду из двадцати с лишним сотрудников.

Анализ следов укусов на фотографиях и коже жертв, проведенный судмедэкспертами, показал, что с помощью стоматологов могут быть получены ценные сведения о зубном аппарате маньяка. Учитывая это, Тарасов созвонился с ведущим ученым-стоматологом профессором Курляндским. Утром следующего дня Тарасов, Говоров и начальник Тригорского бюро судмедэкспертизы Михаил Литвинов выехали в столицу.

Кабинет Курляндского казался тесным от множества книг, за стеклами стеллажа стояли солидные тома научных работ профессора и его учеников. Вениамин Юрьевич высок, худощав, нетороплив в движениях. Каждое слово взвешивает и потому немногословен. Курляндский выслушал прибывших из Тригорска, внимательно изучил следы укусов, фотографии.

– Коронки зубов у каждого человека имеют различную форму и величину, индивидуальным признаком является также расстояние между зубами, – пояснил профессор. – Но особенно важны отклонения в строении зубов у конкретного лица, так называемые аномалии: отсутствие отдельных зубов, изменение их формы, состояние зубов при смыкании челюстей – прикус и так далее, – имеющие, как врожденный характер, так и изменения приобретенные, возникающие при заболеваниях и травмах зубов.

Заметно, что сила для образования этих укусов потребовалась довольно значительная, – добавил Курляндский. – Ведь давление передних зубов-резцов на кожу колеблется от 60 до 75 кг на квадратный сантиметр. Обратите внимание, в каждом оставленном маньяком следе не везде четко заметны ссадины от зубов. Это свидетельствует о том, что у человека с такими зубами может быть изменен прикус, то есть передние зубы-резцы на верхней и нижней челюстях не находятся на одном уровне, и лицо его несколько худощавое. Что же еще представляет интерес? На нижней челюсти не хватает одного, четвертого зуба справа… Еще мне кажется, что расположение дуг от челюстей в укусах на коже отдельных жертв не совсем обычное. Верхняя дуга образована нижней челюстью, нижняя – наоборот, от зубов верхней челюсти. Стало быть, преступник находился не лицом к потерпевшим, а нападал на них сзади, после чего и проявлял свои садистские наклонности.

Отвлекаясь, замечу, – продолжал Курляндский, – что в своих лекциях я цитирую, например, Гейне, где в стихах «Сражение при Гастингсе» в качестве примера значения следов зубов при идентификации личности есть такие слова великого поэта: «У него на плечах она заметила три небольших рубца – память страсти, причиненную ее же укусом». Или возьмем индейского царя Таксхациллу, который вместо государственной печати оставлял на документах оттиски своих зубов на воске. «Никогда не спеши, а всегда проверяй приказы, которые я тебе пришлю, на их подлинность, – советует он сыну. – Моя печать – оттиск моих зубов. Здесь, в моем рту, эта печать. Тут не может быть никакого подвоха».

И, поскольку почерк и стоматологические приметы преступника-садиста нам уже известны, – подытожил свою консультацию Вениамин Юрьевич, – желаю вам успеха и полагаю, что в ближайшем будущем он сядет у нас в стоматологическое кресло для идентификации.

В тот же день по телефону в Тригорск были переданы возможные приметы преступника: лицо худощавое, изменен прикус, в связи с чем передние зубы на челюстях находятся не на одном уровне, отсутствует четвертый зуб справа на нижней челюсти.

Своей настольной книгой прокурор Леонид Тарасов считал изданное у нас в стране руководство шведских криминалистов Свенссона и Венделя «Расследование преступлений». По данным шведов, при совершении преступлений одним человеком может возникнуть повторяющаяся картина его действий: сходные обстоятельства совершения насилия, мотивы, выбор жертвы, способ нанесения повреждений, место происшествия и т. п. Выявив характерные признаки, они установили сходство между отдельными преступлениями и, разработав статистическую модель, ввели основные параметры в компьютерное устройство. Далее приводится случай, когда благодаря разработанной модели и сотрудничеству полиции с судебными медиками было доказано, что четыре убийства по сексуальным мотивам, виновник которых не был обнаружен, были совершены лицом, подозреваемым в пятом убийстве. Выявление преступника стало возможным благодаря фотографиям из судебно-медицинского института в Гетеборге, которые ясно показали, что все жертвы имели характерные однотипные повреждения.

Поскольку все нападения на женщин как в Тригорске, так и в других городах были связаны с характерными садистскими следами преступлений, следствие предполагало, что они совершались человеком, имеющим какие-то сексуальные отклонения. Эту точку зрения разделяли и медики-психиатры. Были изучены десятки амбулаторных карточек, обследованы многие одинокие и даже семейные мужчины, однако ни один из них отношения к этим событиям не имел.

По заданию начальника Тригорского уголовного розыска Евгения Запрудова были просмотрены гражданские дела по разводам за несколько лет. Так в поле зрения оперативников попал Владислав Рахимов, разведенный 24-летний мужчина. Одним из главных мотивов развода, как выяснилось на суде, было жестокое обращение с женой, пьянство, неразборчивые связи с посторонними женщинами. Подозрения насчет Рахимова усилились, когда к нему пришли домой. В квартире его не оказалось. Предстояло выяснить, где он находился в день убийства Соколовой. Однако у подозреваемого оказалось бесспорное alibi. Было установлено, что, когда Соколова только приступила к работе, Рахимов лег в больницу с обострением хронического радикулита. В палате Владислав пролежал весь день, находился там и вечером, что подтверждалось соседями по палате и дежурными сестрами неврологического отделения…

14

В Тригорске, понятно, знали об убийствах молодых девушек. Такие события не скроешь от людей. У милиции нашлось много добровольных помощников. Каждое заявление тщательно проверялось. Так отпало несколько других версий, в частности, предположение, казавшееся поначалу близким к истине, о том, что преступления совершались не жителем города, а приезжим «гастролером». Ведь Тригорск расположен недалеко от Москвы, в трех часах езды на электричке.

А выйти на серийного убийцу помог случай. Все местные стоматологи знали о его приметах относительно зубов, указанных профессором Курляндским. И вот в поликлинику обратился пациент с острой болью, вызванной глубоко зашедшим кариесом сразу двух коренных зубов. Им оказался молодой парень с короткой модной стрижкой, небольшой рыжеватой бородкой и несколько одутловатым от флюса лицом. Усадив его в кресло и начав лечение, врач Алевтина Мостовая заметила, что на нижней челюсти справа не хватает одного переднего зуба. Поначалу она не обратила на это внимания, но когда парень, с которым она провозилась более получаса и даже удалила под анестезией один больной зуб, закрыл рот, Мостовая заметила, что у него оказались весьма заметный неправильный прикус и худощавое удлиненное лицо. Выписав пациенту талон для повторной явки и продолжения лечения, едва он вышел из кабинета, доктор взглянула в амбулаторную карту.

«Георгий Милославский, 19… года рождения. Вряд ли он, – подумала стоматолог. – Внешне вполне нормальный, вежливый, дважды меня поблагодарил…». После раздумья, вымыв руки и ожидая следующего пациента, Мостовая все-таки набрала номер 02, сообщила о своем предположении и указала имевшийся на карточке адрес Милославского.

Ее предположение оказалось точным, как выстрел «в десятку». И уже час спустя задержанный в Тригорском драмтеатре рабочий сцены Милославский стал давать показания. Его допрос начал Леонид Тарасов, вскоре подъехал и начальник бюро судмедэкспертизы Михаил Литвинов. Первое, что предложили сделать Милославскому, в общем, не отличалось от действий врача с любым пациентом: открыть рот, и он, как послушный ребенок, открыл его, высунув мясистый розоватый язык.

– Вы нас не поняли, – сказал судмедэксперт. – Покажите ваши зубы.

Губы Милославского приподнялись и медленно, словно нехотя, сдвинулись к углам рта. Его лицо показалось застывшей маской из древней трагедии, но судмедэксперт и криминалист ничего не видели на этом лице, кроме зубов. В коварной полуулыбке черты лица испытуемого растворились, отодвинулись куда-то вдаль. Белые, с легкой желтизной зубы словно фосфоресцировали, хотя в комнате было светло. Широкие лопаточки резцов, острые хищные клыки, где-то в глубине рта тяжелыми валунами затаились почерневшие от кариеса коренные зубы. Хорошо развитая нижняя челюсть казалась странной по сравнению с довольно узким и худощавым лицом. Передние зубы верхней челюсти выдавались вперед, на нижней отсутствовал четвертый зуб справа…

Поначалу, на том первом допросе, Милославский все отрицал. Но в тот же день у него дома и на даче были проведены обыски. В ходе их в комнате подозреваемого обнаружились предметы, имеющие непосредственное отношение к совершенным преступлениям. Среди них дневниковые записи, женские сережки и гребень, порнографические журналы, книги Фрейда, учебники судебной медицины и анатомии человека. Для родителей арест Милославского стал настоящим шоком, уже следующим днем они наняли авторитетного адвоката – бывшего областного прокурора Алексея Комиссарова.

Хотя следствие располагало более чем бесспорными доказательствами виновности Милославского в убийствах женщин, важными звеньями в цепи улик против серийного маньяка стали именно его зубы. Предположение профессора Курляндского подтвердилось. Теперь Милославскому предстоял путь в Москву. С челюстей преступника опытные стоматологи-ортопеды изготовили зеркальные гипсовые слепки, необходимые для идентификационной судебно-медицинской экспертизы.

⁂

По делу Милославского были проведены свыше шестидесяти различных экспертиз (криминалистических, судебно-медицинских, дактилоскопических и других), но наибольшее психологическое воздействие на преступника оказал результат медико-криминалистической экспертизы, проведенной с участием профессора Вениамина Курляндского и судебных медиков. Именно после нее он понял бессмысленность своих попыток уйти от ответственности и начал давать правдивые показания. В выводах экспертов, в частности, говорилось: «Возможность того, что следы зубов на коже тел убитых женщин оставлены одним и тем же человеком, подтверждается… Следы зубов на телах потерпевших оставлены гражданином Милославским Георгием Николаевичем…»

Суд состоялся осенью, в конце сентября. В течение двух недель коллегия Тригорского областного суда по уголовным делам занималась рассмотрением этого исключительно сложного дела. Суровый, но справедливый приговор – высшая мера наказания. Судебная коллегия Верховного суда России оставила его без изменений.

15

Под градом тяжелых, как нокаутирующие удары, вопросов, уходя и даже спиной чувствуя свирепый взгляд Папуши, подполковник Благов с облегчением покинул кабинет начальника, миновал проходную тюрьмы. В централе после дежурства он задержался почти на два часа, и стоматолог Печерская явно заждалась его. Тормознув попутную «Волгу», он доехал до знакомой остановки. Зайдя в мини-маркет, торопливо выбрал подходящий по цене дагестанский «Каспий», добавил к коньяку нарезку салями и банку маслин.

– Что-то наш труженик запоздал? – с порога укоризненно пропела Печерская, подставляя Трофиму щеку для поцелуя.

– Тут у нас, Нинель, такое… – Благов стряхнул капли дождя с камуфляжной куртки, повесив ее, притянул податливое тело Печерской. – С рассветом должны были двух смертников ликвиднуть, а успели лишь одного. Получилось, что маньяка расстреляли, а террорист уцелел.

– Что так?

– Разве ты не знаешь, что вышел указ президента о моратории на высшую меру? Я его лично по факсу принял. Вот Дамзаев и уцелел, сейчас, наверное, наводит марафет, завтракает. Эх, на часик бы пораньше сообразить…

– Забудь о работе, Трофимушка. – Печерская отбросила махровый халат, оказавшись в предельно открытом голубом платье. – Мой руки, и за стол. Времени у нас немного, мне сегодня во вторую выходить.

За рюмкой коньяка последовала вторая. Благов пил, вяловато закусывая. Чувство стресса все-таки не прошло, да и сытость от борща еще напоминала о себе.

– Да ты и не голоден, похоже! А я старалась… – Нина, чисто по-женски изобразив обиду, звонко рассмеялась.

– Ночь выдалась тяжелой, а тут не к месту президентский указ. Папаша рвет и мечет, с час под его диктовку писал докладную. Ведь единственного патрона на Дамзаева не хватило, хорошо, что Москва не в курсе этого дефицита.

– У вас уже и патроны в дефиците? Это что-то новенькое.

Печерская, расстегнув молнию, прошла в спальню. Прикрыв форточку, разделась, юркнула под одеяло.

– Жду, подполковник, и выбрось из головы все заботы…

Двумя часами спустя, когда проголодавшийся Благов уничтожил едва ли не все съестное, приготовленное хозяйкой, она спросила: – А куда теперь Дамзаева денут? Коль не расстреляли, у нас и оставят?

– Вряд ли, – Благов помедлил с ответом, зашнуровывая ботинок. – Его теперь на вологодский Пятак или на зону под Пермь задвинут. В те места на особый режим со всей России смертников направляют.

16

Когда в лихие девяностые, еще за несколько лет до введения моратория, в прессе стали появляться статьи, смачно и подробно расписывающие кровавые преступления, одной из газет, поставивших заслон таким публикациям, стал «Вечерний Тригорск».

Все началось с того, что в субботнем номере еженедельника «Обыватель» на первой странице под броским заголовком «Человек в мусорном контейнере» была напечатана фотография отрезанной головы мужчины, которого убил преступник-наркоман, затем расчленивший труп. Столь жуткая история произошла в ходе ссоры из-за нескольких десятков рублей, ночью садист выбросил расчлененные части тела в мусорный контейнер во дворе дома несчастного. Ниже фотографии начиналось интервью со следователем прокуратуры, продолжавшееся на соседней странице. Из него выяснилось, что подобного преступления в Тригорске прежде не случалось.

Уже с утра в понедельник на утренней летучке редактор «Вечернего Тригорска» Калистратов продемонстрировал журналистам свежий номер «Обывателя».

– Весь город в шоке, – начал Илья Борисович. – Да, перестарались наши коллеги. Мне еще вчера с утра звонил возмущался начальник бюро судмедэкспертизы Литвинов и попросил нас высказать мнение относительно взбудоражившего всех снимка и публикации. Говорит, что когда попытался переговорить с редактором «Обывателя» Семихатовым, тот заявил, что не станет ввязываться в дискуссию, и бросил трубку. А посему, Анатолий Соломонович, поручим тебе, как редактору отдела новостей, взять интервью у экспертов, заодно и высказать мнение нашей газеты по поводу материала в «Обывателе».

Нельзя сказать, чтобы задание шефа обрадовало журналиста Фальковского. Он попытался было отказаться от него, переложить на кого-то из своего же отдела. Но редактор настаивал, тогда без особой охоты он позвонил начальнику бюро судмедэкспертизы Литвинову. Им и прежде доводилось встречаться, порой разговаривать по разного рода горячим происшествиям по телефону.

– Жду вас, Анатолий Соломонович, после обеда во второй половине дня, – живо отреагировал Литвинов. – Познакомлю с обстоятельствами дела, всей возможной информацией, хотя многое не для печати. Думаю, найдем общий язык.

К трем часам дня Фальковский на редакционной машине подъехал к бюро. Это вытянутое в длину на добрую сотню метров старинное здание, построенное в конце XVIII века, с внушительными колоннами и ажурными окнами, было занесено в реестр памятников истории и архитектуры, охраняемых государством, о чем свидетельствовала табличка на фасаде у главного входа.

По дороге, не без удовлетворения, Анатолий Соломонович припомнил, что лично он и другие журналисты имели непосредственное отношение к судьбе этого раритета. В своих публикациях они не раз писали о бедственном положении судмедэкспертов, не имевших сносных условий для работы. И, прежде чем столь просторное, площадью более двух тысяч квадратов, историческое здание было передано в распоряжение областного бюро, почти сорок его сотрудников ютились в расположенном рядом старом деревянном срубе, выкрашенном в тусклый зеленоватый цвет и именуемом в народе «зеленым домиком».

– Многие центральные издания, к сожалению, среди них оказался и наш «Обыватель», в погоне за сенсационностью готовы публиковать хоть ежедневно подробные натуралистические репортажи и снимки, – с возмущением сказал журналисту начальник бюро Михаил Литвинов. – Часто после разного рода происшествий, в том числе и убийств, газетчики обращаются к нам, судмедэкспертам. Иным кажется: ведь какой материал пропадает! Когда не столь давно в области начало выходить некое правовое издание, второй фразой зашедшего к нам корреспондента (после «здравствуйте») была настоятельная просьба: дайте фотографии трупов. В чем ему твердо отказали.

Другой пример. Помните, Анатолий, авиакатастрофу под Ивановом? Тогда бригаде экспертов из Тригорска через несколько часов довелось срочно выехать на место трагедии. Как очевидец свершившегося, читал все написанное об аварии и могу утверждать: самым непрофессиональным материалом оказался очерк, напечатанный в том же «Обывателе». Журналистка, не бывшая на месте катастрофы, со слов других и с помощью собственной фантазии наворотила натуралистическую «солянку» из десятков трупов с множеством медицинских и анатомических подробностей… Спрашивается: во имя чего и зачем? Взгляните на эти фотографии, Анатолий Соломонович.

Перед Фальковским оказалась пачка цветных снимков, иллюстрирующих во всех подробностях совершенное накануне преступление. Отрезанная голова несчастного, отчлененные руки и ноги, множество ножевых ранений на груди, других частях тела.

– Снимки изготовлены для следствия как сугубо документальные, исполнены в рабочем порядке для доказательства совершенного преступления. Здесь их свыше пятидесяти, вот этот, с головой, сделан корреспондентом «Обывателя» на месте происшествия. Так что же, все эти фотографии в печать и на первые страницы газет? – горячо вопрошал Литвинов.

Вернувшись из бюро судмедэкспертизы, Фальковский взялся за статью. Через два дня она была напечатана с правкой главного редактора в субботнем номере «Вечернего Тригорска».

ПРИВЫЧКА К ЖЕСТОКОСТИ – ЭТО СПОКОЙСТВИЕ НА КРОВИ

Начну с того, что в недавнем номере городской газеты «Обыватель» довелось увидеть под броским заголовком страшную фотографию: голова погибшего, над телом которого преступник надругался самым изощренным способом (нанесение множественных ран с последующим расчленением и отделением головы жертвы). Здесь же интервью с должностным лицом, из которого следует, что подобного «преступления века» в Тригорске еще не случалось.

Уже на следующие сутки в областном бюро судебно-медицинской экспертизы мне показали целую пачку снимков, изготовленных для органов следствия и суда. «Так что же, все эти фотографии в печать и на первые страницы газет?» – задал мне вопрос начальник бюро Михаил Литвинов.

Видит Бог, я, редактор отдела новостей «Вечернего Тригорска», не против материалов на криминальные темы. Обеими руками «за», особенно сейчас, когда преступность жирует, набирая силу, наглеет, выходит на улицы и врывается в дома. Сам более двадцати лет писал об этом. Но, дорогие коллеги-журналисты, давайте расскажем людям не о том, какими способами нелюди издеваются над жертвами (оставим эти подробности юристам и экспертам), а о том, как удалось раскрыть содеянное, нарисуем со всей мерой ответственности портреты преступников, а не жертв.

Пионером крутых натуралистических материалов стал в нашей журналистике Александр Невзоров. Феномен его требует пристального внимания и осмысления. Как-то мне, будучи в командировке в Санкт-Петербурге, довелось в течение недели смотреть по местному телеканалу сюжеты «600 секунд». Слов нет, передача снималась со знанием дела, в четком, как пулеметные очереди, репортажном стиле. Однако непонятно, зачем из вечера в вечер Александр Невзоров с завидным постоянством потчевал миллионы телезрителей ужасающе-криминальными сюжетами с убийствами, изнасилованиями, десятками трупов, над которыми объектив камеры трудился особенно обстоятельно и подробно. Все это без комментариев, попыток анализа преступлений.

Ведь и ребенку на ночь не принято рассказывать страшные сказки. Зачем же было вещать по вечерам не сказки, а жестоко-кровавую прозу с ежедневными продолжениями, постоянно, изо дня в день, и без того напуганному, озабоченному народу? Вот мнение известного писателя Анатолия Алексина: «Привыкание к жестокости (причем в крайних ее проявлениях), к несправедливости, которая губит судьбы людские, я бы назвал “спокойствием на крови”». Постыдное качество! Но оно стало проявляться сплошь и рядом: о фактах, от которых должна стынуть в жилах кровь, сообщается, так сказать, в «общем ряду» событий, информационно, по соседству с фактами, кои особых волнений не вызывают… В великом романе «Преступление и наказание» история одного убийства стала поводом для глубочайшего психологического и художественного исследования. А здесь… Несколько равнодушных фраз или строк. Преступления, таким образом, преподносятся как обыденность, а ведь за ними – кровь, жизни, судьбы человеческие.

Обращаясь к классикам отечественной и мировой литературы, замечу, что о смерти от ран, асфиксий, отравлений, наконец, о самоубийствах писали Н. Лесков. И. Бунин, А. Куприн, Д. Лондон, О. Бальзак, А. Чехов и многие другие. Л. Толстой, описывая в романе «Воскресение» судебный процесс, указывает, что акт вскрытия был написан на четырех страницах и состоял из 27 пунктов. Часть наружного и внутреннего осмотра трупа он приводит целиком. Можно сослаться и на А. Чехова. Он в повести «Драма на охоте», по нему был снят прекрасный художественный фильм «Мой ласковый и нежный зверь», мастерски, на уровне судмедэксперта-профессионала, приводит данные исследования тела покойной, убитой при неизвестных обстоятельствах.

Нужно ли продолжать? Литература есть литература, и журналистика – ее родная сестра. И писатели, многие из которых были и журналистами, выбирая сюжет, метод и средства его воплощения, находили такое соотношение добра и зла, которое делало их творения действительно нужными, необходимыми, отличными от полицейских протоколов. Вспомним пронзительные строки А. Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…»

Уверяю вас, коллеги-журналисты, авторы уже написанных и будущих жутких репортажей и холодящих кровь фотографий: все ваше творчество – однодневка, судебный очерк в нынешнем его виде, поданный как дежурное блюдо об убийстве, да еще с фотографиями трупов, – калиф на час, о нем забудут через несколько дней. Должна ли к этому стремиться журналистика?

Слово, фотография, телерепортаж – это не только средство воздействия на людей, но и орудие труда, обоюдоострый, как кинжал, профессиональный инструмент. Обращаться с ним следует деликатно, с известным тактом и осторожностью. Вспомним Шекспира, конец его бессмертной трагедии:

«Пусть Гамлета поднимут на помост,
Как воина, четыре капитана.
Будь призван он, пример бы он явил
Высокоцарственный: и в час отхода
Пусть музыка и бранные обряды
Гремят о нем. Возьмите прочь тела. —
Подобный вид пристоен в поле, здесь он тяготит…».

Так великий драматург и гуманист на долгие времена дает человечеству пример должного отношения к павшим.

P.S. Надеюсь, что публикация этого материала станет началом серьезной дискуссии. Хотелось бы выслушать мнение и других заинтересованных лиц – журналистов (прежде всего моих коллег-репортеров), юристов, медиков, социологов.

17

К утру следующего дня после указа о моратории президент распорядился предоставить ему материалы СМИ по вопросу отмены смертной казни, включая отзывы зарубежной прессы. В кабинетах огромного здания президентской администрации на Старой площади закипела работа, которой занялся солидный штат референтов и переводчиков.

Ровно в девять тридцать помощник Александр Снегирев вошел в кабинет президента. Положив на стол объемистую папку, он сел напротив Кедрова в ожидании вопросов. В отличие от предшественников президент не любил слушать стоящего собеседника. Все об этом знали и, за редким исключением, сразу, без приглашения, садились лицом к лицу с главой государства.

Снегирев раскрыл папку:

– Вчера по России все-таки исполнили две высшие меры, Николай Борисович …

– Что так? – чуть повысив голос, спросил президент.

– Первое исполнение произошло в тюрьме под Якутском, – Снегирев положил перед Кедровым соответствующий факс. – Там разница с Москвой в шесть часов, и около трех ночи расстреляли некоего Стратенкова, вырезавшего семью из семи человек с поджогом дома. Рано утром ликвидировали сексуального маньяка в Тригорске, за ним убийства шестнадцати женщин. Туда указ запоздал всего на какой-то десяток минут, есть соответствующая справка из УИНа области. А второго смертника, террориста Дамзаева, взорвавшего автобус под Волгоградом, которого планировали расстрелять часом позднее, в соответствии с указом не успели ликвидировать. Туда к утру указ о моратории как раз и запоздал.

– Будь моя воля, поменял бы их местами, все-таки за Дамзаевым куда больше жертв, – Президент щелкнул пальцами, эта привычка сохранилась у него со времен занятий спортом. – Хотя хрен редьки не слаще. И все-таки надо бы организовать проверку по Тригорску, слишком невелика разница во времени. Распорядись от моего имени, чтобы туда послали толкового оперативника из ФСБ. А что за рубежом?

– Европа в экстазе. Сообщения о моратории на первых страницах газет. Всеобщая эйфория, все телеканалы продолжают комментировать указ.

– Я бы предпочел прочесть об этом лично. Обеспечь, Саша, переводы из основных стран Евросоюза, США и обязательно Финляндии. Соседка все-таки.

– Будет исполнено. – Снегирев вышел, притворив дверь.

Президент взял папку, оставленную помощником, пройдя к окну, отдернул штору. Небо с утра заволокло тучами, моросил дождь.

«Вот и погода изменилась, под стать моему указу, – подумал он. – Одни в полной эйфории, как выразился Александр. Другие, а таких в России большинство, наверняка осуждают меня».

Резкий телефонный звонок оторвал его от раздумий. Звонил красно-синий телефон, из десятка разноцветных на международном столе. Кедров взял трубку, придвинул кресло. Он ожидал отнюдь не короткого разговора.

– Хеллоу, Ник! – он узнал голос президента США Коллинза. – Ты шагаешь в ногу со старушкой Европой, поздравляю.

– Пока у нас лишь приостановка высшей меры, введен мораторий. Надо, Билл, осмотреться, обдумать, что к чему.

– Мы давненько не общались, – голос Коллинза был доброжелателен и энергичен. – У нас часть сенаторов приветствуют перемены в России, хотя есть и недовольные. И несколько штатов, где смертная казнь издавна существует, тоже подумывают об ее отмене.

– Сколько же у вас кровожадных?

– Много, что-то порядка тридцати шести штатов. В них мы не будем торопиться, хотя та же Европа советует. В паре наших университетов ученые-криминалисты попробовали все разложить по полочкам. Так, в Эмори они подсчитали, что казнь одного преступника предотвращает 18 убийств. Другой университет во главе с профессорами Адлером и Саммерсом называет еще более впечатляющую цифру: с каждой казнью в последующем году происходит на 75 убийств меньше!

– Цифры любопытные. Хотя, признаюсь, для меня принятие моратория было нелегким решением.

– Понимаю. И куда денешь уже приговоренных?

– Не забывай, мы на планете – одна шестая часть суши. Места хватит. Те же Сибирь, Чукотка, Сахалин…

– Тебе легче, – расхохотался Коллинз. – Сибирь или Сахалин – это круто, а мне что – смертников в Майами или на Великие озера отправлять?

– Есть еще мыс Канаверал, – осторожно пошутил Кедров.

– Вот тут ты угадал, Ник! – Президент США был в отличном настроении. – Внесу твое предложение в НАСА, и отправим их на Марс. Но годков пятнадцать, пока новый ракетный проект не заработает, этим парням придется обождать.

– Может, и нашим ракетчикам подумать о Марсе? Время есть, мораторий только введен в России.

– Думаю, Ник, не ошибешься. Вот хотя бы на закуску еще и такие цифры. Ученые из Хьюстона подсчитали, что мораторий на смертную казнь, введенный в штате Иллинойс, спровоцировал в последнем году около 150 убийств. Так что замена электрического стула, расстрела или смертельной инъекции пожизненным заключением не воспринимается на «ура», как более гуманный шаг.

– Ты только о моратории хотел поговорить?

– Если бы… – После паузы Коллинз продолжил: – Как понимаешь, Ник, между нашими странами есть проблемы более существенные.

– Тут, Билл, ты целиком прав. К примеру, вы поддерживаете Саакашвили в Грузии, а он закрывает глаза, что через его границу в Россию засылают террористов и оружие.

– Это, Ник, еще надо доказать. Тогда встречный вопрос: скажи, почему Россия поддерживает государственные режимы в арабском мире, в Иране, Сирии, Египте?

– Сложный вопрос, на уровне международной дипломатии. Думаю, Билл, нам следует все обсудить при личной встрече. Но, согласись, международный терроризм угрожает как США, так и России. А посему приглашаю тебя для откровенного разговора осенью в Сочи, на бархатный сезон. Политика политикой, но есть еще и яхта под парусом, утренняя пробежка вдоль моря, ведь ты слывешь спортивным президентом.

– Спасибо, подумаю о столь соблазнительном предложении. А насчет мыса Канаверал и Марса, – шутливо закончил Коллинз, – сошлюсь на тебя и внесу предложение по нашим «нехорошим» ребятам в сенат.

18

Поскольку журналист Анатолий Фальковский с рождения был чистым евреем, что по отцу Соломону Евгеньевичу, что по матери Кларе Семеновне, он не комплексовал, понимая, что принадлежность к своему народу не выбирают. Родился он в Черновцах. В школе, в армии, потом в институте, куда на журфак ему удалось поступить лишь со второго захода со льготами после демобилизации, бывали проблемы с пресловутым пятым пунктом. Непредсказуемо, подобно падению в грязную зловонную лужу, его пусть нечасто, но порой сопровождали обидные злые слова – «жид», «еврейчик», «пархатый», случались и иные варианты.

Однако, крепкий от природы, в старших классах, да и в армии занимавшийся борьбой, Анатолий мог постоять за себя. И неудивительно, что именно за годы службы в Горьком, где бок о бок с ним были украинцы, армяне, узбеки, ребята из Прибалтики, при большинстве, конечно же, русских, у него сформировалось обостренное чувство интернационализма. Фальковский душой, сердцем понимал, что среди любой нации есть достойные люди. Но равно встречаются подлецы и карьеристы, нелучшие представители рода человеческого, с которыми не стоит идти в разведку. С этим ретрочувством, в значительной степени ностальгическим, памятуя об ушедшем в историю Советском Союзе, он и жил.

Анатолию вспомнилось, как в день демобилизации, перед первым экзаменом на факультет журналистики в Горьком, он получал свой гражданский паспорт. Накануне их армейский старшина Мишулин поставил парня в суточный наряд начальником караула. Доводы о том, что завтра экзамен и ему писать сочинение по литературе, на упертого старшину, вставшего гранитным утесом перед умоляющими фразами Фальковского, действия не возымели.

– Отдежуришь и валяй, пиши сочинения, – отрезал Мишулин. – Дежурную машину, так и быть, тебе обеспечу. Вмиг домчит до места.

В отчаянии, понимая, что после бессонной ночи он ничего путного не напишет, Анатолий обратился к замполиту Марушину. Душевный Николай Александрович, в прошлом боевой офицер, Герой Советского Союза, получивший «Золотую Звезду» в Великую Отечественную за форсирование Днепра, понял солдата. После звонка в штаб начальству он распорядился:

– Поезжай в канцелярию полка, там на тебя уже готовят приказ о демобилизации. Оттуда иди в паспортный стол, получишь, если вспоминать Маяковского, краснокожую паспортину. Об исполнении доложить…

С приказом из штаба полка, стараясь не измять столь драгоценный документ, Анатолий, робко постучавшись, вошел в кабинет начальника паспортного стола. Им оказался уже в годах седоватый майор с усталым красноватым лицом.

– А, служивый, звонил о тебе Николай Александрович, мы с ним в одной дивизии с немцами воевали. Садись вон за тот столик, заполни анкету.

Анатолий в волнении, стараясь не торопиться, чтоб не наделать ошибок, взялся за перо.

– Подожди-ка, Толя, – вдруг по-отечески обратился к нему майор. – Вот у тебя отчество – Соломонович, стало быть, сын Соломона. А не лучше ли его заменить: скажем, Сергеевич или Семенович? И еще – этот пятый пункт. Можешь в графе «национальность» написать просто: русский. Ведь тебе, насколько мне известно, в университет поступать, да еще на журналистику. Опять же конкурс, то-се…

Оторвавшись от анкеты, Фальковский оторопел. «А что, если в самом деле послушаться майора? – прикинул он. – Тогда прощай, родной с рождения пятый пункт: ты становишься русским, полноправным представителем великого народа. А о бывшем еврействе тебе напомнят разве что папа с мамой, младший брат да черновицкая родня. И шансы поступить на журфак возрастают многократно, едва не в геометрической прогрессии». Время для Анатолия словно остановилось. Не без колебаний он все-таки решил:

– Спасибо за поддержку, товарищ майор, но оставим все, как есть.

– Как знаешь, солдат. Я ведь от чистого сердца, возможно, ты и прав.

Взяв анкету, заранее припасенные Анатолием фотографии, начальник паспортного стола добавил:

– Поздравляю с дембелем, посиди в коридоре, минут через двадцать тебе оформят документ. – Он протянул Фальковскому руку, задержав ее в ладони, добавил: – Желаю успеха, в университет, я думаю, ты все-таки поступишь…

Так оно и случилось, после окончания журфака в Горьковском университете он получил назначение в Тригорск. И работает в городской газете уже 27-й год, по сути, стал ее ветераном. Возможно, поэтому, во времена большой эмиграции, когда уехал в Израиль из Черновцов его младший брат, и десяток лет спустя, после того как туда же отправились отец с матерью, Фальковский так и остался в Тригорске. Хотя сомнения, колебания все же были.

И, как их отголосок, далекое эхо, звучали не раз при встречах со знакомыми вопросы: «Как, ты здесь, а говорят – уехал?» Или: «Что, Анатолий, в гости приехал? А я слышал, что еще прошлым летом…». Обычно Фальковский отшучивался, чаще вполне откровенно говорил:

– А я никуда уезжать и не собирался. Знаешь, Пашка (Николай, Петя, Иван Александрович…), люблю русскую культуру, обожаю блондинок и вас, собутыльников!

19

После заседания комиссии по помилованию, возвратившись к пяти на работу, редактор «Вечернего Тригорска» Калистратов попросил секретаршу принести чаю и вызвать заведующего отделом новостей Анатолия Фальковского.

Однако его в редакции не оказалось.

– Похоже, Фальковский запил, Илья Борисович, – сообщила Лида, ставя перед шефом поднос с двумя чашками «Гринфилда» и вазочкой с любимыми Калистратовым карамельками. – С утра был, а как узнал о моратории, исчез. В обед его у Домжура видели…

– В обед? – начал раздражаться редактор. – Срочный материал в завтрашний номер, а он… Разыскать, даю машину. И пусть Виталик ко мне зайдет.

Калистратов стал перетряхивать дипломат, отыскивая среди вороха бумаг и газет диктофон с аудиозаписью заседания комиссии по помилованию. Разжевывая холодяще-мятную «Взлетную», сделал пару глотков чая. Вызванный в кабинет главного, репортер отдела новостей Виталий Исаев от чая не отказался, сообщив любопытные подробности исчезновения Фальковского.

– Анатолий Соломонович, как о моратории на казнь из интернета узнал, сразу из редакции и ушел. Ругался, даже матерился, будто может что-то изменить. Велел мне просмотреть верстку завтрашнего номера и пропал.

– Мобильник у него с собой?

– Заблокирован, я пытался дозвониться…

– Машина, Виталий, у подъезда. Начни с Домжура, его там в обед засекли, – распорядился Калистратов. – Потом к нему домой съезди. Если разыщешь, скажи, что я жду его. Есть срочный материал на первую полосу, репортаж с комиссии по помилованию.

После ухода Исаева Калистратов взялся за пачку центральных газет. И везде – в «Российской», «Известиях», «Комсомолке» – на видных местах указ о моратории с откровенно слащавыми комментариями. Сплошь фразы о гуманизме, милосердии, всепрощении, воспитании молодежи в духе христианской морали. Лично для себя он уже на комиссии решил вопрос об отношении к смертной казни, и поэтому, сочувствуя, оправдывал поведение Фальковского.

Редактор вспомнил, что статья об отрезанной голове, столь эмоционально и жестко написанная Фальковским, подняла рейтинг газеты не только в городе, но и по всей области. А самого Анатолия Соломоновича по этой публикации заметили даже в центральной прессе, полностью перепечатав ее в столичном «Журналисте».

«А коль так, кому, как не ему, написать столь же полемическую статью о моратории, – размышлял Калистратов. – Тем более что у Анатолия, как ни у кого из журналистов, есть на то весьма веские основания, связанные с убийством его старшей дочери Анны».

…Это случилось три года назад, когда в Тригорске уже орудовал тогда еще неизвестный серийный маньяк, дожидавшийся исполнения приговора в городской тюрьме.

В тот летний день дочь Фальковского Аня после занятий в университете заехала за младшей сестрой в секцию фигурного катания, находившуюся в здании бывшей котельной на задах городского стадиона. Маши там не оказалось. Со слов уборщицы, пятнадцатью минутами раньше ее забрал отец, подъехавший на редакционной машине.

С тех пор Анны никто не видел. Вместе с ней пропали пятилетней давности «Жигули» зеленого цвета. Как установило следствие, последний раз эту машину видели на бензозаправке при выезде из Тригорска, за рулем находился неизвестный мужчина. А месяц спустя затопленные «Жигули» обнаружились под мостом у поселка Сосновка, в сорока километрах от города. Обезображенный труп Анны, не без помощи судмедэкспертов опознанный родными, нашли неподалеку в лесу, в четырех километрах от заправки, уже поздней осенью. Эксперты установили, что девушка была задушена своим же шарфом, имелись и следы изнасилования.

Когда Милославского поймали, наряду с другими женщинами в числе его жертв оказалась Анна. И с того времени, вплоть до вчерашнего дня, отмеченного указом президента, Анатолий Фальковский вместе с женой и родными с нетерпением ждали сообщения об исполнении смертного приговора. Возмездия ждали и в редакции, где Фальковский начинал когда-то молоденьким собкором. В «Вечернем Тригорске» его уважали за острое перо и прямоту. Поэтому в силу журналистской солидарности, сочувствуя товарищу, Калистратов время от времени звонил руководству УИНа и начальнику тюрьмы полковнику Папуше.

«Не дождался Толик приговора, а как узнал о моратории, не выдержал, запил с горя», – оправдывая Фальковского, размышлял Калистратов. Он отодвинул на край стола показавшиеся ненужными газеты с указом президента.

В ожидании вечерних новостей редактор включил телевизор. И вскоре увидел репортаж с комиссии по помилованию. Промелькнул уверенный Комиссаров, торжествующая адвокатесса Ларина, задумчивые прокурор Бережной и врач Северцева. Себя он так и не разглядел…

Дождавшись окончания выпуска, редактор в который раз набрал телефон Фальковского. Не услышав ответа, позвонил по мобильному Исаеву. Теперь, к вечеру, он обрел уверенность в том, что материалы по комиссии и мораторию с подробным комментарием должен подготовить Фальковский, и никто иной. Пусть отец, потерявший красавицу дочь, напишет откровенно и прямо, что он думает о президентском указе. И какой бы то ни было правке, его редакторским исправлениям эта публикация не подлежит.

20

Через два дня после расстрела Милославского секретарь Нина Бойко положила перед Папушей голубоватую пластиковую папку.

– Тут, Федор Ильич, откровения этого маньяка. Распечатала, как велели. Занятный дневничок получился, мог бы и на книгу ужасов потянуть. Этакий бестселлер с насилием, садизмом, сексом и убийствами, такие сейчас в моде.

– Почитаю при случае. И сама, Нинель, понимаешь, без распространения.

– Обижаешь, Федя. – Нередко Нина наедине с ним, на правах любовницы, переходила с начальником тюрьмы на «ты». – Все в компьютере, под паролем. Кроме меня, никто не прочтет.

– Так, говоришь, читала?

– По ходу, не особо вникая, – игриво взглянув Папуше в глаза, Нина усмехнулась. – А писать он умеет, даже очень ничего, местами зажигает.

– Чувствую, ты запала на него.

– Убийцы уж точно не в моем вкусе. Думаю, действуй он иначе, без насилия, бабы бы сами за ним табуном ходили.

– Не стоит вдаваться в подробности, – Папуша оборвал разговор. – Пока свободна и, будь любезна, принеси чаю.

Взяв поднос с чаем, нарезанным лимоном и сушками, Папуша прошел в находящуюся позади кабинета комнату для отдыха. Расположившись на удобном, черной кожи диване, он открыл папку с перепечатанным текстом, переложив на журнальный столик изрядно потрепанную тетрадь Милославского.

Сделав несколько глотков чая, похрустывая сушками, он перевернул страницу, разглядывая рисунок обнаженного парня с рельефной мускулатурой. Тот был изображен в полный рост, с крестиком на груди. Стоя вполоборота, он наблюдал за выглядывающей из-за дерева обнаженной девушкой, голову которой украшали спускающиеся до плеч волнистые волосы. Под рисунком значилась внушительная буква «Я», подразумевавшая самого Милославского, ниже – размашистая подпись владельца тетради. За рисунком пошел текст. Бегло просмотрев прочитанное ранее, Папуша продолжил чтение.

«…В Питере все продолжилось. У сестры матери, тети Лизы, одинокой стареющей вдовы, после смерти мужа на первом месте была работа. На Ленинградском радио она была самым опытным звукорежиссером, трудилась там с утра до позднего вечера. Бродить вдоль и поперек по городу, где многое было известно, включая знаменитые музеи, не хотелось, и теткина дача под Комаровом стала моей берлогой.

Просыпался я поздно, не раньше полудня. Что-то ел, потом уходил на пруд, где плавал, загорал и читал эротическую литературу. Вечером обходил местное кладбище с множеством старинных надгробий, потом шел к электричке. Было любопытно наблюдать за отъезжающими и приезжающими из Питера, особенно мое внимание привлекали девушки, молодые женщины. Однако подойти к ним, разговориться, познакомиться я не решался.

Через неделю, после житья в Комарове, я, как обычно, пошел к электричке. К вечеру небо покрылось тучами, дневная жара спала. Я понаблюдал за толпой людей, вывалившейся из вагонов. Ничего нового, будничный летний вечер, когда все, приехавшие из Питера, торопятся на дачи. Потом привычно свернул к кладбищу, и тут, метрах в сорока впереди себя, заметил мелькнувшую между деревьями женскую фигуру.

Что-то необъяснимое толкнуло меня вперед. Я ощутил прилив крови к голове, лицо покраснело, руки и ноги, казалось, налились сверхъестественной силой. Ускорив шаг, стараясь тише ступать, приблизился к незнакомке. Она уже шла среди могил, остановившись у выкрашенной светло-голубой краской железной оградки.

Открыв дверцу, с букетом цветов незнакомка склонилась над надгробием из темного мрамора. Через мгновение я сзади набросился на нее. Дальнейшее помню смутно. Развернув девушку к себе, сдавил шею, стал срывать с нее одежду. Она выпустила букет, вскрикнула, судорожно задышала. Я сдавил шею сильнее, сорванные трусы засунул ей в рот. Впился зубами ей в груди, одну, другую. Себя уже не контролировал, лишь овладев незнакомкой, увидел, что она мертва. Тогда я затащил тело под кусты за оградой и покинул кладбище с противоположной стороны…

Искупавшись в пруду, вернулся домой, что-то поел, выпил водки и сразу уснул. Прошло два дня. Я вновь почувствовал неодолимое желание овладеть женщиной, но на кладбище не пошел. Все это время по Комарову только и ходили разговоры об убитой и изнасилованной Анастасии Балязиной, в принесенной тетей Лизой городской газете я увидел ее фотографию…»

«Откровенно и волнующе этот маньяк пишет, – подумал Папуша. – Тут куда живописнее, чем в официальных протоколах его допросов, уголовном деле». Адреналин рванулся в кровь начальника централа, внезапно накатившее желание охватило его. Папуша открыл холодильник, достал початую бутылку коньяка, отрезал кусок грудинки. Залпом выпив почти полный стакан, жадно смакуя мясо, продолжил чтение.

«…На третий день, тоже вечером, я дошел пешком до соседней станции, находившейся в пяти километрах от Комарова. С собой у меня были лишь кошелек да четвертинка водки, которую хотел выпить по дороге, уже приближаясь к местному кладбищу. Дойдя до него, обошел, не встретив ни души. В разочаровании, все-таки желая вновь углядеть кого-то из женщин, побрел к электричке. Сидя на скамейке перрона, открыл бутылку, сделал несколько глотков. Тут мимо меня прошли три девушки, я сразу обратил на них внимание. Электричка уже показалась из-за поворота, девушки начали прощаться. Я загадал, если самая видная из них – невысокая стройная блондинка – останется, пойду за ней. Вот мелькнул последний вагон, перрон почти опустел. Я заметил, что моя избранница действительно провожала подруг. Вновь, как пару дней назад, ощутив прилив сил, пошел за девушкой, спросил закурить, потом предложил ей выпить. Она назвалась Таисией.

«Редкое, несовременное имя», – подумал я. Так, смеясь и болтая, мы дошли до какого-то строящегося здания, зашли внутрь, где и допили водку. Когда я захотел овладеть Таисией, она как-то легко согласилась. И тут вновь, одновременно с желанием, мною, клянусь, сверх моей воли овладело стремление к насилию, причинению боли. Я знал, вернее, читал, в том числе у Фрейда, что такое садизм в отношениях между мужчиной и женщиной, но не предполагал, что насилие уже прочно вошло в мою плоть и кровь.

…Уже овладев не оказавшей никакого сопротивления Таисией, я до боли и криков кусал ее, потом задушил, затолкал тело в бочку с каким-то раствором, прикрыл доской. Дома, перед сном, обдумывая случившееся, пришел к мысли, что поступил правильно, ибо все женщины, девушки, словом, весь слабый пол, изготовлены из одного теста, и ни одной нельзя верить.

Наверное, во мне заговорило, взбродило, как застоявшееся вино, чувство мщения всем женщинам за предательство Анни и Юльки Гречко. Подумав, что свершенное мной стало возможным в Комарове, где я был предоставлен самому себе, на следующий день после второго убийства решил уехать от тетки домой в Тригорск. Тетя Лиза даже обиделась, ей я объяснил свой скорый отъезд необходимостью отработать неделю в театре, отправлявшемся на гастроли…»

Чтение Папуши прервал звонок, настойчиво доносившийся из кабинета, мгновение спустя вошла Нинель.

– Федор Ильич, Москва на проводе, звонят из управления, похоже, кто-то из начальства. Велено тебя срочно отыскать.

Нехотя оторвавшись от записей Милославского, тяжело поднявшись и по ходу едва не упав, споткнувшись о порог, начальник централа заспешил к телефону.

21

Исаев отыскал Фальковского лишь вечером на спортивной базе «Труда». Редактор отдела новостей, не раздевшись, спал в комнате летнего корпуса на втором этаже. Вокруг на полу – смятые газеты, недопитая бутылка темной «Балтики».

«Прикончу для профилактики, – прикинул Исаев. – Так вернее будет, не выливать же добро». Он зажевал пиво хвостом от воблы, валявшейся рядом с бутылкой, собрал разбросанные газеты, затем потряс Фальковского за плечо, не без труда разбудил его. Редактор отдела приподнялся, привалясь к спинке кровати, хмуро взглянул на Исаева:

– Явился, не запылился! И кто, Виталька, тебя по мою душу прислал? Беги, готовь завтрашний номер, я на два дня в отгуле.

– За номером дело не станет, Анатолий Соломонович. Но вас шеф срочно требует, машина со мной.

– Сделаем так. Свези меня до дома, а редактору скажи, что не нашел пропавшего. – Фальковский хитровато прищурился.

– Да знает Калистратов, где вы. Не поедете в редакцию, сам сюда заявится. Он с Виктором, водителем, на мобильной связи.

– Обложили… Еб…е работнички, – Фальковский грязно выругался, покачнувшись, встал.

– Что ж, вези, помощничек. Дай закурить, а прессу верни. – Отобрав газеты, он сунул их в прислоненную к стене репортерскую сумку.

⁂

В редакции «Вечернего Тригорска» светились лишь окна кабинета Калистратова. Фальковский с Исаевым прошли полуосвещенным пустынным коридором, остановились у распахнутой двери кабинета главного.

– А, пропащий. – Редактор полуобнял Фальковского за плечи. – Понимаю, Толя, и сочувствую. Скажу прямо, как давнему товарищу. Мы переживаем вместе с тобой, надеялись, уберут, расстреляют убийцу, и тут этот гребаный указ. Посему нужен именно твой материал.

– Ничего я, Илья Борисович, писать не буду. – Из-под опухших век с подрагивающими рыжеватыми ресницами Фальковский взглянул на главного. – С сегодняшнего дня ухожу на больничный или отгулы использую. Кстати, Виталий здесь, ему и поручи.

– Ваши гражданские права, Анатолий Соломонович, мне известны, – переходя на официальный тон, заметил Калистратов. – Но вначале материал, место в завтрашнем номере оставлено.

– Достал! Но я даже не знаю, о чем писать…

– Другой разговор. – Калистратов придвинул к нему диктофон. – Тут записан репортаж с комиссии по помилованию, на которой обсуждался президентский указ. Дай факты, мнения присутствующих, с редакционным, вернее, твоим комментарием.

– Что, Илья, никого другого не сыскал? – с вызовом, грубовато спросил Фальковский.

– Погоди, не кипятись. Для начала прими журналистское снадобье, сосни и за дело.

Калистратов подошел к книжному шкафу. Отодвинув том «Энциклопедического словаря», достал бутылку сухого «Каберне», из микроволновки на подоконнике вытащил блюдо с пиццей.

– Еще не остыла, – удовлетворенно произнес он. – Что ж, по стакану, акулы пера. Закусь преотличная. Заодно и послушаем, кто из комиссии за мораторий, а кто против…

Откинувшись на спинку кресла, Калистратов включил диктофон.

22

Юрий Лаврик, старший следователь по особо важным делам, поправив галстук, вошел в кабинет начальника спецотдела ФСБ генерала Корчагина.

– Присаживайтесь, Юрий Романович, – предложил генерал. – Знаю, что вы отлично справились с заданием по террористической группировке на границе с Грузией, читал ваш отчет. Хотим поручить вам менее сложное, но ответственное дело. Поедете в Тригорск для проверки исполнения указа президента о моратории на смертную казнь. Там вчера расстреляли серийного маньяка Милославского. Есть неофициальные данные, что местные ребята поторопились, и ко времени исполнения приговора факс об указе уже поступил в централ. Заодно присмотритесь к тамошнему централу, его руководству. Наше чекистское око нигде не помешает.

Этой любимой фразой, ставшей почти афористичной среди подчиненных, генерал часто заканчивал разговор. Лаврик, наслышанный об этом, поинтересовался:

– Как долго, товарищ генерал, продлится моя командировка?

– Вопрос по мораторию уже на контроле в Администрации президента, думаю, управитесь за три-четыре дня. О результатах информируйте меня лично, мобильные номера для экстренной связи вам сообщат в приемной.

…Доехав до Тригорска на собственных «Жигулях» девятой модели, Лаврик остановился у гостиницы «Центральная». При желании подполковник ФСБ мог бы купить автомобиль и получше, но, полагая, что излишняя претенциозность вредит работе, остановился на скромной российской автомашине. К тому же, будучи по натуре офицером, отнюдь не излишне «светящимся», о приезде в Тригорск Лаврик никого не проинформировал, избрав привычную роль «свободного охотника». Разумеется, он мог созвониться, подключить к заданию местное отделение ФСБ. Но, зная, что силовые ведомства на местах связаны между собой, а то и дружат, как люди дружат семьями, предпочел действовать в одиночку.

Одноместный номер на третьем этаже, окнами выходивший в зеленый тенистый двор, вполне устроил Лаврика. Он включил телевизор – работает, проверил телефон – в порядке. Затем выложил из кармана пиджака и спрятал под ванной два запасных ключа от номера, изъятых после предъявления служебного удостоверения у директора гостиницы. Своим пристрастиям подполковник не изменял и, поскольку время близилось к вечеру, решил после ужина сыграть пару партий на бильярде, который приметил в пристройке к первому этажу.

23

Пока шло следствие, Милославского более года продержали в одиночной камере четвертого корпуса централа. После приговора, за несколько месяцев до расстрела, его перевели в камеру на двоих смертников – к террористу Дамзаеву.

Тем ранним утром, когда увели Милославского, Дамзаев еще спал. Проснувшись, поднялся с нар, по лучам солнца, ярко сквозь окошко освещавшим камеру, догадался, что время завтрака давно прошло. Однако, несмотря на чувство голода и спазмы в пустом желудке, не решился спросить о еде. Подойдя к умывальнику в углу камеры, зэк наполнил кружку водой, сделал несколько глотков. Тепловатая, со вкусом ржавчины жидкость чуть приглушила чувство голода. И тогда, сменяя его, на Дамзаева темной силой накатило чувство страха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.