Бари Сыч
Первый царь

Пролог. Первая зима.

Дым в кабаке стоял коромыслом. Хоть и был вечер буднего дня, а свободных мест оставалось немного. В славном Дестмане всегда хватало публики, желающей промочить горло добрым глотком, тут же высушить его веселой песней и повторить глоток. Жил город с торговли, и народец в нем гостил, рядился да гулял самый разный. Для иных и утро не помеха веселью.

– Ты чьих, парень, будешь? – спросили толмача из-за соседнего стола. – Почто смотришь так дерзко?

Ватага, пировавшая там, состояла из наемников, пришедших с доброцким купцом. Это было видно и по их одежке, и по выговору. Гуляли охраннички от души и тратили серебро широкой рукой. Выпито и съедено уже немало, но не было им еще случая похвалиться силушкой да удалью. Толмач же скромно поужинал и пил светлое пиво. И вовсе не смотрел он на гуляк дерзко, раз лишь позволил себе глянуть, когда заорали они уже совершенно сверх всякой меры. Бросил взгляд из-за плеча да скривил губы, что и не осталось незамеченным.

– Я – человек маркграфа Линдена! – ответил толмач гулякам.

– А! – провозгласил один из них. – Линденская Марка! Был я там по молодости! Пропащее местечко!

– Что так? – загомонили его товарищи.

– Сама марка – меньше Ключицкого удела, – стал делиться впечатлениями рассказчик. – А народу там живет больше, чем в княжестве Доброцком!

– Эка ты хватил!

– Ну, может, и поменьше чутка, но теснотища там жуткая, – не смутился рассказчик. – От той тесноты болезни там великие и злоба людская.

– Что ж там за граф такой? – снова загалдели гуляки. – Безрукий? Али меча нет? Почто землю не воюет?

Это было оскорбление, ибо неуважение к хозяину унижает и слуг. Но толмач решил его снести. Их – восемь, он – один, ссориться не с руки. Не для того он пробивался с самых низов, постигал языки и ходил в учениках, чтобы ему свернули шею в пьяной кабацкой драке. Видит Священный Огонь, его путь слишком тернист. Совершенно невозможно наплевать на все в двух шагах от успеха.

Толмач вспомнил, как бродяжил с девяти лет, когда всю семью сгубило моровое поветрие. Он голодал. Жил подаянием, если не удавалось ничего украсть, или воровством в те дни, когда подавали скудно, а глаз примечал добро, плохо лежащее. Его кидало по всему востоку Империи, и лишь чудом он не был повешен как вор. Уберег Огонь и от того, чтобы стать подручным у грабителей и пойти по стезе лихого люда. Конец у той дороженьки лишь один – возле виселицы.

Он поступил к толмачу, плохонькому, не из гильдии. Как бы учеником, а более того – в услужение, ибо учитель его на уроки был скуп. К ледяным демонам в пасть те годы! Они оказались столь же голодными, как и времена бродяжничества, а воровать приходилось ничуть не реже, ведь свои скудные гроши учитель поедал и пропивал в гордом одиночестве, угощая мальчишку лишь зуботычинами.

Оказался ученик сметливым и любознательным, с чуткими ушами и крепкой памятью. Сам наслушался и нахватался. Кончилось все в один прекрасный день, когда купец, нанявший вечно полупьяного толмача, заметил, что его ученик переводит куда бойчее. Негоциант нанял мальчишку. Так он стал работать сам.

Завершилось обучение, зато начались годы труда, которые привели юношу в услужение к маркграфу Линдена. Аристократ собрался в паломничество по святым местам, и мажордом искал человека, что организует проезд господина по восточным землям Империи к морю, в портовый город Дестман. Это был счастливый жребий. По спеси своей, маркграф ждать не расположен, а все именитые толмачи оказались наняты или пребывали в других краях. Если все сделать правильно, то награда будет дороже золота или серебра. Молодой человек заработает имя. Тогда его примут в гильдию, благо на вступительный взнос он уже почти скопил, не хватает репутации. А толмач с гильдейской бляхой – совсем другие сферы. Через пару-тройку лет он сам наймет охранников, способных разъяснить пьяному быдлу, кто есть кто и куда смотреть не стоит. Злоба поднималась к горлу, но толмач всеми силами душил её, уткнув взор в кружку.

– Да у парня говор-то шиклинский, – заорал рыжебородый охранник, который выглядел пьянее других. – Они привыкли кому попало служить!

Собутыльники загоготали одобрительно, застучали кулаками по уставленному кружками и тарелками столу, так ретиво, что посуда начала подскакивать, а крайняя – и вовсе рушиться на пол. Это обстоятельство подогрело веселье буйной ватаги.

Стерпеть такое оскорбление было уже решительно невозможно, как невозможно заработать имя тому, кто позволяет помыкать собою. Толмач обернулся к нахалу.

– Ты так говоришь, потому что принял меня за кого иного или оскорбить хочешь? – поинтересовался он у пьяного злым голосом.

– Ты посмотри, как загорелся, – засмеялся рыжий.

Намек на его веру взъярил огнепоклонника, взор на мир окрасился красным, а стук крови в ушах стал нестерпимым. Укол был тем больней, что семья толмача поклонялась духам леса, как заповедано исстари. Однако вера предков не помогла им, и сирота обратился к Священному Огню, ибо на том крайне настаивал учитель, побуждая как перстом, так и пестом.

– Чего еще ждать от грязных язычников! – выкрикнул он, багровея от злобы. – Дикарям неведома честь!

– Ах ты, мразь! – заорали охранники, но голоса их были довольными.

Они полезли из-за стола. Кабацкая драка – первая потеха наемника. Да и шиклинские с доброцкими – враги старые. Хоть и было народу в трактире немало, но публика очистила ту часть распивочной, где сидел толмач. Охотников связываться с пьяной и лихой компанией не нашлось, зато поглазеть на драку выпивохи завсегда рады.

Мебель в трактирах дестманских тяжела, нарочито для того, чтобы нельзя было употребить её в потасовке. Пришлось толмачу положиться на увесистую пивную кружку.

Вышибала трактирный стоял в двери, поигрывая короткой дубинкой, обшитой кожей. Он ждал момента, когда драка стихнет, или силы дерущихся ослабнут настолько, что он сможет утихомирить оставшихся на ногах славным ударом или крепким словом. Еще его задачей было следить, чтобы никто из дерущихся не сбежал, не оплатив ущерба. Урон посуде кабатчик с драчунов должен взыскать в полной мере, мебели же ничто не грозит.

Сам хозяин кабака не покинул места за стойкой и даже слова не сказал. К нему начали подходить посетители. Они оставляли на дубовой столешнице монеты и бросали по короткой фразе. Слов тех толмач не слышал, но о значении догадывался – ставки. На помощь рассчитывать не приходилось. Как и всегда, как и всю его жизнь. Каждый сам за себя, только Священный Огонь греет всех.

Толмач отбивался довольно ловко. Удалось сбить с ног двоих нападавших, но остальные загнали юношу в угол. Поняв, что эти разгоряченные выпивкой наемники могут покалечить до конца жизни, причем, конец ждать не заставит, толмач достал кинжал. Посетители загудели, в большинстве своем – неодобрительно.

– Назад, собаки! – заорал юноша скорее в испуге, чем в ярости.

Теперь надо было продержаться. Увидев кинжал, трактирные не могут не позвать стражу. Толмач лучше оплатит виру за обнажение стали, чем будет ходить с костылями и мочиться кровью.

– Дай я! – крикнул один из наемников.

Остальные сделали шаг назад. Вестимо, охочий до схватки гуляка пользовался уважением и почетом. Что это непростой охранник – видно и по одежде, довольно богатой, и по манере держаться. В нём угадывался вожак. Он приблизился к толмачу и подставился. Отступать было некуда, и шиклинец ударил противника, желая ранить, но не убить. Громила же перехватил руку с кинжалом, выкрутил по-хитрому, и путь клинка завершился в животе у толмача.

– Вот так, паря, вот так, – сказал доброцкий, отступая. – Не суйся в волки, коли зубы телячьи.

– Хозяин! – гаркнул рыжий охранник, стирая кровь с лица, разбитого ударом пивной кружки. – Пива нам! Живо!

Толмач умирал. Рана была глубока и обильно кровила. Всякий, кто видал достаточно ран, понимал – молодого человека только что убили, пусть он еще и дышит. Посетители шумели, обсуждая драку и поединок, её увенчавший. Многие уже выпивали. Сделавшие ставку на гибель толмача, потянулись к кабатчику за выигрышем. Оказалось их немного, поэтому денежки им доставались немалые. По лицу хозяина заведения нельзя было прочитать ни досады, ни довольства.

– Ты все видел? – спросил убийца у вышибалы.

– Все, – кивнул тот в ответ. – Парень сам достал нож.

По законам веселого Дестмана, если кто обнажит в городе сталь и пострадает, то сам виноват. Стража не будет спрашивать за эту смерть с охранников.

Глава первая. Зима и весна первого года.

Грасис

Грасис вознес Священному Огню краткую благодарственную молитву и приступил к ужину. Еда была проста, но обильна, а пива можно пить, сколько выдержит утроба. Однако вечер был уныл. Сидел Грасис за столом один, как и всегда. Трапезная зала полупуста, ибо Орден Огненного Щита держал в Молтати малый гарнизон, а заезжих отрядов в эту пору не случилось.

Опорные крепости Орден возводил из камня или кирпича, что было по местным меркам дивом дивным. Стоило такое строительство баснословных денег, ведь в этом краю болот и лесов не было каменоломен. Однако расходы братии окупались более чем сторицей. Цепь крепостей век за веком неуклонно ползла на восток, неся свет истинной веры дикарям и служа щитом всему подлунному миру. Шикло и прочие были бессильны против каменных стен и закованных в сталь отрядов, поэтому терпели поражение за поражением, откатываясь вглубь своих земель, но не желая принимать истинную веру. Потому в последние годы, братия полагалась более не на свет Священного Огня, а на его жар, предавая огню деревянные замки местных вождей и деревни простого люда.

За столом в центре трапезной сидела компания братьев. Там царило сдержанное веселье, но Грасис, друг Ордена, был одинок. Он мог делить с братьями дорогу и поле брани, но не стол и не почести. Трофеи, будем честны, Орден делил на братьев и друзей без оглядки, но вот получить надел или упоминание в летописях другу нечего было и надеяться. Братья, участвовавшие в малейшей стычке, перечислялись хрониками поименно, друзей же всегда обозначали как «и друзья», даже числа не указывая.

Уже четыре года миновало, как приехал Грасис на восточные рубежи Империи. Ничего хорошего в родном графстве Грасиса не ждало. Младший сын младшего брата в младшей ветви рода, который и сам-то по себе не мог похвастаться ни древностью, ни знатностью, ни богатством. Вся доля его наследства составила доброе седло да хорошего коня, доспех же был убогим. Грасис не смог пристроиться министериалом в достойный замок, никому не нужен всадник в простецкой кольчуге без громкого имени или заслуг. Вот и подался воин на восток, чтобы вступить в Орден Огненного Щита и нести свет Священного Огня язычникам, погрязшим во тьме своих заблуждений. Но первым, на кого пролился живительный свет знаний, был сам Грасис, ибо открылось ему, что мало приехать в орденские земли и выразить желание сражаться за истинную веру. Нужна протекция минимум трех братьев Ордена. Таковую можно было бы легко снискать, будь он родом из герцогства Гугенгром или графства Химения. Все братья-воины происходили из Гугенгрома, а братья-келари – из Химении. Они охотно давали протекции землякам. Для всех прочих оставалась стезя друга Ордена. И было таковых немало, но в крепости Молтать не служило ни одного из друзей Ордена, с которыми по чину водить дружбу Грасису.

Спору нет, жилось на орденских землях куда как привольно и сыто. Было, где помахать мечом. Было, куда уронить семя. Да и печи в замках Ордена топились так, что в сердце Империи не всякий граф мог себе позволить. Несмотря на мерзкий климат, холодный и сырой, обилие лесов рождало дешевизну дров. Так что и с уютом в Ордене все обстояло похвально.

Однако печально было видеть, как воины, куда скромнее по способностям и происхождению, продвигаются по службе в Ордене лишь потому, что родились в подходящей местности. Это снова и снова вызывало раздражение Грасиса.

– Сколько вам говорить, – повысил голос один из столующихся братьев. – Не слушайте вы этих пустоголовых! Не будет войны!

– Почему сразу «пустоголовых»? – возразил ему другой брат.

Грасис стал прислушиваться. Это было не в его правилах, но выпитое пиво подталкивало его любопытство.

– Потому что епископам и их землям война не нужна, – начал втолковывать первый брат. – Их мошна пухнет от торговли, а она хороша в мирное время.

– Да что нам епископы? – возразили ему. – Воевать-то нам!

– Воевать – нам, – согласился говоривший. – Но без епископских денежек много не навоюешь. Братия воинов мала числом, хоть и сильна духом. В сундуках братьев-келарей лежит немало золота, но хватит его лишь или на наем войск, или на наем кораблей, чтобы те войска доставить. Я сужу по прошлым войнам, а было так.

– Корабли нам… – начал кто-то

– Без кораблей, – оборвал его оратор. – Можно даже не затеваться. В дальний поход по узким тропам меж лесов и болот? Увольте от такой чести. Половина войска разбежится, остальные передохнут от холеры, пока дойдут до врага. Останется лишь отбивать врага в своих землях, а это разор. Война проиграна до начала.

– Жаль, я бы размялся, – вставил кто-то.

– Кто спорит? – обернулся к нему речистый брат. – Сам бы не прочь. Но епископы и купцы, которые несут им золото, трясутся над барышами, как курица над цыплятами. Я был на Совете, что разбирал грамоту маркграфа Линденского.

Тут уже Грасис совсем навострил уши. Кружка показала дно, но встать за новой он не желал, опасаясь пропустить интересную подробность. Разоткровенничавшийся брат и правда, был вхож в совет. А ведь этот гугенгромец на год старше меня и прибыл всего на два года раньше, горько подумал Грасис.

– Маркграф требовал наказать Доброце за смерть своего толмача, – продолжал тем временем оратор. – Он, видишь, собрался в паломничество и для проезда нанял человека. А его возьми да и зарежь какие-то доброцкие наемники. Маркграф немедля счел оскорбленными себя и свой род. Толмач ведь служил маркграфу, значит, был под его охраной. А оскорбление родовой чести – штука страшная.

Все глубокомысленно закачали головами и забормотали: «Да уж, родовая честь, штука такая…»

Откуда им знать о родовой чести, подумал зло Грасис. Мне и то сей зверь ведом лишь со стороны. Эти же всадники в первом колене имеют о нем самое смутное представление и судят как земледелец о мельнике. Спроси пахаря, смерда ли, холопа – без разницы, хочет ли он быть мельником. Начнет тот кряхтеть и ворчать невнятно, мол, хлопот и забот невпроворот, мол, чертовщина и связываться с ней себе дороже, но верить ему не стоит. Втайне, он думает, как шикарно бы зажил, будь он мельником. Ведь всех-то делов – следить, чтобы жернова крутились, а пахари сами потащат зерно на помол. Успевай только долю свою отделять.

Так и эти братья. Да, родовая честь воинской не ровня. Вот, к примеру, обманул воина плут и скрылся без кары. Плохо, урон чести. Но прошло пару лет, воин преломил копье на турнире, отличился в походе или, черт возьми, за пиршественным столом всех перепил. Вот и восстановлена честь, да еще и с прибытком. Родовая честь вовсе не такова. Когда десяток колен смотрит на тебя из Священного Огня и оценивает твои поступки, не забалуешь. И любой урон ложится на весь род, и помнить о том уроне будут на десятки колен вперед. А уж как тот урон компенсировать, и подумать страшно – нужен подвиг, который в легенды войдет.

Но как жилось бы, если принадлежать к именитому роду! Грасису давно бы уже быть комтуром, будь он младшим сыном младшего брата того же маркграфа Линденского.

– Какую же виру требует маркграф? – спросил, наконец, один из братьев.

– О, виру Доброце выплатить готов! – засмеялся рассказчик. – Родственникам убитого. А что до маркграфа, то он сам виноват в глазах доброцких – не уберег своего человека. А маркграф потребовал наказать Доброце монетой или мечом. Арестовать всех купцов доброцких, имущество тех купцов – изъять и передать в пользу маркграфа.

– Долю или все?

– Все, братья, все! – рассказчик упивался историей. – Тогда он не будет в претензии ни к Доброце за нападение, ни к Конфедерации за происшествие на нашей земле.

– Каков! – восхищенно крикнул кто-то.

– О, да! – подтвердил брат. – Гонору ему не занимать. Нами же было решено ответить, что Конфедерация и рада бы, да в доброцких землях сейчас впятеро купцов из земель конфедерацких. Их ведь доброцкие не помилуют.

– А мечом, это, стало быть, войной идти?

– Да, войной.

Братья понизили голоса и далее до Грасиса доносились лишь невнятные обрывки фраз. Он вздохнул и пошел за пивом. Днем он славно поупражнялся и с мечом, и с булавой, ибо, чем ещё заняться в эдакой дыре, как не оттачивать воинское умение. Вечер только начинался. Хоть и не охотник он до пива, но в нем крылось какое-никакое спасение от скуки.

Таильрен

– Сколько? – спросил Таильрен.

– Его Сиятельство нанимает тебя на год, – ответил ему собеседник.

Сидели они в корчме в дальнем углу и обсуждали дело маркграфа. Не самому же аристократу рядиться с кондотьером, поэтому договор заключал доверенный человек – скучного вида дворянин на пару лет старше Таильрена, а тому стукнуло тридцать два. Одет человек владетеля Линдена был богато, но без пышности. Если бы он не носил на поясе меча, Таильрен принял бы его за эконома, ключника или иного слугу. Для камергера одежда все ж бедновата. Там кружев да бантов было бы впятеро против нынешнего. Шрамов на лице дворянина не видно, да и по рукам не скажешь, что он мечник. Нежные ручки бездельника, изнеженные, ухоженные. Так что он и не министериал – боец, живущий в доме патрона и питающийся его милостями. Так, мелкий подручный для дел, где нужен верный глаз, а лично маркграфу заниматься невместно.

– Деньги вперед, – сразу предупредил Таильрен.

Наступил один из ключевых моментов сделки. Уже не раз в его карьере наниматели обещали долгий наем, но заплатить были готовы за месяц, а то и за каждую неделю. С такими каши не сваришь. Это сейчас ты богат и рассчитываешь на трофеи, а что будет с твоей казной через месяц?

– Да, – небрежно бросил человек маркграфа и ногой пододвинул в сторону Таильрена тяжелую суму, стоявшую возле стола.

– Мне уже нравится наш договор, – широко улыбнулся кондотьер. – Еще раз об условиях.

– Переход в земли Ордена Огненного Щита или любого епископства Дестской Конфедерации. Набег на доброцкие земли. Разграбить пару-тройку деревень. Трофеи и полон – ваши. Можно налететь на какое-либо капище и пожечь идолов. Потом – вернуться во владения Конфедерации и поступить в распоряжение старшего воинского начальника. Сроком на год от сего дня.

Таильрен не стал спрашивать о смысле и целях контракта. Он был способен сложить одно с другим, чтобы получить картинку. Весть об убийстве толмача маркграфа разнеслась уже по всей марке. Хоть и невелик камень, в вон какие круги по воде пустил. Сегодня Таильрен стал свидетелем ареста дестских купцов на рынках и постоялых дворах Линдена. Это и слепец увидит – маркграф хочет кровью смыть оскорбление и всячески толкает Конфедерацию к войне. Ударив монетой, он принуждает дестские торговые круги считаться со своим мнением. Компанию Таильрена он нанимает на вылазку, которая сделает примирение с Доброце невозможным без пролития крови. Ловкий ход, этому аристократу не откажешь в прозорливости. То, что его компания послужит искрой, взрывающей порох новой войны, Таильрена ничуть не трогало. Война была ремеслом, кормила и одевала, вывела в люди, можно сказать. При таком заработке, иной раз, умирают, но он оставался в живых, и это вошло в привычку.

– Бумагу! – потребовал кондотьер.

Линденец протянул ему две грамоты с кондоттой, одну заберет наниматель, другая останется в компании. Таильрен развернул её и стал изучать. «Подписано собственной рукой…» значилось в грамоте, а ниже стоял штамп. Капитан внутренне усмехнулся, но виду не показал. Такие штуки ему известны давно. Если дело примет оборот, неприятный нанимателю, тот откажется от контракта, заявив, что не подписывал его своей рукой. Впрочем, при плате, данной вперед, это не стоит считать важным. Аристократ желал не отказаться от оплаты услуг, а защитить свою родовую честь, в случае каких-либо дрязг, например, если солдаты распоясаются и начнут в походе по дружественному краю вести себя как в набеге на край вражий. Таильрен относился с пониманием к такой манере заключать кондотты до той поры, пока это приносило ему прибыль.

– По истечении срока?

– На твое усмотрение. Можешь поступить в Орден на службу, думаю, там мечи понадобятся.

– У нас алебарды, – с серьезным видом ответил Таильрен. – И арбалеты.

Собеседник его скривился, как от кислятины. Он дворянин и, по всему видно, считал, что алебарды и арбалеты следует запретить, дабы не дать возможности простонародью воевать с благородными на равных. На деле же, были у компании и мечи. Только не длинные изящные, как у знати, а кацбальгеры. Короткие клинки, широкие и суровые, предназначенные для резни в тесноте схваток, когда ряды тяжелой пехоты давят друг друга, и нет места для молодецкого замаха.

Кондотьер хотел было сказать, что пересчитывать деньги не будет, но решил больше не дразнить линденца. Маркграф не опустится до того, чтобы обжулить наемников, это было ясно, как день. Честь не позволит. А поручик не осмелится, ибо хозяин голову снимет.

Задумавшись о родовой чести, Таильрен решил, что ему такая точно была бы без надобности. Она хороша при дворе да на приемах. В делах же денежных от неё помех больше, чем пользы. Сколько раз уже он зарабатывал на том, что родовитым аристократам не пристало торговаться. Тот же маркграф в этом молодец, прислал вместо себя дворянчика поменьше, тому и поспорить о цене уместно. Так что торг был, и Таильрен с трудом удержал достойную цену. Недавно кончилась война Ипренской Лиги, где его компания воевала на стороне императора против мятежных графов. Графы были разбиты, а у наемников появилось серебро и свободное время. Большинство компаний сейчас кутят, по кабакам и борделям не протолкнуться. Не таков Таильрен, он отдыхает, когда с работой глухо, а по питейным заведениям пусто, по причине того, что вся буйная публика уже спустила денежки и сидит на бобах. Сейчас же его компания берет неплохую кондотту как раз потому, что остальные в непотребном виде и придут в себя недели через две.

В пустом животе заурчало. Таильрен нарочно пришел на переговоры голодным, чтобы злее торговаться. Сытое брюхо тянет к ложу – истина дедовская и верная, как удар победителя турнира. Когда сделка будет совершена, капитан позволит себе знатный ужин, но, разумеется, не в этом заведении. Здесь бокал вина стоит дороже пирушки в ином трактире. В приличном, заметим, трактире, не каком-нибудь кабаке в трущобах, где бывает лишь два вида напитка: пиво и вино, без уточнения, что за пиво и что за вино, и не упоминая, что напиток будет разведен. Такие места кондотьер давно обходил стороной.

Однако, и в трактире «Шлем на пне», где они сейчас рядились, снедь оставляет желать лучшего. Ходят сюда не поесть, а обсудить дела, поэтому все в высшей степени пристойно и благородно. Держать же кухню с вкусными блюдами и большими порциями, как видно, заведению не позволял гонор. Нет! Таильрен заслужил добрый ужин с изобилием мяса и вина. Он предпочел бы миног или трепангов, но до моря слишком далеко и местные не жалуют его дары, до которых так охоч кондотьер. Он вырос в портовом городе и, когда уехал, поклялся больше не брать в рот не ни рыбы, ни моллюсков, ни водорослей, так их наелся в детстве. Как смешно вспоминать юношеские клятвы! Сейчас, вступив во вторую половину жизни, Таильрен превыше всего ценил кухню морского народа. Способствовало этому одно важное обстоятельство – теперь ему стали доступны не только те дары моря, что подешевле, но и самые лакомые блюда. Иные соусы стоили больше, чем его семья тратила за неделю в прежние денечки.

Под бурчание чрева, капитан обдумал кондотту. Все условия были ясны, все хитрости очевидны и не грозили его компании бедами. Дело выглядело определенно недурным.

– Я берусь, – сказал Таильрен и полез за чернильницей.

Карилисса

Она бежала по бесконечно длинному прямому коридору. На стенах коптили факелы, развешанные столь густо, что их огни сливались в сплошную дорожку. Почему-то света это не добавляло. В туннеле царила удушливая мгла, из которой Кари спешила вырваться. Принцесса бежала, не чуя под собой ног, но казалось, что она совсем не движется вперед, к дверному проему, отсвечивавшему заревом пожара, в котором горела вся столица.

Неожиданно для себя она оказалась у самой двери. Кари вложила в последний рывок все силы, но путь ей преградила высокая фигура. Это был темнокожий южанин, один из тех негодяев, что грабили и жгли город. Широкоплечий татуированный дикарь с лицом, на котором играла азартная улыбка безнаказанного хищника. Добыча беззащитна, опасаться нечего, можно поиграться с дичью или взять сразу.

Он схватил её за плечо, притянул к себе и могучей оплеухой поверг на пол. Кари отчаянно закричала, не от боли – от ужаса перед тем, что её ждет.

Южанин шагнул к ней, мерзко ухмыляясь, но тут же упал на колени. Кожаная куртка на его груди вспухла горбом, изо рта хлынула кровь. Негодяй захрипел и завалился на бок. Над ним стоял брат Кари, Порнинтир. В руке он держал меч, кровь с которого текла на мрамор пола.

– Вставай! – крикнул он сестре. – Нужно бежать! Отец мертв! Войско истреблено! Всё пропало!

Она мгновенно оказалась на ногах, но в этот же момент голова брата покинула плечи, снесенная мощным ударом кого-то, невидимого Кари.

Голова подкатилась к её ногам и просипела: «Кари… беги…»

Принцесса проснулась от своего крика.

Сны мучили её уже полгода. С той самой ночи, когда Аликсерен был взят воинами халифата Югеней, и погибла вся её семья. Лишь ей удалось бежать с несколькими слугами. Кошмары снились ей почти каждую ночь, изменяясь иногда до неузнаваемости. Постоянным остается одно – чувство страха и беспомощности. Сейчас Кари уже была не уверена в деталях событий, настолько перемешались в её голове ужасы пережитого и приснившиеся кошмары.

Брат её погиб, как говорили, защищая стены цитадели Аликсерена. Во сне его и пробивали пиками, и рубили в куски, и засыпали стрелами. Вариантов было без числа. Иной раз брата казнили у неё на глазах. Тогда она видела его, простертого на плахе, и топор палача, гигантский, заслоняющий половину неба. Но в большей части снов он погибал у неё на глазах, спасая её и жертвуя собой. Так оно и случилось, если зрить в корень. Если бы последние защитники цитадели не были такими героями, беглецов нагнали бы со всей неизбежностью.

Смерть отца, императора Викрентира, ей не приснилась ни разу. Той ночью он умирал от раны, полученной в битве накануне, когда орды варваров разбили войско Южной Империи. Порнинтир приставил к нему верного человека, чтобы тот заколол своего повелителя, едва цитадель падет, и во дворец ворвутся дикари. Попадать к ним в руки живьем не следовало даже умирающему императору. Позаботиться же о теле, как это подобает, не было никакой возможности.

Матушка её оказалась счастливее. Она умерла от чумы два года назад, так и не познав горечи крушения Империи, не вкусив отчаяния бегства в никуда. Кари не успела снять траура по ней, а теперь носит траур по всей Империи, рухнувшей столь внезапно.

Развязка противостояния с Югенеем оказалась стремительной. Армия южан, неожиданно очутилась в окрестностях столицы, разбила войско отца, но не стала пировать на поле победы, как поступали все настоящие воины, а спешным маршем достигло Аликсерена. Город, блистающий шпилями и куполами, тонущий в жасминовых садах и упивающийся звоном фонтанов, поразило страхом. Пришельцы с дальнего юга вызывали мистический ужас своей жестокостью и непонятностью. Там, где цивилизованное войско устроило бы переговоры, потребовало бы капитуляции, а то и вовсе – ограничилось бы контрибуцией, южане поступили иначе. Они в первый же день полезли на решительный штурм. Город даже не успел созвать ополчение кварталов. Воины Югеней лезли на стены с остервенением, внушающим оторопь. Разбить ворота, великолепные железные ворота, равных которым не имелось во всем мире, дикари не могли. Осадных башен строить не стали. У них были только лестницы, множество лестниц. Стены кишели штурмующими, как муравьями. Укрепления омылись кровью южан, однако, пали так скоро, что в городе даже не успела вспыхнуть паника. Тогда-то к Кари и примчался гонец от брата.

Времени на сборы не было. Принцесса бежала, как лиса через отнорок. В сегодняшнем сне не было правды. Потайной выход извилист и не имеет ни факелов, ни светильников, зато изобилует поворотами, спусками и подъемами. Он проложен столь хитро, что догадаться, где окажется выход просто невозможно, тем более что он не один. Не было и схватки у двери, расположенной далеко за пределами стен. К тому же, бежала она отнюдь не в одиночестве.

Свита её оказалась невелика. С ней была Гидмина, её конфидентка, да трое телохранителей во главе с Кирвеном, их старшиной. Еще в свиту угодили два лакея, один из которых, Ценин, оказался очень полезен. Кари никогда не обращала на прислугу особого внимания, сейчас же выяснилось, что среди них есть весьма и весьма толковые ребята. Ценин же проявил себя сущим пройдохой, что было им на руку. Он взялся провести их небольшой отряд в рыбацкую деревушку и договориться о бегстве морем. Бежать им было некуда, нашествие южан захлестнуло всю Империю. Все замки – в осаде, большинство дорог – перехвачены, по морю сновали галеры врага.

Оставалась единственная надежда – бегство в Северную Империю. Там можно будет предстать перед императором Линвентром и просить его о помощи. Цену тот назовет большую, тут не было никаких сомнений. Потребуются обширные уступки, как территории, так и различных торговых привилегий. Однако, следует вернуть владения отца, хотя бы частично, и корону предков. Кари была полна решимости идти для этого до конца. Она поклялась страшно отомстить врагам. Из всего их могучего и славного рода осталась она одна, если не считать двоюродных братьев отца, которые обладали весьма смутными правами на престол и крайне скудными силами. Рассчитывать на них было глупо, даже опасно. Кари, несмотря на свои юные лета, стала свидетельницей множества интриг. Она понимала, что иногда дальние родственники могут оказаться опаснее близких врагов.

Кари высвободилась от плаща, в который куталась, и приподнялась на локте. Костер, разведенный в ямке, выкопанной посреди их лагеря, давно потух, но возле него сидел один из телохранителей. Он смотрел на Кари. Встретившись с ней взглядом, учтиво склонил голову.

– Все спокойно, госпожа, – произнес он громким шепотом. – Рядом никого постороннего.

Она кивнула в ответ и вернулась на свое ложе. Её крики могут выдать их, тем более, что в ночном воздухе они разносятся далеко. Как с этим быть, Кари не знала. Она была лишь уверена, что сегодня не сможет больше уснуть, а значит и воплей во сне этой ночью не будет.

Она лежала на спине, смотрела в звездное небо и размышляла. Кари не могла понять, как так вышло, что их Империя, стройная, красивая и справедливая, была обрушена всего за год. Орды жестоких неотесанных дикарей, незнающих ни порядка, ни наук заполонили всю страну, взяли на щит города. Они не стали вступать в переговоры, не принимали откупа, лишь шли вперед, оставляя за собой пепелища и плач немногих выживших.

Кари почувствовала, что к горлу подступили слезы. Не находя в себе сил сдержать их, она закусила кулачок. Принцесса не допустит, чтобы вопли ужаса в их лагере сменились плачем.

Мамута

Степь и небо смотрели друг на друга. Куда ни кинь взгляд – везде лишь молодые травы и небесная голубизна.

По степи двигался небольшой конный отряд, споро, но без поспешности. Во главе колонны всадников ехали двое, юноша и мужчина, шагнувший в старость. Были то отец и сын. Пармута, патриарх небольшого, но крепкого рода, и Мамута, его наследник и старший из ныне живущих сыновей.

Размеренное путешествие по мирной степи убаюкивало. Солнце уже начало греть землю для наступающего лета и добавляло утру мира и покоя.

Старый Пармута, впрочем, не был беспечен. В этом году он разменял пятый десяток и, уж если чему у жизни научился, то осмотрительности. Поэтому, хоть и насчитывал отряд всего полсотни наездников, но маячили в отдалении разъезды. И спереди, и по бокам.

Имея зримое свидетельство мира в степи, старый курбек беседовал с сыном, делясь своими наблюдениями. Он любил подкидывать Мамуте пищу для размышлений, выводы же юноша делал сам, лишь сверяя их с родителем.

– Отец, – обратился Мамута. – Но как же так вышло, что Великий Улус распался? Я слышал сказания, но не понял, зачем миниды устроили войну. Ведь лучше вместе есть конину, чем голодать по отдельности.

– Эх, Мамута, – ответил ему Пармута. – Каждый потомок великого Мина думал, что он станет хаканом и курбеки будут есть конину в его тени. Множество детей – не всегда благо.

Мамута понятливо кивнул. У отца было семь сыновей, а осталось трое. Когда Пармута отправится к Отцу-Небу, пусть это случится нескоро, им предстоит поделить маленький улус. У Мина, Великого Завоевателя и владыки Большой Степи, было двадцать два сына. Семерых из них Мин пережил. Оставшиеся принялись за дележ наследства. В начавшейся войне погибли все, кроме четверых из них, они и дали начало роду минидов, прямых потомков славного Мина. Три из них получили значительные улусы и стали править независимо от братьев. Четвертый же ушел на север и кочевал там, в землях бедных травами, людьми и торговлей.

Восемь поколений жил Великий Улус почти как при Мине, пока в Рассветном Улусе не вспыхнула усобица. Миниды, умножась числом без меры, стали делить власть в улусе. Полуденный Улус пошел войной на Рассветный, стал отхватывать земли и города. В той распре и возвысился Грозный Уром. Он был вовсе не из курбеков, а происходил из народца, жившего на землях Рассветного улуса до покорения их Мином. В молодости разбойничал и жил с грабежа. Но во время войны, его шайку нанимали претенденты на хаканский престол, платя щедро. Хозяева гибли один за другим, а Уром лишь увеличивал свой отряд, нанимая на вырученные деньги всё новых головорезов. Прошли годы, и оказалось, что его шайка – самая сильная армия в Рассветном Улусе. Тогда Уром сверг очередного ничтожного повелителя и перебил большинство его родственников. Он не стал объявлять себя хаканом, а принял титул султана, как правители до вторжения Мина. С тех пор он держал власть в Рассветном Султанате, так стали называть Рассветный Улус, потому что верное старое название того края стерлось из людской памяти и не звучало в сердцах. Грозный Уром беспрестанно воевал с Полуденным Улусом, смог вернуть захваченные земли и постепенно отбирал новые. Хакан юга слыл человеком твердым, но владения его обильны ремеслом и торговлей, да бедны добрыми пастбищами. Мало коней, мало всадников в южном народе. Оттого и воинская сила уступает армии Урома, а Отец-Небо любит топот больших орд, потому и дарует победу малым отрядам столь редко.

Закатный же Улус, родина Мамуты, жил в те годы мирно, но покоя не было. Правящие хаканы не отличались прозорливостью. Они бросились в омут праздности, уделяли больше времени охотам и пирам, наложницам и турнирам, чем ведению хозяйства, заботам о войске и войнам. От бесполезной жизни они стали впадать в ничтожество. Менялись хаканы с удивительной быстротой. Год назад владыка степи умер от неясной хвори. За два года до того его предшественник был убит на охоте. Пять лет назад – погиб от кинжала убийцы. А что было ранее, Мамута уже не помнил. Ему исполнилось всего шестнадцать, и он начал прислушиваться к серьезным разговорам старших лишь пять лет назад.

Сейчас они ехали с отцом в Минидпарат, столицу Закатного Улуса, на праздник Высоких Трав. По заветам Мина хакан должен все лето жить в кочующей ставке, но в этом его завет был отброшен уже внуком Великого Завоевателя и Потрясателя Неба. Все меньше старинных установлений имели силу, о чем не раз с горечью говорил Пармута сыновьям. Традиция праздника Высоких Трав соблюдалась, как и большинство старых торжеств, это дело хаканы любили. Правда, нынешние пиры стали не похожи на дедовские. Вино вместо кумыса, много еды и мало схваток. Больше музыки и меньше скачек.

– Я уже стар, Мамута, – повторил Пармута мысль, которую не раз высказывал за последний год. – Ты мой старший сын, учись и примечай. Грядут бурные времена.

– Почему, отец? Думаешь, будет как с Рассветным Улусом?

– Полбеды, если так. Ширятся хвори, Грозный Уром становится все более грозен, а ведь есть еще Степь Изначальная. Лишь Отец-Небо знает, что творится там и не придется ли нам вновь искать новую родину.

Молодой степняк кивал на слова отца. Из четырех погибших братьев, троих унесли хвори, лишь один погиб в стычке в степи с угонщиками скота. Уром и впрямь шел стопами Мина и блеск его уже полыхал по всей Степи. И Степь Изначальная была краем, неведомым людям. Может, в Рассветном Султанате и знали, что творится за Голодной Степью, очертившей крайнюю восточную границу земли людей, но молчали про то. Мин вывел курбеков из Изначальной Степи, спасая его от нашествия неведомых чужаков, хлынувших широким потоком. Народная молва сохранила о них самые противоречивые сведения. Одни говорили, что пришельцы обладали песьими головами, другие – будто были они во всем подобны людям, но исполинского роста, потому не использовали коней, зато бегали резвей любого жеребца. Кто-то даже говорил, что чужаков не брала ни железо, ни бронза, а лишь оружие из кости, заговоренное особым тайным образом. Пришельцы не знали верных языков и людских законов, поэтому с ними было нельзя договориться. Не получилось одолеть и воинской силой. Пришлось отходить через Голодную Степь, и в этом походе многие отправились к Отцу-Небу замолвить слово за степной народ. Вырвавшись из объятий смерти в Большую Степь, курбеки столкнулись с жившими там людьми и в жестокой борьбе смогли отвоевать себе место под Небом, и было оно первым. Видать по всему, прислушался Отец-Небо к гонцам, послал удачи.

Мамута поразмышлял о трудностях дальних походов, представил, как это выглядит и что куда грузить, случись внезапно переселяться.

– Отец, не лучше ли в тревожные годы продать часть стада? – подал он голос, когда закончил обдумывать бегство рода.

– Зачем? – подначил его Пармута.

– Серебро занимает меньше места, его легче и быстрее везти, чем гнать стада. Скот может пасть от бескормицы или жажды. Поднятая большим стадом пыль может указать врагам или грабителям, где нас искать. В лихие времена лучше поберечься, ты сам говорил.

– А есть мы будем серебро? – улыбнулся отец.

Когда степняк окружен семьей, можно не скрывать эмоций за каменной маской невозмутимости.

– А если купить зерна? – ответил вопросом Мамута, подумав немного, лошади успели сделать не больше десятка шагов. Тут же пояснил: – Хранится долго, весит мало.

– Питаться одним зерном? – переспросил отец. – Как городские бедняки?

Мамута фыркнул. Это упражнение для ума настолько увлекло, что он не заметил, как довольно щурится старый кочевник. Повод был. Наследник рос сообразительным, решительным, настоящим степняком. На такого не страшно оставить род, когда придет пора. А что горяч, по молодости сам был такой, если не хуже. Образумится.

– Зачем одним зерном? – воскликнул Мамута. – Скотину всю продавать все равно нельзя! Мясо и молоко будут. А если случится голодать, как Тогда – мешки с зерном выручат.

– Почему же народ шел через Голодную Степь без запасов?

– Враг пришел внезапно, – пожал плечами Мамута. – Это каждый знает. Как тут запастись?

– Предки проявили беспечность? – вопросил Пармута, вмиг делая лицо каменным, как на чужих людях.

Это должно было напомнить наследнику о приличиях.

– Предки – мудры и добронравны, – горячо ответил тот, как видно даже не заметив отцовского преображения. – Они столкнулись с Неведомым Врагом. Как можно быть готовым к такому?

– Да, – задумчиво протянул патриарх рода. – А мы знаем, что такое бывает.

– Да, – вторил ему Мамута.

Оба замолчали. Думали они почти об одном, хоть и по разным причинам.

Старый курбек рассуждал, что его чутье который год подряд говорит о приближающейся беде, и он устал её ждать. Воистину понял он правоту утверждавших, будто ожидание лиха, хуже самой беды. Пармута далеко немолод, годы начали отнимать силы. Простит его Отец-Небо, но уж лучше горю случиться в ближайшее время, пока он не превратился в развалину.

Мамута же думал, что враги и опасность несут в себе зерна славы для того, кто выйдет победителем. Недаром же, великий Мин прошел через горнило войны с Неведомым Врагом и испытания Голодного Похода, когда пали одиннадцать из каждых дюжины коней, выступивших в поход. Люди шли пешком, сами тянули повозки, сберегая силы оставшихся лошадей. Питались тухлятиной и падалью, пили по пиале воды в день. Однако дошедшие покрыли себя вечной славой, восхитившей самого Отца-Небо так, что держава Мина раскинулась до самых западных лесов, обитатели которых платили хакану богатую дань. Столкнувшимся с великими трудностями, открывается и путь к великим подвигам.

Тревожны были дорожные раздумья молодого степняка. Но во мраке грядущего виделись ему зарницы предстоящих свершений, манила слава, потому ждал он испытаний не со страхом, скорее с жадностью.

Олара

Олара пробиралась извилистым коридором. В левой руке она держала лампу, в правой – клетку с мелкой певчей птичкой.

Этой хитрости она научилась у одного старого вора за тысячи верст отсюда. Старые могильники таят множество угроз. Это и смертоносные ловушки, и мстительные духи, но опаснее всего – яды, разлитые в воздухе. Их не заметить глазом, не отогнать оберегом. Остается лишь взять птичку помельче, понежнее, и следить за ней. Пока живет пичужка – можно дышать без страха. Сдохла птичка – беги на свежий воздух, уноси ноги, пока можешь. Нелегко было довезти пичужку в самую глубь пустыни, но иначе никак. Олара одна, никто не поможет ей, случись беда.

Она решила положиться на себя. Это показалось ей надежнее, чем ждать ножа от случайного напарника. Олара никого не знала в этой стороне до такой степени, чтобы повернуться спиной в двух шагах от добычи.

Она и так изрядно рискует. Ведь пришлось расспрашивать и вызнавать по всем окрестным городам, чтобы понять, где искать эту гробницу. Женщина, едущая в пустыню подозрительна, но два-три человека, подозрительны втройне. Такой маленький отряд сразу наведет на верную мысль о поиске древних сокровищ. А одинокая женщина, скорее всего, будет принята за колдунью или жрицу тайного культа, едущую справить ритуал, ибо какую добычу она сможет увезти?

Селяне пошепчутся, посудачат, будут настороже, но увязаться следом и в голову не придет. Кому охота рискнуть своим посмертием? Среди ритуалов, вестимо, есть и такие, что призывают демонов, а те не прочь полакомиться душой. Жрицу исчадия зла или не тронут, или наоборот – давно уже пожрали её душу. Подглядывать за такими делишками – то же самое, что накрыть им обеденный стол со своей душой в качестве главного угощения. Схарчат в миг.

Зато ночные работники одинаковы во всех краях. Стоит им почуять запах добычи, сразу становятся прилипчивее банного листа. Вполне может статься, что снаружи её будет ждать ватага лихих людей с известной целью. Местные захоронения таят в себе немало добра, да вот незадача – где искать, никто толком не знает. Все уже обшарено и нетронутыми остались лишь самые потаенные могильники. Они же должны быть и самыми богатыми. Еще одной трудностью были проклятия. Тронуть мертвецкое добро означало навлечь на себя гнев предков. А пращуров здесь уважали крепко и неудовольствие их считали смертельно опасным. Зато ограбить мародера было самым правильным. Особенно, если ещё его и убить. Так и выказываешь почтение предкам, карая грабителя, и деды не будут злиться за добро, найденное при нем, ведь бой очистит добычу. В этих краях признавали верным закон "С бою взято – значит свято". Тем не менее, с этим риском придется мириться.

Олара перешагнула ссохшийся труп. Грабитель могил годы и годы назад разрядил собой одну из ловушек. Из стены торчал клинок. На уровне живота. Как видно, когда-то он вылетел под действием пружины и поразил незадачливого вора. Привела же в действие ловушку, скорее всего, тайная панель на полу или ниточка, натянутая над полом.

Олара уже пару раз замечала такие нити, случалось видеть и пазы в стенах, потолке, полу. Из некоторых должны были вылетать клинки, камни, стрелы, другие же сделаны для виду, отвлечь незваного гостя от настоящей опасности. Но Мать Сыра-Земля пока хранила её.

Следующий труп был без одной ноги. Кости той ноги валялись далеко впереди, отрубленные капканом пониже колена. Олара представила себе, каково это оказаться с такой раной во многих десятках верст от человеческого жилья. Раненый вор успел перетянуть культю, был он опытным. Видимо, он даже пытался вернуться ползком, но то ли сразу отчаялся, то ли потерял чувства от боли. Страшная судьба.

И вот, коридор привел её к небольшому залу, из которого вели три двери. Оставалось выбрать нужную. Хвала предкам за то, что это пустыня и за неверными дверьми не может быть хитрого канала, по которому стремительно хлынет вода, затопляя все подземелье. Оставалось опасаться песчаной ловушки, но у песка совсем не та скорость.

Олара задумалась. Двери были одинаковы, как братья-близнецы. Напрашивалось, что усыпальница царя будет в центре, любой бы грабитель могил, не задумываясь, дернул бы среднюю дверь. Всякий западный человек, попытался бы открыть правую, потому что за ней – правда, а за левой – кривда. Как бы поступил житель востока? Он стал бы вскрывать левую, сердечную.

Олара подошла к левой двери, внимательно осмотрела её и не обнаружила никакого подвоха. Запоров также видно не было. Она привязала к ручке длинную веревку, отошла до самого поворота и поставила клетку на пол. Такая помеха в беге наперегонки со смертью ни к чему. Потянула веревку, дверь не открывалась. Олара потянула сильнее, ещё сильнее. Наконец дверь с громким скрипом подалась, так неожиданно, что Олара на миг потеряла равновесие. Не произошло ничего страшного. Олара подождала, считая про себя. Терпения хватило сосчитать до двухсот. Все ещё ничего.

Тогда она решила, что двум смертям не бывать, зато одной не миновать. Она медленно приблизилась к двери, прислушиваясь и принюхиваясь. Клетку с птичкой она не забыла. Пичужка чувствовала себя не хуже, чем на поверхности. Посторонних запахов не было. Олара вздохнула и вошла в камеру.

Её взору предстала усыпальница богатого человека. Она прошлась кругом, внимательно огляделась, но не обнаружила никакой опасности. Тогда она подошла к саркофагу. На крышке был выбит узнаваемый профиль Гим-Гариада, великого царя древности, мудреца и ученого мужа на троне, основателя Царства Людей.

По всей усыпальнице стояло различное добро: утварь большая и малая, керамическая и из металла, лежали украшения, оружие, какие-то кули. С припасами для загробной жизни? Странен был обряд и смешон. Человек приходит в мир нагим, так же и должен уйти. Зачем погребать вместе с ним кучу барахла? На что ему оружие? Мать Сыра-Земля растворит человека в себе и вернет его в новой жизни.

Так или иначе, был сей обряд Оларе крайне полезен – здесь находился предмет её поисков, на которые ушло больше года. Вместе с царем-мудрецом была похоронена и древняя хроника. Олара обшаривала все уголки погребальной камеры в поисках свитка, начала уже отчаиваться и склоняться к мысли, что летопись положили в сам саркофаг. Если это так, дело осложняется десятикратно. Крышка массивна, страшно даже представить её вес. Подобрав рычаг, можно было надеяться сдвинуть крышку в сторону, но трудиться пришлось бы не один день, выигрывая битву с саркофагом по вершку.

Однако удача оказалась на стороне Олары. В одном из ларей обнаружились свитки. Она не знала, который из них хроника, поэтому пришлось взять все. Её дорожный мешок оказался набит почти до отказа.

Сделав главное дело, Олара задумалась о золоте. Грабить мертвых было скверной приметой по вере местного народца. Она же знала другую примету, куда верней и куда дурней – остаться в чужом краю без денег. Так что царю-мудрецу придется поделиться. И пусть у него хватит мудрости принять такую судьбу.

Олара задумалась, что брать. Драгоценные чаши, ожерелья, каменья были дорогими, но слишком уж приметными. Она ограничилась парой связок старинных монет. Они имели отверстие в середке, через которое соединялись, да не прутиком, как поступала с медяками местная беднота. В царскую усыпальницу уложили золотые монеты, скрепленные серебряными цепочками тонкой работы.

Возможно, старинные деньги вызовут подозрения и вопросы, но лучше так, чем пытаться продавать драгоценности, крупные рубины или алмазы, лежащие тут же. Брать камни Олара не захотела. Мало ли кто обыщет её мешок. Та же городская стража жилы из неё вытянет, чтобы узнать источник такого богатства. Монеты же не будут смотреться чрезмерно.

Будь она не одна, наступил бы самый острый момент. Компаньоны начали бы примеряться, как бы уменьшить число долей, на которые будет делиться добыча. Как это бывает, Олара видела лишь однажды, но запомнила навсегда. Их было четверо, считая Олару и старого Тугага, того самого вора, что научил её приёму с птичкой. Двое их сотоварищей решили не делиться со стариком и девицей, да не рассчитали сил и сами померли. Можно поспорить, что удайся им убить Тугага и Олару, следующей мыслью стало бы, что два дольщика тоже слишком много и проще всего делить на одного. Впрочем, пайщикам не довелось выяснить, кому из них улыбнется удача. Оба приняли смерть от руки старого Тугага, старость которого значила больше опыт, чем немощь. Будь ссора между ним и Оларой, женщина не поставила бы на свою жизнь и половинки сухаря против всего Закатного Улуса.

Тогда её спасло лишь то, что Тугага верно прочел её характер и устремления. Ей были нужны свитки. На золото в погребальной камере она смотрела, как на пустое место. Так что все богатства захоронения достались старому вору. На прощание старик дал её несколько советов по своему нелегкому ремеслу.

– Ты, дева добрая, – сказал вор. – Если надумаешь новое дело в наших краях, вспомни о старом Тугага. А уж я помогу по совести.

Сейчас Олара не отказалась бы от такого подельника, да остались те края далеко на западе.

Закинув мешок за плечи, Олара взяла клетку и двинулась на выход. Предстояло тащить эту пичугу до ближайшего оазиса, где её можно будет выпустить. Сделать это в пустыне – все равно, что свернуть шею, пропадет птичка. Бросить клетку внутри гробницы, Олара не смогла. Оставить живое дыхание умирать в одиночестве посреди песка и камня, было выше её сил.

Гарвин

Прибыв в Минидпарат, Борвин, великий князь Лубравский, поспешил на прием к хакану. Окружала его свита, в которую входил и наследник Гарвин.

Княжич по малолетству посещал Минидпарат впервые, и все ему было в диковинку. Город возведен из камня. Да и откуда взять строевой лес в степи? Вокруг не имелось стен. Да и зачем укрепления в державе, не знающей усобиц? Улицы оказались прямы и широки. Это удивило сильней всего, и Гарвин решил по возвращению в Лубраву расспросить хрониста, как самого грамотного. Он мог знать, почему так вышло, что лубравские улочки узки и кривы, а минидпаратские прямые и широкие.

Прием у хакана тоже впечатлил юношу. Роскошно одетые стражники, тьма важных придворных и иноземных гостей. Он впервые увидел людей с черной кожей и чужеземцев желтого цвета. Во дворце пели диковинные птицы и были устроены особые чаши, в которые пускали струи воды, это называлось фонтаном.

Хакан тоже поразил княжича, но не в хорошем смысле. Тот оказался тучным мужчиной с нечистой кожей и мутными глазами. Не таким Гарвин представлял себе владыку обширного края.

Они с отцом прошли меж двух очищающих огней. Хоть и поклонялись степняки небу, но мысль западных народов об очищении пламенем, которого боятся духи, им понравилась и прижилась. Поэтому всякий, идущий к хакану должен был очиститься.

Приближаться к владыке пришлось на коленях, как заведено у курбеков для всех вассалов.

– О, великий хакан! – почтительно обратился к повелителю Борвин. – Страшное несчастье постигло всю землю Любскую!

Хакан шевельнул пальцами, показывая, что слушает и велит говорить.

– Боги помутили разум жителей! – продолжил князь, не поднимая глаз выше живота хакана. – В городках малых побили твоих мытарей. Насмерть побили.

Гарвин, пользуясь тем, что все внимание приковано к его отцу, нет-нет, да и бросал взгляд на владыку Закатного Улуса. На того новость об убийстве сборщиков выхода впечатления не произвела, а вот беклярбек Миду, правая рука хакана во всех делах денежных и военных, недобро сверкнул глазами.

– Не наказывай своих неразумных данников гневом своим, великий хакан! – просил Борвин. – Просим мы тебя о милости. Дозволь мне самому покарать виновных! Дозволь мне самому собирать выход для тебя и доставлять в Минидпарат! Да не потревожат тебя столь мелкие заботы! От нас же прими эти скромные дары в знак нашего уважения к твоей мудрости!

При этих словах Гарвин открыл ларец, что держал в руках и извлек из него диковину – железного соловья в клетке. Он поставил игрушку на пол и нажал на шпенёк, торчащий сбоку. Птичка, изделие мастеров из далекого Гугенгрома, принялся щебетать. Глаз княжич поднять не мог, поэтому от него укрылась реакция хакана, но придворные зашептались одобрительно. Стоил соловей немилосердно, но здесь нужен был особенный подарок. Поразить владыку Закатного Улуса оружием, утварью или тем более конями они бы не смогли.

– О, великий хакан! – подал голос беклярбек. – Позволь мне спросить об этом деле!

Видимо, повелитель дал знак, потому что Миду продолжил.

– В каких землях побили мытарей?

– В княжествах Друбинском и Доброцком, великий беклярбек, – ответил князь с готовностью.

В Великом княжестве Лубравском мытари делали свое дело ладно. В Великом княжестве Ярицком, самом близком к Улусу – тоже. Ярице был смирен и послушен, потому что лежал первым на пути курбеков в земли любские, хоть в Великое княжество Друбинское будет путь, хоть в Лубравское. А в Доброцкое княжество курбеки не ходоки. Идти пришлось бы далеко в леса и в болота, где летом слякотно, а зимой голодно. И нет простора степной коннице.

Вот на эти два обстоятельства, порядок в Лубраве и труднодоступность неспокойного Доброце, и уповал князь, когда просил дать ему обязанность собирать выход с Любских земель. Да к тому же, на северных и восточных границах Улуса неспокойно. Не с руки хакану отправлять войска и силой приводить к покорности любские княжества. Как только получил Борвин весть об избиении мытарей, тут же поехал в Минидпарат, чтобы первым рассказать хакану и успеть предложить себя, как сборщика выхода. При отце Борвина случалось уже побоище мытарям курбекским. Прислал тогда хакан отряд немалый, чтобы в ум привести ослушников. Разор от того похода был великий, повинные городки так и вовсе вырезали до последнего человека, и Ярице опять пожгли, хоть там мытарей пальцем не трогали. Раны с тех пор затянулись, и люд снова бунтовать потянуло. И ведь велик тот выход, по чести говоря, ибо двадцатая доля со всего отправляется в Улус. В неурожайный год это может и к голоду привести.

Бросив в очередной раз осторожный взгляд на хакана, Гарвин подивился – владыка глядел на своего беклярбека, будто спрашивая мнения. Но не как смотрел Борвин на своих воевод, скорее так бояре искали ответа в лице князя, когда предлагали сомнительный план.

Полно, подумал Гарвин, немедля опуская глаза. Да кто же правит Улусом, хакан или беклярбек его?

– Да будет так, – молвил, наконец, человек на троне. – Да будешь ты, князь, головой отвечать за сбор податей с земли любской. Если не осилишь, не обессудь.

Князь с наследником стали отбивать поклоны и отползать, как было принято в Улусе, пятясь.

Пир, который хакан дал гостям, поразил Гарвина не меньше приема. Здесь никто не пил пива или меда, зато вино лилось рекой. Кушанья подавали на серебряной и золотой посуде, напитки – в роскошных кубках, столы были застланы богато вышитыми скатертями, а полы – мягчайшими коврами. Но главным потрясением стали женщины. Множество танцовщиц услаждали взор пирующих. Одеты они были весьма скудно, но у каждой низ лица был закрыт платком. По обычаям степняков женскую улыбку могли видеть лишь отец, муж, сын или брат. Женщины любичей были красивы, но местные танцовщицы поражали не только обилием нагого тела, но и грацией и пластикой, совершенно непривычными молодому княжичу.

Когда в очередной раз пили за здоровье хакана, Гарвин обратил внимание, что его сосед слева, молодой степняк, лишь пригубил вино в то время, как остальные осушили кубки до дна. Заинтересовавший, любич стал присматриваться к соседу и отметил, что тот почти совсем не пьет вина. Выпитое побуждало Гарвина к общению, поэтому он не смог долго сдерживать свое любопытство.

– Уважаемый! – обратился он к соседу на своем вполне сносном курбекском. – Позволишь ли ты узнать, почему ты не пьешь вина? Оно превосходно!

– Я потому не пью вина, уважаемый, – ответил холодно тот. – Что оно дурманит разум и уязвляет ум человека.

– Что же, – шутливо проговорил Гарвин. – Думаю, сегодня мой ум справится с понесенным уроном!

– Первый же глоток вина – это шаг в неизвестность, – возразил ему юноша.

– И ты уже шагнул, – отметил княжич.

– Я в гостях, – мрачно отозвался курбек. – Не мог же я нарушить обычаи этого дома.

– Ты очень рассудителен! – восхитился Гарвин, который к тому времени уже изрядно захмелел от отсутствия привычки пить много вина. – Даже жаль, что я не могу выпить с тобой! Зато я могу выпить за тебя! Я Гарвин, сын Борвина, пью за тебя, уважаемый сын своего отца!

Он выпил и почувствовал, что настолько пьяным ему в своей жизни быть не доводилось. Его даже не смутила та легкость, с которой он назвал собеседнику свое имя. Конечно, давно уже миновали времена, когда предки Гарвина не сообщали своего настоящего имени никому кроме родни и вообще старались не разговаривать с чужаками, чтобы не потерять часть души. Однако вот так вот представляться первому встречному, было не принято до сих пор.

– Меня зовут Мамута, сын Пармуты, – ответил курбек потеплевшим голосом.

Знание Гарвином обычаев степного народа растопило ледяной панцирь соседа. В тот вечер житель лесов и кочевник разговаривали как друзья. Молодые люди хвастались походами и стычками, в которых участвовали, рассказывали байки родных земель и понимали, что не так уж сильно различие меж ними.

Глава вторая. Весна первого года.

Таильрен

Компания Таильрена бодро шагала к границе Букского епископства. Они возвращались из набега на доброцкие земли, пока что – из удачного.

Капитан привел компанию в этот край, когда снег уже сошел, но вечно пасмурное небо и промозглые ветра внушали мысли о том, что отсюда надо убраться до холодов.

Путь наемников лежал по заснеженным землям Северной Империи, где зима была сурова, если сравнивать с родиной Таильрена, благословенной Зомецией, расположенной на берегу ласкового моря, недаром прозванного Бархатным. Там снег видели лишь на недальних горах, а лед продавался за неплохие деньги даже зимой. На севере Империи такое вспоминалось с грустной улыбкой. Особенно в восточных краях. Здесь и весной Таильрен чувствовал себя хуже, чем в срединных землях зимой. Была в том вина сырости да злых ветров, дующих с близкого Белого моря, отнюдь не напоминавшее Бархатное.

Не стал Таильрен грабить деревень или осквернять капищ, тем более, что деревни в этом краю были на три-четыре двора, редко на пять. Где находятся местные святыни Таильрен не знал, а искать не стал. Так можно было растерять время, добычи не взять, зато попасть под удар какого-нибудь местного барона. Перед вылазкой он составил план, тогда его и посетила мысль не рыскать по лесам в поисках добычи, а подступить к ближайшему крупному селу. Идти пришлось долго, три ночи. Ему люди верили, поэтому он убедил свою компанию сделать марш по темноте, благо, что ночи стояли лунные. Плоды эта хитрость дала сладкие – когда отряд вышел к селу, для местных это стало неожиданностью. Боя не было. Так, облава. Что могли противопоставить селяне без малого двум сотням опытных солдат, оружных и доспешных? С десяток схваток, больше похожих на убийства. Остальных неразбежавшихся отловили, связали всех молодых и здоровых, а теперь гнали в полон. Орденские и епископские щедро платили за рабов. Многие капитаны, которых знал Таильрен, приказали бы перебить оставшихся, но он был не таков, зряшного душегубства не любил. Старых и малых, больных и слабых он просто оставил, даже развязав ведьму, чтобы она позаботилась об остальных. Смысла таиться не было, все равно из деревни ускользнуло достаточно жителей, которые принесут весть о набеге местным лордам. Вот подпалить село Таильрен не погнушался. Договор есть договор. Надо зажечь войну, хоть в кондотте и нет таких слов. Капитан понимал, что участь большинства оставшихся селян будет незавидна, но свой шанс на выживание они получили.

Шли пешком, как было заведено в их компании, да и в некоторых иных. Уставы большинства наемных отрядов дозволяли марши верхом, но старый капитан, от которого Таильрен в свое время принял компанию, рассудил иначе. Он был приверженцем суровых взглядов и держался старинного устава. А предки дело знали.

Если посадить солдата на коня, то он, спору нет, устанет меньше и пройдет за день больше. Одна беда – случись неожиданное нападение, можно даже не пытаться организовать бой. Кто-то кинется на врага в жажде добычи, кто-то рванет подальше в предчувствии поражения. Исход боя может быть разным, неизменным будет одно – капитан не повлияет на него никак. Хорошо, почти никак.

Если же пехоту в походной колонне атакует неприятель, то дело обернется совсем иначе. На своих двоих сбежать шансов меньше, броситься грабить – сложнее. Большинство наемников примет бой и ими можно будет командовать. Появятся варианты.

Битвы и походы научили Таильрена главному. В бою чаще побеждает не тот, что яростнее рубит, точнее стреляет или ловчее скачет. Часто удача воинская оказывается на стороне тех, кто лучше управляет своими людьми. Заветы предков в данном случае позволяли добиться нужного, потому почтение к ним было искренним, когда кондотьер отстаивал старинную правду маршей на сходках компании.

Верхом ехали лишь сам капитан и его лейтенант Пирко, храбрый малый, не чуждый осмотрительности и благоразумия. Именно за эти качества, паче того – за их слияние, Таильрен и выдвинул Пирко в начало отряда. Храбрых много, осторожных тоже, а вот разумно сочетающих таковые черты натуры можно пересчитать по пальцам.

Кроме того, Пирко дворянского сословия, и для переговоров это иногда оказывалось полезным. Таильрен не смог бы поклясться своей честью в случае надобности. Откуда взяться чести у наемника, вышедшего из подлого сословия? Другое дело Пирко. Его отец был всадником у мелкого барона из Катиссы, юго-западного края Северной Империи. Парень подался в наемники по причине суровости и скудности родных земель. Места те были на диво гористы и все поросли лесом, потому всадники там таковыми лишь назывались, предпочитая пеший бой и мечи рыцарской сшибке на длинных копьях. Такие в конные роты не шли, больше в компании.

В катисскую солдатскую гильдию Пирко не пошел, так как по молодости был вольнодумцем и своевольцем, а у тамошних наемников порядок железный и гранитный. За разговоры в строю в походе вполне могли дать в зубы, а в бою – так и зарезать. Свои же. Чтобы не шумел, не помешал услышать команду сержанта. У Таильрена порядки были куда свободнее. А для передачи приказов, каждый, расслышавший таковой, повторял его громко и точно. Гвалт в такие моменты стоял тот ещё, но прозевать сигнал не мог и самый тугоухий.

И вот сейчас солдаты топали по дороге. Под ногами чавкало, но лица были веселы. Добыча взята, осталось лишь сдать её скупщикам. Такое обстоятельство не в силах омрачить дождь, который собирает силы, чтобы пролиться на эту землю, и так до конца не просохшую.

Дорога вилась меж болот. Лес часто подходил вплотную к ней. Таильрен ехал рядом с пленниками и разговаривал с ними так, будто бы это не он принес в их дом огонь и меч. Он расспрашивал об их крае и обычаях, о городах и дорогах. Люди отвечали неохотно, тем более, что всего лишь пара из них знала имперский язык. Он жалел, что не взял с собой ведьму, но её в краях огнепоклонников ждала бы неминуемая смерть на костре. Там ведьм считали источником вредоносной магии, порчи и моров. В землях любичей ведьмами называли всего лишь жриц Матери Сырой-Земли. Это он уже узнал. Что же до магии и порчи, то ему за все годы наёмничества, за все путешествия и похождения ещё ни разу не встретились чары, которые устояли бы перед хладным железом.

Солдаты, шедшие рядом с капитаном, тоже слушали ответы невольников и дивились местным обычаям.

– Ты послушай, послушай, что врёт! – восклицали они. – Эти дикари князей то приглашают, то гонят прочь, как худого трубочиста!

– Чего еще ждать от края, где служат не священники, а ведьмы! – смеялись им в ответ.

Таильрен ехал на кобыле и улыбался, слушая такие суждения.

– О, боги! Я хочу тут жить! – заорал один из солдат после одного из ответов. – Все слышали? У них люди решают, какие подати брать, какие нет, где дорогу мостить, а где стену подновлять! Тут люди, как лорды!

– Он сказал «достойные люди решают», – поправил солдата капитан с улыбкой.

– Ясно, что достойные, – ответил тот. – Вот я, разве не достоин?

– Эй, ты, – обратился Таильрен к пленнику. – Каков должен быть размер достоинства?

Солдаты заржали над немудренной шуткой, но селянин ответил.

– Должен иметь доброго коня и прочное седло.

– Так это всадник! – засмеялся уже Таильрен, обернувшись к давешнему солдату. –Слышал, дурачина? Здесь все решают рыцари, купцы и прочая толстомордая братия. Совсем, как и в Линдене, и еще тысяче мест. Ищи рай в другом месте.

– Давай, оставайся тут жить, – товарищи стали подтрунивать над солдатом. – Будешь таскать камни к месту, где надо мостить дорогу по слову достойных господ!

Солдат принялся огрызаться в том духе, что он покажет местным, кто тут чего достоин, но внезапно раздались свистки в арьергарде.

– Компания, стой! – заорал Таильрен. – Пирко – пленники на тебе! Остальные – разворот, стройся в каре!

Когда арьергард подтянулся, пехотная коробка уже была построена. В центре сгрудился полон под надзором. Перед строем алебардистов выдвинулись арбалетчики.

– Конные, – доложил командир арьергарда. – Десятка три, может и четыре. С копьями.

Таильрен кивнул и жестом показал, куда им встать на отдых. Он стал ждать и вскоре из-за поворота, скрытого языком леса выскакали всадники. Вовсе их оказалось не три десятка, а хорошо если два. Впрочем, что у страха глаза велики, истина дедовская и прадедовская.

Конники, увидев приготовившееся к бою каре, замедлили шаг коней. Было видно, что они достали кто луки, кто сулицы, но опасаются приближаться. Арбалетчики ответили бы им слитным залпом, а кони преследователей не защищены доспехами. Сами же всадники все доспешны, но защита была простой. У кого кольчуга, у кого панцирь, лишь у пары имелись кирасы.

Видя малочисленность и нерешительность преследователей, Таильрен решил прибегнуть к способу отхода, широко практиковавшемуся в западных землях.

Он отослал половину компании под командованием своего лейтенанта со всем полоном, сам же с остальной частью полдня стоял заслоном. Дорога здесь проходила по лесу, и у врага не было возможности преследовать уходящих, не подставившись под плотный огонь арбалетчиков.

Когда полон удалился, Таильрен начал отступать. Чтобы не искушать конного противника к атаке, заслон отходил группами: сперва одна часть держала позицию, в то время как остальные делали шагов полста за их спины и ощетинивались алебардами там, после чего первая часть отоходила на сотню шагов и так же занимала позицию. Тогда наступала очередь отходить второй группы.

Было видно, что преследователи колеблются. Если они атакуют, то отступающие быстро уйдут под защиту товарищей, держащих оборону, а всадников обстреляют из арбалетов. Если ничего не предпринять, то налетчики скроются безнаказанно на территорию Конфедерации. Один раз они попытались приблизиться, и Таильрен скомандовал залп. Преследователи не пострадали, но отошли, впечатленные.

Такая игра продолжалась до темноты, когда заслон встал на ночевку, выделив сильное охранение. Конники же, видя, что момент для атаки может не представиться, сочли за благо отойти. Никто бы не сказал наверняка, вернулись они восвояси или просто дают отдых коням.

Капитан всю ночь бодрствовал, но нападения так и не последовало, а на следующий день компания вышла в земли Конфедерации. Преследователи так и не объявились, опасаясь, как видно, нарушать границу. Ну, это ненадолго. Скоро отряды примутся сновать в этих местах туда-сюда без продыху.

Грасис

Крепость Ключице стояла на реке Ведоме, в десяти милях от впадения в Новоозеро. Отсюда доброцкие контролировали важнейший торговый путь, ведущий из Северного моря в южные страны, богатые серебром и пряностями. С этого пути и жирел Доброце. Поэтому, когда началась война, Орден решил ударить княжество, которое на деле было купеческой республикой, Доброце по самому чувствительному – по доходам. Собранное войско прошло морским путем и рекой Едогой в Новоозеро, где и осадило Ключице. Тряхнули-таки епископы мошной, не устояв перед давлением маркграфа Линденского, дали денег на наём кораблей.

Грасис мрачно вышагивал по свеженасыпанному валу и посматривал в сторону укреплений. Нечего и думать взять такие без пушек – крепость оказалась сильна: каменные стены, могучие башни. Пушка в посланном войске была, здоровенная, кованная из железных полос. Для неё соорудили лафет, и теперь множество людей копошилось вокруг, устанавливая на него пушку.

Гарнизон заперся в Ключице и отказался вести переговоры о сдаче. Припасов у них в избытке, это было ясно, как день. Осадной армии напротив, предстояло искать фураж с большими трудностями, ведь здешняя земля населена скудно и урожай дает плохой. Провизию доставляют в эти места с юга по рекам. Везти припасы с орденских земель морским путем было слишком далеко, поэтому Грасис уже представлял себе все прелести голодной жизни и болезни в осадном лагере. Будь он во главе Ордена, он не повел бы войско в эти гиблые места, а обложил город Главец, который расположен куда как ближе к землям Конфедерации. Может, взятие Главца не смогло бы уязвить Доброце так же, как осада Ключице, зато и войско не рисковало бы сгинуть в диких местах. Лучше маленькая добыча, чем большие потери, рассуждал про себя Грасис, и как только магистры этого не видят?

Весна ещё готовилась перейти в лето. Время стояло голодное. Зимние запасы подъедены, новый урожай – не скоро. И неизвестно, насколько затянется осада. И никаких битв, ни крупинки славы. Предстояло долгое сидение в лесах и болотах, поэтому Грасис был мрачнее обычного.

Всю надежду он возлагал на пушку, она может поколебать уверенность защитников, и те сдадутся. Ещё она может пробить стены, что позволит через бреши ворваться в крепость. Пушки стоили дорого и весьма дорого, но это были ключи к городам, поэтому Орден не пожалел выслать под Ключице свою самую большую и новую пушку. Она метала ядра в шестьдесят стоунов, а сама весила шестнадцать хандредвейтов. Доставить такую громадину в эти края было сущей морокой, но сейчас пушка должна сказать свое веское слово землепоклонникам.

Главное, что беспокоило Грасиса – молодость орудия. Он знал – лопаются чаще всего или очень молодые пушки, или совсем старые. Это если не брать в расчет пушкарей-неумех, которые неверно берут заряд пороха или вес ядер. Поэтому он выбрал местом своего пребывания для начала стрельбы вал. Никто не обвинит его, стоящего в виду вражеской крепости, в трусости. Так он, в то же время, избежит опасности от разрыва орудия. Некоторые, чтобы иметь возможность сказать, что они участвовали в обстреле Ключице, обретались у самого орудия.

Установку пушки на лафет закончили, теперь её заряжали. Грасис смотрел, как засыпают порох, пыжуют, поднимают и закатывают в ствол каменное ядро.

Вот к запальному отверстию поднесли огонь, все закрыли уши… Громыхнул выстрел! Ядро ударило в крепостную стену. Еще несколько таких попаданий и можно надеяться на брешь в стене.

Пушкари суетились, банили ствол, тащили порох. Первый выстрел прозвучал поутру, второй должен был прогреметь к обеду, так долго заряжалось исполинское орудие.

Что же, время прогуляться. Видит Священный Огонь, это не ярмарка в Дестмане! Там есть, на что посмотреть и кому себя показать. Но и стоять истуканом до обеда глупо.

Грасис был в доспехах на случай внезапной вылазки осажденных. Шлем и щит лежали в палатке. Нахлобучить шлем и взять в руку щит – дело недолгое. Облачиться же в кольчугу, кирасу, наручи второпях было делом затруднительным. Потому такой вид имели многие воины в лагере – в железе, но с непокрытой головой. Для привычного к весу кирасы воина невелик труд – походить в доспехе, и пренебрегать такой предосторожностью Грасис считал глупостью и ленью. Фокр, упор для копья, был снят с кирасы. Все равно, если схватка окажется внезапной, то это будет пеший бой. Лишнее железо все ж ни к чему. Проявляя благоразумие, не следует впадать в мнительность, ибо так можно выставить себя посмешищем.

Лагерь только обустраивался. Повсюду сновали плотники, возчики и прочие подлецы. Земля перемешана тысячами ног, сотнями копыт и десятками колес и уже превратилась бы в непролазную грязь, если бы не была настолько полна песком.

Неспешная прогулка вывела Грасиса к шатру барона Зогена. Тот был гостем Ордена. В поисках славы и для приумножения чести рода он прибыл, узнав о близящейся войне. Гости делились на знатных и попроще. Первым честь нужна была сама по себе. Простых же интересовали возможности, которые откроются, буде случится им покрыть себя славой. Поступить в дружину сильного лорда или, чем демоны не шутят, на королевскую службу куда проще, обладая именем или знакомством, каковое также можно свести в походе или бою.

В орденском войске барон Зоген стал самым именитым из гостей. Остальные гости, вышедшие в поход, были мелочью, простыми всадниками, лишь некоторые из них оказались посвященными рыцарями. Однако гости служили Ордену неплохим подспорьем, ибо хоть наемников вокруг довольно, но они требуют за свои мечи деньги. А сундуки братьев-келарей не бездонны.

Возле баронского шатра были накрыты столы и лавки. Зоген жил и путешествовал на широкую ногу. Вина на столы выставили изрядно. Сидящего за ними народу, да и просто стоящих рядом, тоже хватало. Сам хозяин пирушки сидел во главе стола и как раз поднимал кубок, сопровождая его цветистой речью. Барон хоть и невеликий владетель, но известен широко. Правда, в основном не ратными подвигами, а застольными. Видать, этот-то недостаток в славе он и прибыл исправлять.

Грасиса приняли одобрительно, но места на лавке уже не нашлось, и он остался стоять. Ему протянули несколько кубков, один из которых он принял. Пили за успех похода, за здоровье барона и братьев Ордена, за пушку и за свет истинной веры. Было видно, что гулянка началась задолго до первого выстрела, как бы ни сразу по выгрузке из судов. Иные из гуляк уже набрались до такого состояния, что вряд ли отличили бы щит от меча, однако, требовали боя и штурма.

Грасис по обыкновению своему пил с умеренностью. От ученых людей он слышал суждение о необходимости пития вина, дабы не допустить болезни живота, особенно в походе и при плохой воде. Весь опыт молодого друга Ордена говорил тоже самое. Тот же опыт утверждал, что вино полезно, если не терять способности к схватке в любой момент.

К тому времени как пушка была изготовлена к новому выстрелу, участники посиделок уже получили приглашение и к обеду за баронским столом. Тот распорядился все приготовить, пока честная публика будут смотреть стрельбу. Вся толпа повалила в сторону циклопического сооружения – пушки на лафете.

Грасис провозгласил своим собеседникам, что намерен наблюдать, как понравятся ядра стенам крепости, и позвал их с собой на вал. Некоторые согласились с ним, говоря, что удар молнии интереснее грома и что выстрел надо смотреть с вала. Иные возразили, что пушка во время первого выстрела произвела на них столь сильное впечатление, что они желают видеть её вблизи и при втором. На этом публика разделилась, и, когда всё было готово, Грасис снова стоял на валу.

Грянул взрыв, и он был страшен. Казалось, что сама земля раскололась пополам и сейчас рухнет в благодатный огонь своих недр. Пушка разлетелась на куски сама, разметала сооруженный из бревен и земли лафет. Над ухом Грасиса просвистело нечто. Он так и не понял, железо это было, дерево или камень. Друг Ордена устоял на ногах, все ж расстояние достаточно велико. Лишь в ушах его звенело так, будто соревновались все колокола кафедрального собора.

Он бросил взгляд на место, где стоял лафет. Вокруг разорванной пушки ползали люди, которым посчастливилось остаться в живых. Или не посчастливилось, это как посмотреть. Сам Грасис предпочел бы погибнуть, чем жить калекой. Будь он братом Ордена, мог бы рассчитывать на место наставника или келаря в дальнем гарнизоне. Гостей Ордена, ждут по домам. Даже если гость не из именитых, там ему, пострадавшему за истинную веру, обеспечено должное уважение. Друзей же Ордена в случае увечья ждало лишь небольшое денежное возмещение и полная свобода в выборе средства к существованию: хочешь – побирайся, а хочешь – иди в монастырь. Оба пути были бы для Грасиса горше смерти. О возвращении в отчий дом он и не думал. Кому там нужен увечный родственник, пользы с которого чуть, зато возможны претензии на часть невеликих доходов?

За спиной его, меж тем, послышались торопливые шаги.

– Господин Грасис! – закричал один из его слуг, ибо приближался именно он. – Господин Грасис! Пушка разорвалась! Какое несчастье!

А то я не понимаю, что произошло, подумал друг Ордена. О боги, кто смог бы не заметить разрыва пушки? Кто бы не понял, что это несчастье? Какой же он балбес. Зато балбес старательный, усмехнулся Грасис про себя. Прибежал доложить. Уже неплохо, на фоне остальных. Небось, рыщут по округе в поисках разлетевшихся кусков пушки, чтобы сдать в надежде на награду.

– Да, я видел, – просто ответил он.

– Вы целы, мой господин?

– Я цел. Ступай, приготовь обед, я сейчас приду.

Барон Зоген был у самой пушки. Если он и остался жив, ему точно не до пиров, вновь усмехнулся про себя Грасис.

– Да, мой господин, – почтительно ответил слуга, впечатленный хладнокровием воина, думающего про обед, пока в сотне-другой шагов от них ползают искалеченные люди.

Грасис же посмотрел в его сторону лишь, когда слуга направился к лагерю. Он понимал, какое впечатление произвел. То, что и старался произвести.

Ничего, подумал он. За время осады будет много бед, сегодняшний день еще покажется легким перекусом на пиру смерти, когда мы устанем хоронить унесенных лихорадкой и холерой. Осада началась.

Мамута

Солнце уже клонилось к горизонту, когда в стойбище Пармуты заметили гостей. Полтора десятка конников ехали по степи в их сторону. Были они не похожи на налётчиков, однако воины собрались и вооружились. Когда отряд приблизился, навстречу отправился Мамута.

– Мир вам! – произнес старший из гостей.

Он ехал во главе. Одет был по степному воинскому обычаю: панцирь, наручи, мисюрка. Мамута решил, что он лет на пять моложе отца. Лицо гостя пересекал шрам от удара саблей. Говорил он дружелюбно, но юноша оставался настороже.

– Мир и вам! – ответил он. – Куда вы держите путь?

– Мы ищем стоянку славного Пармуты! – произнес гость с той вежливостью, на которую способны лишь истинные воины степи. – У нас к нему важный разговор.

– Я провожу вас, – молвил Мамута, потратив на раздумья не больше пяти мгновений.

Пока они ехали к юртам, не было сказано ни слова. Лишь сблизившись с патриархом, старшина гостей произнёс:

– Вижу ли я перед собой Пармуту, славного своими делами и суждениями воина и начальника?

– Да, я Пармута, – ответил коротко хозяин стойбища. – Могу ли я помочь вам?

– Меня зовут Вируту и я – человек Марминида, – представился воин. – Я послан к тебе, славный Пармута, со словами моего господина.

– Будьте моими гостями, – молвил Пармута, не дрогнув ни одним мускулом лица, хотя повод для удивления был.

Марминид напрямую происходил от великого Мина, но его отцу не нашлось достойного места в Улусах, потому тот ушел на север, где с тех пор и кочевала их ветвь рода. Жил он, собирая дань с тамошних вождей и делая набеги. В молодости Пармуте доводилось воевать против отца Марминида, а потом и вместе с ним. Таковы уж дороги судьбы, петляют причудливо. А ещё – их бабки были родными сестрами.

С тех пор Пармута остепенился, зажил спокойной жизнью в дальнем стойбище и удивился, увидев посланника сына прежнего соратника.

После того, как приглашение было сказано, и воины Пармуты, и гости спешились и ослабили бдительность. Законы гостеприимства не стали бы нарушить ни те, ни другие, ибо строг Отец-Небо к преступившим этот завет.

Трое старших гостей были званы разделить вечернюю трапезу с семейством патриарха. Остальных тоже не обидели угощением, и стойбище покрылось скатертями, на которых пировали курбеки. Гости сидели и полулежали вперемешку с хозяевами. Лишь жены самых младших из людей Пармуты присматривали за прислугой и руководили подачей снеди. Их мужья в это время стерегли покой стоянки, ибо даже нежданный праздник не мог избавить Пармуту от привычки к бережению.

На скатерти главы рода не было столько веселья, как на остальных. И гости, и хозяева держали себя солидно, отдавая дань серьезности встречи. А то, что сегодняшняя беседа непроста, понимал даже самый младший из сынов Пармуты, ибо редко гости прибывали в стойбище из такой дали и в таких силах.

Застольная беседа затронула многие важные темы. Начали с погоды и видов на травы в грядущем лете. Говорили о моровом поветрии, случившимся в позапрошлом году, и о том, ждать ли напасти в этом. Надо сказать, что разные народы отмеряют года по-своему. Курбеки считали год начавшимся, когда заканчивается праздник Высоких Трав и степь проснулась, согретая Отцом-Небом. Обсудили цены на шерсть и на железо в ближайших городах, на меха и на соль – в далеких селениях севера. Угощения были просты, но обильны. Много мяса и жира, свежие лепешки, ядреный кумыс. Что ещё требуется степняку?

Как и приличествует, к сути разговора перешли не сразу. Когда подали чай, Вируту осторожно поинтересовался:

– А что думает уважаемый Пармута о смерти хакана?

– Мы покинули Минидпарат за два дня до случившегося, – покачал головой патриарх в ответ. – В тот день я не видел хакана. Но если бы меня спросили на два дня раньше, когда мы присутствовали на приеме, я ответил бы, что ничего не предвещает смерти.

– Вы покинули столицу ещё до конца пира? – поинтересовался гость ровным голосом, выразив удивление лишь едва заметным изгибом брови.

– Да, – ответствовал Пармута столько же сдержанно. – Не в заветах предков пировать по двенадцати дней кряду.

– От такого неудивительно и уйти к Отцу-Небу, – проговорил Мамута, влезая в разговор на правах старшего сына.

Отец еле заметно покосился на него с неодобрением. Хоть он и согласен с сыном, но высказывать такое резкое суждение при чужаках было дурным тоном. Этот взгляд подействовал на Мамуту сильнее подзатыльника, которым награждают нерадивого подпаска, заклевавшего носом. Он стушевался и отпил чая, дабы скрыть глаза в пиале.

Гость же поддержал юношу.

– Смерть на пиру! – сказал Вируту, и губы его тронула чуть видная усмешка. – Какую встречу уготовил Отец-Небо хакану, умершему за пиршественным столом?

Для степных жителей такая усмешка была подобна тому, как если бы на княжьем пиру любов кто-либо стал бы хохотать в голос, колотя себя ладонями по ляжкам, да показывать пальцем на причину веселья. Присутствуй тут верный покойному хакану человек, не обошлось бы без поединка. Да только, были ли когда люди, хранящие верность подобным хаканам?

– И все ж – Минова кровь! – продолжал гость. – Какая хворь одолеет её столь внезапно?

– Яд? – вопросил хозяин стойбища, едва-едва прищуривая глаза. – Ходят такие толки по степи, ходят…

– Рассказывают, что покойный хакан в тот месяц назначил нескольких людей на должности, не посоветовавшись с Миду, – молвил Парнуя, один из гостей. – Как бы их не назначили, но сейчас они уже изгнаны из столицы. Либо бежали сами…

Хозяева молчали, понимая, к чему клонят собеседники.

– Новый хакан отличается от прошлого лишь именем, – продолжил мысль спутника Вируту. – Но есть ли прок запоминать это имя? Когда будет следующий? Через год? Осенью?

Да, приемник старого хакана, его младший брат, был того же табуна жеребец. Столь же непримечательный. Такой же распущенный.

Пармута тяжко вздохнул. Для степного народа это было как гневный вскрик у жителей запада.

– А ведь Отец-Небо все видит, – подлил масла в огонь третий гость именем Берето. – Он милостив, но что будет, когда иссякнет его терпение?

Да, в Тот Раз пребольно высек он детей своих. Так, что пришлось им идти через Голодную Степь искать новую родину. Как будет в этот раз? Ведь всем известно – первый кнут бьет мягше.

– Что в силах сделать, простые степный люди? – вопросил Пармута будто бы смиренно, побуждая же на деле пришельцев высказать уже свои предложения.

– Есть владыки, чтящие древние установления, – не заставил долго ждать Вируту. – Светлый Марминид, как и отец его, да пребудет он рядом с Отцом-Небо, всегда держались заветов предков.

– Марминид далеко, – осторожно высказался хозяин пира.

– Но не прирос к обеденному столу, – твердо парировал гость. – Долго ли собраться истинному курбеку?

– Миду не уступит власти добром, несмотря на все знаки, – продолжил Пармута. – Будь хоть дюжина поветрий и десяток засух. Из дворца они выглядят иначе.

– Если камень мешает, его сдвигают, – вкрадчиво ответил Вируту.

– Великоват камешек, – покачал головой патриарх.

– Зато дело будет угодно Отцу-Небу. Но и надеяться на удачу ни к чему. Люди понимают, к чему придет народ, если Миду останется.

Пока старшие беседовали, прочие уважительно молчали, попивая чай. У Мамуты в голове бегала по кругу одна и та же мысль: «Начинается!». Он сидел с непроницаемым лицом, но сердце колотилось. Открывался полог, за которым таились большие перемены. Теперь держись! Много будет охотников, схватить удачу за хвост, да не все доживут, чтоб хотя бы увидеть эту птицу. А уж дотянется и того меньше. Но разве можно не попробовать? Остаться в стороне в такое время? Пасти скот, продавать шкуры и шерсть. А потом услышать новые имена героев и владык. Отец осторожен, очень даже осторожен. Только бы он не решил остаться в стороне! И как назло Мамута старший сын, он не сможет отправиться на поиски приключений, добычи и славы, ему надлежит управлять и наследовать. Соглашайся, отец!

– Вы не единственные посланцы светлого Марминида? – спросил Пармута после долгого раздумья.

Услышав эти слова, юноша готов был перекувыркнуться через голову от радости. Если бы отец решил, что ему предлагается недостойное дело, мятеж, он именовал бы минида совсем иначе. В лучшем случае просто по имени.

– Были посланы многие, – подтвердил Вируту. – Одновременно с нами. Кто слушал их слова, мне неведомо. Тем паче, кто принял руку светлого Марминида.

– Я не могу дать ответ немедля, – вымолвил, наконец, хозяин. – Утром я оглашу свою волю.

– Да будет твое сердце мудрым! – склонил голову Вируту, и его движение повторили остальные.

Остаток вечера прошел в обычных разговорах. Мамута не находил себе места. Уснуть же он в ту ночь не смог вовсе.

Утром отец объявил, что они откочевывают на северо-восток. Сам же Пармута вместе со старшим сыном и половиной воинов примкнет к Марминиду, оставив на хозяйстве среднего сына Минмуту, которому вот-вот стукнет пятнадцать.

Олара

Олара толкнула дверь. Та задела висевший на притолоке амулет. Над лавкой раздался мелодичный перезвон. Кто знает, помогает ли этот талисман от злых духов и бережет ли от дурного глаза, но о гостях, открывших дверь, оповещает исправно.

Путешественница вошла и замерла посреди пятачка, свободного от товаров. Вперед не удалось бы сделать и двух шагов, так близко располагалась стойка. По бокам места тоже не было – стояли большие вазы, статуэтки, крупная посуда и старинная утварь. Дверь затворилась за ней, притянутая пружиной. Уже одно наличие такого недешевого приспособления указывало, что дела у антиквара идут на славу.

Хозяин лавки вынырнул из-под стойки, за которой что-то перебирал, и внимательно разглядывал гостью. Левую руку при этом, он не поднял выше столешницы. Может, она держит мешочек со старинными пуговицами или чем-то сыпучим, который хозяин не успел хорошо поставить, но вполне возможно, что в руке зажат кистень и лавочник опасается неурочного посетителя. Скорее всего, всех своих покупателей торговец знает, и новые клиенты заходят сюда нечасто. Мало кто наведывается в эту лавку просто поглазеть на древности или прикупить для дома вазу. Обычно новички о визите договариваются особо и заранее, но она решила не рисковать, отыскивая нужных людей и излишне знакомясь с местными знатоками древностей.

Олара светски улыбалась. Это был он, несомненно. Описание совпадало.

– О, красавица! Чем может услужить недостойный Сид-Баранди твоей чести?

– Мне нужно прочесть старинный манускрипт, почтенный Сид-Баранди. Все в этом городе и в дюжине соседних знают, что никто не сведущ в древних языках, как ты.

– О, луноликая! – засмеялся антиквар. – Ты оказываешь мне честь своим доверием! Я немного разбираю языки, но не думаю, что обо мне ходит такая молва.

По глазам Сида-Баранди, однако, было хорошо видно, что слова Олары пришлись ему по душе. На деле путешественницу привлекла слава Сид-Баранди, но не как многознатца древних языков, а как ловкого дельца, который может помочь, не задавая при этом лишних вопросов. К тому же почтенный лавочник не склонен к обману пришедших к нему. Свою долю он брал и при том солидную, зато можно не опасаться, что он выкупит реликвию за бесценок, объявив её никчемной безделицей, или погубит обратившегося к нему, дабы не делить барыши. Искать подобного человека в Хехе Олара не рискнула по понятным причинам. Даже расспросы о Сид-Баранди были сделаны заранее и совсем в другом городе. Она умела проявить осторожность в деликатных обстоятельствах.

– Могу ли я взглянуть на манускрипт? – спросил он.

– Конечно, – Олара протянула ему свиток. – Но никак невозможно оставить его у тебя. Он мне слишком дорог. Я не могу расстаться с ним.

Антиквар принял от неё манускрипт и долго разглядывал его. В лавке так пахло, что и не заподозришь, будто здесь торгуют древностями. Не было ни запаха плесени, ни пыли, зато в воздухе висели ароматы пряностей и благовоний. Да и самого лавочника можно было бы принять за мясника, если переодеть, конечно. Сейчас он был одет утончённо, но фигура, но лицо, но шрамы! Все говорило о лихой молодости этого человека, который на старости лет открыл лавку, раздобрел и пристрастился к роскоши.

– Это очень интересный манускрипт, – произнес он с расстановкой, закончив изучение. – Откуда он у тебя, прекрасная госпожа?

– Я разбирала чердак дедушкиного дома, мир праху его, – с милой улыбкой сообщила Олара. – Манускрипт я нашла там.

– Где служил твой почтенный дедушка? – поинтересовался торговец, поглядывая на её наряд.

Вопрос с подвохом. Антиквар что-то разглядел в манускрипте и пришел к каким-то выводам. От её ответа будет многое зависеть. Где мог служить её дедушка? Что особенного в этом свитке? Она выбрала наугад, скорее всего ей нужна не эта книга.

– Мой покойный дедушка служил у благоустроителя дворца наместника города Хеха, – все с той же милой улыбкой промолвила она. – Я не поленилась приехать в Шам, чтобы зайти в твою лавку, почтенный Сид-Баранди!

Она и вправду прибыла в Шам со стороны Хеха, где позволила себе небольшой отдых после возвращения из пустыни. В Хехе она не потратила и монеты из числа захваченных в гробнице. Когда она вернулась из своей вылазки, при ней был лишь заплечный мешок и никаких тюков. Так что у местных не возникло повода связать её с поисками кладов и расхищениями могильников.

Она была в дорожной одежде, но без следов пыли или грязи, ибо не кинулась в лавку сразу по приезду в город. Олара и приняла ванну, и переменила одеяние, умастила кожу и волосы, ничто в ней не выдало бы долгого и утомительного пути, проделанного ею. Разве что глаза, которые были излишне красны. Но кто знает, может она убивается по покойному дедушке или плачет ночи напролет по возлюбленному?

– Чем же заинтересовал этот свиток столь прекрасную госпожу? – вопросил торговец с показным недоумением.

– О, почтенный Сид-Баранди! – ответила Олара, разыгрывая легкомысленную дурочку, увлеченную всякими безделицами. – Я собираю различные древности. Этот манускрипт замечательно смотрелся бы в моей коллекции!

– Не хочет ли прекрасная госпожа продать его? Могу предложить достойную цену!

– Возможно, возможно, – ответила Олара. – Мне нужны знания из этой книги, чтобы решить.

– Пожелайте, и я сделаю список на джерендийском, – учтиво предложил Сид-Баранди.

– Боюсь, я не могу оставить свиток, – повторила Олара с той же вежливостью. – К тому же я хочу сама прочесть его.

– Ты владеешь староджерендийским, моя светлая госпожа? – поразился антиквар.

– О, нет! Что ты, почтенный! – засмеялась она. – Но если бы кто-нибудь научил меня… Возможно, я оставила бы в награду этот свиток.

– Я не силен в преподавании наук, – вздохнул Сид-Баранди. – Зато я могу дать за манускрипт отличную цену!

– Увы мне, – Олара не переставала улыбаться. – Любопытство влечет меня в сторону от выгодной сделки.

Вести разговор такими намеками – в духе местных. Всем всё было понятно. И что Олара нашла или украла этот свиток, и знает о ценности содержимого, которое хочет заполучить. И что у Сид-Баранди есть на примете выход, но важность сделки понимает и он, поэтому, чует выгоду. В том случае, если дело окажется настолько нечистым, что антиквара поведут в суд, он сможет с честным взором рассказать легенду, услышанную от Олары. Он присягнет, что догадка о предосудительности сделки даже не посещала его разум.

– Как жаль, – вздохнула женщина. – Придется оставить манускрипт в моем собрании без расшифровки, просто как вещь с загадкой.

– Может, ты подберешь в моей скромной лавке что-нибудь для своей коллекции? – лукаво улыбнулся антиквар. – Вот великолепный образчик древнего искусства!

– Да! – поддержала его Олара, рассматривая протянутую ей вазу. – Чудесная работа. И такая старая, ей лет полсотни, никак не менее!

Лавочник раскатисто расхохотался. Проверка была простейшей и удалась на славу. Перед ним стояла не случайная дурочка, а человек разбирающийся.

– Моя прекрасная госпожа, – обратился он к ней почтительно, отсмеявшись свое. – Я могу устроить тебе встречу с одним исключительным человеком. Он не только владеет староджерендийским, но и обучил меня. Если бы я имел хоть сотую долю его таланта, то смог бы без труда научить и тебя, но я простой лавочник, а он – великий ученый!

– О, почтенный Сид-Баранди! Почему ты думаешь, что манускрипт заинтересует этого ученого мужа?

– Потому, моя прелестная госпожа, – ответил антиквар с покровительственной улыбкой. – Что вот этот знак на манускрипте обозначает заботу о здоровье, а тот великий человек, с которым я хочу тебя познакомить – Вади-Ганзаги, великий ученый и личный лекарь царя!

Олара лишь кивнула, пораженная. Вади-Ганзаги и впрямь был великим ученым. На такое знакомство она и не рассчитывала.

Гарвин

– Спешу доложить, прибыл Орден морем, числом тысячи две, а то и более, и взял в осаду Ключице. Город же закрылся и парламентиров не принял. Орденцы приволокли пушку нарочитую и стали по городу стрелять, да пушка расселась и побила орденцев без числа, а пушкарей тех не нашли. Так и стоят теперь орденцы под городом, гарниза в городе, а решительного боя не было. Орден лишения терпит и осаду держит.

Дьяк тайных дел Тихий отложил грамотку с донесением лазутчика и посмотрел на Борвина. В палатке их было трое, князь, княжич и дьяк, делами тайными ведающий и о тех делах сообщающий. Проводил такие советы Борвин часто, но обычно в своих палатах. Сейчас же был объявлен сбор войска всего Великого княжества, потому засели они в походной палатке князя, дабы заслушать сообщения прознатчиков. Когда ж обдумать оные, как ни перед походом?

Князь сделал знак продолжать, и дьяк раскрыл следующее донесение.

– Спешу доложить, что бают в землях орденских, будто маркграф Линдена прослышал о войне и об осаде ключицкой. И что объявил маркграф себя удоволенным, а урон чести своей – возмещенным. И что отъехал маркграф после того в паломничество.

Князь хмыкнул.

– Заварил маркграф кашу, – молвил он сыну. – Всему краю теперь расхлебывать.

Гарвин согласно кивнул.

– Тихий, – обратился Борвин к дьяку. – А прочти-ка нам первую грамотку из Доброце.

– Спешу доложить, – зачитал тот донесение, немедленно извлекши его из толстой кипы. – Что приехали послы орденских земель и епископств и рекли, что не они воюют Доброце, но маркграф Линдена своей волей и своей силой за толмача своего. И что хотели послы решить дело миром, и что совет Доброце потребовал крови за кровь и указал послам путь.

– Ага, – задумчиво проговорил князь. – Стало быть, хотели миром уладить, но как доброцкие их погнали, тут же и войско снарядили, и флот, и даже пушку прислали. Лихо живут, быстро оборачиваются.

– Да ведь и не могли доброцкие иначе, – ответил княжич. – Набег спустить раз, так каждую неделю повадятся.

Разорение крупного села отрядами налетчиков и впрямь спускать никто из любичей не стал бы. А кровью платить – это не наемников выдать требовали, это хозяевам кровь пустить хотели. Тут уже не важно, кто наниматель, маркграф ли, Орден ли, кому из них своей крови не жалко? Вот и пошла потеха по всему северо-западу земли любской.

В палатку вошел воевода.

– Построена рать, княже, – обратился он к Борвину. – Готовы вои.

– И мы готовы, – ответил князь лубравский. – Поглядим же на молодцов!

Когда они вышли из палатки, кони уже ждали. Великий князь с наследником верхом оправились на смотр, учиненный войску перед выходом.

Стояла дружина великокняжеская, а следом за ней и полк лубравский городовой. Были они одеты – глаз не отвести, все в доспехе, на добрых конях. Конечно, кто с копьем, а кто с луком, кто в тяжелом седле для копейного боя, а кто в седле по степной манере, из которого надо подниматься для стрельбы на стременах. Одно верно для всех – собрались воины бывалые, отборные.

Далее стояли дружины князей, уделы держащих, и городовые полки со всех концов Великого княжества Лубравского. Одет кто в брони добрые, а у кого и куяки. В полках небольших городов, так и вовсе господствовали тегиляи, которые хорошо защищали от сабли, неплохо – от стрел, но копейный удар не держали совсем.

Всего здесь собралась сила знатная, почти две тысячи человек. Кто бы как не вооружался, а были все одвуконь, готовые к походу дальнему.

– Ну что, молодцы! – крикнул князь. – Отстоим землю отеческую?!

– Отстоим! – загудели вои. – Веди нас, отец родной!

Когда войско уже двигалось походными колоннами, великий князь решил поделиться мыслями со своим наследником.

– Есть у меня думка старая, – сказал он княжичу, едущему рядом в первом ряду большого полка. – Поставить бы нам по рубежу с Улусом крепостицы, как встарь. Вот смотри, что получается: под Ключице Орден сидит и доброцких уязвляет. Да только он и нам вредит, с той торговлишки-то и мы живем. К тому ж, мы с доброцкими одного языка и одной веры, а как куда приходят орденские, там скоро не остается ни веры другой, ни языка, да и людишек старых они изводят. Вот помочь бы нам сейчас под Ключице, да веду я полки не на север, а на юг, степняков перехватить. И это хорошо еще, что рано весть о набеге пришла. Ярицкое княжество они успели пограбить слегка, но там добыча скудна, сколько раз через них хожено. Вот и идут к нам.

– Выход им плати, – проворчал княжич. – Да еще и набеги отбивай.

– Ты не путай, – поучительно ответил отец. – Выход мы платим, чтобы не пришел к нам весь Улус. А с мелкими ордами самим разбираться приходится. При дедах так не было, платили они и жили. Замятня в Улусе, порядка не стало.

– Может, и впрямь, крепостицы?

– Крепостицы хорошо бы, да – вздохнул князь. – Да в чистом поле – не с руки. Надо по реке, по Кеке хорошо бы вышло, да не наша земля. Это сперва Ярице под нашу руку привесть надо, да само оно не пойдет, пока защиты не дадим, а защиты не дадим, пока оно не пойдет под нас. Вот и думай.

– Напугать его. Чтобы хуже курбеков нас боялись. Мы уж точно ближе.

– Тысячи смертей, – посмотрел князь на сына прямо. – Такова была бы цена твоего решения. Готов выплатить? Как потом с такой совестью жить и людям в глаза смотреть?

– Лучше людям в глаза смотреть с тяжкой совестью, чем хоронить их, – ответил княжич упрямо.

– Что ж, – молвил задумчиво отец. – Будет твоя власть и твои решения – подумай. Только хорошо подумай.

– Я подумаю три раза, отец, – ответил Гарвин. – Ты меня знаешь.

– Уж точно, – рассмеялся тот неожиданно. – Уж кто любит думать, перед тем как делать, больше тебя?

Княжич широко улыбнулся в ответ. Это было верно.

Набег случился во внеурочное время – весной. Степняки ходили или зимой, когда подмерзла грязь и скованы льдом реки, или осенью, ибо урожай собран и есть, чем поживиться. Видать, оскудели степняки в край, раз на весенний набег отважились. А может, от большой хитрости решились, понадеявшись застать врасплох. Внезапности у них не получилось, и войско любичи созвать успели. Добрые кони за зиму накопили сил в стойлах на овсе, и степнякам предстояла жаркая встреча. Только они вряд ли о том пока ведают.

Застали курбекскую орду, когда она уже переправилась через Кеку. Была орда невелика, тысячи в три сабель оценил её Гарвин. Войско построили по старине – тремя полками. Большой полк возглавил Борвин сам, полк правой руки поручил Гарвину, а полк левой руки – Куримату, воеводе верному. Делилось-то войско по старине, да управлялось по-новому.

При праотцах князь всегда был в первом ряду, вел примером, воодушевлял отвагой. Ранее князь мог дать одну команду: «Вперед!», а потом уж битва покажет, кто прав, у кого дух тверже. Рубился князь в первом ряду и не видел ничего вокруг, а за другим князем и не пошел бы никто. Сейчас же все стало иначе, на степной манер. У курбеков хакан или мурза стоит под бунчуком позади войска. Оттуда смотрит он на битву и рассылает приказы с нарочными. Потому и ловили степняки рати любские в ловушки, обходили сторонами, били в бока. Долго учили кровавую науку любичи, придя в конце к такому же порядку, что и враги их, и не считалось уже позорным быть князю не в первом ряду.

Полки разошлись широко. Княжич стоял под прапором полка правой руки, окруженный личной дружиной. Гарвин ждал момента. Под его рукой собралось несколько городовых полков и дружин удельных князей. Ему доводилось участвовать в битвах. Но командовать полками – никогда. Помня все уроки отца, княжич ничем не выдавал свое волнение. Люди вокруг должны видеть только его стальную волю. Кошки, скребущиеся на душе, оставались ведомы лишь ему самому.

Курбеки подскакали к полку большому и начали свой смертоносный хоровод. Они, отличные всадники и меткие лучники, засыпали стрелами большой полк, который стоял под железным дождем, хоть и колебался. В передних шеренгах стояли лучшие вои, кони которых прикрыты доспехами. Хоть и противно храбрым сердцам было стояние это, просили сердца атаки лихой, неудержимой, но держал князь Борвин полк твердой рукой.

Тем временем, княжич дождался, степняки увлеклись стрельбой. Гарвин тронул свой полк и повел вперед. Он знал, что и полк левой руки пришел в движение. Сейчас требовалось охватить основную массу курбеков.

Степняки обнаружили это намерение лубравских полков и попытались отойти, но это удалось не всем, возникла толчея.

– Вперед! – скомандовал Гарвин.

В то же мгновение воин с рогом дунул и извлек из своего инструмента могучий протяжный звук, несущий всем волю командира.

Полк правой руки пришпорил коней и обрушился на врага.

Конный лучник – воин грозный, любичам ли этого не знать. Но против тяжелого всадника с длинным копьем ему не выстоять, победу может принести только отход. Сейчас же большая часть степняков попала в клещи и была окружена. Их опрокидывали ударами копейной конницы и справа, и слева, а они пытались дать отпор.

В погоню за выскользнувшими из стального мешка степняками Гарвин отрядил легковооруженных всадников. Он видел, как те гонят отходящих, которые отстреливаются на ходу. Как падают преследователи, как догоняют худоконных курбеков и рубят, как стреляют вдогон доброконным, но попадают редко. Бунчук мурзы уходил вместе с отступающими, но такое их воинское счастье.

Тем временем на отчаянно сопротивляющийся клубок степняков ударил большой полк, просто втоптав курбеков в землю. Не выдержали те могучего удара. Не с их легкими пиками воевать против латных конников.

Победа, это была она. Чувство пьянило Гарвина лучше доброго вина. В его жизни ещё не бывало ничего слаще этого. Но будет, он точно знал что будет. В день, когда он одержит победу, командуя не полком, но войском.

Карилисса

– Скажи мне, Кирвен, – спросила Кари. – Почему ты сохраняешь верность мне?

– Мой наем не окончен, – просто ответил он. – Не в моих привычках изменять слову.

– Срок, на который ты был нанят, истекает через две недели. Ты покинешь меня?

– Нет, госпожа.

Кирвен, как и все любичи, не обращался к ней «Ваше Высочество». Он и отца её называл господином. Были у его народа какие-то твердые устои на этот счет. С этим мирились. Ибо вкупе шла верность, небывалая для имперских наемников.

– Почему же?

– Я служил вашему дому во времена добрые, не дело покидать вас в годину лихую.

– Эта причина не кажется достаточно веской.

– Мне – кажется. Ещё добавлю, что ты, госпожа – единственная законная наследница престола Южной Империи. Я повидал разное и понимаю толк в этих делах. Претенденты на престол даже изгнанниками способны принести тем, кто идет за ними достаток. Разве ты не вознаградишь своих сторонников после восшествия?

– Для этого надо вернуть престол, – печально промолвила Кари.

– О, это лучший мой шанс! – улыбнулся Кирвен.

Они приближались к приморской деревеньке. Кари ехала на ослике, остальные шли пешком. Старшина телохранителей вышагивал рядом с ней, поэтому она и завела этот разговор.

Кирвен был боярином из любской земли, которого согнали с вотчины после очередной усобицы. Оставшись безземельным и с множеством врагов, он подался на запад, а потом и на юг. Нанимался к различным владыкам, пока не поступил на службу к принцессе Южной Империи. Любичи славились своей отвагой и прямотой. Ещё из них охотно набирали телохранителей, потому что они не имели в землях Империи родни, друзей, богатых покровителей. Одним словом, не случалось так, что любич оказывался засланным убийцей. А их странную манеру обращаться к титулованным особам считали экзотичной и даже милой. Чего ещё ждать от этих дикарей, носивших бороды, кто длиннее, кто короче?

У Кирвена она была густой, но длинной не поражала – всего чуть больше дюйма.

Если брить бороды любичи отказывались наотрез, то к местной одежде приохотились мгновенно. Сейчас же защитники принцессы и вовсе щеголяли в бурнусах, точно проклятые югенейские воины.

– Скажи мне, Кирвен, – Кари решила спросить мнения своего телохранителя. – Почему со мной остальные, как ты считаешь?

Любич с уважением посмотрел на девушку. Его впечатлило и то обстоятельство, что она задается такими вопросами, и то, что она спрашивает мнения у более опытных людей.

– С Хереном всё ясно – он боится перемен, цепляется за службу, как за осколок прошлой жизни. Он вовсе не отважен, но будет верен тебе.

Кирвен решил ответить даже на те вопросы, которые Кари пока не задала. Например, чего ждать от спутников.

– С Гидминой тоже всё ясно – ты лучшее, на что она может рассчитывать. Быть твоей конфиденткой – большая честь для неё. На счет нас я все объяснил…

– Остался Ценин, – подбодрила телохранителя Кари.

– Да, Ценин, – проговорил Кирвен задумчиво. – Ловкий малый. С таким в кости не садись. Я и не сажусь, да. Он с тобой ради выгоды. Рассчитывает на большую награду. От тебя ли, от императора Линвентра, не думаю, что ему есть разница.

– Даже если награда будет от Югеней? – бесстрастно спросила Кари.

Спина обсуждаемого лакея маячила далеко впереди. Он не мог бы их услышать, даже имея уши слона.

– Возможно и такое, – твердо ответил телохранитель. – Я думал об этом. Если выгода будет велика, подобный человек предаст без сомнений и угрызений. Поэтому мы присматриваем за ним. В случае подозрения, он получит свёе. Но есть кое-что, способное удержать от предательства.

– Пристрастия южан, – горько усмехнулась Кари.

Ходили слухи, что темнокожим пришельцам с юга очень по вкусу человеческое мясо. Потому и бились воины Империи до последнего, избегая плена, пусть и ценой жизни. Потому и не было перебежчиков к врагу.

– Скажи, Кирвен, – отважилась Кари на вопрос, который давно томил её. – Почему Империя так легко рухнула?

Любич поглядел на неё с изумлением.

– Полно! – пробормотал он. – Разве могла она не рухнуть?

– Что ты хочешь этим сказать? – нахмурилась принцесса.

– Люди жили в праздности, перестали нести службу. Проживали доходы с имений, с холопского труда, а пользы не приносили.

– Их отцы оказали великую услугу моему деду во время Третьей Войны Империй. Если бы они не поднялись как один на защиту, Южная Империя была бы разрушена! В благодарность дед пожаловал дворянству великие вольности.

– Если человек владеет землей и холопами, а сам не обязан службою, то – не вольности, а праздность, – возразил упрямо Кирвен. – Она развратила сердца и ослабила руки. Сколько ваших людей встало на защиту ныне?

Кари помрачнела. При реестре из тридцати тысяч дворянских семей на призыв императора в ополчение прибыло меньше двух тысяч. Она не интересовалась такими вещами, но последние события побудили её узнавать больше. Знания эти были безрадостны. Те из дворян, через чьи владения хлынул поток захватчиков, бились и умирали каждый на своей земле, защищая свое добро. Остальные разделились на две большие группы и одну малую. Часть выжидала, когда император наведет порядок, другие не стали ждать и бежали сразу. Лишь ничтожно малая часть встала под знамена имперской армии. На решающую битву Южная Империя смогла выставить войско менее девяти тысяч. Против орды южан у них не было и единого шанса.

– Как же следовало моему деду отблагодарить дворян за их помощь? Нельзя же было отказать им в самом желанном!

– Я – простой воин, – покривил душой Кирвен. – Я не знаю ответа, поэтому, доведись решать мне, посоветовался бы с ведьмой.

– С ведьмой? – Кари изумленно распахнула глаза. – Что понимают колдуньи в чести и доблести?

– Они ведают и обладают мудростью, – пожал плечами Кирвен. – Этого достаточно.

– Но их колдовство омерзительно!

– Люди способны делать не менее отвратительные вещи и честной сталью. Что ж теперь?

Кари не нашлась с ответом.

– Скажу лишь одно, – вымолвил после долгого молчания Кирвен. – Эту войну проиграл не твой отец, а твой дед. Он посеял семена поражения. Плоды всех наших начинаний пожинают наши внуки, так было всегда.

И снова Кари ничего не ответила. Сперва она долго сердилась на своего телохранителя за слова, которые оказались для неё слишком неприятны. Она катала их в голове и так, и эдак. Кончилось это тем, что она вынуждена была признать, что некоторая доля истины в них есть.

Дворянство Южной Империи стало бледной тенью тех воинов, что ту империю создавали. Это было видно даже по гобеленам и по дворцовым мозаикам. Изображенные на них рыцари прошлого, щеголяли доспехами даже на балах и на приемах первых императоров. Нынешние же вельможи рядились в кружева от пят до бровей, изукрашивались бантами и лентами. В старинных песнях и балладах воины хвалились числом голов, отсеченных одним ударом, взятыми замками и спасенными городами. В наши дни – хвастают числом перемен блюд, подаваемых к обеду, количеством любовниц, или любовников, образумь их Синее Море.

Может, Кирвен, пришелец из далеких любских земель, острее увидел все это. Но как возможно было остановить это падение? Как излечить Империю? Как повести за собой людей, но отблагодарить их так, чтобы можно было повести вновь? На каждый из этих вопросов ей, Кари, нужны верные ответы. Иначе крах будет следовать за крахом.

В тот вечер она поклялась себе, что сделает все, чтобы оставить своим детям и внукам поменьше полей, засеянных поражениями.

Глава третья. Лето первого года.

Грасис

Время было к ужину, когда за Грасисом прислали, чтобы позвать в палатку комтура. И не только его одного.

Брат Ниле, начальник войска и осады, принял своих людей не чинясь. То есть ни в железе, ни в плаще Ордена, а в простом дублете. Сам-то Грасис себе поблажки не давал и продолжал ходить по лагерю в доспехах, несмотря даже на то, что вылазок так и не случалось.

– Брат Гирен, брат Мольбе, брат Тутор, любезные друзья! Пришла весть – разбит отряд наших фуражиров в семи милях от лагеря. Я вверяю вам три наемные роты, две пехотные, одну конную. Наведите порядок!

Любезных друзей в палатке комтура собралось семеро, если считать с Грасисом. Вкупе со всеми кнехтами и оруженосцами получился неплохой отряд, и Грасис был рад предстоящей прогулке. Четыре недели провели они в лагере. За это время захворали двое из его слуг, и один поправился, а другой умер. Приступа так и не было. Добычи нет. Славы не предвиделось. В вылазке же, чем демоны не шутят, можно раздобыть чего-нибудь или хотя бы размяться.

В лагере Грасис оставил одного из своих кнехтов, боевых слуг. Этот и за хозяйским добром присмотрит, а если что, может и в зубы дать, и даже мечом образумить, буде случится надобность. Второго кнехта и одного слугу, взял с собой. Кто-то должен позаботиться о быте и прикрыть спину. Да и случись трофеи, собирать их сподручнее имея под рукой слуг.

Они выступили на следующий день на заре. Двигались по отвратительной дороге, но смогли к обедудостичь села, у которого был разбит отряд фуражиров.

Навстречу им выехали доброцкие воины числом не более двух сотен. Брат Гирен, назначенный в походе старшим построил орденцев следующим образом: в центре поместил две пехотные роты, почти четыре сотни алебардистов и арбалетчиков, на левом фланге – роту наемных конных лучников, а на правом встал сам с отрядом братьев, друзей и их кнехтов. Тяжелых всадников копейного боя набралась дюжина, остальные были вооружены полегче. Грасис обдумал такую расстановку и согласился внутренне с ней. Он и сам поставил бы войска так.

Грасис занимал место в первой шеренге бойцов, как один из самых доспешных, оружных и конных. Не осталось и следа от того захолустного всадника, что выехал годы назад из родительского гнезда. Львиную долю от своих прибытков Грасис всегда тратил на оружие и доспехи. Теперь он облачен в добротную кирасу с упором для копья, под которую надета кольчуга, на голове – топфхелм.

Однажды в прошлом году, Грасис участвовал в походе небольшого отряда, который покарал язычников шикло за нападения на городки орденцев и за веру, противную Священному Огню. В завязавшемся бою он оказался в кольце врагов, и его вытащили из седла дикарским подобием алебарды. Он рухнул оземь, язычники принялись рубить его топорами и мечами, колоть копьями, бить дубинами. Нескоро смог он встать на ноги и поднять меч. Когда же это случилось, враги порскнули в стороны, как цыплята при виде коршуна и не подходили на две длины его меча до тех пор, пока товарищи не подоспели на помощь Грасису. Сам же он даже не пытался гоняться за врагами, дабы не измотать себя бегом в тяжелых доспехах. Он крепко держал меч и ограничивал свою оборону, парой могучих ударов, едва не настигших наглецов, которые осмеливались приблизиться.

Даже конь под ним уже не с отцовской конюшни. Это отлично вышколенный, идеально послушный жеребец, могучий, но достаточно выносливый, чтобы не околеть в этом мерзком климате.

Все это, равно как и боевое мастерство Грасиса, приводило его в первую шеренгу даже гораздо больших отрядов.

Его кнехт тоже был вооружен добро. Для кнехта. Имел он бригантину и шапель, которую на родине Грасиса звали просто – железной шляпой, потому что была она изрядно похожа на самую обычную широкополую шляпу. Хорош этот шлем, ибо легок, не стесняет дыхания и обзора, а бережет от рубящих ударов добро. Чтобы защититься от града стрел, достаточно просто чуть склонить голову, и можно не опасаться за лицо или шею. Вот только колющий удар спереди или снизу убьет воина со всей легкостью железа, попавшего в мягкое. Потому с таким наголовьем в первые ряды не суются. Да и не приладить на бригантину фокра, так что и с длинным копьем не управиться как следует. Копьецо у кнехта покороче Грасисова, да и меч из стали похуже, но на то он и слуга.

Да и конь под ним Грасиса в латах не выдержал бы. Однажды в Молтати братья заключили пари, сдюжит ли похожая лошадка вес рыцаря. Она упала, стоило полнодоспешному всаднику усесться в седле для копейного боя. И ведь речи не шло о том, сможет ли лошадь скакать с рыцарем на хребте, лишь бы устояла на ногах. Но не смогла. Проигравший спор выкатил бочонок сладкого вина своим товарищам. Грасис видел, и как проходило испытание, и как гуляли победитель, проигравший и свидетели. Своим тесным кругом. Братья Ордена.

И все ж человек Грасиса выглядит молодцом на фоне остальных. Половина кнехтов вовсе были облачены в кольчуги да открытые шлемы с наносниками и восседали на сущих клячах.

Сейчас любезный друг наблюдал за началом боя сквозь прорези шлема. Обзор был не особо хорош, но он видел, как наступают пехотные роты, сближаются с доброцкими всадниками и строй ощетинивается алебардами на случай атаки конников. Затем выдвинулись арбалетчики и принялись стрелять.

Доброцкие всадники не были так искусны, как степные курбеки, о Грасис уже много раз слышал, но тоже стоили многого. Их защищали добрые доспехи, и они неплохо стреляли с ходу, поэтому перестрелка шла без особого успеха одной из сторон. Падали и пехотинцы, рушились из седел и конники.

Тут запел рог, и конный строй тронулся с места. Со всех идущих в первом ряду был особый спрос – на них лежала главная забота о стройности рядов, без которой невозможна добрая атака. Строй двигался неотвратимо, как лесной пожар, но не так стремительно. Пламя их атаки лишь разгоралось и вспыхнуло, лишь когда они подошли на расстояние удара. Вновь запел рог, и всадники пришпорили коней, бросив их во всесокрушающую атаку.

Конный бой, мелькало в голове у Грасиса, вот он. Есть ли на свете упоение слаще? Есть ли восторг сильнее?

Сквозь узкие прорези шлема он видел лишь мечущиеся обрывки боя. Грасис плотнее прижал муфту копья к плечевому упору, чтобы не было резкого удара, и выбрал мишень для атаки – доброцкого всадника, который несся ему навстречу с опущенным копьем.

Мощный удар! С правой стороны, не с левой. Это копье, а не щит. Копье было сломано, противника видно не было. Или выбит из седла, или убит, или просто где-то в другом месте. Грасис отбросил обломок копья и достал булаву. Он увидел, замахивающегося мечом врага. Что он враг, было яснее ясного, ведь любичи не носили сюрко! Он принял удар на щит и успел ударить в ответ, но враг также парировал удар щитом и они разминулись. Следующему противнику повезло меньше – он был не с левой стороны, а с правой и Грасис не стал парировать щитом, а принял удар меча на броню. Удар был хорош, но кирасы не пробил. Зато ответным ударом булавы Грасис выбил противника из седла.

Доброцкие дрогнули и побежали. Их гнали и конные наемники, бившие с другого фланга, и отряд тяжелых всадников, и кнехты. Враги бросились к селу, но узкая улочка не могла принять в себя беглецов, возник затор, в который вновь врезались преследователи. Дальнейшее было не битвой, а избиением. Для него не нужна ни доблесть, ни верная рука.

Надо проследить, чтобы слуги должным образом позаботились о добыче, думал Грасис. В этом преследовании он участвовал, как и все, но душой уже прикидывал, где и чем поживиться, кому из маркитантов потом сдать трофеи и что купить на вырученные деньги, когда он вернется в Молтать. Если, конечно, не придется в лагере спустить все серебро на покупку еды. С ней становилось все хуже и хуже. Округа с трудом кормила осаждающее войско.

Таильрен

Таильрен прохаживался по захваченному селу. Вокруг кипел погром. Резали и вязали пленных доброцких, грабили местных, бесчестили женщин. Тут уж у кого где больше зудит, в мошне или в детородном органе. Компания Таильрена принимала активнейшее участие в погроме. Сам кондотьер не видел здесь для себя ни поживы, ни развлечения, уж больно все мелко. Слишком бедно жили местные.

Удерживать своих солдат, меж тем, он даже и не пытался, да и не смог бы он их удержать. Если бы он им сказал, что надо поставить караулы и щадить местных, ведь им ещё кормить осадную армию не одну неделю, наемники бы рассмеялись в ответ как боги или демоны. Таковы были обычаи войн. Да и вербовались в солдаты не столько за жалованье, будем честны, не такое уж и великое, сколько за возможность брать трофеи в бою и добычу в захваченных селениях. Как и все опытные кондотьеры, Таильрен никогда не отдавал приказа, который может быть не выполнен. Зачем рисковать авторитетом, да ещё ради невнятных целей? Поэтому он ходил по улочкам и наблюдал за происходящим.

Большинство селян успело укрыться в храме со своим самым дорогим и легким имуществом. Храм имел прочную дверь, которую не смогли высадить, а потому особо и штурмовать не стали, предпочтя брать более легкую добычу.

Вот с трупа доброцкого воина снимают кольчугу. Хоть и проста такая защита, но тоже стоит хороших денег.

Тут группа наёмников ломает дверь в дом, смотревшийся зажиточным. Да смилуются боги над хозяевами, когда грабители ворвутся внутрь.

– Домов не поджигать! – рявкнул Таильрен, что было мочи. – Шкуры спущу, если живы останетесь!

Солдаты оказались не из его компании, но уверенный вид и богато украшенное снаряжение подсказали им, что за его тоном стоит сила. На него оглянулись, но не выказали возражения или неудовольствия. Пара наёмников даже забормотали в духе, что они, мол, не совсем уж дураки, жечь посёлок, когда сами внутри.

Дураки, не дураки, но сгоревших сёл и городков Таильрен насмотрелся вдоволь, равно как и горе-грабителей, погибших в огне пожаров, которых никто не хотел.

Он свернул на другую улочку и пошагал в южную сторону, насвистывая песенку о том, что наемник всегда прав, и когда месит грязь в походе, и когда пропивает всё золото разом. На душе было легко. Селу не повезло оказаться в этом хороводе войны, но какое дело солдатам до печалей селян? Их компанию выбрали для этого похода, пускай же наемники потешатся! Тем более что они неплохо справились в деле. Связали доброцких конников боем, расстроили их ряды стрельбой, поставили на поле так, чтобы они не смогли быстро отступить от удара орденских тяжелых всадников. А любичи их недооценили, иначе не полезли бы такими малыми силами.

А здесь в дом уже ворвались, и изнутри раздавался женский визг.

Мимо прогнали несколько плененных врагов. Их собирают на небольшой площади возле церкви. Воинов ещё не обобрали. Возможно, они выкупятся со всем своим снаряжением.

Провели и вереницу полонённых селян. Этих взяли на продажу, куда уж им собрать выкуп. Таильрен усмехнулся про себя. Продавать их придется в лагере за бесценок заезжим торговцам, которые повезут их в культурные земли, где и смогут взять настоящую цену. Везти самим не получится, оставить при себе до конца осады – глупо. Полон или не доживет, погибнув от голода и болезней, или разорит удачливого хозяина на кормежке. От невеликого ума брали полон в этих местах и обстоятельствах.

– Спасайся, кто может! – раздался вдруг крик от юго-западной окраины села. – Измена! Измена!

С той стороны пешком бежали несколько конных стрелков из их отряда. Не успели они пробежать и двадцати шагов, как на улочку ворвались два доброцких верховых.

Таильрен чертыхнулся и кинулся в переулок. Лишь скрывшись из виду конников, он извлек свой кацбальгер и свисток, затем побежал к площади. На бегу он коротко и часто свистел, призывая компанию к значку, оставшемуся на храмовой площади под охраной прапорщика и караула, в который назначили троих новичков.

Выбежав на площадь, он застал там десятка четыре своих солдат и Пирко, строившего каре. Остальные, в основном в цветах других компаний, улепетывали во все лопатки, за ними гнались несколько всадников в блестящей броне, разя чеканами и мечами. Именно доспехи, неприкрытые сюрко, выдавали в преследователях доброцких воинов. Они сновали по селу, но на группу, ощерившуюся алебардами, нападать не рисковали.

Прямо среди площади, в пыли, лежал значок, пехотной компании, что разделила сегодня поле боя с Таильреном. Раньше с этим отрядом он не сталкивался и даже слыхом не слыхивал. Дрались они достойно, но вот такие у них порядки. Прапорщик ли бросил значок и сбежал, или он ушел по добычу, а значок оставил на какого-нибудь молокососа, не суть. В Таильреновой компании тоже в караул отрядили новичков. Но прапорщик-то был при значке неотступно, а выбирался он из самых умелых и уважаемых бойцов. Скучная у него должность, следует признать. Ни пограбить, ни повеселиться. Зато и доля его в плате солидная, и часть от общих трофеев положена богатая. Таильрен сдержался и не плюнул на брошенный символ чужого отряда. Только запомнил их капитана. Таких надо помнить и вести дела сообразно.

– Компания! – заорал кондотьер. – Марш-марш!

Он указал кацбальгером улочку, по которой предстояло отступать. Каре бодро зашагало, стремясь вырваться из села и скрыться, пусть даже рассеявшись в лесу. Это почти удалось, но уже за околицей их отряд окружили всадники. Их было десятка два, и подъезжали новые. Прорваться через них по чистому полю и пройти больше половины мили до леса, нечего было и надеяться.

Всадники не рисковали подъехать поближе и выстрелить из лука или метнуть дротик, потому что среди пехоты было и чуть больше десятка арбалетчиков. Наскакать и смять тоже не решались, ибо отряд держал строй и щетинился алебардами.

Зато вдалеке бежали орденские воины поодиночке и кучками. За ними носились любские конники и, не морочась пленением, убивали беглецов. Отряд был рассеян. Ни одного из этих святош-братьев не видно.

– Кто старший?! – выкрикнул доброцкий конник, подъехавший шагов на двадцать.

Доспех у него был знатный, такой и арбалетным болтом пробить трудно. Говорил воин по-имперски внятно, хоть и с местным выговором.

– Я старший! – откликнулся Таильрен. – Чего хочешь?!

– Сдайся! – приказал всадник. – Обещаю, жизнь!

– Пропустите нас! – нагло ответил кондотьер. – Обещаем никого не убивать!

– Не дури, наёмник! Вам не уйти! Когда соберутся остальные, мы втопчем вас в грязь! Если ты сдашься прямо сейчас – будете моими личными пленниками! Обещаю всем жизнь! Даю слово!

– Тал, – обратился к нему вполголоса Пирко. – Надо соглашаться. От нас мокрого места не останется.

– Пока они соберутся, – возразил капитан, колеблясь. – Мы уже в лесу будем.

Он оглядел солдат и не увидел в них решимости биться насмерть. Прислушался к себе и не нашел причины так рисковать. Враг был сильнее, какой смысл переть на рожон?

– Я, Таильрен! – прокричал он. – Сдаю тебе свою компанию! С оружием в руках и со значком! Ты обязуешься сохранить нам жизнь! И вернуть оружие в установленный обычаями срок! Принимаешь ли ты мою сдачу?!

– Я, Вилмир! – ответил конник. – Принимаю сдачу на твоих условиях! И да будет свидетелем мне Мать Сыра-Земля!

Вот так Таильрен оказался в плену. А никакие «остальные» так и не собрались. Весь отряд, разогнавший и пленивший орденцев, состоял из полусотни конников. Внезапность удара по орденцам, увлеченным резней и грабежом, решила дело.

Олара

– Наша встреча была устроена Великим Драконом, не иначе! Клянусь своими глазами, ты принесла сокровище, которое невозможно переоценить! Я не могу распространяться о здоровье своих пациентов, скажу лишь, что я обдумывал рецепты, схожие с приведенными в гримуаре. Участь тех, кто подвергся бы такому лечению, оказалась бы ужасной! В этом труде замечательно описаны подобного рода опыты. Многие, многие рецептуры я уже отверг! Это такой скачок вперед!

Вади-Ганзаги в возбуждении бегал по своему кабинету причудливыми петлями, а Олара сидела за столиком наподобие курбекского дастархана, пила чай и слушала великого ученого. Он восторгался манускриптом, который попал к нему в руки благодаря ей. Хоть это была не первая их встреча, словесные излияния никак не иссякали, наоборот – с каждым разом они становились всё обильнее, всё дольше. Воистину, то был человек кипучей энергии.

– И как благородно с твоей стороны! Ты оставишь мне оригинал, удовлетворившись лишь копией! Я непременно закажу памятную доску, на которой будет выбито твое имя! Твой подвиг не забудут и через века!

Моё имя, подумала Олара, светски улыбаясь личному лекарю царя. Лучше сказать, имя, под которым я известна в этих краях. Свою легенду она повторила для Вади-Ганзаги без изменения. Врать всегда следует одно и то же.

– И мне понятен твой благородный порыв – доставить знания на родину! – продолжал свою речь ученый. – Это так достойно! Так отрадно видеть такие высокие устремления! Да ещё, демонстрируемые девицей!

Да, джерендийцы совсем не ценят женщин, отводя им роль не столько хозяек и хранительниц домашнего очага, сколько – прислуги и предмета интерьера. Даже до воспитания детей местных женщин не допускают. Это так не похоже на родину Олары. Там сами великие князья не гнушаются обратиться за советом к ведьме-матушке. Это не говоря о простолюдинах. Все уважают не только ведьм, матерей и бабушек, но и жен, и сестёр.

Что же касается высоких устремлений… Великий ученый был увлечен своими изысканиями. Он искал эликсир бессмертия и считал, что ничего важнее не может существовать. Поэтому об истинном замысле Олары он даже не догадывался. Её цель проста – научиться читать и писать на староджерендийском. Предлогом стало желание самолично сверить манускрипт и список с него, над которым день и ночь трудились писцы великого ученого.

На деле всё было несколько иначе. Работу переписчиков Олара проверяла ежедневно, чтобы не рушить озвученную легенду. Но каждый вечер, придя в свою комнатку на постоялом дворе, она читала хронику. Среди свитков, взятых в царской гробнице, был гримуар, отданный лекарю, летопись, которую Олара оставит себе и никому не покажет, кроме отца, трактат о податях и налогах древности и еще три совершенно бесполезных свитка. О дворцовом хозяйстве, описание церемонии погребения Гим-Гириада и перечисление посмертных даров, что поднесли ему верные слуги и вассалы. Эти книги Олара решила тоже прочесть, но позже. Все равно она не хотела продавать их антиквару. Свитки пригодятся ей для маскировки. Олара постоянно учитывала риск досмотра своего дорожного мешка. Если у человека обнаружат один манускрипт, может возникнуть подозрение – что это за книга такая особенная, раз путник везет её с собой да ещё в дальний и трудный путь. Неспроста! Отобрать! Самого – задержать! Если же в дорожном мешке обнаружится несколько книг – всё ясно как день, это просто ученый человек путешествует!

Риск в её плане обучения был небольшим. Свиток, с которым пошла в антикварную лавку, Олара выбрала наугад, не умея определить содержание текстов. Если бы этим манускриптом оказалась летопись, пришлось бы довольствоваться копией. Главным было прочесть хронику самостоятельно. Но Мать Сыра-Земля миловала.

– Скажи, о почтенный Вади-Ганзаги, – обратилась женщина к ученому, когда тот немного выдохся и переводил дух. – Как обстояло с врачеванием в древние времена?

– В чем-то предки нас превосходили, это бесспорно, – отозвался с готовностью ученый, который, как видно, не мог не делиться знаниями. – Но в целом, картина была печальная. Свирепствовали болезни.

– В старых книгах пишут, что зимы были мягче.

Олара почерпнула знание о погоде прошлых лет из хроники. Ей требовалось проверить информацию. От этого зависела её миссия.

– О, да! Отмечаются случаи, когда снег не выпадал вовсе! В год удавалось собрать два урожая. Сытые, изобильные времена! Они же и расслабили здоровье предков. Затем пришли суровые зимы и холодные лета. Множество болезней и нашествия варваров собрали обильную жатву.

– Дикари? – притворно удивилась Олара. – Я думала, что это пустыня начала свое наступление.

– Да, и это оказалось страшнее. Захватчиков обратили вспять, пески остановить было невозможно. Многие старые города ныне поглощены ими…

Все совпадало с прочитанным в летописи. Там красочно и страшно описывалась гибель вечнозеленых лесов от морозов и последовавшее опустынивание плодородных земель. Солнце светило подобно луне, совсем не давая тепла и народ волновался, считая, что оно готовится погаснуть. Ждали наступления конца света и воцарения на земле ледяной пустыни. По всему Царству Людей и сопредельным краям пронесся голод, а затем и страшный мор.

С востока вторглись какие-то неведомые ранее дикари. Поначалу они безнаказанно опустошили окраины, но царь собрал войско и несколькими ударами разбил пришельцев, а затем учинил избиение, после которого от варварских племен не осталось ни одного взрослого, а все дети были проданы в рабство.

Упоминался в летописи и кочевой народ, живший на западных окраинах Царства Людей и занимавшийся скотоводством. Он знал обработку железа, но не письменность. У них не было единого царя или князя, каждое племя управлялось своим вождем. Когда пустыня стала забирать все больше земли, вражда между кочевниками и оседлыми людьми усугубилась. Беженцы от войны на востоке селились в западных землях, где на них нападали дикари. Люди воззвали к царю, и тот увидел, что гибель грозит тысячам его подданных. Пришлось обратить войско на помощь. Люди били степных варваров по очереди, племя за племенем, намереваясь истребить всех, как только что поступили с незванными пришельцами с востока. Никому не нужны чужаки, мешающие выживать в мире, сперва сжавшемся от мороза, а затем опаленным сухими ветрами пустынь. В ту пору Царство Людей переживало расцвет, потому и доставало сил отбивать нападки. Но войны и бедствия подточили его могущество. Сейчас это лишь бледная тень прежней державы, которую больше берегут обширные пески, окружившие её, нежели могучие рати.

Однако на этот раз задуманное удалось лишь наполовину. Кочевники не были истреблены, но снялись и ушли на верную смерть в Большую Западную пустыню, как звали это место сейчас.

Удивляло Олару многое. И то, что они одолели дорогу, а вовсе не вымерли, как считали здесь, раз этот народ навсегда пропал с глаз царей. Поразительным было и преображение, случившееся в походе. Летописец рассказывает о кочевниках, с которыми бились люди, как о беспорядочных толпах, яростно атакующих, но опрометью разбегающихся в случае решительного отпора или нажима. Такие орды не могли противостоять железному порядку царских войск.

Зато курбеки, выйдя из Голодной Степи, проявили себя как стойкие воины, спаянные единой волей и послушные приказам военачальников. Это у них родился порядок, при котором казнят десяток, если бежит воин, сотню, если поле боя покинул десяток и так далее.

Очень жаль, но грамоту этот народ познал, лишь разбив и захватив султанаты Большой Степи и Междуречья, лежащего южнее. Не осталось свидетельств о дороге через пустыню, а сказания курбеков о том сочатся пафосом и героикой, но веры им – ни на грош. Иначе стоило бы признать – Олара гостит то ли у песиголовцев, то ли у неуязвимых титанов. Даром, что прямо сейчас один из них излагает свои взгляды на холеру и прочие болезни и сетует на соотечественников, не внемлющих его советам и потому мрущих как мухи.

Олара почти не слушала великого лекаря, который рассуждал о пользе хорошего питания в деле борьбы с хворями, она думала о своей миссии. В Царстве она узнала всё, что хотела. Осталось лишь исполнить до конца обещания, получить свою копию, дабы не вызывать подозрений. А потом её ждет долгое путешествие. Она добиралась сюда годы. Оставалось надеяться, что путь домой будет короче.

Мамута

Стоило Пармуте прибыть к Марминиду, как сей достойный муж принял его с сыном. Претендент на хаканский трон поблагодарил Пармуту за верный выбор стороны и поведал, что воинов у него не так много, как хотелось бы. Поэтому он тем более рад присоединению Пармуты, ведь он, Марминид, решил просить о помощи Урома Грозного. Пармута в молодости, когда Отец-Небо зажег для него звезду, зовущую к подвигам и славе, успел принять участие во многих походах и войнах. На землях родного Закатного Улуса было спокойно, поэтому он побывал и на севере, и на востоке. Если на полночи он встречался с отцом Марминида, то на восходе ему довелось свести дружбу с Уромом в ту пору, когда тот ещё предлагал свою саблю владыкам. Марминид надеялся, что это знакомство поможет заключить с грозным султаном договор о помощи.

– Понимаешь, – объяснял в дороге Пармута сыну. – Народ видит, как Миду вертит хаканами по своей прихоти. Народ этим недоволен. Нужна лишь небольшая победа, чтобы улусы начали один за другим переходить под руку прямого потомка Мина. Для этой победы нужны войска, затем мы и отправились на восток. Ты понимаешь, зачем мы едем таким пышным посольством?

– Конечно, отец, – отвечал Мамута. – Мы выказываем уважение.

– Да, но не только это, – заулыбался Пармута. – Это знак, что не затеваем тайных и худых дел. Мы открыто выступаем и хотим, чтобы как можно больше воинов знало о наших целях, и наших путях, и о том, на какие дела их ведут. Так никто не сможет обвинить нас в подлости, а воины наши не скажут, что не ведали, куда и зачем идут. У западных народов не так, совсем не так.

– А как у них? – жадно спросил молодой курбек.

– У них принято договариваться с глазу на глаз и держать слова правителей в тайне. Простые воины идут, куда им повелят, бьют – на кого укажут и бегут, когда им кажется, что так будет лучше.

– Разве можно так жить? – покачал головой Мамута.

– Жить можно, – отвечал отец. – Но большого улуса не построишь. Когда каждый сам за себя и трясется за свою шкуру, когда не знает правды, когда деревом или камнем отгородился от Отца-Неба и не слышит голоса его. Именно поэтому западные люди перед великим Мином были как мыши перед котом. Он вихрем прошелся по их земле, но нашел её непригодной для праведной жизни. Там нет добрых пастбищ, там сыро и тесно. Поэтому он оставил те земли жить своей судьбой, лишь близкие княжества обложил налогом.

– Да, отец. Я помню историю великого Мина. Но заботит меня вот что. Станет ли помогать на Грозный Уром? Что ему с нас?

– Станет, как я думаю, – задумчиво проговорил Пармута. – Сейчас Уром воюет с Полуденным Улусом. Если он окажет помощь Марминиду, тот в благодарность поможет ему в войне. Такие поступки часто становятся выгодными.

– А почему не договориться с любами? – спросил молодой степняк. – На пиру в Минидпарате я познакомился с одним любом из княжеской семьи. Я услышал, что они тоже ходят в походы.

– Ты говорил, что помнишь, как Мин брал эти земли под свою руку, – покачал головой отец. – Помнишь ли, как ходили в поход любы? Какие распри затевали прямо на поле боя?

– С тех пор они сильно изменились, – возразил Мамута.

А про себя он добавил: «И мы тоже», но вслух говорить не стал. Отец сам это знал, но не любил вспоминать, что курбеки уже совсем не те свирепые завоеватели, прорвавшиеся через Голодную Степь. Обросли степняки жирком, многие полюбили каменные дома и вино, предпочитая мягкое ложе конской спине.

– Как бы они не изменились, – наставительно произнес отец. – Главное сохранилось – они привязаны к своему хозяйству, они не могут, как мы сесть в седло и уехать на пять лет. Если они сделают так, по возвращении их будут ждать руины их домов и запущенный улус. А они всегда возвращаются, не могут не вернуться.

Тут Мамута подумал, что ему тоже хотелось бы приехать в родной улус после всех странствий, но узнает ли его кто там, если он пробудет в седле пять лет?

***

Великий Уром не был похож на иных властителей мира. На высоком троне сидел маленький человечек с лицом, покрытым шрамами и почерневшим под солнцем, и с глазами, острыми как стрелы. Рассказывают, что и великий Мин был таков, только росту огромного.

Был Уром довольно стар, никто не знал, сколько именно лет жил он на свете. Может, пятьдесят, а то и больше. Он был незнатного рода и рано осиротел, поэтому никто не смог сказать ему, когда он родился. Зато с уверенностью можно было говорить, что едва он умрет – заметит весь мир.

Мамута смотрел на него украдкой, поглядывал и на Марминида, который стоял перед троном. Марминид был не вассалом Рассветного Султаната, но гостем. Хоть гостем, но просителем. Поэтому стоял он, склонив голову, но не на коленях.

Был минид куда моложе Урома, тридцати пяти лет отроду. В нем чувствовалась минидская порода – был он высок, широкоплеч и даже зеленоглаз, как сам великий завоеватель. Это оценивалось как однозначно добрый знак, ведь даже среди прямых потомков Мина зеленоглазые встречались нечасто.

Вместе с тем, маленький Уром смотрелся рядом с Марминидом, как наконечник стрелы подле деревянной дубины. Крохотным, но смертоносным. В нем чувствовалась способность дотянуться издалека и одним уколом оборвать жизнь.

– Я помогу тебе, мой добрый друг, – произнес султан после недолгих раздумий. – Отрадно видеть, что в мире есть ещё сила, которая стоит за обычаи старины и праведную жизнь.

Было невозможно понять, говорит султан серьезно или шутит. Ведь он сам попрал законы предков и занял трон, не будучи потомком Мина или прежних султанов этих земель. На всякий случай все гости почтительно склонили голову, в знак согласия с мнением владыки.

– Я дам тебе войско, к моему сожалению, оно будет не так велико, как я желал бы. К тому же ты получишь от меня казну, которую можешь тратить по своему усмотрению. Я верю, что ты одолеешь бесчестного узурпатора Миду и восстановить справедливость.

И снова никто не понял, не шутка ли это, ведь и сам Уром взял власть силой, и его можно было назвать узурпатором, найдись смельчак. Но таков уж был султан.

– За это, – продолжал он. – Ты поможешь мне, когда станешь хаканом. Я попрошу тебя один раз. Одна услуга за одну услугу.

– Я никогда не забуду твоей помощи, – пылко ответил Марминид.

– Тогда обойдемся без клятв и прочего, – молвил Уром.

Это было более чем благоразумно. Вряд ли войско с охотой пошло бы за хаканом, который принес клятву верности правителю, бывшему в молодости всего лишь разбойником. Не выполнить просьбу Урома можно было, но редко кому это удавалось больше одного раза.

– Вечером нас ждет пир, – закончил султан свою речь. – Мне не терпится скрестить чашу с былым соратником.

Марминид со своей свитой удалились, непрерывно кланяясь. Уром завел двор по курбекскому обычаю, изменив по собственному разумению лишь некоторые мелочи.

– Мы сделали половину дела! – провозгласил минид, когда они оказались в дворцовом дворе. – Осталось только забрать пару-тройку городов, и при Миду останутся одни наёмники и то лишь до тех пор, пока им платят.

– Действовать следует крайне осторожно, светлый Марминид, – степенно выговорил Пармута. – Наше положение шатко.

– Я знаю, мой славный Пармута. Но оно прочнее, чем было неделю назад, и во многом это твоя заслуга. Я крепко запомню это и отплачу, когда займу хаканский трон.

Вечерний пир показался Мамуте отвратительным. У Грозного Урома было скверное обыкновение – он старался всех гостей упоить до беспамятства. Как видно, шла такая привычка из лет его лихой молодости. Никто здесь не спрашивал желания гостя, наливали изрядно, требуя пить до дна.

Уром сидел на помосте в центре пиршественного зала. За этим дастарханом восседали только Марминид и Пармута. Было видно, что общению со старым товарищем султан уделяет внимания не меньше, чем будущему хакану. Когда же Марминид захмелел настолько, что упал на ковер, его унесли в гостевые покои, а Уром полностью отдался воспоминаниям о делах прошлого. Пармута под действием вина совсем утратил присущую ему сдержанность и степенность. Старый кочевник размахивал руками, изображая бег отрядов конницы, громко смеялся, вспоминая проделки молодости, а Грозный Уром обнимал его за плечи, улыбаясь широко и ясно.

Мамута оказался в компании сыновей Урома. Было их много, под дюжину, и Мамута не раз вспоминал слова отца о многочисленности потомства великого Мина. В слух же он ничего не сказал, даже когда его накачали вином так, что он едва мог шевелить языком. К его чести следует отметить, что на этот момент вокруг уже лежали почти все его собутыльники. Пили за столом молодёжи много, ещё больше шутили и дурачились, но веселье было наигранным. Сыны владыки султаната красовались друг перед другом и перед гостями. Трое старших яростно соперничали, не уступая друг другу ни в показном веселье, ни в количестве выпитого, потому и пали от хмеля первыми.

Глядя на них, Мамута пил за здоровье султана искренне. Не допусти Отец-Небо, увидеть усобицу, что начнется со смертью Грозного Урома.

Утром Мамута проклял все пиры мира. Голова болела, и любая попытка думать оборачивалась ударом боли. Всё съеденное и выпитое немедля отвергалось чревом. И всё это сопровождалось неукротимой жаждой.

Отец выглядел помятым, голос имел сиплый, но говорил всё так же твердо и уверенно, как и прежде. Он заставил сына выпить много горячего бульона и каких-то отваров. Лишь к вечеру Мамута вернулся к жизни и дал самому себе слово, что во время следующего посольства, если такое случится, добудет любое поручение, лишь бы не быть на приеме и на пиру. Пускай он падёт до лжи, пусть его пошлют пасти овец, он на все согласен, только бы не повторить это утро. Никогда.

Карилисса

Лорд Курин, герцог Гугенгромский, посетил трактир «Славный котелок», в котором остановилась Кари, сразу после завтрака. У владетельных особ это считалось ранним утром. Его направил император Линвентр. Поручить миссию приглашения принцессы и наследницы трона Южной Империи кому-то ниже герцогского достоинства стало бы оскорблением. То обстоятельство, что встреча состоялась в трактире не из дорогих, было решено не замечать. В конце концов, не дом красит человека, а люди красят дома.

Кари приняла лорда Курина в своей комнате, одной из двух снятых Хереном, который занял при наследнице должность эконома. Как он цеплялся за службу, так и для принцессы Херен стал одним из звеньев цепи, связывавшей её с законной властью над Южной Империей. Это сейчас при Кари всего один лакей, ибо Ценин больше занимается делами скользкими и деликатными, чем хлопочет по хозяйству. Но когда её свита расширится, а в этом девушка была совершенно уверена, Херена ждет возвышение до дворецкого. Не из сентиментальных чувств, отнюдь. Приблизив к себе человека, начавшего службу еще в дни молодости её отца, принцесса подчеркнет свои наследные права на трон.

Сейчас же приходилось жить в скромности, почти неприличной для дочери императора. В сём отнюдь не роскошном заведении имелись только отдельные комнаты, не очень просторные притом. Рассчитывать на номер с гостиной не приходилось. В одной из снятых комнат жила Кари с Гидминой, в другой поселилась остальная её свита.

Герцог вошел, склонил голову. Правая рука, державшая шляпу, описывала сложные фигуры.

– Я сердечно рад видеть Вас, Ваше Императорское Высочество! – провозгласил лорд с пафосом. – Но моя душа стонет от вестей с Вашей родины! Примите мои соболезнования!

– Я благодарна Вам, Ваша Светлость, – отвечала Кари церемонно. – И рада видеть Вас, пусть и в таких обстоятельствах.

– Его Императорское Величество направил меня, дабы я встретил Ваше Императорское Высочество и пригласил посетить его дворец. Так же я здесь для того, чтобы взять на себя заботы и хлопоты об этом путешествии.

– Благодарю вас, Ваша Светлость, за добрые вести! – Кари улыбнулась герцогу Гугенгромскому ровно с той теплотой, что предписывает этикет.

– Я желал бы пригласить Ваше Императорское Высочество разделить со мной скромную трапезу.

– Почту за честь, – благосклонно кивнула Кари, которая уже три месяца не имела достойного обеда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.