Дни освобожденной Сибири
Олег Помозов

© Олег Помозов, 2021

ISBN 978-5-0053-3689-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О. ПОМОЗОВ

ДНИ ОСВОБОЖДЁННОЙ

СИБИРИ

Томск – 2017

Моему деду – Леониду Семёновичу Артамонову,

солдату Великой Отечетсвенной войны

и отцу восьмерых детей,

ставших весьма достойными людьми,

– посвящаю.

Автор

«Мы должны громко заявить своё право на самоопределение и сказать, что мы хотим сами быть хозяевами своей страны. Мы должны употребить все средства, чтобы заявить это как всем нашим врагам, так и друзьям, как противникам нашего областного самоуправления, так и сторонникам областной автономии».

Г. Н. Потанин. Воззвание «К населению Сибири» (26 марта 1918 г.)

«Будущий историк должен однозначно отметить, что в 1918 г. существовала самостоятельная Сибирская республика».

Г. Гинс. Сибирь, союзники и Колчак

«Без великой России не может существовать Сибирь».

Из декларации Временного Сибирского

правительства от 3 ноября 1918 г.

«Правды, правды ищи,

дабы ты был жив и овладел землёю,

которую Господь, Бог твой, даёт тебе».

Второзаконие. Гл.16. Ст.20

К читателю

Уважаемые читатели!

В эти непростые для нашей Родины дни 2017 года, в дни столетия Великой Русской революции, мы предлагаем вашему вниманию вторую нашу книгу, посвящённую освободительному движению Сибири начала ХХ века. Первая под названием «День освобождения Сибири» увидела свет в 2014 году и вызвала неподдельный читательский интерес в среде людей, живо интересующихся данной проблемой. Сообразовавшись с таким весьма приятным для нас обстоятельством, мы сочли необходимым продолжить наши исторические исследования, и вот, результатом нового трёхлетнего многотрудного изыскания явилось это наше, так скажем, научно-познавательное сочинение, которое мы и предлагаем вам, уважаемые читатели, для продуктивного ознакомления.

Приятно, порой, бывает (вы, наверное, сами знаете) как-нибудь в один из долгих зимних или тёплых летних вечеров удобно расположившись в кресле с интересной книгой в руках, почитать и узнать что-то новое для себя, иногда как раз необходимое, а иногда и просто занимательное. Совсем другое дело, прилагая неимоверные усилия и гробя собственное здоровье (такая работа), от рассвета и до заката, что называется, в течение нескольких лет, а то и десятилетий заниматься научными изысканиями, добывать на-гора нужную информацию, дышать пылью библиотечных и архивных манускриптов, выуживая из них по крупицам заветные тайные знания. Так вот и мы. А теперь что ж, – кое-что из того, что нам самим удалось открыть и уяснить для себя в результате всех этих долгих поисков, мы с большим нашим удовольствием и предлагаем вам, уважаемые друзья, для познавательного чтения.

Сейчас, в год столетия Великой Русской революции, изменившей, а точнее скорректировавшей в нужном, что совершенно очевидно, направлении весь поступательный вектор всемирной истории, нам всем, видимо, вполне приспело узнать что-то новое для себя по данному поводу и дополнить полезной информацией тот багаж знаний, что мы наспех получили когда-то во время наших школьных и университетских занятий. Ещё более ценно, когда представленная для ознакомления и изучения информация касается обстоятельств и событий, имевших место и происходивших в те переломные во многом годы столетней давности на территории нашей с вами первородины – Сибири. Некоторые из нас, к сожалению, стали уже изрядно подзабывать о том, что мы сибиряки, а также о том, что у нас есть своя собственная историческая память и, как следствие, – своё собственное (как и полагается любому субэтносу) немного отличное от этнически идентифицированного российского, историческое самосознание. Напомнить об этом, как нам представляется, ещё раз не будет лишним, а сделать акцент на том, что роль сибиряков в период революции и особенно во время Гражданской войны была весьма и весьма значимой – тем паче.

Над изучением данной темы поработало не одно поколение российских и, главным образом, конечно, сибирских исследователей, и надо отдать им должное, они сделали немало в плане объективного изложения материала. В условиях постоянной политической цензуры, которая дамокловым мечём всегда висит над исторической наукой, при любом общественном устройстве и при любой власти, в том числе конечно же и при нынешней, историку не всегда удаётся донести до потребителя в полном объёме всё то, что ему посчастливилось по крупицам (ещё раз повторимся) и не больше вытребовать у матери Природы или господа Бога, как кому угодно. После чего полученные знания дозируются самими исследователями, затем разными способами цензурируются «всевидящим оком» власть предержащих, и только после этого уже предельно отфильтрованные они доходят, наконец, до народа, да и то, в большинстве случаев, в ещё более искаженном виде, как при игре в «глухой телефон», растиражированные с многочисленными ошибками дилетантами от науки.

Почувствовав в начале нулевых годов нового теперь уже столетия, что «пепел Клааса» вдруг «застучал в моё сердце», я, зайдя однажды после долгой разлуки в залы научной библиотеки Томского государственного университета, решил что-нибудь почитать по истории Сибири периода Великой революции и Гражданской войны. И тут я поразился обилию того книжного материала, что представился мне, что называется, навскидку в систематическом каталоге. «Всё это, не считая ещё более многочисленных журнальных статей, и жизни не хватит, чтобы прочитать», – подумал с чувством некоторого разочарования я, прекрасно понимая при этом, как профессиональный историк по образованию, что добрая треть, а то и половина из всего объёма, представшего перед моими глазами научного материала, есть в определённом смысле издержки «страшных лет России» (А. Блок), на которые до боли жалко было тратить отпущенные мне судьбой остатки времени и сил.

И тогда я, вспомнив вкрадчивые наставления некоторых наших лучших университетских преподавателей, решил обратиться к спасительным первоисточникам. И мне повезло, в фондах Государственного архива Томской области, я нашёл, во-первых, бесценные документы по истории сибирских областнических съездов, а также по истории самой Сибирской областной думы – первого и единственного, пока, на сегодняшний момент краевого парламента. Не меньшая по значимости находка ждала меня также и в родных стенах научной библиотеки ТГУ, где стараниями заботливых сотрудников этого уникального учреждения культуры сохранились подшивки большинства сибирских, а также некоторых дальневосточных газет периода революционных для России лет начала ХХ века. Надо отметить при этом, что периодические издания той поры, особенно 1917 и 1918 годов, имели то несравненное преимущество, что выходили в условиях не только фактического, но и практического отсутствия какой-либо цензуры со стороны властей. Такого рода архивный Клондайк конечно же не мог не окрылить меня, как вновь начинающего (в сорок-то с лишком лет) исследователя на своего рода научный «подвиг», – проштудировать по возможности большую часть из этих материалов и осуществить на их основе независимое ни от каких общественных и научных кураторов и базирующееся на собственном скромном финансовом обеспечении историческое расследование, призванное с незначительными, лишь чисто субъективными издержками, присущими любому независимому исследованию, освятить заинтересовавший нас событийный ряд.

В свою очередь, часть того научного материала, что был наработан другими историографами по данной теме, стал для нас без всякого сомнения весьма полезным справочным пособием с точки зрения понимания и более глубокого осмысления освещаемой проблематики. Последнее обстоятельство конечно же пошло только на пользу осуществлённому нами исследованию и, несомненно, во многом обогатило его, подкрепив недостающими фактами, документами, а также многочисленными комментариями к ним. Всё это нам удалось собрать воедино, переработать и изложить так, чтобы предлагаемый для ознакомления материал стал, в первую очередь, доступен тому читателю, кто интересуется темой Русской революции и Гражданской войны в Сибири, но в силу ряда объективных и субъективных причин не имеет возможности штудировать строго научные изыскания, наработанные исследователями за прошедшие сто постреволюционных лет. Вместе с тем, очень хочется надеется, что на наш труд обратит должное внимание и сугубо профессиональное сообщество сибирских историков, а также, – что он, возможно, вызовет живой интерес и в среде пытливых студенческих умов, только ещё начинающих свой тернистый путь в науке и жизни.

Таким образом, мы прибегли в своей работе к методу обобщения, а параллельно с этим и к некоторому упрощению материала. «Но в чём же тогда специфика и новизна данной работы?» – спросите вы. Что ж, на этот вполне резонный вопрос я отвечу следующим образом. Когда-то, в дни моей вдохновенной юности по рекомендации одного доброго человека я с большим откровением для себя познакомился с «Освобождением Толстого» И. А. Бунина. Прочитав эту, по-сути, видимо, самую лучшую книгу о великом русском писателе, я вдруг на какое-то мгновение осознал, что она, пожалуй, даже интереснее, чем произведения самого Льва Николавеича, до той поры мне, по большому счёту, мало ещё понятные. Почему я тогда так подумал, для меня сейчас совершенно очевидно: Лев Толстой у Бунина представлен ни как шаблонная икона непостижимой гениальности, а как близкий многим из нас человек, ищущий истину, которая бы помогла ему освободиться. «Те из их числа, кто благодаря философии очистился полностью, впредь живут совершенно бестелесно и прибывают в обиталище – в стране высшей чистоты – ещё более прекрасные» (Платон. «Федон»).

Так вот, времена, о которых мы попытались рассказать в нашем исследовании, показались нам предельно интересными, прежде всего потому, что те революционные и воистину переломные годы подвигли многих, в те дни живших и сопереживавших, на своего рода духовный и подвижнический подвиг во имя освобождения не только себя, но и нашей с вами родины – Сибири от оков рабства. «Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям… выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течёт уже не рабская кровь, а настоящая человеческая» (А. П. Чехов. Из письма к Суворину).

Ну вот, где-то и мы примерно так постарались. А уж как это у нас получилось, судить вам, уважаемые читатели.

Что же касается научной новизны нашего исследования, то мы без ложной скромности и с чувством большого удовлетворения должны отметить тот факт, что нами, помимо всего прочего, впервые в отечественной историографии составлен и представлен для ознакомления в главе «Августовская сессия» наиболее полный список членов Сибирской областной думы образца 1918 года, включающий почти двести имён и фамилий. В общем, и нам есть теперь чем гордиться не только в кругу популяризаторов, но и в среде подлинных подвижников исторической науки.

В завершении мы в очередной раз хотели бы искренно поблагодарить сотрудников Государственного архива Томской области и научной библиотеки ТГУ за их нелёгкий труд, предоставляющий нам всем возможность приобщения к кладезям вековых тайн человеческой мысли. Особая благодарность – моей матери Копейкиной (Артамоновой) Людмиле Леонидовне за оказанную помощь и поддержку при написании этой книги.

СОДЕРЖАНИЕ

Пролог – 15

Часть 1. Новая власть – 19

Глава первая. Заря новой жизни

– Предваряющие сведения – 20

– Формирование первых органов власти – 23

Глава вторая. События в Томске

1. Переворот – 29

2. Чехи в городе – 33

3. ЗСК – правительственный орган, первым заявивший о своих притязаниях на власть – 34

4. Новые томские власти – 38

5. Назначения на военные должности – 45

6. Формирование добровольческих частей – 47

7. Жертвы большевиков – 49

8. Сбежавшие большевики – 51

9. Первые аресты в Томске – 54

10. Следственная комиссия – 59

11. Протестные мероприятия рабочих профсоюзов – 60

Глава третья. События в Омске в первые дни мятежа

1. Предыстория. Куломзино – Марьяновка – 66

2. Переговоры о перемирии – 69

3. События на ст. Петропавловск – 70

4. Бои на Новониколаевском фронте – 74

5. Бои на Марьяновском фронте – 75

6. Захват Омска – 76

7. Новые власти. Таинственные харбинцы – 82

8. Наступление на север – 91

Глава четвёртая. В Восточной Сибири

1. События в Мариинске – 95

2. События, связанные с разоружением частей Чехословацкого корпуса в Иркутске, а также на подступах к городу – 99

3. Переворот в Канске и Нижнеудинске – 104

4. Подписание перемирия с чехословаками под

Мариинском – 107

Глава пятая. Легализация Западно-Сибирского комиссариата

1. Формирование отделов Западно-Сибирского

комиссариата – 115

2. Переезд в Омск – 123

3. Главные постановления – 134

Глава шестая. Первые заседания Частных совещаний Сибирской

областной думы

1. Начало работы – 141

2. Вскрывшиеся противоречия – 143

3. Важные вопросы – 149

Часть II. На внутриполитическом фронте – 152

Глава первая. Образование Временного Сибирского правительства

1. Сибирские министры собираются в Омске – 153

2. Конструкция новой омской власти – 157

Глава вторая. События в Приморье

1. Мятеж чехословацкого корпуса во Владивостоке – 166

2. Владивостокская группа сибирских министров – 171

3. Претензии на власть генерала Хорвата – 175

4. Отчаянное противостояние – 181

Глава третья. Деятельность Временного Сибирского правительства

1. Первые назначения – 195

2. День государственной самостоятельности Сибири – 201

3. Первые важнейшие указы и постановления – 205

4. С особым вниманием к Сибирской областной думе – 214

Глава четвёртая. Страсти вокруг Омского правительства

1. В сибирской столице – 221

2. Неприятие решений правительства со стороны

оппозиции – 223

3. Проправительственные силы – 237

Глава пятая. Поездка Потанина в Омск и Тобольск: последние визиты

1. Чествование Потанина в Омске – 253

2. Потанин в Тобольске – 256

3. Культ сына неба – 257

4. Возвращение в Томск – 264

Часть III. Ящик Пандоры – 267

Глава первая. Сибирское правительство и национальный вопрос

1. Предыстория вопроса – 268

2. Каракорумская управа – 272

3. Алаш-Орда – 295

Глава вторая. Временное Сибирское правительство Самарский Комуч и другие

1. Центробежные тенденции – 311

2. Самарский Комуч – 314

3. Противостояние Сибирского и Самарского правительств – 323

4. Новые областные правительства – 332

5. Ижевцы и воткинцы в смертельной атаке – 337

6. Таможня даёт добро – 344

7. Второе челябинское совещание – 348

Глава третья. Августовская сессия Сибирской областной думы

1. Сибирская дума и её политическое окружение – 353

2. Правительственный регламент – 360

3. Торжественное открытие – 364

4. Выступление П. В. Вологодского – 370

5. Второе пленарное заседание – 373

6. Третье и четвёртое пленарные заседания – 382

7. Списочный состав членов СОД – 385

Часть IV. Встречный бой – 399

Глава первая. В условиях обострившихся политических противоречий

1. Четыре телеграммы – 400

2. Отставка командующего Сибирской армией – 406

3. Смена вех – 417

Глава вторая. Поезда идут на Восток

1. Делегация Омского правительства – 423

2. Три полевых командира – 426

3. Искушение властью – 431

4. В дороге – 442

5. Погоня – 445

6. Владивостокский саммит – 448

Глава третья. Материалы по делу об аресте министров и других событиях

1. Работа Сибирской думы в сентябре – 460

2. События в Омске – 464

3. Убийство Александра Новосёлова – 476

4. Ответ Думы – 481

5. Дальнейшие события в Омске – 496

Глава четвёртая. Народные протесты

1. Забастовка в Новониколаевске – 500

2. Большевистское подполье – 502

3. Инциденты в Томске – 503

4. Попытка вооруженного переворота в Новониколаевске – 507

5. Всесибирская забастовка железнодорожников – 509

6. Крестьянские вооруженные выступления – 522

7. Вооруженные мятежи в Томске и Тобольске – 540

Глава пятая. Все дороги ведут в Омск (с 9 октября столицу белой Сибири)

1. Первые гости – 545

2. Боже, царя храни – 555

3. Омские будни – 568

Глава шестая. Последняя жертва

1. Тайны мадридского двора – 578

2. Верховные жрецы – 582

3. Непраздничное воскресенье – 584

4. И последние станут первыми – 593

Эпилог – 597

Досье. Краткие биографические эссе об основных участниках описываемых событий – 604

Источники информации – 829

ПРОЛОГ

Лучшее изобретение жизни – это смерть.

Стив Джобс

10 ноября 1918 г. город Томск – штаб-квартира Сибирской областной думы (сокращённо СОД), первого и последнего, единственного в своём роде, Сибирского краевого парламента. Быстро миновало лето, а потом и «осень патриарха», и вот уже в ноябре пришла зима. Впрочем, у нас в Сибири она наступает почти всегда очень и очень рано, увы – таков неумолимый закон природы и суровая правда нашей провинциальной жизни.

С утра в городе немного шёл снег… В тот день в актовом зале университетской библиотеки должно было состояться (об этом давно поговаривали) последнее, теперь уже самое последнее, заседание депутатов СОД. Накануне в Томск прибыл председатель Временного Всероссийского правительства Николай Авксентьев* для того, чтобы принять самоотставку (самого себя распустившего – в кавычках) Сибирского парламента. Ровно за неделю до этого 3 ноября точно также «самоликвидировалось» Временное Сибирское правительство…

_______________

*Краткие биографические сведения о людях, выделенных курсивом, можно найти в разделе «Досье» нашего исследования.

10 ноября 1918 г. выпало на воскресенье.

В Томске, что вполне естественно, уже не было в тот день особой торжественности и помпы, что имело место при открытии августовской сессии Думы здесь же всего лишь три месяца назад. Однако был выходной, и поэтому некоторая оживлённая суета всё-таки наблюдалась. У входа в здание университетской библиотеки уже за несколько часов до начала парламентского заседания стали собираться и толпиться неравнодушные люди. Желающих не только просто подискутировать на злободневную тему, но и попасть на само историческое собрание Думы, нашлось немало. Однако на этот раз вход для зрителей был строго ограничен пригласительными билетами; но, даже, несмотря на это достаточно трудное и весьма неожиданное препятствие, особо страждущим каким-то образом все-таки удалось прорваться и без билетов, так что в актовом зале библиотеки вскоре не осталось, практически, ни одного свободного места. Все задние ряды, все свободные места, не занятые отсутствующими депутатами, все проходы зала, дверные ниши и даже подоконники были заполнены и переполнены публикой.

В её среде выделялась, главным образом, конечно, интеллигенция: преподаватели, студенты, служащие различных ведомств и учреждений (как будто все на одно благородное лицо), отличавшиеся, пожалуй, только своими

гражданскими мундирами, некоторыми возрастными особенностями да цензовым колоритом. Присутствовало также и несколько представительниц женского пола, политика во времена революции начала волновать также и обычных российских дам, в том числе и сибирячек, причём волновать ничуть не меньше, чем, допустим, какие-нибудь увлекательные романтические истории в тургеневском духе. В общем, казалось, что весь «подлунный мир» собрался в тот день в университетской библиотеке.

Единственным человеком, кого не хватало 10 ноября в зале заседаний Сибирской областной думы, был тот, кто имел право присутствовать здесь прежде и первее всех остальных. Этим особо избранным являлся Григорий Николаевич Потанин, но он отсутствовал, и это стало для многих главным и вполне очевидным признаком того, что день сегодня, мягко говоря, не задался. Официальной причиной отсутствия патриарха сибирского областнического движения объявили преклонный возраст и болезненное недомогание восьмидесятитрёхлетнего старика. Однако народная молва, переведённая на эзопов язык собравшихся в зале интеллектуалов, упорно утверждала, что Григорий Николаевич, в отличие от гоголевского Тараса Бульбы, не захотел поднимать руку на то, что он со своими единомышленниками когда-то породил, и что со временем стало очень большой политической проблемой для многих, в том числе в какой-то степени и для него самого.

Заседание открылось в час пятьдесят пополудни. В это время при громе оваций появились в ложе почётных гостей члены Уфимской Директории

Н. Д. Авксентьев и А. А. Аргунов, министр просвещения Всероссийского правительства томский профессор В. В. Сапожников, а также иностранные гости (наблюдатели). Последним занял свои места президиум Думы.

Председательствующий Иван Якушев объявил заседание открытым.

После решения нескольких текущих вопросов Якушев предоставил слово Николаю Авксентьеву – министру-председателю Всероссийской Директории (всего полтора месяца назад как избранной). Весь зал встал и вновь громом долго не смолкавших оваций поприветствовал видного российского политического деятеля с мировым именем. Оратор-солнце, так называли Авксентьева его товарищи по эсеровской партии, говорил около 45 минут, по другим данным даже больше, т.е. долго, очень долго, а для кого-то даже может быть и мучительно долго, убеждая собравшихся депутатов и публику, а возможно в какой-то степени и самого себя, в том, что роспуск Сибирской областной думы в настоящий исторический момент есть необходимая жертва во имя единства великой России, борющейся с большевистской диктатурой.

Для соблюдения в данном конкретном случае довольно формальных, скажем прямо, норм демократического этикета с ответными речами в продолжение первой части заседания выступили представители всех четырёх думских фракций – эсеров, областников, социал-демократов и от объединения национальных меньшинств Сибири. Все эти депутатские группы, накануне заседания, без сомнения, изрядно проработанные президиумом Думы, полностью поддержали решение Всероссийского правительства, а три левых фракции подтвердили, что будут голосовать за самороспуск. В качестве обнадеживающего аргумента прозвучали тогда слова представителя эсеров Исаака Гольдберга. Намекая на открытие 1 января 1919 г. Всероссийского Учредительного собрания в Екатеринбурге, Гольдберг продекларировал с трибуны:

– Не бойтесь, товарищи, мы 1 января опять появимся.

– Слышу! – раздался в ответ глухой и злобный ответ толи кого-то из депутатов, толи чей-то ещё…

Особое мнение, вместе с тем, высказали во время обсуждения сибирские областники, заявившие, что, хотя они и поддерживают предложение Правительства о самороспуске Думы, однако от публичного голосования всё-таки воздержатся. Таким образом, за исключением некоторых шероховатостей, всё шло, как говорится, по плану и результаты итогового голосования полностью оправдали ожидания приехавших в Томск уфимских директоров. Левые 66 голосами поддержали решение Правительства о роспуске СОД, 22 областника, как и обещали, воздержались, и только один депутат проголосовал против во многом спорного решения. С тем, собственно, депутаты и разошлись на перерыв.

После его окончания слово вновь было предоставлено Авксентьеву, и он в своей заключительной речи уже при полностью потухших взглядах присутствующих в зале депутатов зачитал указ Временного Всероссийского правительства о роспуске Сибирской областной думы и ещё раз поблагодарил всех за понимание. При этом выступление его уже не сопровождалось бурными и продолжительными овациями как в первый раз, но лишь изредка поощрялось жидкими и еле слышными аплодисментами. При общем молчании зала, как отмечали корреспонденты большинства аккредитованных периодических изданий, Авксентьев сошел, наконец, с кафедры и всё на этом завершилось.

Заседание закрылось в 7 часов 15 минут вечера. Так закончились и канули в лету страсти не только по Сибирской областной думе, но и по Сибирской автономной республике, вечная им память*.

_______________

*Ровно через неделю в результате так называемого колчаковского переворота Авксентьев будет отстранён от власти (его самого, как ветром, сдует), после чего он уедет в далёкое заграничное небытие и полное политическое забвение. Кто-то, видимо, действительно «услышал»…

ЧАСТЬ I

НОВАЯ ВЛАСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ЗАРЯ НОВОЙ ЖИЗНИ

Народ – это святые, а не толпа людей.

Иоанн Златоуст

Заря новой жизни зарождалась над краем бесконечных лесов и снегов, многоводных рек и озёр, богатейших недр и великого культурно-исторического наследия человечества…

1. Предваряющие сведения

Газета «Понедельник» (Томск) в номере от 1 июля 1918 г. писала: «Рухнул трон Его Всероссийского Величества Хама, трон династии Совдепов».

26 мая 1918 г., в День освобождения Сибири, началось вооруженное антибольшевистское восстание в Новониколаевске, осуществлённое главным образом военнослужащими Чехословацкого корпуса при активном участии сил местного сибирского подпольного сопротивления, составленного как из эсеровских, так и офицерских боевых дружин, создававшихся с начала года не только в Новониколанвске, но и во многих других городах Западной и Восточной Сибири, а также в Забайкалье и на Дальнем Востоке*. Начался мятеж, правда, на месяц раньше запланированного срока**, но, несмотря на это, он оказался достаточно успешным и в результате привёл к свержению советской власти уже к началу июня в таких крупных населённых пунктах на востоке России как Мариинск, Новониколаевск (нынешний Новосибирск), Челябинск и Томск.

_______________

*Подробнее об этом можно узнать, в частности, из нашей книги, которая, в соответствии с темой, так и называется – «День освобождения Сибири».

**Державы Антанта, планировавшие восстание Чехословацкого корпуса на конец июня месяца, именно к этому сроку, по всей видимости, готовились перебросить свои войска на русский Дальний Восток, и мы полагаем, что они, таким образом, собирались (чехи с запада, а они с востока) оккупировать, по-возможности, азиатскую часть России. Однако преждевременное выступление чехословаков в конце мая спутало все планы «союзников», и пока они раскачивались, пытаясь наверстать упущенное, половину того пространства, что они собирались оккупировать, заняли русские части Временного Сибирского правительства. Таким образом, Сибирская армия не только изгнала большевиков со своей территории, но и не позволила иностранным государствам распространить своё военно-политическое влияние на все восточные регионы России. О том, что захват Сибири державами Антанты вполне мог, состо ятся, в обход, так сказать,

всех международных норм, свидетельствует хотя бы тот факт, что части Средне-Сибирского корпуса под командованием А. Н. Пепеляева иностранцы в сентябре просто напросто не пустили в районы, располагавшиеся восточнее Читы, т.е. туда, где в период с осени 1918 г. до лета 1920 г. фактически хозяйничали японцы, американцы, французы, англичане и даже китайцы, но никак не русские. Поэтому мы с определённой долей уверенности можем предположить, что, произойди мятеж чехословаков на месяц позже, точно такая же ситуация как «после» Читы вполне могла сложиться и в Сибири до самого Красноярска, а может быть даже и Новониколаевска.

Вот… А частям полковника Пепеляева в начале сентября 1918 г. отдали приказ срочно вернутся из Забайкалья в Западную Сибирь, самому комкору (что б не переживал сильно по этому поводу) тогда же присвоили очередное воинское звание генерала (в 27 лет), а оставленные таким образом территории, от Владивостока и до Читы включительно, заняли экспедиционные части Японии. И это в ситуации, когда всего лишь 13 лет назад (вот только что, по сути) закончилась русско-японская война. Что происходило тогда в сознании людей неравнодушных – вполне можно понять, если представить себе, допустим, что в 1958 г. Хрущёв не разоблачал бы «культ личности» Сталина, а допустил бы без сопротивления захват территории Украины и Белоруссии немецкими частями?!

Таким образом, возвращаясь к основному тезису нашего лирического отступления, нужно ещё раз подчеркнуть тот факт, что части Сибирской армии в целом и Средне-Сибирского корпуса в частности не только избавили родную землю от большевизма в его первом издании, но и воспрепятствовали оккупации Сибири иностранными державами. Заслуга была действительно велика, и, видимо, поэтому сибирские мальчишки-подростки (устами отрока глаголет истина) осенью 1918 г. начали играть в своих дворах в комкора Пепеляева, так же как потом советские дети (и автор этих строк в том числе) играли в комдива Чапаева. И вот почему, отсидев в 20—30 гг. почти 14 лет в большевистских тюрьмах, бывший белый генерал Пепеляев по приказу Сталина был привезён шефом НКВД Ягодой в Москву прощённым для каких-то новых дел на благо родины (назревало новое вооруженное противостояние с иностранными агрессорами). И только злой опыт недавней Гражданской войны в Испании, показавшей всю опасность наличия в стране так называемой пятой колонны, заставили потом советское руководство отдать приказ о расстреле самого знаменитого сибирского генерала, ибо одно только имя живого Анатолия Пепеляева могло вновь поднять многих на борьбу против советской власти на необъятных сибирских просторах. И такому человеку в его родном Томске лишь один скромный памятник (мемориальный камень) на Бактинском (далеко не мемориальном) кладбище Томска…

В создавшихся условиях руководители сибирского антибольшевистского сопротивления вынуждены были, что называется, уже по ходу дела принимать необходимо срочные и очень важные решения. К моменту начала вооруженного восстания большинство представителей политического руководства сибирского подполья находилось в Томске, где в конце мая собирались на своё внеочередное совещание делегаты от эсеровских городских и губернских комитетов, намеревавшиеся доработать и утвердить планы предстоящего в конце июня вооруженного мятежа. Здесь же в Томске

с той же самой целью находился и военный руководитель подпольного движения Западной Сибири подполковник А. Н. Гришин (псевдоним Алмазов). Здесь все они и узнали, что днём 25 мая была свергнута власть большевиков в Мариинске, а в ночь на 26 мая – в Новониколаевске.

Как только эти сведения достигли Томска, то есть, по всей вероятности, уже днём 26-го числа, Гришин-Алмазов, по его собственным словам, встретился с руководителем Западно-Сибирского комиссариата ВПАС* эсером Павлом Михайловым, и они приняли решение «воспользоваться начавшимся движением чехословаков, поддержать его боевыми организациями, имея целью очистить Западную Сибирь от большевиков, помочь в том же Восточной Сибири». Получив, видимо, на этот счёт какие-то документы от Комиссариата подполковник Гришин-Алмазов тем же следом срочно отбыл в Новониколаевск. Добирался он, однако, не по железной дороге, сообщение по которой, в связи с последними событиями, было или затруднено или вообще прервано, а по реке (вернее по рекам: Томи и Оби), воспользовавшись арендованным по случаю небольшим моторным катером. 28-го утром он уже был в Новониколаевске.

_______________

*ВПАС – это Временное правительство автономной Сибири, избранное в конце января 1918 г. в Томске на тайном совещании распущенной большевиками Сибирской областной думы. Впрочем, само название ВПАС, по совсем свежей версии новосибирского профессора В. И. Шишкина, якобы, появилось лишь 1 июля 1918 г., а до того момента оно значилось во всех документах просто как Временное Сибирское правительство (ВСП) или Временное Сибирское областное правительство. Основная часть его министров во главе с премьером Петром (Пинкусом) Дербером находилась в описываемое время в вынужденной «эмиграции» в китайском городе Харбине. Нелегальными органами, представлявшими ВПАС или ВСП (далее мы будем использовать и эту аббревиатуру) в Сибири, были Западно-Сибирский и Восточно-Сибирский комиссариаты. Состояли они исключительно из представителей правоэсеровской партии, главным образом из профессиональных в прошлом революционеров. В Западно-Сибирском (Томском) комиссариате таковых было трое – Павел Михайлов, Борис Марков и Михаил Линдберг, причём первые двое были представителями боевых групп эсеровской партии, проще говоря, являлись боевиками-террористами. Восточно-Сибирский (Иркутский) комиссариат ВСП возглавлял тоже профессиональный революционер и тоже эсер-боевик Николай Калашников.

Оставшиеся в Томске руководители Западно-Сибирского комиссариата (ЗСК) решили тоже зря времени не терять и, посовещавшись, отдали распоряжение подчинённым им боевым группам начать утром 29 мая вооруженное восстание в Томске. А 27 мая они провели конспиративное совещание представителей собравшихся в городе (правда, ещё пока не в полном составе) представителей эсеровских комитетов, с той, видимо, целью, чтобы дать им инструкции последнего момента и незамедлительно отправить по домам с приказом поддержать на местах скоропалительное выступление

Чехословацкого корпуса. Однако во время этого тайного совещания все его участники, в том числе и трое членов ЗСК (Павел Михайлов, Борис Марков и Василий Сидоров), были арестованы большевиками, препровождены в губернскую тюрьму и определены там под особый режим содержания.

Четвёртый комиссар ВСП Михаил Линдберг с самого начала чехословацкого мятежа находился в его эпицентре – в Новониколаевске, причём не потому что так было запланировано, а просто потому, что так распорядился случай. Более того Линдберг узнал о готовящемся выступлении иностранных легионеров лишь в самый последний момент. Экстренной связи со своими томскими товарищами он, по всей видимости, не имел, так что ему пришлось принимать не только срочные, но и абсолютно самостоятельные решения по ходу разворачивающихся и нарастающих, как снежный ком, событий. Существенную помощь в преодолении «затруднительного положения» в первые дни мятежа оказал

М. Линдбергу ещё один видный деятель подпольного антибольшевистского движения правый эсер, член Учредительного собрания от Красноярской губернии Нил Фомин. Собственно за подписью этих двух политиков, а также таких известных в Новониколаевске общественных деятелей как Анатолий Сазонов и Евгений Пославский – оба эсеры и оба участники второго (декабрьского 1917 г.) Сибирского областного съезда – выходили в Новониколаевске в первые дни мятежа первые воззвания к населению, известившие людей о том, что «вся гражданская и военная власть в городе и уезде перешла в руки уполномоченных Временного Сибирского правительства», что главной целью новой власти является «спасение русской революции», а её основной опорой – «трудовая революционная демократия». Подчёркивалась также преемственная связь новой власти, как с сибирскими областными съездами, так и с общероссийскими принципами народоправства (демократии), вследствие чего в воззваниях выражались надежды на созыв в скором времени не только Всероссийского, но Сибирского Учредительного собраний.

2. Формирование первых органов власти

Уже днём 26 мая, то есть буквально через несколько часов после успешного завершения антибольшевистского переворота на своё первое легальное совещание собрались руководители новониколаевского подполья, объявившие себя военно-революционным штабом. В нём приняли участие эсеры Нил Фомин, Михаил Омельков, Анатолий Сазонов и Александр Скворцов, а также меньшевик Николай Гудков и некоторые другие. Решено было создать совет из представителей эсеров и меньшевиков «при уполномоченном Временного Сибирского правительства», т.е. при М. Я. Лин-дберге. Участники совещания рассмотрели также вопрос о назначении комиссара тюрьмы и о формировании первых добровольческих отрядов.

В тот же день, не откладывая дела, что называется, в долгий ящик, собрались на своё экстренное собрание и представители торгово-промышленных кругов города. Они обсудили в том числе и вопрос о добровольном финансовом вспомоществовании на нужды новой власти. Причём, как видно из присланного в губернский Томск* отчёта, новониколаевские бизнесмены, исходя из принципиальных соображений, решили выделить сумму, превышающую ту, которую в принудительном порядке несколькими месяцами ранее у них экспроприировали большевики (ГАТО. Ф.1362, оп.1, д.287, л.78).

На следующий день 27 мая состоялось второе заседание военно-революционного штаба уже в расширенном составе, на котором присутствовал сам Михаил Линдберг. В должности военного комиссара города собравшиеся комитетчики утвердили Н. В. Фомина и ещё сформировали агитационную комиссию, призванную заниматься разъяснением и пропагандой основных положений политической программы новой областнической власти в Сибири. Что ж, наряду с военными, вопросы агитации и пропаганды являлись наиважнейшими на тот момент и стояли, поэтому, на одном из первых мест в повестке дня. Так уже 28 и 29 мая в печати стали появляться те самые воззвания от имени «уполномоченного Временного Сибирского правительства», о которых мы уже говорили чуть выше. Советские историки Максаков и Турунов в 20-х годах прошлого века сумели отыскать эти материалы и часть из них опубликовать. Вот некоторые выдержки из тех воззваний.

«Объявление уполномоченного Временного Сибирского Правительства.

Именем Сибирского Временного Правительства предлагаю произвести следующие мероприятия: немедленно восстановить городские и уездные самоуправления… предлагаю в самом непродолжительном времени объявить о переизбрании как городских, так и земских самоуправлений.

Объявите от Сибирского Временного Правительства: рабочие организации остаются неприкосновенными, Советы Рабочих и Крестьянских Депутатов** признаются, как классовые организации трудящихся».

________________

*Новониколаевск в тот период являлся уездным городом Томской губернии.

**Орфография, пунктуация и синтаксис в цитируемых нами исторических документах и свидетельствах, сохранены и приводятся, как это и принято, в полном соответствии с оригиналом.

В данном отрывке мы наблюдаем ещё один важный постулат в идеологии новых властей, это забота об органах городских и земских самоуправлений, которые предстояло возродить, после того разгрома, который им учинили большевики в первые месяцы 1918 г. Правда одновременно с этим «объявлялось», что те самые Советы депутатов, которые в своё время санкционировали разгон Дум и земских управ, «остаются неприкосновенными». Последнее положение программы победителей, продекларированное от имени правительства социалистов Сибири, Прави-

тельства Петра Дербера, конечно, сразу же многих насторожило, причём не только в среде непримиримых правых, но и в среде умеренных левых, составлявших вкупе весьма значительную часть в стане противобольшевистского сопротивления. Таким образом, уже в первые дни после победы вооруженного восстания в среде победителей образовалась первая серьёзная трещина, разделившая впоследствии антибольшевистские силы на два непримиримых политических лагеря: социал-демократический и буржуазно-демократический, причём борьба, в конечном итоге, окончилась не в пользу первых.

Однако в условиях, когда Новониколаевск являлся пока лишь небольшим островком свободы в по-прежнему безбрежном море красной диктатуры, ссориться этим противоборствующим сторонам было ещё как бы ни с руки, поэтому никто не собирался, по крайней мере, в ближайшее время оспаривать власть у уполномоченных ВСП, и поэтому именно они в ближайшие несколько недель задавали тон в политике. Так вечером 30 мая здесь в Новониколаевске состоялось первое заседание уже избранного к тому времени «Совета при уполномоченном Временного Сибирского правительства». Именно ему городской военно-революционный штаб передал свои чрезвычайные полномочия. Впрочем, в данный Совет вошли, в общем-то, практически те же самые лица, которые несколькими днями ранее сформировали военно-революционный штаб: Николай Гудков, Михаил Омельков, Евгений Пославский, Нил Фомин; и лишь одно новое лицо появилось в той компании, им оказался номинально числившийся правым эсером Иван Михайлов (не путать с упоминавшимся нами ранее Павлом Михайловым). Об этом человеке нужно несколько слов сказать отдельно, поскольку впоследствии он сыграет одну из главных ролей в освещаемых нами событиях.

Ну прежде всего Иван Михайлов к тому моменту являлся ни больше ни меньше, как министром того самого Правительства от имени которого действовали четыре особоуполномоченных комиссара по Западной Сибири, в том числе и находившийся в Новониколаевске Михаил Линдберг. Двадцатисемилетний Иван Адрианович Михайлов ещё в конце января 1918 г. был избран на пост министра финансов ВСП. Правда об этом он, как полагают некоторые исследователи, ничего не знал, да и вообще мало кто знал тогда в Сибири, что скромный делопроизводитель кооперативного объединения «Закупсбыт» является столь высокопоставленным «сановником» Сибирского краевого правительства. А всё потому, что состав этого Правительства был избран и утверждён на тайном заседании разогнанной большевиками Сибирской областной думы. Ключевое слово здесь – тайном, поэтому многие из членов того, первого Сибирского кабинета министров оказались строго засекречены и не то что не знали, но даже и не подозревали о своем избрании, в их числе как раз и оказался Иван Михайлов.

Скорей всего именно так и было, поскольку если бы хоть кто-то в Новониколаевске имел информацию о том, сколько, образно выражаясь,

нефритовых шариков на головном уборе* Ивана Михайлова, то революционный совет создавался бы не при уполномоченном ВСП Линдберге, а при министре финансов этого правительства И. А. Михайлове. Наверное, всё-таки так… Пока же его пригласили в Совет только как уже достаточно известного после февраля 1917 г. революционного деятеля, причём столичного пошива, являвшегося ещё до переезда в Сибирь, в конце 1917 г. заместителем председателя Петроградского союза сибиряков-областников, ну и т. д. (подробнее смотри его досье).

Но вернёмся к Совету. На своём заседании вечером 30 мая его члены рассмотрели вопрос о создании легального теперь уже Западно-Сибирского комиссариата ВСП. Назначенное председателем Правительства П. Дербером ещё в феврале руководство комиссариата осталось в прежнем составе (П. Ми-хайлов, М. Линдберг, Б. Марков и В. Сидоров), а вот исполнительные структуры нового органа краевой власти решили срочно сформировать, и по этому вопросу участники совещания разработали специальное постановление об учреждении при комиссариате «отделов по отраслям деятельности». Эти отделы должны были заменить собой правительственные ведомства, а созданный внутри этих структур чиновничий аппарат со временем мог составить основу будущих министерств Временного Сибирского правительства. Таким образом, именно в Новониколаевске появились на свет первые административные отделы ЗСК (протоминистерства), что и позволило этому скромному уездному городу Томской губернии стать на время как бы первой столицей автономной Сибири**.

_______________

*В средневековом Китае именно так различали по рангу высших государственных чиновников (мандаринов), нефритовые шарики были сродни генеральским звёздам, но только крепились к гражданскому головному убору.

**На эту роль всегда претендовал Томск, но что-то случилось с этим некогда великим городом первого в Сибири университета… Теперь он и сам как-то незаметно стал превращаться в заштатное уездное городничество, к сожалению.

Ну и последнее, что касается Западно-Сибирского комиссариата и его первых шагов на поприще утверждения в Сибири новой власти. В начале июня, т.е. уже через несколько дней, когда власть большевиков оказалась свергнута также и в Томске, все постановления ЗСК стали выходить теперь уже за подписями не одного только Линдберга, а всех четырёх сибирских комиссаров. И хотя они примерно до 4—7 июня по-прежнему находились в разных городах, Западно-Сибирский комиссариат Временного правительства автономной Сибири после 31 мая работал уже как бы в полном составе.

Теперь немного о новых городских властях Новониколаевска. Всё гражданское управление, согласно распоряжению уполномоченного ЗСК, перешла в руки депутатов городской Думы во главе с председателем Думы В. П. Ляпуновым и городским головой А. К. Скворцовым. На первом заседании Думы присутствовало 54 гласных из 78 значившихся по списку. Полностью отсутствовала по понятным причинам большевистская фракция, все 12 её членов, по сведениям газеты «Омский вестник», были арестованы в ходе восстания и находились на тот момент уже в тюрьме. Остальные отсутствующие депутаты являлись членами правоэсеровской партии, но они не явились на первое заседание, в отличие от товарищей коммунистов, по вполне уважительной причине, «в связи с отбытием на противобольшевистский фронт». Но даже, несмотря на такие весьма значительные потери, фракция эсеров в городской Думе Новониколаевска на начало июня всё равно оказалась в большинстве и могла, что называется, продавливать все вопросы в нужном для себя направлении.

Так при обсуждении вопроса о лишении большевиков депутатских мандатов, эсеры высказались категорически против такого решения и провели постановление о замене находившихся в тюрьме под следствием коммунистов их товарищами по мажоритарному избирательному списку, из числа тех, что не попали ещё пока под массовые репрессии. В ответ на такой с их точки зрения беспредел гласные из фракции домовладельцев и кадетов демонстративно покинули зал заседаний, отказавшись, что называется, до лучших времён посещать «это сборище социалистов». Что же касается большевиков, вновь кооптированных в число гласных, то они также стали бойкотировать работу городской Думы в знак протеста против «бесчинств, устраиваемых новыми властями». Таким образом оставшиеся в наличие депутаты, представлявшие фактически одних только правых эсеров, не смогли набрать необходимого кворума, и деятельность Новониколаевской думы оказалась парализована и от того была приостановлена, сначала думали что временно, но потом оказалось что очень надолго. В тех обстоятельствах практически вся власть в городе перешла тогда в руки военных; в их среде, как и полагается по уставу, оказалось намного больше порядка и ими осуществлялись обусловленные единоначалием решительные меры, особенно необходимые в условия того переходного периода.

Главным военным руководителем был назначен Александр Львович Ясныгин, бывший полковник Российской армии, командир 41-го Сибирского стрелкового полка. Ночью 26 мая он командовал одним из повстанческих отрядов, а уже днём того же числа Ясныгин занял должность начальника городского гарнизона. При нём тем же следом организовался и военный штаб, в который вошли поручик В. Л. Лукин, прапорщик Голубев и ещё несколько человек из числа гражданских, по всей видимости, являвшихся руководителями эсеровских боевых дружин. Главной задачей штаба стало формирование добровольческих отрядов. Пассионариев, желавших послужить под сибирскими знамёнами, в шестидесяти тысячном Новониколаевске, надо признать, нашлось не очень много, но вместе с тем – не так уж и мало. Пришли в штаб записаться в народное ополчение, в том числе, и гражданские лица, из них формировали, главным образом, отряды для несения службы по охране города. Из числа добровольцев офицеров, желавших немедленно отправиться на противобольшевистский фронт, сразу же было укомплектовано три взвода общей численностью в 150 человек. На основе этих подразделений первой добровольческой роты впоследствии сформировался Новониколаевский стрелковый полк, влившийся в состав Средне-Сибирского корпуса под командованием упоминавшегося уже нами знаменитого героя Гражданской войны подполковника А. Н. Пепеляева.

Ну и, наконец, утром 28 мая в Новониколаевск из Томска прибыл подполковник А. Н. Гришин-Алмазов, и, по некоторым сведениям, уже в пять часов утра, опираясь на полномочия, данные ему ЗСК, он издал приказ об образовании на освобождённой от большевиков территории Западно-Сибирского военного округа и тут же объявил о своём вступлении в командование этим округом. В тот же день был сформирован и штаб округа, который возглавил сначала штабс-капитан А. Фризель, но 2 июня этот пост занял полковник генштаба Пётр Белов (Генрих Виттенкопф), обрусевший немец по национальности, в условиях разразившейся в 1914 г. войны с Германией, сменивший, видимо, из карьерных соображений, своё немецкое имя и фамилию на русские*.

Особенностью Новониколаевска, этого первого островка свободы, являлось то, что город находился на пересечении двух главных транспортных артерий региона, железнодорожной магистрали (с запада на восток) и реки Оби (с юга на север), так что местным повстанцам пришлось развивать наступление сразу на всех четыре стороны света, на запад в направлении на Омск, на восток к Томску, на юг к Барнаулу. И даже на север уже на следующий день после одержанной победы новониколаевским мятежникам пришлось снарядить небольшую экспедицию в погоне за убежавшими вниз по Оби большевиками**. Данные обстоятельства вынудили новые власти города формировать свои воинские подразделения не только на добровольных началах, но и прибегнуть к всеобщей мобилизации офицеров и военных чиновников. Так уже 27 мая вышел соответствующий приказ за подписью члена военно-революционного штаба А. В. Сазонова, а спустя несколько дней его подтвердил и только что вступивший в должность командующего Западно-Сибирским военным округом А. Н. Гришин-Алмазов.

_______________

*По другой версии Генрих Виттенкопф стал П. П. Беловым только после того, как вступил в сибирское антибольшевистское подполье.

**Их пароход «Карл Маркс» был настигнут и захвачен в районе Колывани.

Первая, укомплектованная таким образом часть, рота в количестве 212 человек, под командованием поручика Перова была направлена к ст. Тайга на помощь чехословакам, прорывавшимся с боями к Томску, там находились трое из четырёх уполномоченных Временного Сибирского областного правительства, в силу чего освобождение города на Томи являлось как бы одной из важнейших задач всего политического момента.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СОБЫТИЯ ТОМСКЕ

Из лексикона западных и российских средств

массовой информации, накорню скупленных

мировым сионизмом, выпало словосочетание

«освободительная борьба», заменённое на

отрицательно окрашенное слово «терроризм».

Д. Жуков. Небо над Ираном

1. Переворот

Газета «Сибирская Мысль», экстренный выпуск от 31 мая.

В статье «Переворот 31 мая» утверждается, что слухи о восстании чехов и занятии ж.д. магистрали начали «упорно циркулировать» в городе ещё 25 мая. А на следующий день томские большевики опубликовали телеграмму о боях под Мариинском. В следующие дни власти объявили город сначала на военном, а потом на осадном положении; были произведены первые аресты.

Приказ о вооруженном выступлении члены Западно-Сибирского комиссариата отдали, по всей видимости, числа 26 или 27 мая, определив датой начала мятежа в Томске раннее утро 29 мая. Но в понедельник (день тяжелый) 27 мая все трое членов ЗСК были арестованы на конспиративной квартире во время очередного совещания и не смогли таким образом осуществлять непосредственного руководства восстанием. Однако за них это сделали другие, не менее компетентные люди, в том числе и военные, демобилизованные фронтовые офицеры бывшей Российской армии, наряду с наиболее активными членами эсеровской партии вот уже несколько месяцев состоявшие в боевых подпольных дружинах. В четыре часа утра 29 мая в Томске сразу в нескольких местах начались ожесточённые бои боевиков-подпольщиков* с отрядами рабочих-красногвардейцев и интернационалистов (бывших военнопленных, главным образом, австро-венгерской армии, находившихся в томском концлагере и в добровольном порядке изъявивших желание служить советской власти).

_______________

*Подпольщики сражались с бело-зелёными (цвета сибирской автономии) повязками на рукавах.

С восставшими боевиками-подпольщиками томские большевики справились довольно легко, уже к 10 часам утра все очаги сопротивления были, практически, подавлены. Угроза со стороны наступавших легионеров сначала также не очень-то беспокоила советское руководство, поскольку они несколькими днями ранее, как только узнали о начале восстания Чехословацкого корпуса, направили на станцию Тайга вполне достаточный, с их точки зрения, воинский контингент для создания временного оборонительного заслона. Таким образом, всё было вроде бы как под контролем, но неожиданно вечером 30 мая в губисполком поступили известия от командира блокпоста на ст. Тайга Ивана Лебедева о том, что он не в силах больше сдерживать наступление превосходящих сил противника и что он с остатками своего отряда отступает к Томску. И вот только тогда чувство смертельной опасности полностью овладело сознанием большевистского руководства, и им было принято решение оставить город без боя и незамедлительно эвакуироваться на пароходах в направлении на Тюмень, где совдеповцы надеялись найти идущую им на помощь армию советского наркомавоенмора Троцкого. И вот утром 31 мая совсем не надеявшиеся на такую удачу томичи проснулись вдруг в совершенно свободном от большевистской власти городе.

Управление городом бежавшие совдепщики «официально» передали членам местного комитета партии меньшевиков. Одного из них об этом в два часа ночи известили из губисполкома по телефону. Сначала мало что понявший спросонья человек подумал, что это какая-то провокация, но потом всё-таки смог разобраться в ситуации и тем же следом сообщил своим товарищам по партии о случившемся. Последние, как только рассвело, явились в опустевший уже к тому времени губисполком, в бывшую гостиницу «Европа», для того, чтобы принять дела по управлению городом. Они прекрасно понимали, что их власть временная, что они, халифы всего лишь на час или немногим более того, однако обстоятельства момента требовали их присутствия, и они, вполне удовлетворившись этими соображениями, приступили к осуществлению своих обязанностей.

Почти одновременно с ними туда же, в бывший большевистский губисполком, явился и полковник Николай Сумароков, отставной артиллерийский офицер, руководитель подпольной офицерской организации города. Прибыл он в сопровождении нескольких адъютантов, для того чтобы принять, что называется, капитуляцию совдепа и выбросить на улицу «трон его величества Хама». По такому торжественному случаю, полковник и оделся соответственно – в парадный офицерский мундир с золотыми погонами бывшей императорской армии*. Вид его привёл в полное недоумение социал-демократов меньшевиков, представших в «Европе» пред очами грозного полковника, но несказанно обрадовал, надо полагать, некоторых немногочисленных в столь ранний час свидетелей этого события из числа простых городских обывателей, за двумя революциями уже успевших соскучиться по добрым старым временам романовского единодержавия. Вызывающее поведение полковника конечно же сразу было взято на заметку представителями революционно-демократической власти и, как показали дальнейшие события, не осталось безнаказанным.

_______________

*После Февральской революции ношение погон, а тем более золотых имперских, в России было повсеместно запрещено.

Как писали позже местные газеты, к 8 часам утра весть о свержении власти большевиков облетела весь Томск, и улицы города стали заполняться народом. Начал заниматься тёплый, солнечный день. Весенний воздух был полон пьянящего аромата расцветающей природы, яркое, горячее солнце ласкало оттаивавшую землю. Всё это очень гармонировало с общим радостным и приподнятым настроением человеческих масс, запрудивших улицы освобождённого города. Мальчишки-разносчики уже с самого утра распространяли в среде городских обывателей экстренный выпуск газеты «Сибирская мысль», ради особого случая продававшийся в тот праздничный день по цене вдвое ниже прежней, всего за 15 копеек за номер*. В статье «Да здравствует народоправие» жителям города сообщалось, что власть на освобождённых в результате вооруженного восстания территориях перешла в руки Временного Сибирского правительства, избранного в январе текущего года на тайном заседании разогнанной большевиками Сибирской областной думы. Далее население извещалось о том, что в 10 часов утра в здании Городской думы состоится собрание гласных (депутатов), избранных в результате всеобщего голосования 1 октября 1917 г. В случае отсутствия в городе таковых на собрание должны были явиться ближайшие по списку кандидаты в гласные из того избирательного блока, который представлял в Думе отсутствующий депутат. Это было, что называется, официальное мероприятие, объявленное от лица меньшевиков-оборонцев, представлявших на переходный период власть в городе и тем самым как бы передававших её в руки городского самоуправления.

Что касается неофициальных мероприятий в тот день, то их было несколько, и проходили они, по большей части, в центральных районах города. (На окраине, а также в рабочих кварталах в то же самое время уже шли обыски и аресты, и там было как бы ни до торжеств.) Большая толпа собралась у гостиницы «Европа», на первом этаже которой располагался до Октябрьской революции торговый пассаж московского миллионера Второва, самый крупный магазин в городе. Люди пришли в тот день сюда толи полюбоваться на посрамлённую большевистскую цитадель, вход в которую ещё вчера охраняли грозные бородатые венгры-интернационалисты с пулемётами, толи ожидали может быть уже и начала розничной торговли в неработавшем в течение последних несколько месяцев магазине**. Но ни того, ни другого томичи не обнаружили, однако узнали из устно распространяемых сведений, что здание теперь будет занимать штаб военного гарнизона, что начальником Томского гарнизона уже назначен полковник Н. Н. Сумароков, а начальником штаба – подполковник А. Н. Пепе-ляев, Георгиевский кавалер***. Уже на следующий день здание будет переполнено добровольцами, желающими вступить в ряды родной Сибирской армии.

________________

*Как бесплатное приложение они раздавали желающим последний номер большевистской газеты «Знамя революции» с материалами о подавлении белогвардейского вооруженного мятежа, препровождёнными агитационным заголовком, набранным почти плакатными буквами: «Никогда ещё Советская власть не стояла так прочно и незыблемо, как теперь»…

**Увы, среди простых обывателей очень много людей, относящихся к любой власти лишь с позиции сытого желудка. В одном из номеров томской газеты «Родина» за 1919 г. мы нашли сатирическое двустишие В. Князева под названием «Партийный человек», как раз на эту тему и как бы даже согласное с нашим наблюдением, что характерно: Мой приятель – Казимир/Мыслит очень здраво:

/Если вправо есть трактир —/Он идёт направо./И хоть тресни левый стан, —/Он не повернётся,/Разве только… ресторан/Слева попадётся.

***Всё равно, что сейчас Герой России (СССР), а может быть даже и круче

Значительная толпа любопытных собралась в то утро также и у так называемого Дома свободы (сейчас Дом учёных), бывшей губернаторской резиденции, в ходе Февральской революции реквизированной в пользу победившей демократии. Здесь буквально несколькими часами назад располагался штаб Красной гвардии, а теперь разместилась военная комендатура города, во главе с полковником Евгением Вишневским, также являвшимся одним из руководителей антибольшевистского боевого подполья и принимавшего непосредственное участие в боях 29 мая, возможно даже именно за тот Дом свободы, в котором он теперь и распоряжался. В его комендатуру свозилось конфискованное во время обысков оружие, сюда же для первых допросов приводили под конвоем и арестованных.

Однако самая большая масса восторженной публики скопилась 31 мая у здания городской управы (теперь часть её помещений занимает культурный центр «Аэлита»), находившейся на пересечении улицы Почтамтской и Ямского переулка Здесь в тот день собралось совещание представителей демократических партий и общественных организаций города, сюда же сразу после своего освобождения из тюрьмы прибыли и члены Западно-Сибирского комиссариата ВСП. Таким образом, в здании управы теперь находилось всё политическое руководство не только города и губернии, но и всей Западной Сибири. Интерес обывательской массы вследствие этого вырос к данному мероприятию в несколько раз, толпа плотным кольцом обступила здание, заполнив своей массой не только Ямской переулок (теперь Нахановича), но прилегающую к управе часть Почтамтской улицы (ныне проспект Ленина).

Некоторые из особо ретивых граждан свободного теперь города даже попытались проникнуть во внутренние помещения, чтобы, так сказать, воочию понаблюдать за происходившими там историческими событиями, но им это мало удавалось, поскольку вход с улицы преграждали очень крепкие и массивные двери добротной ручной работы лишь для вида слегка приоткрытые в тот день. Вскоре сквозь толпу медлено-медленно, но продрался-таки к зданию внушительных размеров чёрный легковой автомобиль с открытым верхом; из него вышел полковник Сумароков и проследовал внутрь помещений. Старое и новое, консервативное и либеральное, возрастное и молодое поколения сошлись в одно и то же время

в одном месте и кто-то из них должен был одержать верх в предстоящей политической схватке.

А что же простые горожане, оставшиеся пока за пределами входных дверей? Им в тот исторический момент раздавали только что отпечатанные листовки с первыми распоряжениями новой власти, и они также могли наблюдать, одни с очень большим удовольствием, а другие с не менее большим раздражением, за тем как на балконе здания городской управы чьи-то заботливые руки закрепили два победных знамени: красное, социалистов-революционеров, с начертанными по обеим сторонам их извечными лозунгами: «В БОРЬБЕ ОБРЕТЁШЬ ТЫ ПРАВО СВОЁ» и «ЗЕМЛЯ И ВОЛЯ», и белозелёное сибирских областников-автономистов.

Самое же массовое и уже лишь отчасти неформальное мероприятие состоялось в тот день у Кафедрального собора на площади Революции (бывшей Новособорной). Под звон городских колоколов к двум часам дня здесь собрался народ для того, чтобы провести благодарственный молебен в честь освобождения Томска. После службы был устроен крестный ход, опять ударили во все колокола, торжественность момента настолько переполняла всех, что особо ретивые черносотенцы даже начали сбивать шапки с голов не особо благочестивых с их точки зрения прохожих. У оставшейся после празднования 1-го мая трибуны выставили целый лес хоругвей. Люди, разбившись на отдельные группы, мирно беседовали, у всех была одна на всех тема разговора – освобождение города от большевиков. Томичи делились друг с другом последними новостями, пересказывали друг другу произошедшие ночью события и горячо обсуждали их. Рядом с площадью в это время проследовал агитационный автомобиль, разбросывая первые летучки новой власти – желтые из некачественной бумаги листовки с напечатанным на них текстом обращения. Ими население города извещалось о переходе власти в руки Временного Сибирского правительства и его уполномоченных – членов Западно-Сибирского комиссариата. Несколько человек в радостном ажиотаже бросились к автомобилю и преградили ему путь, в нём оказался один из членов Комиссариата, и он тут же обратился к собравшимся, что называется, с пламенной приветственной речью, неоднократно прерывавшейся одобрительными выкриками из толпы и всеобщими громогласными возгласами «Ура-а!».

2. Чехи в городе

А спустя некоторое время, где-то в 8 часов вечера в город прибыли чехословацкие воины-освободители, в количестве примерно 500 человек («Сибирская жизнь», №29 за 1918 г.). Весть разнеслась мгновенно, и народ опять высыпал на улицы. Легионеры стройной колонной «церемонимальным маршем» под национальным красно-белым флагом при полном вооружении двинулись со станции Томск-II к центру города, на протяжении всего пути их приветственными возгласами и дружными аплодисментами встречали восторженные горожане. В соответствиии с военным этикетом, полагавшимся в те времена, чехословаки следовали по улиццам Томска под звуки собственного духового оркестра, при этом сердобольные томички, особенно из числа тех, кто помоложе, под его аккомпанемент, забрасывали легионеров кистями только что зацветшей черёмухи и даже живыми, первыми весенними цветами. А благородного вида старушки молча и немного театрально вытирали вышитыми платочками слёзы на своих глазах; другие женщины прмерно такого же возраста, но только, что называется, попроще, демонстративно крестили сначала прибывшее дружественное славянское воинство, а потом и самих себя на всякий случай.

На главной Почтамтской улице, куда легионеры вступили, представляя себя почти что сибирскими национальными героями, началась уже официальная часть. У гостиницы «Европа» братьев славян встретил почётный караул войск томского гарнизона. Стоявший во главе фронта русских воинов полковник Сумароков по традиции символически облобызался с первым правофланговым чехословаком. Строй легионеров после этого встал справа в одну линию с томским частями и, как писал впоследствии белоэмигрант А. А. Кирилов, «вместе с большим бело-зеленым стягом, развевающимся около коренастой фигуры подполковника Пепеляева, вырос бело-красный стяг свободной Чехии». В завершении этого торжественного мероприятия городской голова меньшевик Васильев от имени граждан Томска также поприветствовал воинов-освободителей, произнеся в честь прибывших, как и полагается в таких случаях, краткую благодарственную речь. Убедившись в том, что в Томске новая власть стоит прочно на ногах и её безопасности ничто уже не угрожает, чехословаки через два часа пребывания в городе отправились по железной дороге назад на станцию Тайга, где их ожидали основные силы восставшего 7-го Татранского полка.

То была пятница 31 мая, а в начале следующей недели томские газеты опубликовали воззвание капитаны Гайды, командира того самого полка, организатора и героя новониколаевского вооруженного мятежа. В обращении подчёркивалось, что чехословаки выступили с оружием в руках ни с целью завоевания и порабощения Сибири, но что, напротив, они теперь, после свержения советской власти, предоставляют сибирякам возможность для свободного политического выбора.

3. ЗСК – правительственный орган, первым заявивший о своих притязаниях на власть

1 июня 1918 г. в томской печати появилась очередная по счёту декларация Западно-Сибирского комиссариата, на этот раз очень объёмная и основополагающая по содержанию, в ней были определены главные постулаты новой политической атмосферы (воздуха свободы) в крае.

«Граждане! Западная Сибирь очищена от большевиков, они бегут, унося с собой всё, что можно захватить. Ярмо нового самодержавия уничтожено, Сибирь вновь свободна. Власть перешла к Сибирскому Временному Правительству, выдвинутому Областной Думой. Высшей местной властью в Западной Сибири временно, впредь, до окончательного освобождения всей сибирской территории, является Западно-Сибирский Комиссариат, состоящий из уполномоченных Временного Сибирского Правительства, членов Всероссийского Учредительного Собрания: Павла Михайлова, Бориса Маркова, Михаила Линдберга и председателя Томской уездной земской управы Василия Сидорова.

Выше перечисленные уполномоченные организуют местные губернские, уездные и городские комиссариаты, на обязанностях которых лежит восстановление органов местного самоуправления в законно избранном их составе там, где выборы уже были произведены, и производство выборов на основании существующего избирательного закона в тех местностях, где выборы эти почему-либо не имели места. Комиссариаты немедленно по возобновлении работ демократических органов самоуправления передают им всю полноту местной власти.

Западно-Сибирский Комиссариат впредь до особого распоряжения областного правительства объединяет деятельность всех органов народного самоуправления и государственных учреждений, как-то: управления путей сообщения, почт и телеграфов и проч. Западной Сибири и направляет их работу по одному плану. Задачей его является создание правильно организованной военной силы, достаточной для утверждения народовластия и охраны жизни и достояния граждан от всех покушений врагов демократического строя, как извне, так и изнутри.

Законодательные мероприятия и реформы не поручены уполномоченным, они входят в компетенцию лишь Сибирской Областной Думы – временного до созыва Сибирского Учредительного Собрания, законодательного органа. Задачей Областной Думы и её исполнительного и ответственного перед ней органа – Временного Сибирского Областного Правительства является восстановление нарушенного большевиками правильного товарообмена, обеспечение граждан продовольствием, предотвращение вторжения в Сибирь с востока иностранных войск путём возобновления дружественных отношений с союзными странами, созыв Сибирского Учредительного Собрания, на основе прямого, равного и тайного избирательного права, и, наконец, всемерное содействие скорейшему возобновлению работы Всероссийского Учредительного Собрания, которое одно может спасти страну путем объединения всех сил революционной демократии для разрешения всех выдвинутых революцией политических и социальных задач и воссоединения, отторгнутых ныне друг от друга частей великой всероссийской федеративной демократической республики.

Согласно постановлению Чрезвычайного Сибирского Съезда устанавливаются цвета белый и зелёный флага автономной Сибири – эмблема снегов и лесов сибирских.

Осуществляя указанные задачи, уполномоченные правительства не будут противодействовать никаким общественным, классовым и партийным организациям, поскольку они не будут оказывать сопротивления органам Временного Сибирского Правительства в осуществлении изложенных мероприятий, или пытаться присвоить себе права государственной или местной власти.

Организация вооруженных сил ведётся не на началах партийных или классовых, а каждый гражданин, искренно преданный идее народовластия, осуществляемой Временным Сибирским Правительством, может быть зачислен в ряды Сибирской армии. Существование вооруженных сил, не подчиненных Сибирскому Правительству, не будет допущено.

Граждане! Огромные и трудные задачи спасения всех завоеваний революции и восстановления национальной независимости предстоит осуществить многострадальной трудовой революционной демократии России и Сибири. Только дружными усилиями всех её отрядов могут быть осуществлены они. Настал великий и страшный момент, быть может, последнюю возможность открывающий для спасения Русской Революции.

Сибирское Правительство горячо верит, что трудовая демократия найдёт в себе достаточно сил для разрешения этих задач и из всех тяжких испытаний, выпавших на её долю, выйдет победительницей. Оно зовёт всех граждан к тяжелой, творческой, дружной работе.

Уполномоченные Временного Сибирского правительства по Западной Сибири, члены Всероссийского Учредительного Собрания: Борис Марков, Павел Михайлов, Михаил Линдберг и председатель Томской уездной земской управы Василий Сидоров. Томск, 1 июня 1918 г., 12 часов»

(«Омский вестник», №116 от 12 июня 1918 г.).

На несколько пунктов данного документа нам хотелось бы обратить особое внимание, а именно: на переходный период, до возобновления «работ демократических органов самоуправления», власть в городах, уездах и губерниях должна была осуществляется местными комиссариатами. Комплектование последних осуществлялось, надо полагать, под контролем уполномоченных Временного Сибирского правительства, и их состав, по всей видимости, был утверждён заранее, ещё в период подготовки к вооруженному восстанию. В правоэсеровской партийной составляющей всех этих комиссариатов также вряд ли приходилось сомневаться, и, таким образом, у ЗСК имелся некоторый задел на будущее, в плане закрепления за умеренными левыми политической власти на освобождаемых от большевиков территориях.

Вместе с тем из дальнейших положений декларации с полной очевидностью явствует, что сама власть ЗСК, призванная осуществлять свои полномочия «до окончательного освобождения всей сибирской территории», на самом деле, должна была просуществовать лишь до того момента, пока в Сибирь из харбинской эмиграции не вернётся избранное Сибирской областной думой Временное правительство. Основную часть ВСП также составляли министры-социалисты, поэтому и по данному пункту вряд ли приходилось сомневаться в том, что все основные рычаги власти в Сибири перейдут в руки всё тех же умеренных левых. Но это в теории, а на практике обстоятельства сложились совсем по-иному, и бразды правления в крае комиссарам ЗСК вскоре пришлось передавать совсем другим людям, добрая половина которых оказалась приверженцами правых политических взглядов. И эти политики при поддержке разного рода консервативных группировок сменили запланированный эсерами левый курс почти на прямо противоположный. Но об этом мы поговорим немного позже, а сейчас – по сути тогдашних текущих дел.

Земские управы в губерниях и уездах, а также городские самоуправления восстанавливали свою деятельность в большинстве случаев сразу же после ухода частей Красной армии. Не ожидая назначения правительственных комиссаровиз Томска, они стали избираться на созываемых срочно собраниях гласных. 4 июня 1918 г. Западно-Сибирский комиссариат принял постановление, в котором функции комиссаров на местах определялись ещё более подробно: «1) наблюдение за точным и неуклонным проведением в жизнь полного народоправия с восстановлением органов местного самоуправления…; 2) оказание всемерного содействия по формированию добровольческой Сибирской армии Временного Сибирского правительства…; 3) наблюдение за планомерным проведением в жизнь постановлений, распоряжений и мероприятий центральных органов по всем отраслям государственного управления и народного хозяйства…»

5 нюня 1918 г. одним из самых важных постановлений ЗСК стало обращение к членам Сибирской областной думы с предложением собраться в Томске и возобновить свою работу для начала хотя бы в думских комиссиях. На основании данного распоряжения вместе с Частными совещаниями находившихся в Томске депутатов, а также постепенно прибывавших в город других членов СОД возобновили свою деятельность не только комиссии, но и президиум Думы. Политическая окраска этих органов также оказалась по-преимуществу левой, и данное обстоятельство не могло не тревожить правые политические круги. Как впрочем, не мог не настораживать тех же самых людей и персональный состав самого ЗСК, а особые опасения вызывал лидер Комиссариата Павел Михайлов, являвшийся сторонником идей Виктора Чернова в эсеровской партии. Данная группа выступала за отмену частной собственности на средства производства и в первую очередь на землю. Возмущало многих и терпимое отношение ЗСК, как видно из его декларации, к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Всё это как бы походило на второе издание советской власти и поэтому не только настораживало, но местами даже пугало людей, для которых частная собственность была, что называется, священна и неприкосновенна, и которую они намеревались не только себе вернуть (после большевистской национализации), но и по-возможности преумножить.

Около недели большинство членов ЗСК находилось в Томске. Затем они перебрались в Новониколаевск, избранный местом их нового пребывания. Причина, по которой уполномоченные перенесли свою резиденцию из губернского центра в уездный город, не совсем ясна, однако какая-то логика в том решении, несомненно, была. Спустя ещё одну неделю, где-то числа 12—14 июня, члены Западно-Сибирского комиссариата в полном составе переехали из Новониколаевска в Омск и здесь обосновались, до того самого момента, пока не передали власть законно избранным министрам ВСП. Сюда же в Омск уполномоченные перевезли с собой и штаб Западно-Сибирского военного округа, а также его командующего к тому времени уже полковника А. Н. Гришина-Алмазова*. Причина, по которой Омск оказался предпочтительнее Новониколаевска, объясняется довольно просто и состоит, по мнению большинства исследователей, в том, что здесь, как в бывшем центре Западно-Сибирского генерал-губернаторства, имелось в наличии необходимое количество чиновников с опытом соответствующего, как гражданского, так и военного управления обширным краем.

_______________

*Звание полковника от имени военного министра Временного Сибирского правительства ему в конце мая своим приказом присвоил Михаил Линдберг.

4. Новые томские власти

Двадцатидевятилетний Павел Михайлов оказался фактическим руководителем Западно-Сибирского комиссариата. Приняв на себя такую большую ответственность, он в самые трудные минуты вспоминал, по всей видимости, прошедшие годы, политические собрания и кружки, как много было там революционной романтики, надежд, адреналина в крови и прочих пьянящих ароматов молодости. И даже годы, проведённые на каторге и в ссылке, не казались ему теперь, наверное, напрасно потерянными, потому что в душе царил позитив, а сознание было охвачено эйфорией от вновь одержанной революционной победы. Но одновременно с этим пришла пора конкретных дел, весьма далёких от патетической романтики, требующих совсем иных качеств ума и настроений души.

Уже днём 31 мая, т.е. буквально через несколько часов после освобождения из тюрьмы, Павел Яковлевич принял участие в работе возобновившей свою деятельность Томской городской думы. Выступая перед депутатами, он официально уведомил собравшихся, что впредь «до конструирования демократических учреждений как военная, так и гражданская власть находится в руках Временного Сибирского правительства – в его комиссариате Западно-Сибирского округа». На местах же власть принадлежит особо уполномоченным этого правительства. И так будет вплоть до полного восстановления демократических учреждений. Ну, а пока происходит процесс реконструкции земств и городских самоуправлений, необходимо наладить их тесное взаимодействие с местными комиссариатами. Для этого на примере Томска Павел Михайлов порекомендовал создать из нескольких представителей от органов местного самоуправления так называемую техническую комиссию и контактировать с

правительственными комиссарами в решении важнейших вопросов.

Эта тема обсуждалась гласными ещё до появления в Думе Павла Михайлова, кадеты предложили создать комитет по охране общественного порядка, к которому, как в первые дни после Февральской революции, перешла бы вся полнота власти в городе, эсеры же предложили создать общественную комиссию при комиссарах Временного Сибирского правительства. Последний вариант, так как он вполне отвечал пожеланию, высказанному П. Михайловым, при определившемся большинстве депутатов левого крыла, и был одобрен. Таким образом, удалось сразу же создать прецедент, который де факто обозначил превосходство чрезвычайных органов революционной власти в лице эсеровских правительственных комиссаров над местным самоуправлением (на переходный период).

Раздосадованные случившимся только что поражением, гласные от двух правых фракций (кадеты и домовладельцы) взявшего слово меньшевика Николая Васильева стали сначала зашикивать, а потом и вовсе пытались прервать выкриками с мест. Дело в том, что означенный депутат вознамерился некоторым образом реабилитировать большевиков, заявив, что по только что поступившим сведениям, бежавшие из города совдеповцы не взяли с собой ни рубля из имевшейся в банке наличности, причём даже те несколько миллионов, что они конфисковали весной путём контрибуции у местной буржуазии*. Далее Васильев вполне резонно заметил, что пора прекращать, наконец, политическую грызню, поскольку народ в основной своей массе уже изрядно утомлён революционными разборками, люди, по его словам, вряд ли поверят теперь какой-либо партии, пока не будет ликвидирован элементарный товарный голод. В завершении своего выступления он обратил внимание собравшихся ещё на одну опасность, а именно: на угрозу полного уничтожения России, путём захвата её или немцами, или чехами, или японцами. В этот момент и раздались голоса из правой части депутатской аудитории: «Довольно, довольно!»

_______________

*Как выяснилось впоследствии, всего у томской буржуазии было конфисковано около пяти миллионов рублей, половину из этой суммы большевики уже успели потратить, два миллиона ещё оставалось на их банковском счёте, а 500 тысяч они держали в сейфе губисполкома, лишь эти полмиллиона они и прихватили с собой. Всю же остальную наличность, числившуюся за казначейством и хранившуюся в городском отделении Госбанка, они вообще не тронули. Во-первых, большая часть тех средств предназначалась на выплату зарплаты рабочим и служащим, так что у томских большевиков даже и мысли не возникло на них посягать. Остальную же массу наличности, в том числе и оставшуюся часть конфиската, члены томского исполкома решили с собой не забирать потому, что данное мероприятие показалось им делом достаточно хлопотным, нужно было, в условиях жуткого временного цейтнота, отыскать ночью не только директора банка, но и казначея (у них хранились ключи от сейфов), а потом большую массу дензнаков вместе с золотом скрытно доставить на пароход, и всё это под угрозой возможной атаки со стороны боевиков оппозиции, чреватой не только людскими потерями, но и большим шумом, нежелательным для большевиков, решивших, что называется, по-тихому покинуть город.

Завершилось заседание перевыборами исполнительных органов городской Думы. «Омский вестник» (№124 за 1918 г.) писал по этому поводу: на заседании Томской городской думы 1 июня была избрана новая городская управа в следующем составе: городской голова И. П. Пучков (эсер), товарищ городского головы Н. С. Васильев (меньшевик) и члены управы: от фракции эсеров П. Г. Лихачёв, от кадетов К. В. Игумнов и П. И. Троицкий, от национальной группы П. В. Соколов, от домовладельцев Г. И. Ливен.

Согласно постановлению Западно-Сибирского комиссариата, как мы уже отмечали, из состава всех органов местного самоуправления полностью исключались большевики и левые эсеры, не избежала подобной люстрации и Томская городская дума. Как сообщала газета «Сибирская жизнь» (№62 за 1918 г.) она поредела сразу на 33 депутата*. Вместо них в число гласных были кооптированы представители победивших в ходе восстания партий. От правых эсеров – 11 человек (в том числе почему-то один из четырех комиссаров Западной Сибири – Павел Михайлов), 8 – человек от кадетской партии (в том числе некто В. Н. Кононов, возможно родственник будущего начальника штаба создаваемого в те дни Томской добровольческой дивизии), 5 – от союза домовладельцев, 3 – от меньшевиков (в том числе будущий заместитель министра внутренних дел Временного Сибирского правительства А. А. Грацианов, политик определённо правых взглядов), 2 – от трудовой народно-социалистической партии (в том числе В. Я. Нагнибеда, очень близкий к левым), 2 – от томских мусульман, один человек (некто

А. И. Ривво) – от городской еврейской общины и столько же от союза служащих. Таким образом, места большевиков умеренно левые и правые разделили между собой почти поровну.

В тот же день, 1 июня, первой на освобождённых территориях, возобновила свою работу и Томская губернская земская управа, разогнанная большевиками 27 марта 1918 г. Управа собралась практически в полном составе: председатель Н. В. Ульянов и члены – В. П. Денисов, М. П. Рудаков, Ю. Р. Саиев, А. М. Богуславский. Валериан Денисов – меньшевик, остальные четверо – правые эсеры. Сама управа, а также многочисленные служащие этого учреждения в последующие дни разместились, как и прежде, в здании бывшего губернского управления на площади Революции (Новособорной). Здесь ежедневно по рабочим дням с 10 до 11 утра члены управы вели приём граждан. Михаил Рудаков в качестве исполняющего обязанности председателя** стал заведовать инструкторским, финисовым, промышленным и сельскохозяйственными отделами. Валериан Денисов курировал народное образование, библиотеки, больницы и приюты, Юсуф Саиев руководил административным, юридическим и воинским отделами, а также курировал милицию. Богуславскому поручено было контролировать работу типографий, страхового дела и бухгалтерского учёта.

_______________

*33 гласных от большевиков, т.е. почти половина из всего состава Думы, были избраны осенью 1917 г., незадолго до Октябрьской революции, и это в Томске – далеко не самом пролетарском городе Сибири.

**Председатель управы тридцатисемилетний эсер Николай Ульянов, юрист по профессии, 2-го июня распоряжением ЗСК был назначен одним из комиссаров Томской губернии.

Одной из важнейших стала работа инструкторского отдела, 6 июня решено было «восстановить инструкторский отдел, организовать кадры инструкторов для посылки в волости и селения с целью восстановления земских самоуправлений». С 11 июня, снабженные пропагандистской литературой, инструкторы стали направляться в различные районы Томской губернии. Накануне отправки, 10 июня, состоялось общее собрание командируемых, где они получили наказ губземуправы «не покидать волости, пока не убедятся в том, что идея земских самоуправлений привита более или менее основательно». Были определены и более конкретные задачи: «осведомлять население о происходящем перевороте», «восстанавливать волостные земские самоуправления, организовывать на местах народную охрану», информировать губернское земство о положении в деревне, агитировать за создание добровольческой армии, подготавливая почву для деятельности военных инструкторов, осуществляющих запись добровольцев в армию. Штат инструкторов был невелик, поэтому губземуправа разрешала совмещение обязанностей гражданских и военных инструкторов. К 17 июня уже во все уезды Томской губернии были отправлены такого рода специалисты; по сообщению «Народной газеты» Томская губземуправа разослала по губернии в июне 1918 г. около 200 инструкторов.

Как мы видим, инструкторские отделы создавались весьма поспешно, поэтому подбор кадров осуществлялся не всегда качественно. Так помимо студентов и служащих, туда, например, поступали на службу бывшие полицейские, военные и т.п., то есть люди, зачастую не имевшие ни малейшего представления о той «земской идее», которую они должны были «прививать» населению. Инструкторами они становились, надо полагать, не по зову сердца, а по чисто меркантильно-житейским соображениям. Минимальный суточный оклад такого работника, по данным газеты «Омский вестник» (№119 от 16 июня 1918 г.), составлял 10 рублей (около 1000 на наши деньги), плюс к этому выезжавшему в командировку агитатору оплачивали все его путевые издержки.

Томская уездная земская управа (избранная 13 декабря 1917 г. и через несколько месяцев разогнанная большевиками) также возобновила свою деятельность 1 июня под руководством заместителя председателя меньшевика Б. В. Тихомирова. Сам же председатель правый эсер Василий

Сидоров, работал тот момент, как мы уже отмечали, в составе Западно-Сибирского комиссариата.

Ну и, наконец, в тот же самый день (последними по счёту, но не по значению, как говорят англичане) собрались на своё совещание и члены городского биржевого сообщества. Собрание прошло под председательством Василия Петровича Вытнова, бывшего полковника царской армии, инженера по своей гражданской специальности, представителя среднего поколения одного из богатейших семейств Томска. Собравшиеся приняли резолюцию, в которой содержался призыв к единению всех антибольшевистских сил, к «прекращению межпартийных дрязг в интересах спасения государства». Также одной из важнейших тем этого и нескольких последующих заседаний «профсоюза» торгово-промышленников стал, разумеется, финансовый вопрос («Сибирская речь», №22 от 23 июня 1918 г.).

Дело в том, что Городская дума в первые же дни своей работы обратилась к биржевикам с убедительной просьбой о кредите в размере трёх миллионов рублей. Торгово-промышленники, посовещавшись, решили удовлетворить запрос, но так как их собственные дела за период полугодового правления большевиков пришли в полный упадок, они, во-первых, направили запрос членам Западно-Сибирского комиссариата, по поводу экспроприированного у них советской властью имущества, а, во-вторых, попросили разрешения воспользоваться той наличностью, что осталась от конфискованных у них средств и хранилась на счетах городского отделения Госбанка. Обе эти просьбы комиссары ЗСК пообещали, по-возможности, удовлетворить, но лишь по возможности. Так уже через несколько дней, не дожидаясь распоряжений Временного Сибирского правительства, губернский комиссариат (о нём см. чуть ниже) провёл денационализацию ряда томских аптек, вернув их старым владельцам. Что же касается банковских средств, то здесь вообще никаких заминок не произошло, и вскоре вся конфискованная советской властью наличность (два миллиона рублей) была переведена на счета городского биржевого комитета.

После этого, чтобы уже совсем никому не было обидно, биржевики где-то раздобыли списки тех лиц, которых большевики в марте-апреле освободили от уплаты совдеповской контрибуции*, и обязали уклонистов также внести причитавшуюся с них сумму в общий фонд «ликвидации большевизма и содействия властям в создании порядка и безопасности в крае». Таким образом, вскоре набралась необходимая наличность в размере трёх миллионов рублей, которую торгово-промышленники пообещали выделить городской управе в качестве кредита, но с условием, что в городе снимут все красные стяги и транспаранты, в том числе даже те, которые вывесили эсеры и меньшевики в знак своего возвращения к власти. Условие было с трудом, но всё-таки принято, и вскоре на административных зданиях города остались только бело-зелёные флаги сибирских областников.

_______________

*Одним из них оказался П. И. Макушин, известный в Сибири книготорговец и просветитель, открывший на собственные средства первую бесплатную публичную библиотеку в России (!) и Народный университет в Томске. Учитывая эти заслуги перед обществом, большевики полностью освободили Петра Ивановича от уплаты денежной контрибуции.

На основании распоряжения ЗСК о временных органах революционной власти в Томске с 12-го июня приступил к выполнению своих обязанностей губернский комиссариат в составе трёх лиц: меньшевика Александра Грацианова и эсеров – Фаддея Башмачникова и Николая Ульянова. Местные кадеты, собравшиеся 5-го июня на своё партийное собрание, были несколько раздосадованы, что никого из них не пригласили в губернские комиссары. Однако, учитывая, то обстоятельство, что умудрённый жизненным опытом пятидесятитрёхлетний Александр Грацианов только формально числился меньшевиком, а на самом деле, как мы уже отмечали, являлся человеком несомненно правых политических взглядов*, несколько успокоило кадетов, и они вполне удовлетворились вышеизложенным фактом, осознавая также и то, что власть революционных комиссаров являлась временной и, по всей видимости, совсем недолгой. Прогноз оказался абсолютно верным, и, забегая немного вперёд, мы можем констатировать следующий факт: если в июне Томский губернский комиссариат работал как триумвират круглого стола, то уже в начале июля он стал переходить под единоначалие Александра Грацианова. Николай Ульянов в этой ситуации толи сам перевёлся, толи его перевели, на прежнее место работы в губернскую управу («Народная газета», Томск, №6 от 4 июля 1918 г.), а Фаддей Башмачников занял официальную должность заместителя томского губернского комиссара, но тоже ненадолго. Пришедший же в ноябре к власти в Сибири А. В. Колчак вообще ликвидировал этот институт исполнительной власти, заменив комиссаров на управляющих, которых он назначал лично сам.

_______________

*К тому же за Александра Алексеевича при его назначении на должность губернского комиссара очень активно похлопотали люди из ближайшего окружения Григория Потанина, то есть ведущие сибирские областники. Грацианов, кстати, до Февральской революции занимался частной врачебной практикой, причём настолько успешной, что стал очень состоятельным человеком и построил на улице Офицерской (теперь Белинского) роскошный деревянный особняк с великолепными резными узорами-оберегами на фасаде. Сейчас в этом одном из красивейших зданий Томска размещается гостевая приёная губернатора области.

Решением губернского комиссариата уже в ближайшие после переворота дни возобновили своё издание две ведущих томских газеты: «Сибирская жизнь» (официальный печатный орган сибирских областников-автономистов), закрытая большевиками в январе текущего года в ходе мероприятий по разгону Сибирской областной думы, и «Голос народа» (главный рупор губернского комитета партии социалистов-революционеров), также закрытый распоряжением советской власти, но только немного позже, в марте 1918 г., после того как эсеровские боевики попались на краже винтовок с одного их военных складов. Издательство «Сибирской жизни»

вновь въехало в своё родное здание на пересечении улицы Дворянской (теперь Гагарина) и Ямского переулка (сейчас Нахановича), на вполне законных основаниях выселив оттуда «Знамя революции» – официальный печатный орган социал-демократической партии, но фактически находившийся под патронажем большевиков и оттого размещённый ими несколько месяцев назад в лучших производственных помещениях одной из ведущих сибирских газет*. После того, как большевики сбежали, «Знамени революции» пришлось переселяться в Дом профсоюзов, теперь из «отдельного кабинета» поближе, что называется, к массам.

_______________

*Теперь на стенах этого здания висят мемориальные доски в память о двух главных редакторах: А. В. Адрианове («Сибирская жизнь») и В. Д. Вегмане («Знамя революции»), когда-то непримиримых политических противников, близкого к правым народного социалиста и коммуниста, русского и еврея, коренного сибиряка и пришлого ссыльного из Одессы, национально-патриотически настроенного консерватора и либерала левого толка. Души их и им подобных непримиримых, как представляется, вряд ли до сих пор упокоились с миром, и там, где-то на небесах, они, возможно, по-прежнему ведут свою идеологическую борьбу, которая вряд ли когда-нибудь закончится, пока есть такие широкораспространённые социальные антогонизмы, как бедные и богатые, счастливые и обездоленные и т. п. Чья-то мудрая голова развела две мемориальные доски по разным сторонам «угла на Патриарших», вот только почему-то Александр Адрианов «висит» на переулке Исайи Нахановича, а Вениамин Вегман – на улице Юрия Гагарина.

Дом профсоюзов, где собирались на свои собрания члены руководства профессиональных объединений города, новые власти поначалу не тронули, хотя бывшие арендаторы этого здания, так называемого Гоголевского дома, одна из томских гимназий и музей, с первых же дней после изгнания большевиков стали настаивать на том, чтобы им вернули потерянные в ходе двух русских революций помещения. Неподалёку от Дома профсоюзов, на базарной площади (теперь площадь имени Ленина) во втором белом корпусе, в бывшем магазине Второва, расположился в те дни комиссариат труда. По его распоряжению в Доме свободы (бывшем губернаторском доме) была устроена биржа труда для безработных. Так что хотя левые силы и согласились убрать все красные флаги с башен, но далеко ещё не капитулировали.

Известный томский поэт Сергей Недолин опубликовал в одном из июньских номеров «Народной газеты» своё стихотворение под названием «Гимн свободной Сибири», оно было посвящено Григорию Николаевичу Потанину, сибирскому Томасу Джефферсону. «Народная газета» являлась официальным печатным органом новых губернских властей, и «Гимн», надо полагать, стал своего рода их программным манифестом:

Да здравствует наша родная Сибирь,

Честь всем за неё пострадавшим!

Да здравствует весь наш народ богатырь,

Оковы навеки порвавший!

Под благостным солнцем желанных свобод,

Пусть распрей исчезнут годины.

Хозяин Сибири – великий народ,

Иного в ней нет властелина.

Да, здравствует Родина наша – Сибирь

В объятьях Руси неделимой,

Пусть будет её безграничная ширь

Счастливой и Богом хранимой!

5. Назначения на военные должности

Из обращения к населению членов Западно-Сибирского комиссариата 31 мая явствовало, что важнейшие военные должности в пределах Томска и Томской губернии заняли следующие офицеры: командующим войсками Томского района стал капитан Л. Д. Василенко, один из ближайших помощни-ков А. Н. Гришина-Алмазова в период подготовки антисоветского мятежа, на-чальником городского гарнизона был назначен полковник Н. Н. Сумароков, а военным комендантом – полковник Е. К. Вишневский, в должность начальника штаба гарнизона вступил подполковник А. Н. Пепеляев. Все эти люди до недавнего времени руководили подпольными офицерскими группами городского сопротивления и теперь на вполне законных основаниях встали во главе теперь уже абсолютно легальных вооруженных формирований Временного правительства Сибири.

Ведомство полковника Вишневского, напомним, разместилось в Доме Свободы, а полковник Сумароков со своими штабными структурами расположился в гостинице «Европа». Именно здесь началось формирование первых боевых частей Томской добровольческой дивизии, впоследствии вошедшей в состав Средне-Сибирского корпуса Западно-Сибирской (потом Сибирской) армии. Недостатка в кадрах на первых порах не было, к вечеру 31 мая, когда в город вступил чешский отряд, его уже встречали 500 вооруженных томских добровольцев. Оставленного большевиками оружия на городских складах тоже вроде бы хватало. Убежавшие советские, правда, сумели забрать с собой практически все пулемёты, зато оставили почти всю артиллерию. Для тяжелых и громоздких орудий на двух пароходах красной флотилии места просто не нашлось, поэтому томские большевики вынуждены были удовлетвориться лишь двумя пушками, размещёнными ещё 29 мая, в период боёв за город, на одной из барж, стоявших в устье реки Ушайки. Эту баржу потом прицепили к одному из пароходов и потащили за собой, тем, собственно, и удовлетворившись. Что же касается остальных орудий, то с них совдепщики поснимали замки, хотели забрать их с собой, да в спешке забыли в одном из кабинетов исполкома, так что почти вся артиллерия в целости и сохранности сразу же досталось сибирским добровольцам.

Всё, как мы видим, шло, в общем-то, достаточно хорошо, но вдруг 4 июня случилась очень большая неприятность, со своей должности был снят полковник Сумароков и назначен скромным инспектором артиллерии, той самой, кстати, что досталась белым в наследство от томских большевиков. Формально он числился как бы заместителем сначала командира дивизии, а потом и корпуса, но фактически стал исполнять обязанности обыкновенного интенданта, то есть тылового чиновника по снабжению. Другой бы на его месте не сильно огорчился, некоторые особо «одарённые» службисты с большим трудом, за взятки и унизительное низкопоклонство годами добивались таких доходных мест, но Николай Николаевич Сумароков был заслуженным боевым офицером, поэтому лично его такое назначение однозначно оскорбило.

Что же послужило поводом к опале? По словам капитана Василенко, появление полковника в городе в первые часы после победы мятежа в золотых имперских погонах бывшей царской армии чрезвычайно возмутило представителей новых демократических властей и прежде всего членов Западно-Сибирского комиссариата, которые, пользуясь представившимся вскоре случаем, настояли на том, чтобы немедленно снять Сумарокова с должности начальника городского гарнизона. По имеющимся в некоторых источниках сведениям, командующий Западно-Сибирским военным округом полковник Гришин-Алмазов 3 июня прибыл из Новониколаевска в Томск с докладом к уполномоченным Временного Сибирского правительства и здесь получил от них прямые указания по поводу впавшего в немилость строптивого офицера.

Николай Николаевич пытался защищаться, направил 12 июня письмо в адрес командующего округом с просьбой перевести его на какую-нибудь должность в строевую службу, но не тут-то было. Его реляция осталась без ответа, более того, как только полковник Сумароков в середине следующего месяца прибыл из тылового Томска в находившийся на передовой линии фронта Иркутск, по делам службы, его тот час же завернули назад и перевели на ещё более незначительную должность инспектора химической комиссии. Такого рода армейских структур и в помине не было тогда в Сибирской армии, их, кажется, только ещё предстояло создать, так что Сумароков, по сути, оказался военачальником без войска. Вконец обидевшись на подобного рода притеснения, Николай Николаевич отказался с того момента подчиняться каким-либо приказам, но в Томск всё-таки уехал. После этого начальник штаба Сибирской армии пригрозил отдать взбунтовавшегося полковника под суд военного трибунала за неподчинение, в ответ Сумароков просто взял и послал начштаба Белова (Виттенкопфа), а также самого командарма Гришина-Алмазова, что называется, куда подальше. На этом, собственно, вся история и закончилась, поскольку вскоре всем стало не до опального полковника. Более подробно о всех перипетиях сумароковского дела можно узнать из томской газеты «Понедельник» (за 9 января 1919 г.).

Освободившуюся должность начальника войск томского гарнизона 4 июня 1918 г. занял подполковник Анатолий Николаевич Пепеляев, герой (Георгиевский кавалер) Первой мировой войны, родной брат видного столичного деятеля кадетской партии Виктора Николаевича Пепеляева. Герою подполковнику поручили продолжить формирование Томской добровольческой дивизии, а потом назначили её командиром. На ключевых постах дивизии по-прежнему, как и при Сумарокове, остались члены внепартийной, т.е. офицерской подпольной организации. Так что, по-сути, с заменой Николая Сумарокова на Анатолия Пепеляева ничего такого особенного как бы не произошло, кроме того, что Томская дивизия, а потом и Средне-Сибирский корпус приобрели замечательного командира и очень талантливого молодого полководца.

6. Формирование добровольческих частей

В Томске было сформировано четыре стрелковых полка, командирами которых стали: первого – подполковник П. И. Иванов, второго – полковник Е. К. Вишневский, возглавлявший в период подготовки мятежа один из лучших отрядов офицерской подпольной организации*, третьего – полковник А. Г. Укке-Уговец, четвёртого – штабс-капитан Н. Ф. Шнапперман, находившийся до недавнего времени во главе организационного отдела той же нелегальной офицерской организации. Начальником штаба дивизии назначили капитана К. Л. Кононова**, руководившего в подполье отделом связи. Кавалерийский дивизион поручено было сформировать, а потом и возглавить атаману Енисейского казачьего войска, двадцатисемилетнему правому эсеру Александру Сотникову. В январе текущего года он уже пытался организовать вооруженный антибольшевистский мятеж на территории Енисейской губернии, но неудачно, долгое время скрывался после этого, а незадолго до описываемых событий нелегально прибыл в Томск.

_______________

*В томском подполье весной 1918 г. существовало, как минимум, две нелегальных боевых организации (одна эсеровская, а другая офицерская), контактировавших между собой, но имевших отдельные организационные структуры. Обе организации формально подчинялись при этом единому политическому руководству в лице ведущих западно-сибирских функционеров от эсеровской партии, имевших выход на находившихся в харбинской эмиграции министров Временного правительства автономной Сибири.

**В ряде работ особенно раннего постсоветского периода в должности начальника штаба фигурирует капитан Жданов, что, по-всей видимости, неверно.

Студентов медиков власти призывали записываться добровольцами в санитарные части Западно-Сибирской армии, запись осуществлялась в гостинице «Европа». Здесь же в комнате №34 производился приём в томский партизанский отряд Всероссийского союза защиты Родины. Партизанскими в то время назывались мобильные (или как тогда говорили – летучие) отряды разведчиков, выполнявших дерзкие боевые вылазки в зону расположения

войск противника. Понятно, что для такого рода военных операций нужны были люди специально подготовленные, а их не всегда хватало. Впрочем, и обычных добровольцев, пригодных к элементарной строевой службе, тоже имелось не в избытке. Для агитации, направленной на привлечение военнослужащих в ряды Западно-Сибирской армии, использовались все средства. К народной войне призывали томичей и листовками, и агитационными плакатами, и многочисленными объявлениями в газетах, и даже духовенство во время воскресных проповедей, глаголя о делах не только духовных, но и мирских, агитировало своих прихожан поскорее взять в руки оружие. Но даже этого казалось недостаточно, поэтому в один из ближайших выходных дней в городском театре состоялось собрание общественности, где с призывом вступать в ряды Томской добровольческой дивизии к населению обратились представители нового гражданского и военного руководства.

Буржуазию призывали оказывать вспомоществования нарождавшейся Сибирской армии. Многие откликались, причём это делали не только самые богатые жители города, некоторые из которых значительно умножили свои состояния на военных поставках в период Первой мировой войны, но и простые и даже малообеспеченные граждане, отдававшие, порой, далеко не лишние для них деньги, а женщины (не все, конечно) жертвовали на эти цели самые доргие для себя предметы обихода – свои украшения. И средства, таким образом, были собраны немалые, надо полагать.

Однако развёрнутую, то есть полностью укомплектованную дивизию томичам сформировать так и не удалось. И хотя в ней и числилось целых четыре стрелковых полка, а также артиллерийский и кавалерийский дивизионы, на самом деле батальоны по численности вряд ли достигали полноценной роты, а вся Томская дивизия едва-едва дотягивала до настоящего фронтового полка. Впрочем, так было не только в Томске, а и в других сибирских городах. Большую часть личного состава в этих подразделениях составляли офицеры; командных должностей на всех, по понятным причинам, не хватало, поэтому очень часто поручики, а иногда и капитаны и даже старшие офицеры служили просто рядовыми солдатами.

Вышедшая из подполья эсеровская боевая организация также, уже в первые дни после победы вооруженного мятежа, начала формировать свои добровольческие дружины. Здесь необходимо заметить, что эсерствующие офицеры, как правило, это были молодые командиры до 30 лет, в большей своей части сразу же вступили добровольцами в состав строевых частей Томской дивизии. Другие же подпольщики, те, что были из числа гражданских лиц, собственно и начали формировать дружины народного ополчения. Для организации последних уже вечером 31 мая в помещение губернской организации ПСР (на Почтамтской-28) попросили прибыть так называемых десятников, бывших командиров подпольных групп, сюда же пригласили явиться и зарегистрироваться «всех стоящих на защите Учредительного Собрания и местного самоуправления».

В городском комитете партии меньшевиков, располагавшемся на Почтамтской-9, также ежедневно производилась запись добровольцев в дружину самообороны для предупреждения, как было сказано в газетном объявлении, «погромных и монархических выступлений».

Данные ополченческие дружины состояли главным образом из студентов и гимназистов старших классов, а также из представителей трудовой интеллигенции, служащих, инженеров, преподавателей и т. п. Они в основном осуществляли функции охраны различного рода административных зданий и учреждений. Колонны эсеровско-меньшевистских дружинников ходили по городу с красными повязками на рукавах, а иногда и в сопровождении духового оркестра, исполнявшего Марсельезу – любимый революционный гимн всех левых партий. Ещё одной отличительной особенностью этих дружин было то, что его военнослужащие по условиям набора в революционные отряды не могли привлекаться для производства политических обысков и арестов.

Кроме того отдельно формировалась дружина, состоявшая, так скажем, из внепартийных ополченцев, набиравшихся в охранные отряды не по идейным соображениям, а за плату в размере от 60 до 160 рублей в месяц (что-то около, соответственно, 6 и 16 тысяч рублей на наши деньги). Запись в эту дружину производилась в здании бывшего гарнизонного совета, располагавшегося напротив главного корпуса университета, а совещания с представителями их штаба проводил в Доме свободы комендант города полковник Евгений Кондратьевич Вишневский.

Все эти добровольческие дружины имели целый ряд недостатков, главным из которых была очень низкая дисциплина среди личного состава. Дружинники никак не могли до конца усвоить необходимые правила обращения с оружием и элементарные уставные нормы, в том числе такой осоновопологающий пустулат воинской службы как беспрекословное выполнение приказа вышестоящего начальника. Они довольно часто просили разъяснить им целесообразность того или иного распоряжения, порой даже настаивая на том, чтобы приказы отдавались не в виде распоряжения, а посредством просьбы. Отношение к оружию также было среди добровольцев не самое лучшее, они его то таскали целыми днями с собой и даже, порой, домой уходили с винтовками или, наоборот, иногда бросали их где попало и потом долго искали. Что же касается боевого применения оружия, то если кому-то раньше и приходилось раз или два стрелять, то это было уже хорошо, некоторые из дружинников даже заряжать винтовки толком не умели. Проку от таких ополченцев было не очень много, поэтому эсеровско-меньшевистские отряды, именно под этим предлогом, стали постепенно разоружать и распускать, так что ни одного из них в Томске к концу лета уже не осталось. В других же сибирских городах это произошло даже раньше.

7. Жертвы большевиков

1 июня на противоположном от города берегу реки Томи были найдены истерзанные тела двух бывших подпольщиков поручика Сергея Кондратьевича Прохорова-Кондакова и священника Николая Златомрежева. Оба героя были казнены по скорому приговору бежавших большевиков, при этом тела их, как признала экспертиза, подвергались сильным истязаниям во время допросов. У Прохорова-Кондакова, который тяжелораненым попал в плен во время боёв 29 мая, были даже выколоты глаза. Во время Первой мировой войны студентом 4-го курса университета его мобилизовали в армию и определили на службу в 39-й запасной полк, дислоцировавшийся в Томске. Уволенный в запас по мобилизации, и, не желая мириться с всевластием большевиков, он сразу же вступил в подпольную антисоветскую организацию. В воскресенье 2 июня в городском кафедральном соборе состоялось публичное отпевание поручика С. К. Про-хорова-Кондакова, а потом – его похороны на территории Иоанно-Предтеченского монастыря, элитного для светских лиц некрополя Томска.

Тело Николая Златомрежева предали земле несколько позже, поскольку следственный комитет, созданный новой властью, в течение нескольких недель проводил расследование обстоятельств его гибели*. Его отпели и похоронили 25 июня на кладбище Алексеевского мужского монастыря. На крышке его гроба во время церемонии прощания лежали ручные кандалы, в которых Златомрежева и нашли уже мёртвым. Двадцатишестилетний Николай Златомрежев являлся участником Первой мировой войны, имел звание прапорщика (по другим сведения – поручика). В 1916 г. после тяжелого ранения в голову он был демобилизован и стал священником Преображенской церкви в Томске. С церковной кафедры, как отмечали его современники, он первым из священнслужителей города начал проповедовать идеи социальной справедливости и защиты прав человека, а при большевиках неоднократно задерживался уже за антисоветскую пропаганду. 24 мая 1918 г. Николай Златомрежев участвовал в боевой стычке с красногвардецами на территории Иоанно-Предтеченского женского монастыря. За это 28 мая он был арестован советскими властями и незадолго до бегства красных из города расстрелян. Николая Златомрежева похоронили как православного новомученика, погибшего в борьбе за благополучие и счастье родного отечества и своей малой родины.

_______________

*Материалов данного расследования нам, к сожалению, разыскать не удалось, однако в некоторых комментариях мы встречали сообщения о том, что насильственная смерть этих двух, а также и других арестованных подпольщиков могла произойти даже не по приговору большевистского трибунала, а вследствие самосуда, учинённого над ними красногвардейцами-интернационалистами, которые, возможно, отомстили таким образом за смерть двух своих товарищей, насильно задушенных (сразу было понятно – кем) при помощи телеграфных проводов незадолго до описываемых событий прямо поблизости от их казарм, размещавшихся в Доме науки (Народном университете) Петра Макушина.

Где-то в районе 10—12 июня на реке Томь в прямом смысле слова всплыли ещё две жертвы. Ими оказались члены городской эсеровской организации Иван Петрович Иванов и штабс-капитан Николаев. Иванов являлся членом правоэсеровской партии с большим революционным стажем, когда-то его сослали в Сибирь на административное поселение, а во время Первой мировой войны призвали в армию и даже присвоили звание прапорщика. После разгона большевиками Учредительного собрания и подписания унизительного Брестского мира Иван Петрович перешёл в оппозицию к советской власти, неоднократно арестовывался по подозрению в «контрреволюционной» деятельности. Накануне антибольшевистского вооруженного выступления его в очередной раз задержали, сначала, видимо, пытали, а потом расстреляли. Труп его был найден в ручных кандалах, с выбитой во время допросов челюстью и вытекшим глазом.

Штабс-капитан Николаев в самый канун восстания оказался разоблачён большевиками как агент подпольной организации, внедрённый в структуру командования городского красноармейского отряда, и арестован. На его теле было обнаружено множество штыковых и огнестрельных ран. Ещё одного члена боевой эсеровской группы – поручика Максимова, также арестованного незадолго до начала восстания, а потом бесследно исчезнувшего, по некоторым сведениям, вообще не нашли. Вот те пять жертв, о которых нам стало известно в ходе обработки материалов по изучаемой теме, возможно, их было и больше.

8. Сбежавшие большевики

В одном из первых номеров возобновившей свою публицистическую деятельность «Сибирской жизни» (№39 за 19 июня) была напечатана статья Григория Николаевича Потанина под названием «Дефект сибирской жизни, подлежащий немедленному устранению». В ней главный идеолог сибирских областников попытался осмыслить причины, вследствие которых большевикам удалось утвердиться у власти и не нашёл ничего более лучшего, как представить их некими авантюристами, которыми и до них была богата сибирская история. По мнению Потанина, только отсутствие в Сибири достаточного количества краевой интеллигенции, а, проще говоря, хорошо образованных людей, дало возможность большевикам в результате государственного переворота захвативших власть в столице и хозяйничать на территории Сибири на протяжении нескольких месяцев. Однако «халифы на час» вынуждены были вскоре бросить всё и в спешке бежать по реке на север, – так констатировал современные ему исторические реалии Потанин. «Нам рассказывают, – далее продолжал он, – что на пароходах русской речи не слышно, господствует немецкий язык, поются немецкие песни. Нами командовала, значит, какая-то „смесь одежды и лиц, племён, наречий, состояний“. Если бы вы имели возможность пересмотреть список бежавших, бывших наших „халифов“, то вы увидели бы, как там мало русских имён, а ещё менее сибиряков. Большинство же немцы, мадьяры, латыши и евреи. Как могло подобное случиться? Вот серьёзный урок, данный нам большевиками. Вот к чему приводит отсутствие в стране своей интеллигенции, воспитанной в любви к Сибири». Как мы видим, Григорий Николаевич оценил всё происходящее не только с точки зрения идейного сибирского областника, но одновременно с этим и с позиции бескомпромиссного русского патриота, каковым он всегда являлся, и что мы вполне убедительно, как нам кажется, доказали в нашей предыдущей книге.

Потанин, как всегда, оказался предельно конкретен и точен в своих оценках; действительно, на двух пароходах, отошедших от пристани Томска ранним утром 31 мая, находились по большей части нерусские пассажиры или, так скажем, люди не совсем славянской внешности. Почти две трети мест на пароходах красной флотилии заняли венгры-интернационалисты, все 250 человек их интербригады по решению членов томского губисполкома в полном составе были определены для первоочередной эвакуации, по причине неминуемо грозящей им мести (грубо говоря, самосуда) со стороны местного населения. Оставшиеся свободные места достались большевистскому руководству города и губернии, членам их семей, а также тем рабочим-красногвардейцам, которые вовремя смогли узнать об эвакуации и вследствие этого успели прибыть к отходу «круизных лайнеров». По воспоминаниям Ференца Мюнниха, командира отряда интернационалистов, на пароходы было погружено кроме личного состава его подразделения ещё и 35 пулемётов, которые установили вдоль бортов каждого судна, а на буксируемой грузовой барже закрепили два небольших артиллерийских орудия, которые можно было при помощи специального приспособления в случае необходимости поворачивать в любую сторону на 360 градусов. На реке было половодье, вода затопила берега, суши почти нигде не было видно, и это обстоятельство оказалось весьма на руку беглецам, опасавшимся кавалерийского преследования и атаки со стороны противника.

И действительно военный штаб новой власти сразу же распорядился организовать погоню за большевиками, вслед им был направлен небольшой, но достаточно быстроходный катер, а вниз по реке в Нарым сразу же улетела телеграмма с извещением о военном поражении совдепов и с приказом перехватить во чтобы то ни стало красную флотилию. По воспоминаниям лоцмана Багаева, после Нарыма взявшегося провести большевистские пароходы в Тюмень, совдепщики сначала зашли в Самуський затон, а потом в Орловку, попортив и там и там телефонную связь. В селе Молчаново десант в 20 человек посетил местное телеграфное отделение, конфисковав оттуда передающий аппарат, потом красногвардейцы направились в казначейство, где занимались поиском денег, но ничего не нашли и поэтому прихватили с собой лишь чистые бланки паспортов. В Колпашево произошло то же самое, а 1 июня вечером красная флотилия прибыла, наконец, в Нарым, центр самого северного уезда Томской губернии.

Здесь на берег была высажена ещё более внушительная команда красногвардейцев в количестве 40 человек во главе с командиром по фамилии Фефер. Он, кстати, являлся бывшим нарымским ссыльным, в силу чего был хорошо знаком с этим в общем-то и по сей день достаточно небольшим городом, некогда имевшем дурную славу одного из самых страшных пунктов сугубой политической изоляции. Сначала десантники направились на телеграф, где они обнаружили никому так и не переданный циркуляр командующего «контрреволюционными» силами Томска, в котором содержался приказ задержать большевистскую флотилию, «состоявшую из двух кораблей под командованием светловолосого лейтенанта» (Мюнниха. – О.П.). Посмеявшись по поводу неисполненного приказа, красногвардейцы в очередной раз повредили линию связи и, забрав с собой, по обыкновению, всю передающую аппаратуру, направились так же уже привычным маршрутом в местное казначейство в поисках возможно хранящихся там денежных средств. В тот день была суббота, да к тому же и вечер, поэтому в казначействе никого из служащих обнаружить не удалось, за исключением одного горемыки сторожа.

Последний, взятый красногвардейцами в жесткий оборот, тут же признался, что ключи от хранилища, в котором лежат деньги, находятся у главного казначея по фамилии Сизиков, и что он проживает там-то и там-то, то есть дал полную и вполне исчерпывающую информацию (а куда деваться-то? люди, которые его допрашивали, вполне могли и застрелить, коли что ни так). Однако оперативный наряд, отправленный на квартиру казначея, дома его не обнаружил, более того соседи сообщили, что Сизиков в бегах с того самого момента, как только в Нарым поступили первые известия из губернского Томска о свершившимся там вооруженном перевороте. Ничего не поделаешь, – пришлось ломать; орудовали в казначействе ломом и топором, вскрыли два нижних замка, но с верхним справиться всё-таки не смогли. Тогда красногвардейцы загнули металлическую дверь к верху и ползком пробрались в помещение хранилища, но там их ждало очередное препятствие. Вся наличность находилась в несгораемом шкафу, его налётчики вскрыть так и не смогли (вещь была, по всей видимости, сделана очень качественно, на совесть, не то что нынешний одноразовый ширпотреб). Забрали, однако, хранившееся здесь же огнестрельное оружие, а из местной переселенческой больницы – кое-какие медикаменты.

В это время основная часть команды и пассажиров красной флотилии занималась погрузкой на пароходы горючего; угля в Нарыме не оказалось (не Кузбасс), зато запас дров на пристани был основательный, им и воспользовались. В целях экономии ресурсов (путь был не близкий) беглецы решили отцепить буксируемую с самого Томска грузовую баржу, а имевшиеся на ней артиллерийские орудия перетащить на пароход «Ермак». Всё это заняло достаточно много времени, так что отправиться в путь флотилия смогла лишь утром следующего дня. Посланный из Томска вдогонку за ней катер так и не появился в зоне прямой видимости; погоня, видимо, где-то отстала. Зато на выходе из Нарыма большевики повстречали шедший снизу пароход «Организатор», на нём находился тот самый лоцман Багаев, который, собственно, и оставил для нас вот эти, весьма подробные воспоминания о тех событиях.

Таким образом флотилия двинулась дальше, впереди шёл «Ермак», а за ним едва поспевала старушка «Федеративная республика». Четвёртого июня оба судна достигли Сургута, следуя дальше по Оби, они вскоре спустились в Иртыш и направились на Тюмень, по пути зашли в Тобольск. Город к тому времени уже был захвачен местными подпольщиками, но те не смогли оказать сопротивления томским красногвардейцам, и последние, восстановив на время вновь советскую власть в городе, даже успели провести агитационные мероприятия в местных лагерях для военнопленных. Однако большого пополнения они вряд ли получили, более того постепенно стали таять их собственные пароходные команды, несмотря на усиленную за ними слежку. И тем не менее путешествие томских совдепщиков, можно считать, прошло весьма удачно, они не понесли никаких значительных потерь и, практически, в полном составе добрались в середине июня до Тюмени, которая к тому времени ещё находилась в руках красных.

9. Первые аресты в Томске

Приказом №2 в то время ещё начальника городского гарнизона полковника Сумарокова Томск сразу же после переворота был объявлен на военном положении. Чуть позже вышло ещё несколько распоряжений властей, подкрепивших данный приказ. Подобного рода циркуляры исходили и из канцелярии губернского комиссариата и от нового (примерно с середины июня) начальника гарнизона полковника Снежкова. А в конце июня месяца распоряжением командира Средне-Сибирского корпуса подполковника Пепеляева вся Томская железная дорога, а также и так называемая зона её отчуждения (т.е. территория, непосредственно примыкавшая к железной дороге) были переведены на военное положение. Все эти строгие меры в течение нескольких месяцев неоднократно продлевались в Томске; и всё потому, что город долгое время очень сильно лихорадило в политическом плане. Здесь все три летних месяца, а также в начале осени проходили разного рода совещания, съезды и конференции, – по большей части оппозиционного характера по отношению к новой сибирской власти.

В этих условиях отношение к людям, активно сотрудничавшим с советской властью, вряд ли было вполне терпимым. Накопившийся у населения негатив возмещался в первую очередь на бывших красногвардейцах. Те из них, что не смогли эвакуироваться вместе с остальными своими товарищами на пароходах, как правило, подвергались арестам и даже, порой, самосудам, а тех, кто, опасаясь преследований, бежал из города своим ходом, вылавливали по деревням местные жители и сдавали властям. О каких-либо гарантиях неприкосновенности личности в первые дни победившего антибольшевистского восстания, конечно, говорить не приходилось. Производство арестов и обысков имело тогда стихийный характер, их осуществляли не только военные отряды и патрули, но и само население, не имевшее никаких устных распоряжений на сей счёт, а тем более документов на руках. Однако вскоре, приказом начальника гарнизона №4 право обысков и арестов было строго настрого ограничено и передано в руки исключительно военных властей и то в соответствии с ордерами, выданными специальной следственной комиссией. Лишь в самых экстренных случаях, при обнаружении лиц, угрожавших своими действиями общественному порядку, военные власти могли осуществлять немедленное задержание и обыск, но при этом в течение 24 часов обязаны были дать отчёт о проведённых мероприятиях и самое главное – предоставить в следственную комиссию доказательства правильности этих акций.

Понятное дело, что преследованию подвергались, в первую очередь, те лица, кто непосредственно осуществлял диктаторскую власть при большевиках, а также люди, запятнавших себя активным сотрудничеством с советской властью. Под подобного рода критерии подпадало достаточно большое количество жителей города, поэтому весьма скоро все томские тюрьмы, наполовину опустевшие 31 мая, вновь оказались полностью заполненными и даже переполненными. Из наиболее высокопоставленных функционеров советского режима за решёткой в первые дни после победы мятежа оказались такие люди, как заместитель председателя губернского ревтрибунала Мараев, а также три командира городского батальона Красной армии, офицеры Лившиц, Устьяров и Ильяшенко. Все трое, как следует из воспоминаний Вениамина Вегмана, добровольно остались в городе для того, чтобы, во-первых, силами вверенных им подразделений обеспечить в городе порядок на переходный период, а, во-вторых, освободить из тюрем политических заключённых. Левый эсер Евгений Ильяшенко даже, якобы, получил на этот счёт специальный мандат от большевистского исполкома. Освободив из тюрьмы своих политических противников, они сами вскоре оказались за решёткой. Пикантность ситуации была ещё и в том, что, например, поручик О. Я. Устьяров являлся членом Сибирской областной думы, избранный в этот орган высшей сибирской представительной власти от сибиряков-фронтовиков, а, следовательно, обладал депутатским иммунитетом. Однако это ему мало помогло. Всех вышеперечисленных, а также других видных совдеповцев содержали в одиночных камерах главной губернской тюрьмы (в так называемом секретном отделении), а также в общих казематах 1-го исправительного арестантского отделения.

В ночь на понедельник 3 июня был произведён арест президиума городского союза безработных фронтовиков, своего рода профсоюзной организации бывших участников Первой мировой войны, главным образом из числа рядового состава, во многом поддерживавших в прошедшие полгода политику большевиков. Эти люди, что называется, сами напросились на неприятности, поскольку 2 июня на собрании союза, проходившем в штаб-квартире этой организации, в бывшем театре «Интимный» (сейчас здесь располагается кинотеатр «Киномир»), члены президиума выступили с резкой критикой новых порядков и даже, якобы, призывали участников собрания начать борьбу «с захватившей власть военной партией». Таких резких выпадов им никто конечно же прощать не собирался, тем более что по поступившим сведениям у союза фронтовиков имелось в наличии ещё и некоторое количество огнестрельного оружия, выданного ему в своё время советской властью. Исходя из этого, на основании ордера, выданного комиссарами ВСП, военным властям города было поручено разоружить членов союза бывших фронтовиков и арестовать руководителей этой организации.

Ночью театр «Интимный» был оцеплен усиленным вооруженным нарядом – офицерским взводом с двумя пулемётами. Всем находившимся в помещении предложили немедленно сдаться и выдать имеющееся у них оружие, несколько винтовок и пулемёт. Понимая бессмысленность сопротивления, фронтовики решили уступить, было задержано 78 человек, в том числе и председатель союза офицер Кошкаров. К 4 часам утра операция по разоружению союза фронтовиков была успешно завершена. После предварительного разбирательства большую часть задержанных из числа рядового и сержантского состава отпустили с миром по домам, немногочисленных офицеров мобилизовали «добровольцами» в армию, однако четверых членов президиума во главе с его председателем всё-таки арестовали и отправили для содержания в следственную тюрьму.

Западно-Сибирский комиссариат во избежание нежелательных инцидентов в связи с только что произошедшими событиями распорядился запретить 3 июня какие-либо митинги, собрания и вообще любые сборища людей, мотивируя это тем, что в течение всего дня будет, якобы, производиться изъятие оружия, находившегося на военных складах, а также на руках у частных лиц. В результате всё вроде бы обошлось без лишних эксцессов, оставленный в офисе фронтовиков наряд милиции вскоре был оттуда удалён, помещения театра «Интимный», спустя некоторое время, вернули его прежнему владельцу, члену кадетской партии, гласному городской Думы П. И. Троицкому, а штаб-квартиру профсоюза безработных фронтовиков переселили на Базарную площадь (теперь площадь имени Ленина) в корпус губернской биржи труда (в ещё один бывший магазин московского купца Второва). Забегая немного вперёд, отметим, что в конце августа того же года, приказом очередного (уже пятого по счёту) начальника Томского гарнизона, полковника Бабикова, новые власти окончательно добили, что называется, просоветски настроенный союз бывших фронтовиков, полностью его распустив.

В деревне Чернильщиково Петропавловской волости Томского уезда местным крестьянам удалось задержать и передать в руки новых властей двух высокопоставленных советских руководителей: комиссара (начальника) Томской железной дороги, левого эсера, Николая Мазурина и военного коменданта Томска Ивана Лебедева. Оба они, находясь во главе красногвардейского отряда на станции Тайга, пытались сдержать наступление войск восставшего Чехословацкого корпуса, но силы оказались неравны, и им пришлось отступить к Томску. Однако когда они вместе с отрядом добрались до города, оказалось, что советские власти к тому времени уже сбежали, а в губернском центре хозяйничают вышедшие из подполья боевики оппозиции. Вступать с ними в бой Лебедев и Мазурин посчитали совершенно бессмысленным делом, распустили отряд, после чего попытались инкогнито скрыться и до поры до времени где-нибудь затаиться, но не получилось. Жители села Чернильщиково, опознавшие и задержавшие столь важных большевистских комиссаров, в конце июля направили на всякий случай запрос в Томский губернский комиссариат с просьбой оплатить им в денежной форме поимку Лебедева и Мазурина. Крестьяне жаловались, что деревенька их очень бедная, а сил и времени на поимку государственных преступников ушло много, пришлось отрываться от работы по хозяйству ради общего дела и пр. Однако в ответ из комиссариата пришёл отказ с той мотивировкой, что поимка большевиков есть «долг перед родиной каждого сознательного гражданина в защите не только общегосударственных, но и своих собственных интересов, следовательно, здесь речи быть не может о понесённых убытках и об их возмещении» («Алтайский луч», №111 за 1918 г.).

Однако самой крупной удачей победителей в плане поиска и задержания своих политических противников, стал арест одного из ведущих большевистских лидеров Томска председателя революционного трибунала Исайя Нахановича. Он в середине мая выезжал в Омск на конференцию комиссаров юстиции Западной Сибири; 24 мая региональное совещание окончило свою работу, и Наханович поехал на поезде домой. По пути он узнал о вооруженном перевороте в Томске, не доезжая до города, выпрыгнул из вагона и преодолел оставшийся путь пешком; под покровом ночи войдя в город, он спрятался в одном из домов дачного городка (сейчас здесь располагается посёлок Степановка). Днём толи 2-го, толи 3 июня его узнал и выдал лично полковнику Сумарокову некий мальчик, он также ожидал денежной компенсации за своё старание, но услышал в ответ: «Вы спасли России! Спасибо вам от её имени», и всё. Нахановича, как особо опасного преступника, подвергли сугубой изоляции, по распоряжению начальника гарнизона его посадили в отдельную камеру прямо в подвале гостиницы «Европа», а у дверей поставили специальный круглосуточный военный караул из комендантской роты.

Как гласит документально неподтверждённое предание, Павел Михайлов, узнав об аресте Нахановича, с которым он был хорошо знаком по прежней революционной борьбе, тайно передал тому записку, с предложением оказать посильную помощь в облегчении режима содержания, но Наханович, якобы, категорически отказался. И всё-таки некоторое время спустя «почётный» караул от дверей его камеры по распоряжению томского уездного комиссариата убрали. Такое решение было принято после того, как в одной из томских больниц в конце июня «повесился» красноармеец Герасименко, также охраняемый круглосуточным караулом, а в одной из камер губернской тюрьмы «пытался покончить жизнь самоубийством» бывший заместитель председателя революционного трибунала Мараев. Оба этих случая вызвали разного рода кривотолки, так что следственная комиссия даже вынуждена была провести специальное расследование по данным инцидентам, в результате которых и в том и в другом случае большие подозрения пали на воинские караулы, охранявшие обоих пострадавших. Выдвинуть обвинения против них не удалось, однако персональную охрану от камеры Нахановича на всякий случай всё-таки убрали.

Информации ради нужно пояснить, что Пётр Герасименко, один из лидеров городского профсоюзного движения и активный сторонник советской власти, утром 29 мая принимал участие в боях с боевиками антибольшевистского подполья, во время которых был тяжело ранен. Пуля попала ему в живот и прошла на вылет через печень, его отвезли в больницу, сделали удачную операцию, и вскоре он начал поправляться. После переворота новые власти перевели Герасименко в отдельную палату и поставили около неё стражу. Однако вскоре произошла трагедия, молодой большевик повесился или ему по какой-то причине помогли это сделать. Протокол осмотра трупа гласил: «на шее петля из постельного белья… он повис на изголовье кровати». Сиделка, якобы, призналась, что его насильственно удавили, так как он вызывающе вёл себя по отношению к воинской охране. Профсоюзы настаивали провести специальную медицинскую экспертизу и обращались с этим требованием к губернскому комиссару Ульянову, но разрешения так и не получили.

Случай с комиссаром Мараевым оказался не менее подозрительным. Незадолго до произошедшего за его освобождение весьма настойчиво ходатайствовали некоторые достаточно известные в городе политики от новой власти. В качестве главного аргумента они, между прочим, приводили тот факт, что, исполняя за отсутствовавшего в конце мая в Томске Нахановича обязанности председателя революционного трибунала, Евгений Мараев сделал всё возможное для того, что выпустить из красноярской тюрьмы министра ВСП Григория Патушинского, числившегося с конца января за томскими следственными органами. В ходе разрастающегося по всей Сибири вооруженного восстания Патушинский вполне мог стать заложником у большевиков, и от того его жизнь могла бы подвергнуться очень большой опасности. Таким образом, знавшего о своём возможно скором освобождении, но всё-таки вскрывшего себе вены Мараева*, кто-то, видимо, намеренно довёл до предсуецидного состояния.

_______________

*В трудах некоторых советских историков содержатся сведения о том, что Мараев, якобы, покончил жизнь самоубийством, что не совсем верно. Он пытался это сделать, но у него ничего не получилось, об этом, например, свидетельствуют материалы газеты «Сибирская жизнь» (№54 за 1918 г.), а также тот факт, что в конце октября 1918 г. по-прежнему ещё живой Мараев в составе группы заложников был вывезен Анатолием Пепеляевым, к тому времени уже генералом, в Екатеринбург.

В уездном Новониколаевске, при переводе из городской тюрьмы на гарнизонную гауптвахту, были убиты «при попытке к бегству» арестованные во время переворота члены местного совдепа Горбань, Петухов, Шмурыгин,

Серебренников и Полковников. Этот расстрел (вполне очевидно, что именно расстрел) произвёл начальник конвойной команды из чувства личной мести, за родного брата, убитого красногвардейцами в апреле 1918 г. во время облавы на одной из улиц города… В советской историографии подобного рода происшествия считались (и в какой-то степени вполне справедливо, на наш взгляд) сетью специально спланированных акций и началом белого террора.

10. Следственная комиссия

Для того, чтобы предотвратить несанкционированные аресты, обыски и расправы, по распоряжению Западно-Сибирского комиссариата во всех освобождённых городах и других крупных населённых пунктах создавались специальные следственные комиссии, облечённые особыми полномочиями как прокурорского, так и адвокатского надзора. В Томске такая комиссия была создана одной из первых, уже 31 мая она преступила к своим обязанностям под председательством бывшего присяжного поверенного, правого эсера и гласного городской Думы П. Е. Генерозова. В неё вошли 12 человек с правом решающего голоса, а также 4 представителя с совещательными голосами, от каждой политической партии (кроме крайне левых, естественно) и от городского профессионального союза.

Следственной комиссии для работы было выделено три комнаты в гостинице «Европа»*. Кроме выдачи ордеров на аресты и обыски комиссия занималась ещё и мероприятиями по оперативному рассмотрению обвинительных материалов в отношении лиц, арестованных за сотрудничество с большевиками. Причём комиссия занималась только политическими делами, поэтому людей, обвинённых за совершенные в период советской власти преступления уголовного характера, передавали в ведение служб чисто прокурорского надзора. Работы у следственной комиссии было хоть отбавляй, так только в первые дни мятежа, по данным газеты «Сибирская жизнь» (№54 за 1918 г.), в Томске и его окрестностях было арестовано 1485 человек, потом постепенно количество заключённых в томских тюрьмах стало увеличиваться за счет прибывавших арестантов из освобождаемых Западно-Сибирской армией районов. Поэтому за один только июнь месяц члены томской следственной комиссии рассмотрели 973 дела, почти по 40 дел в сутки, по три на каждого члена комиссии в день. Колоссальная работа. При этом по результатам допросов было освобождено

из-под стражи 634 человека, признанных невиновными.

_______________

*В июле «Товарищество А. Ф. Второв и сыновья» (торговый дом) попросило городскую управу освободить все помещения их бывшей частной гостиницы, в том числе и занимаемые следственной комиссией. Всего в гостинице (так – для общей информации) до её реквизиции на общественные нужды имелось около 80 отдельных номеров.

11. Протестные мероприятия рабочих профсоюзов

1 июня по городу были расклеены листовки с воззванием к населению Томска за подписью подполковника Пепеляева (только что назначенного начальником штаба Томского гарнизона) и Льва Перелешина (правого эсера, являвшегося на тот момент, видимо, политическим комиссаром того же гарнизона). В этом политическом памфлете излагалась весьма и весьма примитивная информация о большевиках, как о немецких шпионах и подкупленных из-за границы предателях родины.

Томская меньшевистская газета «Заря» в ответ на данную прокламацию в одном из своих ближайших номеров с некоторым предостережением отметила, что большевизм – это гораздо более широкое понятие и более серьёзное явление российской политической действительности, чтобы вот так вот огульно представлять его, как власть кучки немецких наймитов, дурачивших своими, якобы, популистскими и совершенно пустыми лозунгами в течение нескольких месяцев всё население страны. Однако вряд ли кто тогда, в состоянии эйфории от столько быстрой и лёгкой победы над советской властью, мог услышать эти весьма уместные и, главное, абсолютно справедливые доводы о том, что с большевиками нужно бороться очень серьёзно, воспринимая их, как весьма достойного противника, вполне реально овладевшего революционной стихией масс. К слову сказать, русские меньшевики уже давно и очень тонко подметили, что политика приверженцев ленинизма – эта продолжение российского самодержавия (со всеми его плюсами и минусами), но только как бы с левого фланга (начало процесса зарождения знаменитого впоследствии сменовеховства).

Как бы подтверждая данный тезис меньшевиков, трудящиеся Томска, повторимся, далеко не самого пролетарского города в Сибири, уже в первый день победившего антибольшевистского восстания сумели самоорганизоваться и выработать собственную резолюцию по поводу только что произошедших событий. 31 мая томский профсоюз металлистов провёл общее собрание, на котором было принято решение предъявить новым властям следующие требования: 1) немедленно освободить всех арестованных во время переворота членов союза металлистов; 2) сохранить Совет рабочих депутатов; 3) сохранить контроль союза металлистов над теми предприятиями, которые им были переданы при советской власти («Омский вестник», №119 от 16 июня 1918 г.).

В воскресенье 2 июня в помещении Рабочего дворца (в бывшем Гоголевском доме, переданном после Октябрьской революции профсоюзным организациям) состоялась уже общегородская конференция профсоюзов, на которой присутствовали два представителя Западно-Сибирского комиссариата ВСП – Павел Михайлов и Борис Марков. Последний в своём выступлении отметил, в частности, следующее: «Сибирское правительство сейчас находится между двух огней: с одной стороны – большевики, с другой – буржуазия. Первые уже нам не страшны, но буржуазия ещё сильна, и поэтому необходимо ликвидировать дальневосточный комитет Хорвата и семёновские банды*, необходимо восстановить революционный фронт для борьбы со всеми тенденциями, противоположными народовластию».

Несмотря на такие громкие и многообещающие заявления, участники собрания достаточно холодно встретили руководителей новой власти. Главной причиной выраженного таким образом недовольства стали многочисленные факты арестов за прошедшие два дня руководителей профсоюзного движения, а также некоторых просоветски настроенных рабочих лидеров. Поэтому, в зале звучали «выкрики, враждебные новой власти», поддерживаемые явно провакационными аплодисментами. Многие из выступавших выражали сомнение в том, что реальная власть в городе принадлежит гражданской администрации; с их точки зрения, с первых дней переворота она перешла в руки военных. Некоторые из ораторов высказывали в связи с этим опасения, что интересы рабочего класса не будут защищены теперь в достаточной мере и что трудящимся придётся вести непрерывную и тяжелую войну за своё экономическое благосостояние и политические права. Присутствовавший на собрании корреспондент газеты «Сибирская жизнь» на основании такого рода заявлений и многочисленных реплик с мест сделал вывод о том, что симпатии большинства рабочих на стороне только что свергнутой советской власти («Сибирская жизнь», №28 от 5 июня 1918 г.) **.

_______________

*Комитет Хорвата, это так называемый Комитет защиты Родины и Учредительного собрания, созданный в начале весны 1918 г. в Харбине, представителями правых партий при поддержке со стороны крупной буржуазии и оспаривавший у левых министров Временного правительства автономной Сибири права на власть на освобождаемой от большевиков территории Сибири и Дальнего Востока. Ударной боевой силой Комитета являлся Особый Маньчжурский отряд атамана Семёнова.

**Собравшийся 11 июня на своё заседание профсоюз торгово-промышленных служащих, напротив, выразил полную поддержку Временному Сибирскому правительству и её добровольческой армии, на нужды которых члены профсоюза решили в течение трёх месяцев перечислять свой однодневный заработок, а также 1% – в фонд безработных («Омский вестник», №120 от 18 июня 1918 г.).

В своей итоговой резолюции конференция, во-первых, потребовала немедленно прекратить преследование людей по политическим мотивам и освободить рабочих томских предприятий, арестованных в ходе противобольшевистского мятежа. Во-вторых, призвала Сибирское правительство противостоять контрреволюционным силам, а для этого, не откладывая дел в долгий ящик, преступить к демократическим преобразованиям в интересах народа. Таким образом, профсоюзы Томска, как констатировали в своих отчётах присутствовавшие на конференции журналисты, согласились поддержать ВСП ровно настолько, насколько оно

будет «преследовать интересы и отстаивать права трудящегося класса».

На томской конференции присутствовал секретарь центрального профбюро Сибири меньшевик-интернационалист Исаак Магун. В своём выступлении он также весьма нелицеприятно высказался в адрес новой власти, обвинив партию правых социалистов-революционеров в контрреволюционности и соглашательстве с буржуазией в ущерб интересам трудящихся. Видимо не без участия Магуна в Рабочем дворце в те дни приютили оставшуюся без своих редакционных помещений газету «Знамя революции», перепрофилировав её из органа РСДРП в периодическое издание городского профсоюзного бюро и переименовав в «Рабочее знамя». Вениамин Вегман так и остался главным редактором газеты, а Магун вошёл в состав её редколлегии*. На страницах нового издания уже 9 июня появилась статья Вегмана, рассказавшая о событиях 30—31 мая в Томске, связанных со сменой власти, несколько в ином тоне, нежели большинство других городских газет.

Работа в доме профсоюзов, таким образом, в июне ещё кипела, сюда же перебрался разгромленный, изрядно поредевший, но всё ещё не запрещённый новыми властями городской Совет рабочих и солдатских депутатов**. Ютился он в одной из комнат третьего этажа, где размещался также и союз металлистов. Здесь в Рабочем дворце располагались все центры профсоюзных организаций города. Раньше в этом здании, называвшемся до Октябрьской революции Гоголевским домом, размещалась 4-я женская гимназия и музей. За прошедшие полгода рабочие довели помещения до весьма плачевного состояния, ремонт не производился, повсюду были заметны следы пребывания крайне нечистоплотных людей, на полу валялись окурки, обрывки газет и плакатов, бросались в глаза многочисленные плевки на стенах, немытые окна и пр. Так описывали томские газеты вид некогда отличавшегося особой ухоженностью Гоголевского дома***.

_______________

*Газета просуществовала всего лишь два месяца и была закрыта 4 августа по распоряжению, последовавшему из Омска от Временного Сибирского правительства. А за две недели до этого, в ночь на 17 июля редактор Вегман надолго отправился в тюрьму. Вслед за ним в начале августа туда же сопроводили и Магуна, несмотря на то, что он являлся членом Сибирской областной думы и обладал, таким образом, депутатским иммунитетом.

**В июне также ещё функционировал и Центральный исполнительный комитет Всесибирского совета крестьянских депутатов, он размещался вместе с Томской губернской земской управой в административном здании (теперь СФТИ) на площади Революции.

***Мрачные краски, видимо, были несколько сгущенны журналистами, однако на то, по всей вероятности, и делался расчёт. Вскоре к общественной полемике вокруг дома профсоюзов прибавились многочисленные просьбы через печать преподавателей и учащихся женской гимназии о возвращении им помещений Рабочего дворца. В результате к началу нового учебного года профсоюзные организации оттуда выселили, а в Гоголевском доме разместили… казармы для мобилизованных в Сибирскую армию молодых призывников.

После того, как члены Западно-Сибирского комиссариата покинули Томск, тучи над Домом профсоюзов стали сразу же сгущаться. 27 июня состоялось очередное, скажем так, последнее беспроблемное, заседание Совета профессиональных союзов, а 29-го, когда своё собрание решил провести Совет рабочих и солдатских депутатов (после 31 мая превратившийся, по сути, тоже в своего рода межпрофсоюзное объединение), в Рабочий дворец явились представители военных властей и заявили о невозможности проведения собраний в условиях объявленного в районе Томской железной дороги военного положения. Уступив такой назойливой настойчивости, вдруг проявленной властями во исполнение необходимых мер безопасности, оставшиеся члены некогда всесильного Томского совдепа вынуждены были покорно разойтись по домам и больше уже не собирались.

Возможно, что именно в ответ на такой выпад со стороны правых сил, вечером 29 июня на станции Томск-II состоялся большой стихийный митинг железнодорожников, организованный, как потом выяснило следствие, при участии бывшего председателя исполкома Томской железной дороги Расторгуева. Главным требованием собравшихся стала отмена военного положения на железной дороге. Митинг был несанкционированный, поэтому власти имели полное право его разогнать, что они и сделали, однако для этого они использовали не милицейские наряды, а военную силу. К станции уже вскоре направили воинские части, в том числе и отряд чехословаков (обещавших, кстати, как мы помним, не вмешиваться во внутриполитические российские разборки, а – только лишь, сражаясь против частей Красной армии, пробивать себе дорогу в порт Владивосток), недавно прибывший в Томск и расквартированный неподалёку, в казармах бывшего лагеря для военнопленных*. Мотивировка такой почти военной операции заключалась в том, что у митингующих, якобы, имелось на руках оружие, включая, даже один пулемёт, и они намеревались, не много не мало, а взять штурмом также находящееся неподалёку исправительно-арестантское отделение №1**, освободив из под стражи своих товарищей – большевиков («Понедельник», Томск, №3 от 8 июля 1918 г.).

_______________

*Сейчас здесь сеть торговых точек, а до недавнего времени на данной территории располагался крупный подшипниковый завод, эвакуированный из Москвы в годы Великой Отечественной войны и выпускавший весьма качественную продукцию, но в 90-е годы обанкроченный «реформами» новых российских демократов.

**Сейчас здесь тюрьма с камерами следственного изолятора.

На следующий день 30 июня точно такой же воинский отряд был использован властями для решения ещё одной проблемы, связанной с очередным протестным выступлением. Тогда в Томске состоялись похороны известного нам уже Петра Герасименко. Траурное мероприятие просоветски настроенные левые конечно же постарались использовать, что называется, с наибольшим коэффициентом полезного действия. С утра в Дом профсоюзов начали стекаться неравнодушные массы трудящегося люда, функционеры от профсоюзных организаций, а также просто товарищи по работе несколько дней назад трагически погибшего одного из неформальных лидеров томских пролетариев, боевика-красногвардейца, бывшего солдата-фронтовика. Во время гражданской панихиды звучали слова горького сожаления в связи с понесённой утратой, а также – провокационные выпады в отношении новых властей города.

Похоронная процессия прошла по главным городским улицам, сначала по Почтамтской, а потом по Садовой. Всего в шествии приняло участие, по данным левой прессы, около 4 тысяч человек. День выдался тёплый, но дождливый, временами дождь лил как из ведра. Следуя по Почтамтской, траурная процессия, превратившаяся в своего рода политическую демонстрацию, прошла мимо клубов меньшевиков и эсеров, окна которых, во избежание эксцессов и в целях сохранения дефицитного по тем временам стекла, закрыли на некоторое время железными ставнями. На улице Садовой, на пересечении с переулком Тюремным (сейчас А. Иванова) участники шествия остановилась у здания губернской тюрьмы и под окнами камер с политическим заключёнными устроили стихийный митинг («Советская Сибирь» от 14 декабря 1924 г.). В этот момент появился воинский наряд, усилиями которого беспорядки были сразу же прекращены, и похоронная процессия двинулась дальше по направлению к Преображенскому кладбищу*.

_______________

*Находилось в районе пересечения современных улиц Учебной и Вершинина, уничтожено в конце 50-х годов ХХ века совершенно варварским способом – бульдозерами и экскаваторами. А ведь здесь были похоронены лучшие люди города, цвет томской интеллигенции, в том числе и подвижники сибирского областничества. Разрешение на открытие Томского университета (первого в Сибири) император Александр II (Освободитель) подписал за год до своей трагической гибели. В начале своего правления этот царь отправил на каторгу Потанина и Ядринцева – зачинателей автономистского движения, а в последние годы своего царствования повелел открыть в Сибири университет. По замыслу людей, несколько десятилетий продвигавших эту идею, Томский университет должен был стать, в первую очередь, именно рассадником сибирского свободомыслия и краевого (областного) патриотического самосознания. Открывшийся полтора десятилетия спустя младший брат Томского университета весьма известный не только в Сибири, но и за её пределами Томский политехнический институт (теперь тоже университет), увы, и, к сожалению, стал, как это ни печально, проводником колониальной политики российской метрополии в Сибири. Именно из его стен вышла целая армия высококвалифицированной научно-технической интеллигенции, помогавшей и помогающей до сих пор выкачивать из истерзанных колониальной зависимостью сибирских недр всё, что только можно взять, а потом продать. На территории бывшего Преображенского кладбища, у погоста преображения Сибири, на костях её лучших сынов и построили студгородок политехнического…

В тот же самый день 30 июня и почти в одно и то же время, а точнее в половине второго дня члены Западно-Сибирского комиссариата, находившиеся в Омске, согласились передать свою власть пяти министрам Временного правительства автономной Сибири, также собравшимся на тот момент в Омске. Официальный акт приёма-передачи скрепили своими подписями председатель Сибирской областной думы Иван Александрович Якушев и председатель новообразованного омского кабинета министров Пётр Васильевич Вологодский.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СОБЫТИЯ В ОМСКЕ В ПЕРВЫЕ ДНИ МЯТЕЖА

Безвестные, отважные герои!..

Настанет день и будет враг разбит.

И ваши имена тогда народ откроет

И для веков с любовью сохранит!

Кондратий Урманов. Былые походы

1. Предыстория. Куломзино – Марьяновка

Борьба за Омск оказалась намного более затяжной, чем за Томск. Восставшим легионерам Чехословацкого корпуса и силам сибирского антибольшевистского сопротивления удалось овладеть Омском лишь к 7 июня. Таким образом, операция по захвату города продолжалась без малого две недели. А началось всё днём 26 июня, когда на железнодорожную станцию Куломзино (теперь Карбышево), находившуюся в пригороде Омска, прибыл железнодорожный состав с вооруженными чехословаками. Советское руководство города, на основании только что полученного указания из Москвы, решило силами милиции, а также красногвардейцев местного железнодорожного депо разоружить прибывший чехословацкий эшелон. В самом Омске значительных сил легионеров на тот момент не было, на его центральной железнодорожной станции стоял штабной эшелон Чехословацкого корпуса, в котором находился его командир генерал-майор В. Н. Шокоров*, а также другие офицеры штаба под охраной роты ударного батальона первой дивизии.

_______________

*Поскольку Чехословацкий добровольческий корпус формировался как подразделение Российской армии, то на его командных должностях до определённого момента находились, главным образом, русские офицеры.

В Куломзино же прибыл один из батальонов 6-го полка, что-то около 600 человек легионеров. Они были вооруженны 160 винтовками и одним пулемётом; такой комплект вооружения каждому батальону, а точнее эшелону чехословаков разрешалось иметь в соответствии с мартовским 1918 г. договором, заключённым с Советским правительством. Однако помимо официально разрешенного иностранные военнослужащие попрятали в потайных местах вагонов пистолеты, гранататы и прочие «незадекларированные ценности». Легионеры думали, что таможня даст добро и пропустит их дальше на восток, но они ошиблись. У руководства омского исполкома было на руках строжайшее предписание из Москвы дальше Омска ни одного чехословака не пропускать, эшелоны полностью разоружать и отправлять назад, вместо владивостокского порта – в архангельский.

Чехословаков их союзники (американцы, англичане и французы) обещали

вывезти из России в Европу через Владивосток, и это их вполне устраивало. Через Архангельск было, конечно, намного ближе, но там легионеров, перешедших на русскую службу, очень даже легко могли перехватить немцы, которых чехословаки, вследствие многовекового своего порабощения, боялись просто панически, тем более что немцы грозились всех легионеров, некогда состоявших на службе у Тройственного союза, переловить и перевешать за предательство.

Чехословаки, получив в Куломзино ультимативное требование о сдаче оружия, отдали лишь 30 винтовок, после чего заменили сибирских машинистов на своих собственных и очень быстро ретировались, отступив к станции Марьяновка, находившейся в 70 верстах от Омска. Командовавший красным отрядом Пётр Успенский бросился за ними в погоню, настиг их, но попал в засаду, был смертельно ранен сам, а вместе с ним погибла и значительная часть его отряда. Прибывшее к Марьяновке красногвардейское подкрепление во главе с Андреем Звездовым легионеров уже там не застало, они отступили ещё дальше на запад к полустанку Маскалёнки.

По воспоминаниям члена Омского совдепа Александра Карлова, уже ближе к полуночи вечером 26 мая, как только были получены первые известия о разгроме отряда Успенского у станции Марьяновка, председатель Западно-Сибирского исполкома большевик Владимир Косарев, понимая всю серьёзность создавшегося положения, тут же распорядился срочно собрать рабочий актив города, главным образом железнодорожников, как представителей самого массового отряда городских пролетариев, а сам отправился на телеграф, для того чтобы связаться с ближайшими сибирскими городами и предупредить их руководство о том, что чехословацкие легионеры проявили неповиновение и выступили с оружием в руках против представителей советской власти.

С Томском и Новониколаевском связаться, по всей видимости, не удалось, телеграфная связь с восточными городами, по некоторым данным, была прервана ещё утром 26 мая. В западном от Омска направлении телеграфное сообщение ещё функционировало, и Владимир Косарев, а также сопровождавший его Александр Карлов с большим неудовольствием для себя узнали, что чехами уже заняты станции Исиль-Куль, Шумиха, а также находившийся буквально в ста верстах от Омска полустанок Маскалёнки. Однако Петропавловск, ближайший к западу от Омска город, ещё оставался на тот момент в руках советской власти. Косареву удалось поговорить со случайно оказавшимся на телеграфе железнодорожного вокзала заместителем председателя Петропавловского горсовета, который сказал, что чехи, находящиеся на станции, чем-то слегка возбуждены, а в остальном у них, дескать, всё пока спокойно. В ответ ему в краткой форме изложили то, что произошло в Куломзино, в Марьяновке, а также на ближайших к Петропавловску станциях, и приказали срочно принять самые решительные меры по разоружению легионеров.

По окончании переговоров, часа в 3—4 утра (понедельника 27 мая), Косарев с Карловым отправились в железнодорожный клуб на станцию Омск-Центральный, где их уже ждал партийный и рабочий актив местных железнодорожников, а также прибывшие за несколько дней до этого из Москвы товарищи А. И. Окулов, Р. П. Эйдеман и А. Я. Нейбут, первые двое возглавляли красногвардейский отряд латышей и пермских рабочих, направлявшийся на противосемёновский фронт*. Косарев уведомил собравшихся о своих переговорах Петропавловском и другими станциями. Вскоре появилась информация о том, что и Новониколаевск занят мятежными легионерами, которые теперь двигаются вдоль железной дороги по направлению к Омску и вроде бы как захватили уже Каинск (современный Куйбышев). Для выяснения истинного положения вещей на железной дороге омские большевики использовали аэроплан, который имелся у латышских стрелков Эйдемана и который был направлен с целью воздушной разведки сначала на запад, а потом на восток.

_______________

*Большевики Алексей Окулов и Роберт Эйдеман являлись членами Всероссийского Учредительного собрания от Енисейской (Красноярской) губернии, после его роспуска они на несколько месяцев задержались в российских столицах, а затем были направлены в Сибирь с особыми поручениями. Окулову предписывалось заняться организацией отрядов Красной армии в Красноярске, а Эйдеман во главе красногвардейского подразделения латышей (Эйдеман и сам был латыш по национальности) направлялся в Забайкалье на борьбу с атаманом Семёновым. По некоторым данным этот отряд на протяжении всего мая месяца занимался продразвёрсткой в Пермской губернии, откуда и прибыл в Омск за несколько дней до описываемых событий. Тогда же на той же самой железнодорожной станции оказался проездом ещё один латыш – Арнольд Нейбут, большевик с дореволюционным стажем, человек Троцкого, он направлялся по заданию ЦК партии во Владивосток, в качестве особоуполномоченного в ранге своего рода наркома иностранных дел на Дальнем Востоке.

Прибывшим из Москвы товарищам руководство Омского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов поручило возглавить созданный в связи с последними событиями военно-оперативный штаб. Должность его председателя занял Алексей Окулов, а главнокомандующим всеми войсками назначили Роберта Эйдемана, их штаб разместился на втором этаже железнодорожного вокзала станции Омск. Сразу же было образовано два рубежа обороны (фронта), командиром Марьяновского стал уже находившийся там Андрей Звездов, а на Новониколаевский в ранге командующего направили некоего Черепанова. Последнему в качестве ударной группы придали отряд воинов интернационалистов из местных лагерей для военнопленных под началом венгра Кароя Лагети. В составе подкрепления на Марьяновский фронт была отправлена часть пермского красногвардейского отряда под командованием Соловьёва. Латыши Эйдемана, как самое надёжное воинское подразделение, остались при Омском совдепе в качестве охраны и последнего резерва большевиков.

На следующий день, 27 мая, созданный в тот же день военно-революционный штаб во главе с Владимиром Косаревым объявил Омск на военном положении. Одной из главных задач большевистского руководства в

те дни стало проведение мобилизации среди мужского населения призывного возраста, как в самом городе, так и в его окрестностях, в Омском, Тарском и Тюкалинском уездах. Но данные мероприятия, как свидетельствуют даже некоторые советские источники, полностью провалились. Несмотря на заклинания о необходимости спасения социалистической революции, крестьяне, а это были, в основном, вчерашние фронтовики, не хотели снова брать в руки оружие. Рабочие Омска, надежда и опора советской власти, также не спешили записываться в Красную гвардию. Среди квалифицированных рабочих омских железнодорожных мастерских имелось достаточно большое количество приверженцев умеренных социалистических партий, то есть эсеров и меньшевиков. Последние, что вполне естественно, не только бойкотировали набор в пролетарскую гвардию, но, по некоторым сведениям, устроили даже ряд диверсий на железной дороге (об это чуть позже). По воспоминаниям председателя военно-революционного штаба

В. М. Косарева, за первые дни чрезвычайной ситуации удалось мобилизовать лишь полторы тысячи дополнительных бойцов, а потом ещё и разделить эти крохи на два фронта, половину направить к Марьяновке, а остальных – на запад, на станцию Татарская, куда к тому времени уже продвинулись чехословаки и примкнувшие к ним сибирские офицеры-добровольцы, совместно с гражданскими ополченцами.

2. Переговоры о перемирии

В силу сложившихся, мягко говоря, не совсем благоприятных для омских большевиков обстоятельств, они, дабы обезопасить себя хотя бы с одного фланга, решили замириться на некоторое время с противником в районе Марьяновки и, взяв передышку, произвести, по-возможности, дальнейшую мобилизацию всех имеющихся у них сил, плюс к этому – попросить помощи из Томска, а, возможно, дождаться и обещанных подкреплений из Москвы от Троцкого, и только после этого организовать генеральное наступление на взбунтовавшихся чехословаков. Так что 28 мая на запад в сторону расположения чеховойск под общим командованием капитана Гануша была направлена мирная делегация во главе с большевиком Залманом Лобковым. И в тот же день на станции Исилькуль (на полпути между Омском и Петропавловском) две противоборствующие стороны на взаимовыгодных условиях подписали договор о перемирии сначала на 2 дня, а потом продлили его ещё на некоторое время, до 4 июня включительно*.

_______________

*Одним из условий того договора, кстати, было освобождение попавшего в плен к чехословакам народного комиссара по продовольствию (министра из Правительства Ленина) Шлихтера. Также, видимо, не лишним будет отметить, что во втором раунде мирных переговоров в качестве посредника принял участие майор Гинэ, уполномоченный французского правительства при Чехословацком корпусе, который 1 июня прибыл на станцию Исилькуль из Петропавловска.

Однако эта мирная тактика, как показали дальнейшие события, явилась по большей части ошибочной и привела в результате к полному поражению красных в сражении за Омск. Во-первых, омским большевикам так и не удалось дождаться помощи ни из Томска, ни из Москвы, а, во-вторых, им всё-таки пришлось, в конечном итоге, вести борьбу с восставшими чехословаками как на востоке, так и на западе. Причём на восточном направлении против частей капитана Гайды бои не прекращались ни на один день и велись с переменным успехом в районе станции Татарской и Каинска (что на долгое время сковало, кстати, силы новониколаевской группировки чехо-белых и не позволило ей до определённого момента успешно развить наступление на Барнаул и Мариинск). На западе же от Омска большевики, имея перевес в артиллерии на начальном этапе противостояния, не смогли воспользоваться этим своим преимуществом и позволили легионерам за несколько мирных дней пополнить передовые части не только живой силой, но и вооружением (чехословаки к тому времени захватили такие достаточно крупные города как Челябинск, Курган и Петропавловск, изрядно поживившись там имуществом российских военных складов).

3. События на ст. Петропавловск

В Петропавловске, в отличие от Омска, не было крупных железнодорожных мастерских, поэтому главным пролетарским оплотом советской власти в городе стал консервный завод, на территории которого петропавловским большевикам удалось сформировать красногвардейский отряд рабочих в количестве примерно 500 человек. Всего в городе, по некоторым данным, под ружьём у красных имелось около 800 бойцов. Им противостоял небольшой отряд казачьих офицеров из местной подпольной организации во главе с войсковым старшиной (подполковником) В. И. Вол-ковым и находившиеся на железнодорожной станции легионеры Чехословацкого корпуса в количестве не более батальона. Таким образом силы противоборствующих сторон были примерно равны. Красные имели небольшое превосходство в вооружении, а несомненным преимуществом мятежников являлся фактор неожиданности.

Однако использовать это своё преимущество восставшие не смогли, их выступление по какой-то причине задержалось, а руководство Петропавловского совдепа, в свою очередь, получило уже вечером 26 мая соответствующее предостережение из Омска. Большевики объявили город на осадном положении, мобилизовали все имевшиеся у них силы. По линии железной дороги в обе стороны было направлено по одному вагону с рабочими для разбора путей на случай дальнейших самочинных действий чехословаков. Тогда чехи прислали в исполком делегацию и просили не принимать против них никаких репрессивных мер до окончательного выяснения обстоятельств вооруженных конфликтов, случившихся под Омском, а также в Челябинске и других городах. Весьма странно, но Петропавловский совдеп, на свою беду, почему-то пошёл им навстречу.

По всей видимости, это произошло, главным образом, вследствие того, что за лояльность легионеров поручились члены французской военной миссии при Чехословацком корпусе во главе с майором Гинэ, находившиеся в Петропавловске. Глава миссии, узнав о начавшихся в Исилькуле мирных переговорах, попросил советские власти разрешить ему и его товарищам выехать из города, для того чтобы принять участие в урегулировании возникшего вооруженного конфликта между чехословаками и красными сибиряками. Взамен майор Гинэ пообещал, что дислоцированные на железнодорожной станции Петропавловск легионеры будут вести себя хорошо и никаких незаконных действий предпринимать не станут без предварительных консультаций с миссией. Французам поверили наслово, что, в общем-то, неудивительно, ведь иностранцы не такие уж и частые гости в наших краях, поэтому к ним всегда относятся с особенным пиететом. В общем петропавловские власти приняли заверения французов за чистую манету и не произвели никаких предупредительных мероприятий против чехословаков, более того они даже распустили часть вооруженных рабочих, для того чтобы они смогли преступить к своим прямым обязанностям на производстве. За такую свою доверчивость красные жестоко поплатились.

В ночь на 31 мая, вопреки заверениям французов, которые в это время уже были далеко от места событий, петропавловские заговорщики все-таки выступили, поведя наступление с двух противоположных сторон города. Чехословаки под командованием штабс-капитана Жака от железнодорожного вокзала – по направлению к консервному заводу, а местные подпольщики в количестве примерно 60 человек – из Подгорной части города в центр, к административным зданиям. Обе ночных операции повстанцы провели весьма успешно, и консервный завод, с засевшими в нём рабочими-красногвардейцами, и городской исполком, охраняемый небольшим отрядом интернационалистов, были взяты решительным штурмом, после чего в городе сразу же установилась новая власть. Потери со стороны нападавших оказались незначительными, четыре или пять человек погибло, несколько бойцов получили ранения. О жертвах со стороны оборонявшихся мало что известно, однако есть сведения о 22 пленных интернационалистах, главным образом венгров, которых чехословаки, отведя за город, расстреляли, а всех остальных «большевичков», сдавшихся на милость победителей, казаки, согласно своей вековой традиции, сначала выпороли, а потом сопроводили для содержания в местную тюрьму.

Город Петропавловск, уездный центр Акмолинской области, включал в себя небольшой рабочий посёлок, железнодорожную станцию, да расположенную в так называемом Подгорном районе довольно крупную казачью станицу. Сюда, после демобилизации с полей Первой мировой войны в начале весны 1918 г. прибыла значительная часть военнослужащих 1-го им. Ермака Тимофеевича полка Сибирского казачьего войска. Здесь же в Петропавловске поселился и комбриг того же казачьего воинства полковник Иванов-Ринов. Последний в первое время возглавлял подпольную организацию города, но потом был переведён в Омск руководить уже тамошними нелегалами, а в Петропавловске его остался замещать вызванный из Кокчетава Вячеслав Волков.

Ни одного высшего учебного заведения в Петропавловске на тот момент не было, здесь находилось лишь казачье училище, да около десятка начальных школ. Основная масса населения вряд ли имела какие-либо углубленные понятия об идеях демократии, самоуправления и о разного рода изысках политэкономии (уж извините), вследствие чего никакой серьёзной конкуренции захватившей власть в городе военной партии никто составить тогда не смог. Поэтому войсковой старшина Волков, объявивший себя начальником Петропавловского военного района, начал распоряжаться на территории мятежного уезда практически единовластно. Единственной альтернативой, способной хоть как-то противостоять местному казачьему атаману стал уполномоченный Западно-Сибирского комиссариата ВСП правый эсер М. М. Чекушин (нелегальный псевдоним Шаньгин*), также как и В. И. Волков считавшийся одним из руководителей петропавловского антибольшевистского подпольного сопротивления. После 31 мая его усилий хватило хотя бы на то, чтобы обеспечить достойное представительство в возобновившей свою работу городской думе депутатам от левых партий и профсоюзов. Вследствие чего он не избежал прямого конфликта с атаманом Волковым, авторитарные методы управления которого он пытался обжаловать, направив в советский ещё Омск, в координационный центр антибольшевистского подпольного движения, подробный доклад о первых политических буднях новой власти в городе.

_______________

*Ещё одним псевдонимом этого революционера являлась фамилия Лиссабонский, поэтому в некоторых источниках он упоминается как Чекушин-Шаньгин-Лиссабонский.

Эта докладная записка Чекушина была перехвачена и перлюстрирована весьма споро взявшимися за своё дело военными особистами, которые сразу же поставили в разработку вскрывшиеся, негативные для них поползновения молодого эсера, но не стали, однако, спешить с арестом. Нужно сказать, что за противостоянием комиссара Чекушина-Шаньгина и подполковника Волкова внимательно наблюдали находившиеся в городе чехословацкие легионеры, причём не только их командный состав, но также и многочисленные неформальные лидеры из числа рядового состава, выдвинувшиеся в связи с последними событиями*. Достаточно существенным фактом при этом являлось то обстоятельство, что среди военнослужащих мятежного иностранного корпуса имелось значительное

количество людей с хорошим образованием, более того, многие из них находились под влиянием очень модной тогда социал-демократической идеологии**. Они считали своими врагами большевиков, но вот к сибирским эсерам эти люди относились с гораздо большей симпатией, так что Михаил Чекушин и его немногочисленные сторонники временно находились как бы под защитой чехословацких легионеров, и от того Вячеслав Волков со своими подчинёнными не рискнул тогда, что называется, в открытую разобраться с уполномоченным Западно-Сибирского комиссариата***.

_______________

*Трудное решение о вооруженном выступлении против советской власти принималось военнослужащими Чехословацкого корпуса на общевоинской конференции, проходившей в Челябинске с 15 по 23 мая, на которой в качестве делегатов с решающим голосом присутствовало очень много рядовых солдат.

**Среди легионеров встречались даже коммунисты, например – всем известный писатель Ярослав Гашек, придумавший после возвращения на родину из охваченной Гражданской войной России образ одного из самых знаменитых в истории мировой литературы добродетельных «идиотов».

***Спустя несколько месяцев, повышенный в должности до начальника Омского гарнизона, Вячеслав Волков станет одним из активных участников колчаковского переворота, и тогда уже легионеры Чехословацкого корпуса не смогут помешать ему произвести аресты виднейших представителей партии социалистов-революционеров – членов Уфимской Директории. Не смогут, потому что на сторону новых заговорщиков встанут их всесильные покровители, представители великих европейских держав – Англии и Франции.

Осторожность, проявленная таким образом в отношении Чекушина-Шаньгина, не помешала, однако, Волкову взять под жесткий контроль всю гражданскую администрацию Петропавловска. Вместе с тем ему также не составило особого труда подчинить власти военных местное самоуправление в таких совсем уж отдалённых степных городках, как Кокчетав, Атбасар и Акмолинск. Туда с соответствующими распоряжениями на руках были направлены надёжные офицеры, под неусыпный контроль которых Волков, как начальник Петропавловского военного района, определил председателей возобновивших свою работу городских дум. Таким образом, войсковой старшина Волков установил в освобождённых от большевиков районах политический режим с преобладающим влиянием военной власти. Точно такой же, по сути, диктат единоличного военного правления был установлен и на противоположной – восточной окраине Сибири, в Забайкалье, в районах, прилегавших к пограничной с Китаем станции Маньчжурия, здесь располагалась вотчина другого казачьего атамана двадцативосьмилетнего Григория Семёнова. Между этими двумя крайними точками сибирского территориального пространства и развернулись впоследствии те события, о которых мы и поведём наш дальнейший рассказ.

Спустя некоторое время, усомнившись, видимо, в том, что его донесение дошло до Омска, Михаил Чекушин решил сам съездить в столицу Степного края и лично доложить в центральный штаб о самоуправстве военных властей в Петропавловском уезде. Однако эсеровский комиссар до места назначения добраться так и не смог, бесследно исчезнув где-то по пути при так и не выясненных до конца обстоятельствах. Начатое по распоряжению Западно-Сибирского комиссариата расследование долго топталось на одном месте, ожидая, видимо, дальнейшего развития политической конъектуры, и закончилось, в общем-то, абсолютно безрезультатно, так и оставив недоказанными вполне очевидные для всех подозрения в том, что Чекушин-Шаньгин был убит по тайному распоряжению подполковника Волкова.

Безнаказанность, как известно, вдохновляет человека, преступившего закон, на новые «подвиги», что, собственно и произошло впоследствии с петропавловским атаманом. С той поры и потянулся за Вячеславом Волковым и его ближайшими подручными целый шлейф убийств своих политических противников. В сентябре от рук этих головорезов (другого слова и не подберёшь) пал известный сибирский писатель, эсер, министр Временного правительства автономной Сибири Александр Новосёлов, а в декабре – член Всероссийского Учредительного собрания и тоже эсер Нил Фомин*. В начале января 1920 г. подчинённые ещё одного неуправляемого атамана – Семёнова – казнят без суда и следствия двух, пожалуй, самых главных организаторов всесибирского антисоветского мятежа известных нам уже эсеров Павла Михайлова и Бориса Маркова. Большевики, надо признать, тоже не будут брезговать в дальнейшем подобного рода расправами по законам военного времени, что называется.

_______________

*Непосредственное отношение к убийству Фомина имели офицеры из бригады казачьего атамана Красильникова, но это сути дела в общем-то не меняет.

4. Бои на Новониколаевском фронте

В боях на восточном фронте красные части, направленные из Омска к станции Татарской, сначала стали теснить наступавших чехословаков и даже отбили у них два небольших города: Каинск и Барабинск. Здесь, кстати, ими был расстрелян захваченный в плен Михаил Иосифович Азеев-Меркушкин, также как и Чекушин-Шаньгин, являвшийся спецуполномоченным Западно-Сибирского комиссариата. Развивая успех, омичи под общим командованием Черепанова начали продвигаться всё ближе и ближе к Новониколаевску, туда же пробивался с юга и отряд красногвардейцев из Барнаула. Судьба мятежного города висела почти уже на волоске, но в этот момент капитан

Гайда перебросил для его обороны части, освободившиеся в результате столь лёгкого и быстрого захвата Томска, и чехословаки вновь стали хозяевами положения. Однако всё могло пойти совсем по другому сценарию, если бы не позорное бегство томских большевиков, оставивших без боя свои позиции. Не случись этого, вполне возможно, что Новониколаевск оказался бы взят наступавшими со стороны Омска красными, и восстание Чехословацкого корпуса здесь удалось бы подавить ещё в самом его зародыше. Впрочем, история, как известно, не любит сослагательного наклонения и предпочитает исключительно одни только факты, а они таковы: разбитые сначала под Новониколаевском, а потом и под Каинском красные вынуждены были отступить на запад, к станции Татарской и закрепиться там для длительной обороны.

5. Бои на Марьяновском фронте

Неожиданный и столь скорый захват чехо-белыми Петропавловска также не мог не сказаться на результатах противостояния двух вооруженных группировок. Через эту, оказавшуюся в их руках станцию, чехословакам удалось перебросить из Челябинска в район Марьяновки дополнительно один батальон 2-го полка под командованием капитана Крейчи, что сразу же обеспечило легионерам некоторое численное превосходство в живой силе, а также пополнило их арсеналы недостающим вооружением. Из близлежащих станиц в помощь к восставшим чехословакам стали ещё и стекаться небольшие отряды сибирских казаков. Самым крупным и наиболее боеспособным среди них оказалось подразделение, прибывшее в Исилькуль из станицы Степной и находившееся под командованием двадцатидевятилетнего есаула (капитана) Бориса Анненкова.

Бои под Марьяновкой возобновились 5 июня и продолжались в течение двух дней. Имея всё-таки некоторое превосходство в тяжелом вооружении, большевики в первый день вели непрерывный артиллерийский огонь по позициям легионеров, однако, не обладая достаточными практическими навыками, омские конониры не сумели причинить какого-нибудь значительного ущерба живой силе противника, почти полностью израсходовав имевшийся у них боезапас. 6 июня в первой половине дня чехословаки перешли в контрнаступление, сначала они атаковали красные части прямо в лоб, потом пытались охватить их с флангов, но это был лишь отвлекающий маневр. В то время пока шли бои на передовых позициях, часть легионеров совместно с казаками Анненкова предприняла скрытый и глубокий обход на одном из флангов и зашла в тыл к красным. Для последних такой «сюрприз» оказался полной неожиданностью, опасаясь оказаться в окружении, красноармейцы оставили свои позиции и начали беспорядочно отступать. Отход красных прикрывал бронеавтомобиль немецкой фирмы «Бенц», способный самостоятельно передвигаться по

железной дороге*.

_______________

*Этот броневик был изготовлен в Петрограде в мастерских российского филиала фирмы «Бенц и Ко» из Ижорской стали, т.е. из нашего сырья, нашими рабочими и инженерами, но по немецким высокотехнолгичным лекалам. После отступления красных из Омска этот бронеавтомобиль достался белым.

Сражение за Омск на западном направлении, таким образом, оказалось фактически проигранным, красным пришлось отступить до самого Куломзино, так что вечером 6 июня мятежные чехословакие части оказались уже в непосредственной близости от города. Вслед за этим сгустились сумерки и наступила последняя ночь советской власти в столице Степного края.

6. Захват Омска

Та ночь оказалась в Омске весьма беспокойной. В четыре часа утра в здании центрального железнодорожного вокзала собрались на своё последнее, экстренное совещание члены военно-революционного и военно-оперативного штабов. На повестке дня (а точнее утра) стоял только один вопрос: что делать дальше? Оставить город сразу или всё-таки дать последний и решительный бой врагу? Мнения разделились, но после непродолжительных дебатов большевики остановились на первом варианте, полагая, что разумнее будет всё-таки сохранить силы для дальнейшей борьбы и отступить. Но куда? Здесь тоже имелось как бы два варианта. Можно было отойти по железной дороге до станции Татарской, соединиться там с частями восточного фронта и потом через Кулундинские степи двинуться на юг в направлении на Барнаул, или (второй вариант) по северо-западной ветке отступить из Омска к Тюмени и Екатеринбургу. Последний маршрут, кстати, председатель Западно-Сибирского исполкома Владимир Косарев несколькими днями ранее обговаривал по телеграфу с председателем ВЦИК Яковом Свердловым; видимо, поэтому члены военно-оперативного штаба и решили остановить свой выбор именно на нём.

Во время того разговора с Москвой Косареву сообщили, между прочим, ещё и о том, что в районе Центральной Волги также началось вооруженное восстание легионеров и что поэтому армии наркома военмора Троцкого вряд ли смогут в скором времени пробиться в Сибирь. Узнав об этом и понимая, что удержать Омск собственными силами вряд ли удастся, Владимир Косарев отдал распоряжение уже за несколько дней до 7 июня начать планомерную эвакуацию по железной дороге в Тюмень продовольствия, заготовленного в мае по заданию ЦК партии для европейской части России. Ответственным за данные мероприятия были назначены А. Н. Дианов и Г. А. Усиевич. Поставленная перед ними задача усложнялась тем, что имевшихся в распоряжении городского исполкома вагонов вряд ли бы хватило для того,

чтобы отправить на северо-запад все заготовленные запасы зерна, масла и других продуктов питания, а ведь надо было ещё оставить несколько эшелонов для экстренной эвакуации людей, оружия и боеприпасов. Размышляя над данной проблемой, комиссары решили использовать для отправки продовольствия ещё и находившиеся на пристани Омска грузовые пароходы. Таковых нашлось что-то около десяти штук, вот их без промедления и задействовали. В общем, с поставленной задачей Дианов и Усиевич справились достаточно успешно, однако, как показали дальнейшие события, немного перестарались.

Так вот, после того как совещание штабов утром 7 июня приняло решение о бегстве (эвакуации) из города, и было уже отдано распоряжение о подготовке к отправке на Тюмень оставшихся на станции Омск железнодорожных составов, вдруг выяснилось, что движение по северо-западной ветке абсолютно невозможно. Во-первых, стало известно, что ночью кем-то были повреждены железнодорожные пути, то ли взорваны, то ли разобраны (впоследствии выяснилось, что это сделала группа рабочих железнодорожного депо по заданию подпольного эсеровского штаба). Во-вторых, чуть позже со станции Люблино поступили известия о том, что она атакована крупным кавалерийским соединением, сопротивляться которому местные советские власти оказались не в силах. Лихой налёт на станцию и её захват совершили казаки Бориса Анненкова, после выигранного сражения под Марьяновкой направленные сюда, по всей видимости, распоряжением всё того же подпольного городского штаба.

Таким образом, путь по железной дороге на Тюмень для омских большевиков был полностью отрезан, и теперь им предстояло найти какой-то другой вариант для того, чтобы поскорее покинуть город. Добраться до Тюмени можно было и по реке, но большая часть транспортных судов уже ушла, груженная продовольствием. На пристани оставалось лишь три или четыре пассажирских парохода, да ещё парочка маломерных судёнышек, одно из которых таскало через Иртыш паром и было весьма тихоходно, а другое использовалось в качестве прогулочного катера. Вот и всё, больше никаких других плавсредств в Омске на тот момент не оказалось. Все с укором посмотрели на товарищей Дианова и Усиевича, но те в ответ лишь пожали плечами, дескать, а мы откуда знали… Решили так, – погрузить оружие, материальные ценности, а также часть людей на имевшийся в распоряжении водный транспорт, а остальным, желающим эвакуироваться, направляться на север автомобильным или гужевым транспортом.

Куломзино красные на рассвете 7 июня оставили без боя, однако по распоряжению военно-оперативного штаба железнодорожный мост через Иртыш (Куломзино располагалось на левом берегу реки, а Омск – на правом, прямо напротив) красногвардейцы обложили динамитом и подготовили к взрыву. Взорвать один из пролётов моста им приказали в том случае, если чехи сходу попрут в город. По якобы достигнутой тайной договорённости, большевики заверили легионеров в том, что сдадут Омск, также как и Куломзино, без сопротивления, в обмен на то, что чехословаки войдут в город только тогда, когда последний пароход с эвакуируемыми отойдёт от городской пристани. По приказу военно-оперативного штаба отряд интернационалистов под командованием венгра Кангелари отправился на пороховые склады, для того чтобы подготовить и эти объекты к взрыву. Сам военный штаб, ввиду создавшейся угрозы быть отрезанным от путей эвакуации, перебрался в здание исполкома, в бывшую резиденцию Западно-Сибирского генерал-губернатора, ставшую после Февральской революции Домом республики.

Первыми на пароходе «Баян» выехали из города жены и дети большевистских руководителей, а также народный комиссар РСФСР Шлихтер с охраной. Перед отъездом он получил по чеку в местном отделении Госбанка 70 миллионов рублей (примерно семь миллиардов на наши деньги), по всей видимости, это был транш, перечисленный правительством Ленина на закупку продовольствия в Сибири. Ещё двести миллионов красные взяли в том же банке чуть позже без всякого чека, сверх этого десять миллионов рублей они точно таким же способом прихватили из казначейства, всё это, а также некоторые другие банковские ценности вместе с секретной документацией исполкома они перевезли на пароход «Андрей Первозванный», сюда же погрузились и сами ведущие советские деятели Омска с небольшим отрядом Красной гвардии. Остальные рабочие ополченцы, а также гражданские приверженцы большевиков, которые успели вовремя прибыть на пристань, разместились на судах под названием «Русь» и «Комета», в некоторых источниках упоминается ещё и пароход «Тобол»; отряду латышских стрелков отдали в распоряжение судно под названием «Арсений Плотников». Прощальные гудки красной флотилии смолкли где-то во втором часу дня; последними, чуть запоздав, на прогулочном катере «Николай» отправились в далёкий путь интернационалисты В. А. Кангелари, так и не сумевшие взорвать пороховые склады; осуществить эту акцию возмездия им помешали рабочие завода Рандруппа. Железнодорожный мост через Иртыш также уцелел, здесь к антитерростическим мероприятиям подключились железнодорожники и смогли отстояли свою «святыню».

В целом эвакуация прошла без особых происшествий, крупных вооруженных столкновений с силами местной подпольной организации не происходило. С ними, возможно, омские большевики тоже сумели каким-то образом, также как и с чехами, договориться и не встретили поэтому практически никакого сопротивления со стороны вооруженных боевиков*.

_______________

*Как писал в своей известной книге мемуаров Г. Гинс «переворот в Омске произошел так быстро и безболезненно, что как-то не верилось глазам, когда вечером стали ходить не „красные“, а „белые“, появились воззвания новой власти, и все комиссары исчезли».

Лишь где-то на окраинах, по воспоминаниям современников, изредка постреливали, но то, видимо, были бои местного (уличного) значения. И

лишь когда советская флотилия оказалась за пределами города, с левого берега по ней открыли огонь неожиданно появившиеся казачьи разъезды, однако они большого ущерба ни судам, ни пассажирам принести не смогли, так как не имели при себе ни скорострельного автоматического оружия, ни артиллерии. Видя бессмысленность такого преследования и получив несколько пулемётных очередей в ответ, казаки вскоре оставили красных в покое. Встречавшиеся по пути пароходы совдеповцы силой принуждали присоединяться к своей флотилии и следовать вместе с ними вниз по Иртышу. Всего таким образом большевики увели с собой что-то около 20 судов (включая и те что ещё до 7 июня были отправлены в Тобольск и Тюмень с продовольствием), самую большую цифру в 23 парохода приводит омская «Сибирская речь» (№22 от 23 июня 1918 г.).

Ещё несколько слов необходимо сказать о советских частях, сражавшихся на восточном направлении в районе станции Татарской. Им 7 июня был отдан приказ – прекратить сопротивление и выдвигаться на север в район города Тобольска, на соединение с основными силами отступавших из Омска большевиков. Интернационалисты Кароя Лагети выполнили распоряжение и двинулись в указанном направлении, у них, собственно и выхода-то другого не было, отступить к Омску они уже не успевали, а незаметно раствориться среди населения чужой страны им вряд ли бы удалось*. В то же самое время

другой полевой командир Черепанов отказался выполнять приказ и решил двигаться не на север, а на юг, сначала к Славгороду, а потом к советскому ещё Барнаулу. Однако перед тем, как начать столь трудный и длительный поход по Кулундинским степям, он разрешил своим бойцам, тем, кто не горел большим желанием продолжать дальнейшую борьбу, разойтись по домам. В результате в отряде остались лишь те, кто ещё верил в победу и готов был сражаться до конца. 8 июня ополченцы Черепанова прибыли в Славгород, там соединились с местными красногвардейцами и практически в тот же день на автомобилях и подводах через посёлки Цветочный и Волчиху отбыли в направлении на Барнаул, но что-то не заладилось. По сообщению с фронта 11 июня в районе Татарской был взят в плен командующий Черепанов и ещё 200 человек красноармейцев, 4 орудия и броневик (ГАТО. Ф.1362, оп.1, д.287, л.5—6).

_______________

*Впрочем, среди красногвардейцев-интернационалистов нашёлся-таки один авантюрист, сумевший затеряться среди сибирского населения. Им оказался двадцатишестилетний хорват по имени Иосиф Брозович. Старший унтер-офицер (старший сержант) Австро-Венгерской армии он в 1915 г. на Львовщине был тяжело ранен пикой чеченца из Дикой дивизии, попал к нам в плен, долгое время лечился в госпитале, после чего его отправили в один из концлагерей, где он увлёкся революционными идеями. Сбежав из лагеря, Брозович в мае 1917 г. оказался в Петрограде и устроился на Путиловский завод, принимал участие в июльских вооруженных беспорядках, организованных большевиками, за что был арестован полицией и сослан по давнишней российской традиции в Сибирь, снова бежал и на этот раз оказался в Омске. Здесь Иосиф вступил в Красную гвардию. В июне 1918 г. в период антибольшевистского мятежа, в очередной раз скрываясь от преследования, он осел в деревне Михайловке, находившейся в 70 км от Омска. Сам он родился и вырос в крестьянской семье, за три года, проведённых в России ему удалось достаточно хорошо изучить русский язык, так что Брозович вполне мог сойти и за беженца из какого-нибудь далёкого западенского местечка бескрайней Российской империи. В общем, сумел, как говорят украинцы, сховаться, более того, здесь в Михайловке Иосиф охмурил одну из местных красавиц четырнадцатилетнюю Пелагею Белоусову и даже в скором времени обвенчаться с этой несовершеннолетней девушкой. После второго пришествия советской власти в Сибирь Иосиф Брозович уехал с молодой русской женой на родину, отсидел в тюрьме по политической статье, в 1934 г. вновь вернулся в Россию, поселился на некоторое время в Москве и стал одним из видных сотрудников Коминтерна под именем Иосипа Броза (партийный псевдоним Тито), а после окончания Второй мировой войны более 30 лет руководил социалистической Югославией.

Сразу же после отбытия из города совдеповского каравана на улицах Омска, теперь уже вполне открыто, начали появляться вооруженные люди с белыми и красными повязками на рукавах. То были члены антибольшевистских подпольных организаций, соответственно – офицерских и эсеровских, изъявивших таким образом непоколебимое желание уже с первых минут зарождения новой власти в городе размежеваться на две отличные друг от друга группировки. Для сравнения в Томске вооруженные повстанцы-подпольщики и 29-го, и 31 мая выступили более сплочённым фронтом с одинаковыми бело-зелёными отличительными повязками; такое единство являлось, разумеется, лишь временным явлением, и тем не менее. Но вернёмся в Омск. Первым делом вооруженные группы захватили Дом республики, потом были взяты под контроль городские тюрьмы, почта, телеграф, центральный банк с казначейством, военные склады, а также другие важнейшие военные и гражданские объекты, заранее намеченные в соответствии с оперативными планами восстания. Взятие самого крупного города Сибири практически без единого выстрела явилось, если не заслугой, то весьма большой удачей для повстанцев. Отдельные мелкие перестрелки после исхода большевиков, по воспоминаниям современников тех событий, конечно, имели место, но то были лишь небольшие эпизоды, никак не отразившиеся на общей картине случившейся вдруг неожиданно лёгкой победы.

И вот, как только отгремели совсем уже последние выстрелы, на улицы родного города начали выходить освобождённые и восторженно ликующие граждане, в основном прилично одетые и даже принарядившиеся в соответствии с переживаемым радостным и одновременно торжественным моментом. Дамы были в праздничных платьях, мужчины в самых лучших пасхальных сюртуках, военные пенсионного возраста достали из дальних сундуков свои старые мундиры, многие одели даже запрещённые после февраля 1917 г. погоны и, абсолютно ничего не опасаясь, так в них и проходили весь оставшийся день, да и следующий тоже, и никто им не смел делать замечания на сей счёт, а тем более останавливать и задерживать до выяснения, как раньше. Со всех церквей, точно так же, как и в Томске, беспрестанно звонили колокола.

Отдельной темой того праздничного для освобождённых омичей дня стало явление главных виновников торжества, доблестных военнослужащих Чехословацкого корпуса. У них, по известным нам уже причинам, произошла некоторая заминка (вынужденное стояние) в Куломзино, так что они начали проникать в город лишь во второй половине дня, да и то небольшими партиями. Дело в том, что на пути легионеров встал заминированный большевиками железнодорожный мост. Деповские рабочие не позволили его взорвать, однако динамит по-прежнему находился в его стальных конструкциях, и никто не мог дать твёрдой гарантии, что взрывчатка не сработает. Не желая рисковать после столь успешно проведённой операции по освобождению столицы Западной Сибири, чехословаки предпочли воспользоваться сплавными средствами для переправы через довольно ещё широкий в те времена Иртыш. Они собрали все имевшиеся на берегу рыбацкие лодки, сколотили несколько плотов и так вот потихоньку переправились на правый берег в количестве двух-трёх рот и даже перевезли свой духовой оркестр. В город легионеры вошли уже организованным маршем, под звуки победного военного марша, с национальными флагами в полной военной экипировке (кто ходил военным строем под музыкальное сопровождение и под мерный перестук висящего за спиной оружия, тот знает, как это впечатляет). Так они проследовали, приветствуемые местными жителями к Дому республики, где их громогласными криками «ура» встретила давно уже ожидавшая их толпа народа.

Чуть раньше сюда же прибыли и также были встречены всеобщим ликованием собравшихся освобождённые из тюрем политические заключённые и среди них – один из организаторов ноябрьского 1917 г., антибольшевистского вооруженного выступления тридцатичетырёхлетний кадет Валентин Александрович Жардецкий, через несколько дней занявший должность редактора ведущего периодического издания правых сил, газеты «Сибирская речь». Однако главным действующим лицом в Доме республики стал в тот вечер 7 июня сорокадевятилетний казачий полковник с фамилией, на которой, по замечанию одного советского литературного классика, вся Россия держится, Павел Павлович Иванов (подпольный псевдоним Ринов). До сего дня он осуществлял военное руководство нелегальными боевыми организациями Омска, а теперь приказом Западно-Сибирского комиссариата назначенный командиром Степного корпуса, то есть, по-сути, временным военным диктатором Акмолинской области и Степного края (современные Омская и Семипалатинская области, северная и восточная часть Казахстана, до Кокчетава включительно).

7. Новые власти. Таинственные харбинцы

Надо заметить, и это очень важно, что подчинение самого Иванова-Ринова, а также людей из его ближайшего окружения ЗСК Временного правительства автономной Сибири считалось на тот момент фактом чисто формальным. Дело в том, что организационные структуры омского подполья были созданы в марте 1918 г. при непосредственном участии специального уполномоченного Добровольческой армии юга России генерала В. А. Флуга, мягко говоря, весьма сдержанно относившегося к министрам-социалистам из ВПАС*. Да и вообще в Омске, в отличие опять же от вечно соперничавшего с ним в тот период Томска, не очень симпатизировали эсерам, меньшевикам и прочим приверженцам любых левых взглядов. Руководство омского подполья в большей своей части негласно ориентировалось на так называемых харбинцев или, точнее сказать, таинственных харбинцев, на политиков и общественных деятелей правоконсервативного толка, проживавших в столице КВЖД, в китайском городе Харбине и создавших в начале текущего года организацию под названием Союз защиты Родины и Учредительного собрания. Сначала во главе её стоял адвокат Владимир Иванович Александров, но постепенно руководство организацией перешло к бывшему управляющему КВЖД генералу Дмитрию Леонидовичу Хорвату. Усилиями начальника штаба подпольных вооруженных формирований Западной Сибири А. Н. Гришина-Алмазова, специально приезжавшего в Омск за месяц до начала мятежа, местных нелегалов во главе с Ивановым-Риновым с трудом, но всё-таки удалось уговорить подчиниться единому руководству в лице министров Временного правительства автономной Сибири. Но всё это было лишь чисто формальным компромиссом.

_______________

*Подробнее см.: «День освобождения Сибири», глава «Миссия генерала Флуга в Сибирь».

Для того чтобы омские повстанцы не вышли из-под контроля, распоряжением Западно-Сибирского комиссариата, выполнявшего, как мы уже отмечали функции официального представителя ВПАС в Сибири, в противовес полковнику Иванову-Ринову своего рода временным гражданским диктатором в столицу Степного края был назначен правый эсер А. А. Кузнецов. За подписью именно этих двух лиц и стали выходить в первые дни после победы восстания все распоряжения новой власти. Вот одно из таких постановлений, датированное седьмым июня:

«Временным Сибирским правительством я назначен командиром Степного корпуса. Вся полнота власти с сего числа принадлежит мне и уполномоченному Временного Сибирского правительства А. А. Кузнецову впредь до передачи власти земским и городским общественным управлениям.

Командир Степного корпуса полковник Иванов.

Уполномоченный Временного Сибирского правительства Кузнецов».

По всей видимости, все те, кто читал это постановление, в зависимости от своих политических взглядов и пристрастий, делали упор на абсолютно

разные по смыслу, но так или иначе ключевые с их точки зрения фразы того воззвания. Одни перечитывали по нескольку раз: «вся полнота власти принадлежит мне… полковник Иванов». Другие вчитывались совсем в другое: временно «до передачи власти земским и городским общественным управлениям».

Далее последовали приказы о назначениях на ключевые военные и гражданские административные посты. Начальником гарнизона Омска по умолчанию стал сам полковник Иванов-Ринов; комендантом города назначили подполковникп Андреева; должность начальника штаба городского гарнизона занял поручик Ячевский; омскую милицию возглавил эсер Бородкин. Не так давно (ещё при большевиках) освобождённый из тюрьмы Х. В. Коршунов, занимавший до ноября 1917 г. должность прокурора Омской судебной палаты, вновь вернулся на своё прежнее место работы, то же самое произошло и с бывшим прокурором Омского окружного суда Филипповым. На ключевые, а точнее наиболее жизненно необходимые посты в управлении, а именно: финансы, продовольствие и судоходство, были назначены представители военно-промышленного комитета, функционировавшего ещё при царской администрации, соответственно – А. П. Мальцев, М. Н. Ваньков и Н. П. Двинаренко. 13 июня состоялось общее собрание служащих управления Омской железной дороги, на котором в присутствии комиссара ВПАС А. А. Кузнецова была принята резолюция, одобрившая произошедший переворот и постановившая вернуть к исполнению своих обязанностей уволенных большевиками начальника дороги И. А. Козырева и его первого помощника Г. М. Степаненко.

Таким образом, всё постепенно возвращалось, что называется, на круги своя, т.е. как бы ко временам старорежимного уклада, лишь слегка потревоженным двумя столичными революциями. Вспоминается почему-то в связи с этим многим известная из истории XIX века фраза, сказанная императором Александром-I после отстранения от власти (путём убиения до смерти) его отца, полусумасшедшего, как считается, реформатора Павла-I, что «теперь всё будет как при бабушке», т.е. при Екатерине II, которая, как известно, вольнодумца-демократа Радищева называла «бунтовщиком, хуже Пугачёва».

Город Омск вновь объявлялся на военном положении, опять запрещалось свободное передвижение в ночное время, собрания и митинги без особого на то разрешения тоже категорически воспрещались, любое сопротивление властям должно было немдленно пресекаться, причём самым жестким образом, вплоть до расстрелов на месте. В тот же день 7 июня полковник Иванов-Ринов отдал приказ об аресте всех активных деятелей советской власти, а людей, так или иначе сотрудничавших с ней он распорядился уволить из всех гражданских и военных учреждений. Точно так же как и в Томске под аресты в первые дни попало очень много народа, причём задерживались не только большевики и лица активно им помогавшие, но также и некоторые члены оппозиционных при советской власти партий – меньшевиков и эсеров, из числа так называемых интернационалистов. Так уже вскоре в одной из омских тюрем оказались такие известные в городе общественные деятели, как А.П.Оленич-Гнененко и Б. Н. Автономов, участники, между прочим, областнического движения Сибири последнего революционного года. А некоторое время спустя за решетку угодил, пожалуй, самый авторитетный в Омске политический деятель из числа умеренных левых – меньшевик К. А. Попов. Он принимал, хотя и косвенное, но всё-таки участие в подавлении ноябрьского 1917 г. юнкерского мятежа в Омске. Однако одновременно с этим Константин Андреевич в январе 1918 г. одним из немногих открыто выступил против разгона большевиками Всероссийского Учредительного собрания.

Политпреступников рангом пониже вообще хватали на первых порах всех подряд без всякого разбора, их приводили в Дом республики, здесь с ними в пожарном порядке разбирались наскоро назначенные кем-то люди. Совсем уж мелкую «рыбёшку» отпускали по домам, однако тех, на кого имелся хоть какой-то более или менее серьёзный компромат, отводили в тюрьму на отсидку, в целях проведения дальнейшего дознания. Но так было лишь в первые два дня, потом аресты и обыски стали производиться только на основании ордеров, выданных комендантом города подполковником Андреевым. А уже через неделю всеми этими вопросами начала заниматься специально созданная следственная комиссия. Многих, скрывавшихся от возмездия деятелей советской власти отлавливали по деревням крестьяне, привозили в Омск и сдавали куда следует, порой требуя, точно также как и в Томске, оплаты за своё усердие и проявленную политическую сознательность.

Вечером 7 июня в Доме республики начали выдавать оружие всем без исключения желающим выступить на борьбу с большевиками, однако, уже на следующий день, когда стало ясно, что никакого сопротивления со стороны красных внутри городских кварталов не происходит, винтовки стали выдавать только по письменному разрешению начальника милиции Бородкина или по рекомендациям, полученным от лояльных к новым властям политических партий; у людей, не имевших такого разрешения, оружие, напротив, начали изымать. По городу расклеили объявления, призывавшие граждан сдавать в управление милиции, находившеейся на Ядринцевской улице, незаконно полученные ими огнестрелы. Однако таких добровольцев нашлось, видимо, совсем немного (за винтовки и наганы давали очень хорошие деньги на базарной толкучке), поэтому патрулировавшие улицы дружинники проверяли у граждан не только удостоверения личности, но и при необходимости – разрешение на ношение оружия.

Ну и, наконец, последнее, опять же по счёту, но не по значению, о чём уже поздним вечером 7 июня успели известить горожан Иванов-Ринов и Кузнецов, явилось объявление о том, что на 10 часов утра следующего дня назначается собрание членов городской Думы, а также представителей всех политических партий антибольшевистского направления. В указанное время 8 июня в здании городской Думы, как и ожидалось, собралось очень много народа, кроме изрядного скопления политических и общественных деятелей здесь присутствовала также и любопытствующая публика. На столь важное общественно-политическое мероприятие прибыл А. А. Кузнецов и объявил, что он назначен уполномоченным Временного правительства автономной Сибири в Омске и будет руководить исполнительной властью до полного восстановления работы городского и земского самоуправления. За ним от имени фракции меньшевиков выступил с декларацией по текущему моменту гласный Гладышев. После этого, ввиду того, что остальные фракции думы не успели приготовить свои заявления, был объявлен перерыв до восьми часов вечера.

На вечернее заседание опять собралось очень много народа. Вёл собрание временный председатель Думы Н. Д. Буяновский. Объявленная им повестка предполагала оглашение деклараций всех думских фракций о поддержке новой власти, а также осуществление довыборов гласных на те места в Городской думе и управе, что освободились после прекращения полномочий депутатов из числа большевиков и левых эсеров. В конце заседания Николай Буяновский со знанием дела, как бывший управляющий омским отделением Русско-Азиатского банка, заявил по текущему моменту о крайне скудном финансовом положении в городе и области. На всё про всё, что называется, у городской администрации, по его словам, осталось лишь 34 миллиона рублей*, остальное, по словам Буяновского, было похищено большевиками («Омский вестник», №115 от 11 июня 1918 г.).

_______________

*На самом деле в Омске осталось немного больше денег, не 34, а 42 миллиона рублей, об этом доложил 16 июня на собрании торгово-промышленников заведующий отделом финансов ЗСК А. П. Мальцев, по его словам большевики увезли с собой 280 миллионов, 38 они оставили в Центральном банке и 4 в казначействе («Сибирская речь», №22 от 23 июня 1918 г.).

Следующим по очереди, но не менее важным по значимости общественно-политическим событием в жизни освобождённой столицы стала конференция представителей восставшего Сибирского казачьего войска. Собравшиеся в Омске казаки заседали с 8 по 11 июня и рассмотрели целый ряд наиважнейших вопросов, призванных ответить на самые последние требы дня. Во-первых, решено было уже через месяц, в соответствии с издревле существующим положением об автономии казачества, созвать большой войсковой круг для выборов своих собственных органов самоуправления, разогнанных большевиками в январе 1918 г. и заменённых Советами казачьих депутатов. На переходный период казаки утвердили временные органы власти. В Войсковое правительство вошли несколько членов старого правительства, избранного на большом круге в сентябре прошлого года, а также – шесть новых, выборных от самой конференции. Исполняющим обязанности войскового атамана стал генерал-майор И. С. Еф-тин.

Для борьбы с большевиками решено было в самое ближайшее время сформировать из казаков младшего призывного возраста (20—23 года) три

отдельных полка по шесть сотен в каждом и один конноартиллерийский дивизион из шести орудий. Ответственным за мобилизацию был назначен генерал-майор Ефтин. Казачьи офицеры, годные к строевой службе, моби-лизовывались в обязательном порядке все, а не только объявленного для рядовых казаков двадцатилетнего призывного возраста; им сохранялись их прежние чины и звания, давались гарантии строгого соблюдения всех уставных дисциплинарных норм, отменённых двумя последними революциями. Однако вне службы все военнослужащие – и офицеры, и рядовые казаки – признавались абсолютно равными в правах гражданами. Вне строя конференция даже разрешила станичникам носить штатскую одежду, что раньше запрещалось категорически.

Кстати, командиром одного из формирующихся полков, а именно: элитного 1-го Ермака Тимофеевича Сибирского казачьего был назначен войсковой старшина Вячеслав Волков. Его, в связи с нашумевшим делом о бесследном исчезновении эсеровского комиссара Чекушина-Шаньгина, приказом Иванова-Ринова (по настоянию Гришина-Алмазова) отстранили должности начальника Петропавловского гарнизона и отправили, как бы в наказание, в действующие части на противобольшевистский фронт.

Ещё до приезда в Омск большинства членов Западно-Сибирского комиссариата, то есть ещё до 14 июня, по всему городу были расклеены воззвания от имени четырёх верховных эсеровских комиссаров, в которых говорилось (немножко повторимся опять для пользы дела), что вся полнота власти в освобождённых от большевиков районах переходит в руки «Сибирского временного правительства, избранного Сибирской областной думой», для которого важнейшей задачей является защита начал народоправства, как единственной гарантии «полной гражданской свободы, как единственное условие самосознания и самоорганизации всех сил труда». И на этом пути главной целью «Временного Сибирского правительства является созыв Всесибирского Учредительного собрания, дабы народы Сибири смогли не по указке сверху, а по указанию всего населения Сибири определить дальнейшие судьбы родной страны, – части великой Российской федеративной демократической республики…»

В ответ на эти выдержанные в народническом духе заявления в «Омских вестях» за 12 июня появилась, что называется, разгромная статья под общим смысловым разворотом: «А кто же это такие Временное Сибирское правительство и его уполномоченные, находящиеся на данный момент в Томске и от имени которых действует сейчас власть на местах?». И далее разъяснялось: «В лице особо уполномоченных Временного Сибирского правительства, как, впрочем, и в лице самих членов Временного Сибирского правительства к власти снова возвращается главенствовавшая с февральского переворота и до октябрьского партия так называемых правых эсеров». И «таким образом, – завершала в явно неготивном тоне свои выводы газета, – как политические деятели, это всё хорошо знакомые лица». В той же статье, пожалуй, впервые в сибирской печати зашла тогда речь и о таинственных харбинцах, уже упоминавшихся нами; о тех харбинцах, которые как-то так, мягко говоря, не совсем были согласны с претензиями Правительства, избранного Сибирской думой, на власть и от того заинтересовавших омских правых в качестве возможной альтернативы этой власти. Борьба началась…

В ответ на такой дерзкий выпад по постановлению комиссара А.А.Кузнецова весь номер газеты изъяли из продажи, а редактор «Омских вестей» Иван Гаврилович Кузнецов (однофамилец) 15 июня был арестован. Беспартийный «Омский вестник» выходил даже при большевиках, правда всегда держал, что называется, нос по ветру, и тут вдруг такой казус. Редактора Кузнецова почти сутки продержали в Доме республики, и лишь 16-го числа отпустили на поруки. На общем собрании служащих торгово-промышленных предприятий также поднимался в те дни вопрос о составе Временного Сибирского правительства, и присутствующие выразили крайнее недовольство тем, что подавляющая часть министерских постов занята представителями эсеров и меньшевиков и лишь два портфеля досталось кадетам («Омский вестник», №124 от 22 июня 1918 г.).

Преследованию со стороны властей подвергся и редакционный коллектив газеты «Пролетарий», орган омских меньшевиков-интернационалистов. Последние, в отличие от правых, повели атаку с совершенно противоположной стороны и первыми посмели назвать чехословацкий мятеж ни больше, ни меньше, как спланированной провокацией против русской демократии. Они так же высказались против ликвидации Советов всех уровней. Но их голос не был услышан, как он не был услышан пол года назад, в январе 1918 г., когда те же самые меньшевики-интернационалисты вместе с представителями других демократических партий протестовали против разгона большевиками местных органов власти и Учредительного собрания. «Пророков нет в отечестве своём, да и в других отечествах не густо». Как против «Омского вестника» так и против «Пролетария» были возбуждены судебные тяжбы.

Николай Демьянович Буяновский, исполнявший в тот период обязанности председателя Омской городской думы и ведший её расширенное заседание 8 июня, одновременно с этим последние три военных года являлся ещё и председателем Омского биржевого комитета. Видимо поэтому ему было поручено организовать и провести одно из самых важных, по меркам консервативного Омска, мероприятий – собрание городских торгово-промышленных кругов. Оно состоялось в воскресенье 16 июня в помещении коммерческого училища. Это совещание, также как и многие другие политфорумы той поры, объявили расширенным, то есть открытым для посещения всеми желающими, более того, для участия в нём пригласили и иногородних гостей, представителей от Урала и Башкирии. На собрании, таким образом, присутствовало около тысячи человек («Сибирская речь», от 23 июня 1918 г.), рекордное, по всей видимости, количество в те дни.

Основной политический костяк собрания составили люди, очень близкие и практически идентичные таинственным харбинцам, то есть, главным образом, представители бизнес элиты Омска, а также члены местного отделения кадетской партии («партии народной свободы», как её иногда называли). На открытую конфронтацию с новой эсеровской властью участники совещания пока не пошли, однако поставили главной целью своей конференции выработку рекомендаций политического и экономического характера членам Западно-Сибирского комиссариата или тем людям, которые, возможно, их вскоре сменят у руля краевой власти. Собрание торгово-промышленников в качестве гостя посетил комиссар ЗСК Михаил Линдберг, который, так, видимо, на всякий случай, взял с собой ещё и командующего Западно-Сибирской армией полковника А. Н. Гришина-Алмазова.

Линдберг в своём приветственном слове, характеризуя новую сибирскую власть, отметил, что она не партийная и не групповая, а носит, прежде всего, деловой характер. В качестве доказательства Михаил Яковлевич заверил собравшихся, что большинство постановлений советской власти будет вскоре отменено и, в частности, – закон о национализации банков и предприятий. А в экономической сфере всем – и частным предпринимателям, и кооперативам, а равно с ними и государственным организациям – даны будут равные возможности в развитии своей комерческой деятельности.

После ухода представителей Сибирского правительства (которые, смеем предположить, почувствовали себя не совсем комфортно в зале) председатель собрания Николай Буяновский предложил приступить к деловой работе и выступил от имени Биржевого комитета с обширной речью, в которой призвал своих коллег как можно скорее включиться в дело экономического и политического возрождения Сибири. «Надо отбросить недоверие, забыть пережитое, надо начать работать. Работы масса. Класс торгово-промышленный и сельскохозяйственный, то есть крестьянство одни только могут спасти Сибирь и Россию», – резюмировал он. Выступивший вслед за Буяновским управляющий отделом финансов ЗСК А. П. Мальцев призвал собравшихся добиваться отмены хлебной монополии и введения полной свободы в осуществлении торговых операций. Наконец, в ряду всех заранее запланированных ораторов, последним выступил некто Лотаков, которому, собственно, и было поручено озвучить проект постановления собрания по текущему моменту. В нём-то как раз и содержались рекомендации властям по организации государственного строительства на ближайшую перспективу.

Чтобы долго не ходить вокруг да около приведём главное положение предложенного проекта постановления. В нём говорилось (см. например «Омский вестник», №120 от 18 июня 1918 г.):

«Вследствие чрезвычайных обстоятельств вся власть в Омске и в Западной Сибири вверяется одному лицу – диктатору, от которого и зависит назначение лиц на все административные и судебные должности в крае. Порядок этот продолжается до полного конструирования и укрепления на местах Всесибирской правительственной власти. В губерниях и областях немедленно назначаются управляющие таковыми и их помощники». В диктаторы, надо полагать, намечался полковник Иванов-Ринов, но ни никак не правительственный комиссар эсер Кузнецов.

Существующее городское самоуправление, по мнению составителей проекта, необходимо было немедленно распустить, а новое избрать на основе хотя и всеобщего голосования, но, как в старые добрые времена, с введением цензов: возрастного (до 25 лет) и осёдлого (до 2-х лет проживания в той или иной местности). Далее предлагалось отменить все без исключения постановления советской власти и на период до начала работы нового Учредительного собрания вернуться к законам, действовавшим на территории России до большевистского переворота. Исключение из последнего списка, по мнению омских торгово-промышленников, должно было составить лишь положение о выборах в Учредительное собрание; его признали несовершенным (от того, видимо, что депутатами прежнего Собрания стало слишком много большевиков, левых эсеров и эсеров-черновцев) и нуждающимся в доработке специально созданной комиссии. Взаимоотношения с Центральной Россией определялись по схеме: пока в Москве большевики, Сибирь обособляется и управляется самостоятельным правительством*. Отношения с государствами Антанты должны были строиться на добрестстких основах, с сохранением прежних союзнических обязательств, в том числе и по долгам; в обращении к союзникам содержалась просьба оказать белой России неотложную финансовую, экономическую и военную помощь для организации борьбы с германо-большевизмом. Далее, все Советы народных депутатов, за исключением профессиональных союзов, подлежали немедленному роспуску без каких-либо надежд на возрождение. Такова была политическая программа проекта постановления.

_______________

*Ещё 9 июня командующий Степным корпусом П. П. Иванов-Ринов совместно с уполномоченным А. А. Кузнецовым направил телеграмму в адрес Совета народных комиссаров, в ней он сообщил о переходе власти в Сибири в руки Временного Сибирского правительства. Это правительство, говорилось в телеграмме, не стремиться к отделению от России и будет продолжать снабжение центральных районов продовольствием. Однако если Совнарком попробует при помощи своих войск вторгнуться в пределы Зауралья, то эти попытки, предупреждал полковник Иванов-Ринов, «я встречу вооруженной силой и тогда движение продовольственных грузов в Россию будет приостановлено».

В экономическом блоке содержались рекомендации Сибирскому правительству по полной денационализации предприятий и возвращении их прежним владельцам, за исключением тех, которые были переданы под государственный контроль вследствие финансового банкротства. Проект постановления также предполагал отмену государственной хлебной монополии и введение свободных цен на продовольственные продукты.

Ну и, наконец, последнее, на чём стали настаивать омские правые, это – формировать национальную Сибирскую армию на основе прежнего, царских времён, дисциплинарного устава, предполагавшего полное и

беспрекословное подчинение нижестоящих чинов вышестоящим командирам.

Справедливости ради нужно отметить, что в прениях по проекту постановления, который был принят большинством голосов, не все выступавшие выразили единодушное согласие с выдвинутыми в нём положениями. В конечном итоге, сам председатель собрания Буяновский, а с ним и ещё группа в 30 человек проголосовали против принятия проекта в целом, выразив своё особое мнение по двум пунктам: введение единоличной диктатуры и ликвидация государственной монополии на торговлю хлебом. Появление такой оппозиции, ставшей для некоторых достаточно неприятной неожиданностью, было, впрочем, вполне объяснимо. Дело в том, что Николай Буяновский всегда числился в среде омских кадетов за белую ворону и считался представителем левого крыла в партии, более того в пору своей беззаветной студенческой молодости Николай Демьянович даже увлекался, было время, идеями эсеров, но потом стал управляющим банка и о своих социалистических взглядах ему пришлось надолго забыть. Являлся он приверженцем и великих потанинских замыслов по поводу автономии Сибири, что в кадетской партии всегда считалось не комильфо, то есть немного дурным тоном. А однажды, несмотря на опасность угодить в опалу и лишиться хорошо оплачиваемого банковского «соцпайка» от царского колониального режима, Буяновский в числе немногих общественных деятелей нашего края даже выступил против так называемого Челябинского тарифного перелома*.

_______________

*Челябинский тарифный перелом, принятый правительством в 1896 г., обязывал платить за товары, вывозимые из Сибири, двойной железнодорожный тариф, что сразу же сказалось на себестоимости сибирской продукции и нанесло удар не только по предпринимателям из сферы частного бизнеса, но и по участникам весьма мощно стартовавшего в начале XIX века товарно-потребительского кооперативного движения.

На несчастного Буяновского по завершении собрания со страниц омских периодических изданий буржуазно-консервативного толка сразу же посыпались обвинения в левом уклоне и прочих политических ошибках. А ведь человек лишь высказал мнение, что оголтелый правый реванш никуда не годится, что он может оказаться губителен для белой Сибири. Тут Николай Демьянович как в воду глядел, что называется. Люди подобного склада ума всегда немного одиноки в своих бескомпромиссных поисках правды (которой, возможно, как и Бога, даже и не существует вовсе), для них сам этот поиск является определяющим смыслом жизни, и когда он исчезает, происходит что-то очень страшное. Лев Толстой, он же Левин в «Анне Карениной», как известно, не брал с собой ружья на охоту, избегая соблазна застрелиться. Николай Буяновский такого соблазна избежать не смог, уехав, как и большинство его собратьев по несчастью, после разгрома белого движения в эмиграцию и прожив там несколько лет… покончил жизнь самоубийством.

Но оставим пока патетику и продолжим рассказ о делах вполне обыденных.

8. Наступление на север

Приказом №2 от 7 июня полковник Иванов-Ринов создал штаб Степного корпуса, который сразу же приступил к формированию регулярных боевых частей, которые, кстати, в соответствии с ещё одним распоряжением комкора от 10 июня рекомендовалось именовать ни «белой гвардией», а войсками Сибирского правительства, – просто, ясно и понятно. Степной корпус, по замыслам его создателей, должен был состоять из двух дивизий: казачьей, в составе трёх набранных по мобилизации полков, и стрелковой, состоящей также из трёх полков, но формируемых на добровольно-принудительных, если можно так выразиться, началах. Офицеры, годные по возрасту и состоянию здоровья для строевой службы, мобелизовывались все без исключения, остальные граждане, желавшие с оружием в руках отстаивать принципы демократии, принимались в ряды пехотных полков на добровольной основе. Командиром Степной Сибирской стрелковой дивизии приказом Иванова-Ринова был назначен сорокатрёхлетний полковник Григорий Афанасьевич Вержбицкий.

Дополнительно (пока шло формирование Степного корпуса) для того, чтобы начать немедленную вооруженную борьбу с красными частями, в Омске решили создать несколько мобильных отрядов, так называемых отдельных партизанских бригад, действовавших на самостоятельной (автономной) основе с целью выполнения какой-то специально поставленной перед ними задачи. Одно из таких подразделений, казачью бригаду, возглавил известный нам уже есаул двадцатидевятилетний Борис Анненков, его от захваченной им станции Люблино направили в партизанский рейд дальше по железной дороге на север, к городу Ишиму. Ещё один наскоро сколоченный кавалерийский отряд отдали под команду также есаула тридцатилетнего Ивана Красильникова и командировали в помощь прорывавшемуся уже в то время к Красноярску Средне-Сибирскому корпусу подполковника А. Н. Пепеляева. Ну и, наконец, ещё одно мобильное подразделение, создали, в основном, из офицеров-добровольцев, в том числе и из тех, что входили ещё совсем недавно в состав нелегальных боевых групп омского противобольшевистского подполья. Возглавил этот небольшой отряд, состоявший на первых порах всего из 70 бойцов, сибиряк, уроженец Забайкалья тридцатидвухлетний фронтовик, штабс-капитан инженерных войск Николай Николаевич Казагранди. Его подразделению также была поставлена специальная задача.

Как мы уже рассказывали, 7 июня омские большевики бежали вниз по Иртышу, прихватив с собой все имевшиеся на городской пристани пароходы. На причале остался лишь один единственный тихоходный тягач, ежедневно таскавший паром через реку. Захватившим город военным, конечно, очень хотелось попытаться каким-то образом догнать красную флотилию, но у них поначалу не было для этого абсолютно никакой возможности. Малоподвижный тяни-толкай направили, спустя несколько часов, толи в погоню, толи в разведку, но он еле-еле дошёл до ближайшего ремонтного затона, после чего вынужденно вернулся назад. Однако, вот удача, буквально на следующий день, 8 июня, из верховьев Иртыша в Омск прибыл пароход «Семипалатинск» (по другим сведениям «Семипалатинец»). Это стало настоящей удачей для омских добровольцев, и ею конечно же не преминули воспользоваться.

В ночь на 9 июня «Семипалатинск», при помощи мешков с песком превращённый в бронированный «крейсер», с семидесятью бойцами на борту отдал швартовые и бросился в погоню за большевиками. Казагранди имел в своём арсенале 11 ручных пулемётов системы «Льюис» и даже одно лёгкое артиллерийское орудие. Путь боевого экипажа лежал вниз по Иртышу, сначала до Тары, а потом до Тобольска. Догнать красную флотилию, ушедшую с пристани несколько дней назад, отряду Казагранди, многие понимали, что вряд ли удасться, да и силы были неравны, но эти обстоятельства вряд ли могли тогда кого-нибудь остановить или напугать. Офицеры рвались в бой, желая выместить накопившуюся у них злость на своих былых обидчиков, – коммунистов, предателей, как они считали, родины, заключивших с немцами позорный и кабальный Брестский мирный договор. Особенную ненависть вызывали у русских патриотов красногвардейцы венгры, с которыми они воевали на фронтах Первой мировой войны, а вернувшись домой по демобилизации, вдруг обнаружили, что в их родных городах эти самые мадьяры, а также немцы и австрийцы с красными повязками на рукавах заправляют, практически, всеми делами… Крыша могла поехать от обиды на такую несправедливость, однако теперь представилась, наконец, возможность рассчитаться со своими обидчиками.

И вот 12 июня у деревни Карташево, находившейся примерно на полпути к Таре, бойцы 1-го Омского офицерского партизанского отряда (так они стали себя называть) столкнулись с вооруженной группой интернационалистов, под командованием венгра Лагети, отступавшей от станции Татарской для соединения с основными силами омских большевиков. Красногвардейцев, по разным данным, было что-то около двухсот человек с несколькими пулемётами, то есть они почти в три раза превосходили омских партизан по численности, но находились на тот момент в явно подавленном психологическом состоянии. Бойцы же Казагранди, напротив, были однозначно в приподнято боевом настроении и потому достаточно легко (здесь источники абсолютно единодушны) и с наименьшими потерями взяли верх над противником. В плен сдался почти весь отряд интернационалистов, в том числе и сам их командир Карой Лагети, правда – уже тяжело раненым. Как не велико было ожесточение, но самосуда русские офицеры-сибиряки не допустили.

Отяжелённые таким количеством пленных партизаны Николая Казагранди оказались вынужденными заметно снизить скорость своего движения, однако им вскоре опять повезло и они встретили на своём пути три брошенных большевиками парохода («Ольга», «Иртыш» и «Товарищество»), оставленных на подходах к Таре толи по причине повреждения, толи вследствие дефицита горючего. Как бы там ни было, но эти транспортные средства очень пригодились омским добровольцам, одно из судов они отправили с донесением о последних событиях в Омск, а на второе погрузили и направили туда же пленных венгров. В самой Таре красных уже не оказалось, они ушли отсюда несколькими днями ранее, прихватив с собой 180 тысяч рублей из местного банка и казначейства. В подробностях эти события разворачивались следующим образом.

Ещё 6 июня, когда, разгромив большевиков под Марьяновкой, чехи подошли к Омску и стало ясно, что дни советской власти уже сочтены, руководители главного подпольного штаба отдали распоряжение своим соратникам в Таре немедленно начать вооруженное восстание и захватить город. Такая срочная операция оказалась нужна для того, чтобы в случае необходимости перерезать красным ещё и путь отступления по Иртышу. Приказ был принят, и в тот же день местная нелегальная организация во главе с офицером Рубцовым и эсером Васильевым свергла власть советов в городе. Вечером 7 июня уже из освобождённого Омска в Тару пришла телеграмма от полковника Иванова-Ринова с очередным распоряжением – сделать всё возможное для того, чтобы атаковать и как можно дольше удерживать у города отступающую красную флотилию. Местные руководители восстания, испытывая явный дефицит в вооружении и технике, не придумали ничего лучшего, как нарыть вдоль берега Иртыша окопов и, укрывшись в них, обстрелять проходящие мимо пароходы, что, собственно, и было сделано.

Для омских большевиков, подошедших к Таре 9 июня, данное обстоятельство оказалось полной неожиданностью, они никак не ожидали столь «тёплого» приёма и вследствие этого понесли на первых порах некоторые потери. Особенно сильно досталось «Андрею Первозванному», на котором находились главные начальники и на который в телеграмме из Омска тарским повстанцам приказывали обратить особое внимание. Этот пароход, в результате открытого по нему оружейного и пулемётного огня, получил, как свидетельствуют источники, достаточно значительные повреждения, что, однако, не помешало ему подойти к пристани и высадить десант красногвардейцев на берег. Сопротивление находившегося в окопах противника красным удалось довольно быстро подавить, сказалось и численное превосходство рабочих отрядов, а также тот факт, что в рядах защищавших тарскую пристань ополченцев оказались в основном представители гражданской интеллигенции, по большей части полные неумехи в военном деле, впервые участвовавшие в настоящем боевом столкновении.

Одержавшие верх красногвардейцы вновь на несколько часов восстановили в городе советскую власть, освободили из тюрьмы арестованных несколькими днями ранее своих товарищей-коммунистов, после чего наведались, по обыкновению, в финансовые учреждения города и конфисковали всю имевшуюся там наличность. Попутно было захвачено продовольствие и телеграфное оборудование, несколько человек из числа пленных победители увели на пароходы в качестве заложников. Обследовав подвергшийся обстрелу «Андрей Первозванный» и сделав заключение, что он теперь уже недостаточно надёжен, руководство спасавшейся от преследования флотилии решило перебраться в полном составе на пароход «Витязь». В тот же день красные двинулись дальше по направлению к Тобольску.

Утром 14 июня в Тару прибыл отряд штабс-капитана Казагранди, здесь к нему присоединился местный повстанческий отряд под командой штабс-капитана Черкеса в составе 19 человек. Не теряя времени, увеличившееся до 90 бойцов войсковое подразделение уже на двух кораблях отправилось в дальнейший путь, настойчиво и неотступно преследуя отступающих большевиков.

К этому времени, а точнее 9 июня, на станции Татарской встретились пробивавшиеся навстречу друг другу чехословацкие части 6-го Ганацкого (в честь плодородной долины в Моравии) полка. Один батальон, под командованием штабс-капитана Чеховского, наступал от Новониколаевска, другой, под началом известных нам уже командиров, – от захваченного двумя днями ранее Омска. После некоторого отдыха объединённые силы этого полка при поддержке также прибывших вскоре в Омск батальонов 2-го имени чешского короля Йиржи из Подебрад полка* были направлены вместе с сибирской стрелковой дивизией полковника Вержбицкого вдоль железнодорожной ветки на Екатеринбург, воевать Тюмень. Но об этом мы расскажем немного позже.

_______________

*Первоначально этот добровольческий полк, сформированный из пленных Первой мировой войны, носил имя братьев Кирилла и Мефодия. Однако после Февральской революции 1917 г. 2-й полк был переименован в честь чешского короля Йиржи, приверженца и последователя идей протестантского реформатора Яна Гуса.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

В ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ

Молчание и смирение, пацифизм

и любые призывы, уводящие народ в сторону

от всеобщего восстания, должны быть осуждены,

ибо сейчас они —от дьявола.

аятолла Хомейни

1. События в Мариинске

Теперь давайте перенесёмся в восточные районы Сибири, на территорию Енисейской и Иркутской губерний, где одновременно с уже описанными нами событиями происходили не менее важные исторические перипетии, сыгравшие также немаловажную, а может быть даже и решающую роль в битве за Сибирь.

И для начала обратим своё внимание на небольшой городок Мариинск, административный центр одноимённого уезда Томской губернии. Здесь, собственно говоря, всё, в общем-то, и началось, имеется в виду всесибирское антибольшевистское восстание. Мариинск стал первым городом, где вооруженным путём была свергнута советская власть, и произошло это событие днём 25 мая, то есть, практически, на сутки раньше чем в Новониколаевске и за шесть дней до того, как то же самое случилось в Томске. Мариинск, таким образом, стал на некоторое время своего рода лидером освободительного движения Сибири. Более подробно об этом мы уже рассказывали в нашей книге «День освобождения Сибири», тем не менее, будет, наверное, не бесполезным для более ясного осмысления произошедшего ещё раз восстановить в памяти некоторые детали тех событий.

Итак саммери. В двадцатых числах мая 1918 г. на станции Мариинск находилось два эшелона с чехословаками, в них размещался батальон 7-го Татранского полка под командованием капитана Э. Кадлеца, а также личный состав двух артбатарей второй чехословацкой дивизии под началом капитана Воронова – всего около 900 человек, при более чем 160 винтовках и, как минимум, одном пулемёте. Эти подразделения в начале мая находились в Новониколаевске, однако, после того как пришло распоряжение из Москвы – не накапливать на отдельной станции по нескольку эшелонов с легионерами, батальон Кадлеца, а также инженерную роту отправили дальше на восток («Омский вестник», №110 от 5 июня 1918 г.).

Им противостояли довольно внушительные силы со стороны красных. Во-первых, на запасных путях станции Мариинск, по соседству, т.е. в непосредственной близости от легионеров находился эшелон с красногвардейцами из Омска, ждавшими своей очереди для отправки на восток, в Забайкалье, на борьбу с атаманом Семёновым. Их было что-то около двухсот человек при нескольких пулемётах и двух артиллерийских орудиях. В самом городе имелось, по одним сведениям, местное красногвардейское ополчение, по другим – лишь небольшой отряд революционной милиции, доставшийся мариинским большевикам по наследству от прежней земской власти и подчинявшийся в тот период городскому исполкому.

Таким образом, силы двух противоборствующих сторон были примерно равны. Легионеры превосходили красных по численности личного состава, однако те, в свою очередь, имели преимущество в качестве и количестве вооружения. Развязка наступила 25 мая. По договорённости с мариинскими железнодорожниками, выйти на которых помогли чехословакам местные эсеры, капитан Кадлец попросил эшелон с омскими красногвардейцами перегнать и расположить так на запасных путях, чтобы он был полностью открыт и стал бы удобной мишенью для атаки со стороны легионеров. И вот в назначенный час чешские солдаты под командой своих капралов вышли, как обычно, на занятия по физподготовке, выстроились повзводно и начали выполнять упражнения: кто – с сапёрной лопаткой, кто – с деревянным муляжом вместо винтовки, а кто – и с настоящим табельным оружием. И в этот момент прозвучал армейский горн, подавший условный сигнал к штурму; легионеры, повернувшись в сторону омского эшелона, бросились в его расположение и без особого труда взяли его, как пираты, на абордаж. Первым делом нападавшие захватили, конечно, артиллерийские орудия, потом пулемёты, а затем и всё остальное вооружение и имущество противника. Красногвардейцы, как свидетельствуют источники, не успели оказать практически никакого сопротивления; по всей видимости, атака на их позиции была проведена очень умело и главное молниеносно.

Часть красногвардейцев оказалась в плену, кому-то удалось организованно отступить, а кто-то и, элементарно, сбежал с поля боя. В результате омские красногвардейцы потерпели полное поражение, и Мариинск остался, практически, без защиты. Какое-то время красные ещё сопротивлялись, пытались отстоять свой город, но их усилий хватило всего лишь на несколько часов. После чего они вынуждены были отступить по железной дороге на восток и закрепиться на правом берегу реки Кии, создав здесь в последующие дни достаточно мощную линию обороны. А вскоре к западу от Мариинска образовался ещё один фронт. Дело в том, что 25 мая, пока шёл бой за город, член городского исполкома А. Колесников посредством телеграфа успел проинформировать (всем! всем! всем!) о том, что взбунтовавшиеся чехословаки пытаются свергнуть в Мариинске советскую власть и что необходимо принять все меры против этого: «Шлите всё, ибо это вызов Советской Федеративной республике».

Первыми откликнулись на призыв о помощи шахтёры Анжеро-Судженских копей (весьма значительная часть углекопов на этих шахтах, кстати, являлась выходцами из крестьян Мариинского уезда). Здесь сразу же сформировали отряд в 90 человек, и уже в воскресенье 26 мая он отбыл в район Мариинска. Подойдя к городу с запада, шахтёры под командованием левого эсера П. Сашенко сразу же предприняли атаку на позиции чехословаков, а вскоре к ним присоединился и отряд из Томска в количестве 50 бойцов, с двумя артиллерийскими орудиями. Помощь с востока тоже не заставила себя долго ждать. Первым на выручку мариинским и омским партизанам в район железнодорожного моста на правый берег реки Кии прибыл красный отряд со станции Итатка во главе с левым эсером М. Х. Пе-реваловым. Вскоре сюда же доставили 200 красногвардейцев из Боготола и 300 человек из Красноярска во главе с левым эсером Михаилом Ильичём Соловьёвым, бывшим унтер-офицером царской армии, членом Енисейского губисполкома. Он и возглавил здесь на месте Мариинский фронт. Значительно меньшее количество штыков направил под Мариинск Ачинский совдеп, однако на то у него были свои веские причины, поскольку на территории данного уезда в это же самое время началось крестьянское восстание (кулацкое – по версии советских историков), также привлёкшее к себе некоторое количество воинских сил.

В итоге под Мариинском красным удалось собрать до полутора тысяч своих бойцов, правда, не достаточно хорошо обученных для противостояния закалённым в боях Первой мировой войны легионерам, однако полных революционной решимости, во что бы то ни стало покончить с врагами советской власти. К тому же в рядах красногвардейцев находились ещё и воины-интернационалисты из числа военнопленных, имевших, так же как и чехословаки, богатый боевой опыт. Одна красная линия обороны располагалась в 35 верстах (примерно в 30 километрах) к востоку от Мариинска, как мы уже указывали, на правом берегу реки Кии, в районе станции Суслово. А на западе в районе станции Яя врага подпирала ещё одна воинская группировка, состоявшая из анжеро-судженских шахтёров и томских красноармейцев. Таким образом, Мариинск хотя и был освобождён чехословаками, но вместе с тем оказался зажат с двух сторон, как бы в тисках советских частей.

Теперь о том, что происходило в самом городе. День 26 мая, выпавший как раз на воскресенье, стал в Мариинске первым днём долгожданной для многих свободы от диктатуры большевиков. После храмовой службы, как и полагается, на главной Соборной площади города состоялся политический митинг. Настроение в городской среде, как отмечали очевидцы, было «покойное, довольное, направление митинга противобольшевистское». На радостях, в ознаменование достигнутой первой победы, захваченных в плен красногвардейцев чехословаки отпустили на свободу, но взамен взяли у них устное обещание не выступать больше никогда с оружием в руках против демократии.

На следующий день ответственный за наведение нового порядка в Мариинске капитан Кадлец издал несколько обращений к жителям города. В первом из них он для начала разъяснил позицию командования Чехословацкого корпуса по поводу только что свершившихся событий, подчеркнув, что легионеры ни в коем случае не собираются вмешиваться во внутренние дела России, а лишь намерены обеспечить себе свободный путь во Владивосток, а оттуда во Францию, для борьбы со своим заклятым врагом – Германией. В следующем объявлении до городских обывателей было доведено распоряжение о низложении советской власти, о введении в городе военного положения, и, наконец, ещё одно, последнее воззвание, сообщало волю победителей по поводу создания новых структур политической власти. «Вызываю граждан г. Мариинска избрать себе новое правление, которое возьмёт в руки власть. Двух из новоизбранных приглашаю явиться ко мне».

На основании данного распоряжения, как констатируют источники, в тот же день 27 мая была создана так называемая революционная коллегия в составе семи человек, в которую вошли три представителя от Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а также четверо членов от ведущих революционных партий (по одному человеку от большевиков, меньшевиков, а также правых и левых эсеров). Однако уже в ближайшие дни в Мариинск пришли две телеграммы из Новониколаевска, где 26 мая также произошёл успешный чехо-белогвардейский переворот. Одна из телеграмм сразу же в значительной степени изменила положение вещей. Её подписал непосредственный начальник Кадлеца командир 7-го Татранского полка капитан Гайда, и в ней Кадлецу давалось прямое указание – немедленно разогнать Советы, арестовать бывших членов исполкома и передать власть прежним органам земской власти.

Вторую телеграмму 28 мая отправил в Мариинск член Западно-Сибирского комиссариата Михаил Линдберг, находившийся, также как и Гайда, в Новониколаевске в это время. В ней Михаил Яковлевич разъяснил для широкого круга сторонников победившей демократии позицию Сибирского правительства по вопросу о власти, отметив, что Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов должны быть в обязательном порядке лишены всех властных полномочий. По поводу же их дальнейшей судьбы Линдберг заметил, что они вполне могут существовать, но лишь как «классовые организации» трудящихся. На основании новых указаний из Новониколаевска капитан Кадлец тут же приказал арестовать остававшихся ещё в городе членов городского и уездного исполкомов, а также распустил революционную коллегию, заменив её комитетом общественной безопасности, в состав которого вошли теперь только правые эсеры и меньшевики. Есть данные, что ещё и представители рабочих профсоюзов принимали на первых порах участие в работе вновь учреждённого комитета.

Далее на восток от Мариинска располагались две очень мощных большевистских цитадели – Красноярск и Иркутск. В Красноярске находились самые крупные в Сибири железнодорожные мастерские, рабочие которых (не все, но большинство) охотно поддерживали политику советской власти, да и в целом по городу влияние партии коммунистов было достаточно велико. Достаточно сказать, что должность городского головы ещё до того, как свершилась Октябрьская социалистическая революция, занимал большевик Яков Дубровинский. Что касается чехословаков, то их на железнодорожной станции Красноярск в период начала мятежа находилось совсем немного, штабной эшелон 2-й дивизии с немногочисленной охраной, да ещё небольшое подразделение авиаторов. Несомненно, что красным в Красноярске не составило особого труда разоружить и даже арестовать всех попавшихся под руку легионеров. На столь крайние меры их вынудила пойти известная нам уже телеграмма из Мариинска, известившая о вооруженном выступлении чехословаков в городе. В числе немногих, кому удалось ускользнуть из рук красноярских большевиков, оказался начальник штаба дивизии с несколькими подчинёнными. Звали этого человека Борис Фёдорович Ушаков, и он вскоре станет одним героев нашего дальнейшего рассказа.

Теперь, то, что касается Иркутска; но прежде – несколько предварительных замечаний. Этот город являлся в тот период официальной столицей советской Сибири, здесь размещалось её правительство под названием Центросибирь, возглавлял его большевик с дореволюционным стажем, бывший нарымский ссыльный тридцатидвухлетний Николай Николаевич Яковлев. В Иркутске события развивались совсем по другому, нежели в Красноярске, сценарию, здесь возник ряд определённого рода трудностей, которые ещё раз подтвердили всю неординарность сложившейся ситуации.

2. События, связанные с разоружением частей Чехословацкого корпуса в Иркутске, а также на подступах к городу

25 мая в Иркутске, так же как и в Омске, была получена телеграмма наркома военмора Троцкого о немедленном и полном разоружении находившихся на территории губернии чехословацких эшелонов, а в ночь на 26 мая в Центросибирь поступило сообщение о конфликте в Мариинске и о захвате города чехословаками. В три часа дня (того же 26-го мая, в воскресенье) на иркутский вокзал прибыл эшелон №26, под командой капитана Новака*, а по некоторым данным, плюс к этому, – ещё и состав (или даже два) с чешскими артиллеристами. На запад по железной дороге, на ближайших к Иркутску полустанках – Иннокентьевская и Батарейная – размещались ещё два батальона, на станции Половина – один эшелон легионеров, как минимум по одному составу находилось где-то в районе Канска и в Нижнеудинске. Восточнее Иркутска, согласно большинству источников, вплоть до самого Владивостока ни одной чешской части на тот момент не располагалось.

_______________

*Из официального сообщения Центросибири от 4 июня 1918 г.

Как писала газета «Омский вестник» (№102 от 26 мая 1918 г.), уже 25 мая к станции Иркутск были стянуты отряды красноармейцев, а также воинов- интернационалистов, а ещё броневики и артиллерия. Историк В. С. Познан-ский даёт более подробную информацию по поводу этих частей: 1-й Сибир-

ский стрелковый полк, кавдивизион венгров-интернационалистов, маршевые роты барнаульцев, анжеросудженцев, черемховцев, а также хорошо испытанное в предыдущих боях с «контрреволюцией» средство – артиллерийская батарея.

По сообщению того же, но уже вышедшего при новой власти, «Омского вестника» (№126 от 26 июня 1918 г.), в 4 часа дня 26 мая после того как в результате длительных и трудных переговоров уже практически оказалось достигнуто соглашение, и чехословаки согласились сдать всё своё оружие, за исключением «прожиточного минимума» в 30 винтовок, вдруг неожиданно прозвучало несколько провокационных выстрелов со стороны красных, и разгорелся бой. Советская историография приводит в качестве начала вооруженного столкновения в Иркутске ту же самую дату и время, но только рисует, естественно, совершенно иную картину случившегося. Согласно её версии, чехословаки в категорической форме отказались выполнять требования большевиков о разоружении и первыми открыли огонь по их позициям.

Описания дальнейших событий также немного противоречат друг другу. Советские историки вполне уверенно утверждают, что совместными и согласованными действиями красных стрелков, кавалерии и, главным образом, броневиков, а также артиллерии чехословацкий мятеж был достаточно быстро подавлен, и легионеры без особых проблем разоружены. Согласно их сведениям, большевики создали в Иркутске в те дни целых две линии обороны. Первая находилась непосредственно на вокзале, а вторая – в районе духовного училища. Железнодорожную станцию и примыкавшее к ней рабочее Глазковское предместье чехословаки захватили достаточно быстро, однако выдвинуться дальше они не посмели, наблюдая в пределах прямой видимости ещё одну и гораздо более мощную линию советской обороны с артиллерийскими орудиями и броневиками. Плюс к этому над ними начал кружить ещё и красный боевой аэроплан с бомбами и пулемётом на борту. К тому же в бой ещё не вступала артиллерия красных. Дальнейшее сопротивление мятежники посчитали нецелесообразным. Так трактуют события советские источники.

Противоположная же сторона конфликта впоследствии (после того как советскую власть в Сибири уже повсеместно свергли) сделала совсем другие выводы. Их комментаторы утверждали и утверждают, что легионеры проявили в бою на станции Иркутск чудеса боевой выучки и героизма, в результате чего сопротивление большевиков почти мгновенно оказалось сведено на нет, так что уже вскоре они вынуждены были запросить мира, дабы избежать полного захвата города чехословаками. Для переговоров с командным составом эшелонов на вокзал срочно прибыли член Центросибири Гейцман и один из руководителей Иркутского совдепа Антон Шевцов. В результате достигнутого компромисса иркутские большевики, нарушив приказ Троцкого, всё-таки согласились пропустить чехословаков дальше на Дальний Восток, причём с оружием. Вместе с тем арсеналы мятежников всё-таки удалось подсократить. Из разрешенных ранее 160 винтовок и одного пулемёта на эшелон теперь легионерам для самообороны оставили всего лишь тридцать карабинов, а также так называемое лично приобретённое оружие (трофейное) – сабли, кинжалы и револьверы. В обмен на это чехословацкий эшелон беспрепятственно пропускался на территорию Забайкалья и далее – в порт Владивосток, в сопровождении специально уполномоченного комиссара от Центросибири.

На основании вышеизложенного можно таким образом предположить, что вооруженный инцидент в Иркутске закончился, что называется, боевой ничьей и примирением, тогда как на первом этапе противостояние двух противоборствующих сторон носило, по всей видимости, абсолютно бескомпромиссный и очень жесткий характер. Об этом свидетельствуют, в частности, достаточно серьёзные потери в живой силе у обоих противников: около 50 человек было убито и около 100 ранено в общей сложности. Из них чехословаков, по разным данным, соответственно – 12 (16) и 33 (60). Причём, примечательно, что около 30 человек тяжелораненых из числа легионеров после окончания боя и подписания мирного соглашения, определили в иркутский госпиталь, где они находились, надо полагать, до самого своего окончательного выздоровления. Последнее, возможно, являлось одним из условий, выдвинутых представителями чеховойск, и тем самым свидетельствовало в очередной раз об имевшем месте паритете двух враждебных группировок в данном конфликте, ну или о гуманности большевиков в любом случае.

В ночь на 27 мая, как раз в то время, когда в Иркутске, наконец, удалось уладить все дела и отправить на Дальний Восток с Богом, как говорится, эшелоны легионеров, со станции Иннокентьевской, что находилась всего в нескольких верстах к западу от Иркутска (теперь это Иркутск-Сортировочный), пришли известия ещё об одном инциденте с участием чеховойск. Здесь силами «местного» эшелона, а также прибывшего ему в помощь батальона с полустанка Батарейная в ответ на требование о разоружении был атакован и по большей части пленён иннокентьевский красный гарнизон. После этого восставшие чехословаки вроде бы как намеревались двинуться к Иркутску, для того чтобы и здесь тоже навести свои «порядки». Победа на Иннокентьевской далась легионерам достаточно легко: по некоторым сведениям бой продолжался всего 20 минут, в результате которого чехословакам удалось захватить станцию и прилегающий к ней посёлок. Местное большевистское руководство, захватив деньги и документы, в последний момент успело сбежать по Ангаре в Иркутск и сообщить там обо всём случившемся. Потери в живой силе во время столкновения на Иннокентьевской оказались совсем невелики: чехословаки не досчитались лишь только одного бойца, а красные – пятерых. 34 красноармейца легионеры взяли в плен. Ещё восставшим удалось захватить находившийся в посёлке артиллерийский, а также – пороховой склады, что оказалось для них конечно же как нельзя более кстати в той ситуации.

Вновь реально возникшая угроза вынудила большевистское руководство принять срочные меры, но на этот раз не военного, а сугубо мирного характера. Было принято решение отправить на Иннокентьевскую делегацию из представителей советской власти, а также иностранных консулов. Центросибирь представляли три её комиссара: опять Гейцман, нарком иностранных дел Яков Янсон и нарком советского управления Фёдор Лыткин; в качестве международных посредников в состав миротворческой миссии вошли генконсулы Франции и США – Буржуа и Гаррис. В половине пятого утра 27 мая вся группа парламентёров на нескольких автомобилях двинулась от Иркутска к станции Иннокентьевская. Присутствие на переговорах столь высокопоставленных иностранных представителей, видимо, очень сильно повлияло на легионеров, так что они, не долго думая, уже в тот же день согласились принять предложение Центросибири, и подписали мирное соглашение.

Вот текст договора.

Станция Военный городок Забайкальской железной дороги. 27 мая 1918 г. «Мы, нижеподписавшиеся: 1) представители русской власти: Янсон, Гейцман, Лыткин, 2) представители чехословаков: штабс-капитан Гоблик, доктор Тайер, прапорщик Дакснер, 3) французский генеральный консул Буржуа и французский офицер Верей, американский генеральный консул Гаррис, гражданин Макгаун и переводчик Берген приняли следующие взаимно обязательные условия: 1) в целях избежания ненужных недоразумений и кровопролития и установления взаимного доверия с чехословаками русские власти обязуются каждому эшелону чехословаков давать гражданского комиссара, в задачи которого входит разрешать все недоразумения, все спорные вопросы, могущие возникнуть в пути, а также оказывать полное содействие к передвижению порученных ему лиц; 2) считая все выше перечисленные гарантии вполне обеспечивающими свободу передвижения, чехословаки со своей стороны обязуются без всякого промедления сдавать всё оружие, кроме лично приобретённого, а именно: кроме сабель, шашек, кинжала и револьвера; 3) техника сдачи оружия вырабатывается по взаимному соглашению договаривающихся сторон; 4) желая окончательно гарантировать безопасность следования чехословаков на восток, русские власти обязуются давать им охрану в 30 винтовок, по 20 патронов на винтовку; 5) пунктом сдачи 30 винтовок и всех наличных патронов является ст. Чита Забайкальской ж. д.; 6) настоящий документ вступает в силу с момента полписания его договаривающимися сторонами».

В конце дня 27 мая оба мятежных эшелона со станции Иннокентьевская, разоружившись согласно достигнутой договорённости, проследовали через Иркутск в Читу. 28 мая на тех же условиях удалился в том же направлении ещё один батальон чехословацких войск, находившийся до той поры на станции Половина. И всё, казалось бы, складывалось для правительства Центросибири как нельзя лучше в районе Иркутска, если бы не одно но: остальные легионеры, располагавшиеся в эшелонах ещё дальше на запад до границ Енисейской губернии, не изъявили абсолютно никакого желания присоединяться к достигнутому соглашению. Они, видимо, уже в достаточной степени были осведомлены о событиях в Мариинске и Новониколаевске, а может быть, даже и получили уже к тому времени приказ Гайды* о начале всеобщего вооруженного выступления против советской власти. Так или иначе, но в ночь с 28-го на 29 мая эти части также подняли вооруженный мятеж, в результате которого была свергнута власть большевиков в городах Нижнеудинске и Канске.

Что касается их товарищей по оружию, тех четырёх эшелонов, что приняли условия Центросибири и проследовали, практически, безоружными во Владивосток, то их, так скажем, примиренческую позицию можно объяснить, пожалуй, лишь тем, что, возможно, они ещё ничего не знали о решениях конференции в Челябинске, а также ни сном, ни духом, как говорится, не ведали, что определены теперь под команду мятежного командора Гайды, а тем более, видимо, даже и не успели получить от него никаких приказов о всеобщем вооруженном выступлении. Вполне вероятно также, что и иностранные консулы не имели никакой информации о передвинутой на конец мая дате вооруженного восстания**, поэтому и дали промашку, уговорив четыре эшелона чехословаков, целый стрелковый полк, практически полностью сложить оружие под Иркутском.

_______________

*Согласно решению конференции представителей военнослужащих Чехословацкого корпуса, проходившей во второй половине мая в Челябинске и одобрившей план вооруженного выступления против большевиков, капитан Гайда был назначен руководителем военной операции на территории Средней и Восточной Сибири, от Новониколаевска до Иркутска включительно. На основании этого назначения Гайда разослал по линии железной дороги несколько специальных курьеров с приказом командирам всех подразделений: «…Старайтесь объединить по два-три эшелона, займите станции, на которых находитесь, внимательно следите за тем, что происходит, где могут возникнуть бои. В случае необходимости постарайтесь объединиться и действовать совместно, но не далее Иркутска… Оружие нигде не отдавайте. Укрепите своё положение».

**Мятеж чехословацкого корпуса, подготовленный спецслужбами Франции и Великобритании, планировался, напомним, первоначально на конец июня, однако обстоятельства вынудили легионеров выступить на месяц раньше срока.

В том же примерно направлении, кстати, действовала и часть политических руководителей Чехословацкого корпуса, находившихся вместе с полками первой чехословацкой дивизии во Владивостоке. Они сразу же после получения известий о начале мятежа в Сибири, также, видимо, ещё не зная о решениях челябинской конференции, отправили через Иркутск всем эшелонам телеграмму с разъяснениями, в плане того что вооруженное столкновение с сибирскими властями является полным недоразумением, которое необходимо в ближайшее же время преодолеть совместными усилиями. В связи с чем они призвали своих братьев по оружию согласиться с новыми требованием сибирских властей о разоружении и немедленно преодолеть все возникшие недоразумения путём мирного диалога с большевиками («Голос Приморья», Владивосток от 31 мая 1918 г.). Но эти

призывы так и не были услышаны, в ночь на 29 мая не без помощи чехословаков восстали Канск и Нижнеудинск.

3. Переворот в Канске и Нижнеудинске

За несколько дней до начала вооруженного мятежа в Канске, сюда из Красноярска тайно прибыл уже упоминавшийся нами начальник штаба второй чехословацкой дивизии подполковник Б. Ф. Ушаков, счастливо избежавший ареста в столице Енисейской губернии и уже, видимо, знавший и о решениях челябинской конференции, и о победных столкновениях легионеров с красными частями в Мариинске и Новониколаевске, а, возможно, даже и имевший на руках приказ Радолы Гайды. То есть, он уже был полон уверенности и, более того, – решимости относительно вооруженного восстания и как можно скорейшего свержения советской власти в Канске.

По прибытии в город Ушакову удалось наладить связь с местными подпольщиками, возглавляемыми поручиком Фёдоровым, и договориться о совместном выступлении. Однако сил для этого пока было не вполне достаточно. У местных нелегалов на учёте стояло лишь два-три десятка боевиков, и хотя они являлись в основном офицерами бывшего городского гарнизона, многие из которых даже имели фронтовой опыт за плечами, тем не менее, с выступлением всё-таки пришлось немного повременить. Для того чтобы получить стопроцентный шанс на успех канские заговорщики решили дождаться прибытия на городскую железнодорожную станцию эшелона чешского ударного батальона под командованием офицера Дворжака; и он не заставил себя долго ждать.

И вот, в ночь на 29 мая под председательством подполковника Ушакова, старшего по званию и должности, в одном из вагонов прибывшего железнодорожного состава с ударниками второй дивизии состоялось последнее совещание, на котором присутствовали ротные командиры, а также, по всей видимости, и представители канского подполья. Для большей убедительности руководитель намечавшегося восстания показал собравшимся чешским офицерам перехваченную телеграмму Красноярского совдепа с приказом о разоружении легионеров и об отправке их в местный лагерь для военнопленных. И это, надо полагать, явилось последним аргументом для немедленного начала вооруженного мятежа против советской власти.

Как писала чуть позже томская «Народная газета» (№5 за 1918 г.), основываясь на воспоминаниях участника тех событий, станция, город и военный городок были захвачены чехословаками и примкнувшими к ним подпольщиками буквально за 2 часа. Из-за недостатка ружей легионеры очень активно действовали ручными бомбами. Красные в ходе перестрелок потеряли двадцать человек погибшими, чехи – намного меньше, лишь двоих убитыми и столько же ранеными, один из которых, правда, скончался, спустя некоторое время*. Победа была полной и безоговорочной, весь город уже к утру перешёл в руки восставших. Уцелевшие красногвардейцы, а также большевистские и советские руководители, сумевшие избежать ареста, отступили западнее Канска на станцию Клюквенная (теперь г. Уяр). В награду победителям досталось очень большое количество винтовок, патронов к ним и даже 4 бомбомёта. На радостях, спустя несколько дней, Ушаков приказал отпустить всех попавших в плен сторонников советской власти, взяв с них честное слово никогда больше не выступать с оружием в руках против Сибирского правительства. Часть из освобождённых просто разошлась по домам, остальные же тайком пробрались на станцию Клюквенная к своим товарищам и вновь включились в вооруженную борьбу.

_______________

*Были убиты стрелки Франтишек Клима и Эмануэл Вашек, от ран умер десятник Ян Венчлик. Со стороны красных погибли большевики А. Е. Фео-филактов, В. А. Двоеглазов, П. А. Андреев, Е. Ф. Васильев, В. П. Демидов, М. Ф. Чу-греев и другие. Последних, дошедшие до нас материалы периодики, относят не к убитым, а к расстрелянным. Однако современник тех событий Тиунов в статье «Предательство эсеров» отмечает, что Ушаков «не допустил в это время ни одного расстрела, несмотря на то, что вся белогвардейщина категорически требовала этого… до его отъезда из Канска никаких расстрелов не было».

На ближайшие дни после победы восстания вся власть в городе перешла в руки Бориса Фёдоровича Ушакова, как военного диктатора. Что касается руководителя канских подпольщиков поручика Фёдорова, то он, по сведениям источников, якобы, сразу же отбыл в Томск для получения дальнейших указаний от уполномоченных Сибирского правительства. Первым делом подполковник Ушаков приступил к формированию местной воинской части из числа офицеров, а также гражданских добровольцев, изъявивших желание вступить в ряды борцов с диктатурой большевиков. После этого началась подготовка к отражению наступления красных со стороны Красноярска, то есть от станции Клюквенная. В восточном направлении таких планов, пока, не строили, поскольку из располагавшегося в той стороне Нижнеудинска вскоре пришло известие о победе и там вооруженного антисоветского мятежа. Одновременно с этим в Канске шла работа и по восстановлению деятельности органов местного самоуправления.

В Нижнеудинске вооруженное выступление происходило почти по тому же сценарию, что и в Канске, и даже в ту же самую ночь на 29 мая. Только вот сил у местных повстанцев оказалось немного побольше. Местная подпольная организация под руководством бывшего члена IV Государственной Думы тридцативосьмилетнего меньшевика Ивана Николаевича Манькова и подъесаула Г. В. Кузнецова насчитывала в своих рядах порядка 70 человек, плюс к этому на железнодорожной станции находился эшелон чехословацких легионеров и ещё один прибыл за несколько дней до мятежа. Однако, как свидетельствуют некоторые источники, военнослужащих иностранного корпуса пришлось некоторое время убеждать присоединиться к вооруженному выступлению. В конечном итоге их всё-таки удалось уговорить. Правда не всех, часть чехословаков присоединилась к остальным своим товарищам только после того, как восставшие одержали верх над красными.

Операция продолжался всего полчаса, большевики оказались застигнуты в врасплох, их просто ночью перехватали на их собственных квартирах, а небольшой местный гарнизон, по всей видимости, был блокирован в месте расположения. К тому же есть сведения о том, что часть красноармейцев под началом бывшего прапорщика Дмитриева перешла на сторону мятежников. Всего в ту ночь в плен попало около 100 человек. Погибло по разным данным от 6 до 8 бойцов с обеих сторон, то есть почти в два раза меньше, чем в Канске. По всей видимости, каких-то ожесточённых перестрелок не происходило, хотя один исключительный случай всё-таки имел место. Член уездного исполкома и по совместительству председатель ревтрибунала В. А. Какаулин оказал пришедшим его арестовывать ожесточённое сопротивление, отстреливался до последнего патрона и даже одного нападавшего убил, но потом понял бессмысленность дальнейшего сопротивления и сдался на милость победителей. Его отвели, как и всех остальных пленных, в здание исполкома, вскоре туда явился брат недавно убитого Какаулиным офицера и четырьмя выстрелами в упор застрелил своего не только идеологического, но так получается, что ещё и кровного врага («Забайкальский рабочий», №106 за 1918 г.).

Достоверных сведений о самосудах, совершенных в те первые драматические дни, у нас больше нет, хотя по интернету гуляет, например, фото чехословаков, запечатлённых, якобы, в Нижнеудинске у виселиц казнённых ими большевиков, но, возможно, это произошло немного позже или вообще как-нибудь потом, поскольку в начале мятежа легионеры вели себя достаточно скромно и нигде в особых жестокостях по отношению к большевикам замечены не были. Лишь несколько месяцев спустя, когда в победе вооруженного восстания на территории Сибири уже никто не сомневался, чехословаки стали позволять себе некоторые вольности в этом плане. Есть также ничем не подтверждённые сведения, что утром 18 июня часть арестованных в Нижнеудинске большевиков вывели с гарнизонной гауптвахты за город и расстреляли. Кто осуществил данную расправу неизвестно, но факт такой описан в историографии.

Но вернёмся к главным событиям. Сразу же после одержанной победы нижнеудинские повстанцы избрали уездный Временный комитет под председательством Ивана Манькова, а параллельно с ним был организован комитет общественной безопасности (по другим сведения – комитет общественных организаций) из представителей земства, городской управы, профессиональных союзов и союза безработных («Омский вестник», №133 от 4 июля 1918 г.). Видимо слегка опьянённый первыми успехами Маньков 3 июня направил телеграмму в Иркутск и от имени Нижнеудинского уездного комитета Временного Сибирского правительства потребовал самороспуска Иркутского совдепа, разоружения Красной гвардии и передачи власти городской думе и земству. Как раз в это время в Нижнеудинск прибыла делегация от черемховских шахтёров, находившихся под влиянием, главным образом, идей анархизма и заинтересовавшихся, как им показалось, новыми из ряда вон выходящими событиями, произошедшими в городе. Однако им весьма не понравилось самоуправство Ивана Манькова, который, как они полагали, без ведома Временного комитета, но побуждаемый лишь личной инициативой направил ультиматум в Иркутск в адрес Советов, которые анархисты, признавали в качестве наиболее действенных органов народной власти. Черемховские шахтёры, однозначно неудовлетворённые такими новостями, вскоре покинули Нижнеудинск, а спустя три недели, то есть в конце июня приняли участие в атаке на город в составе советских частей.

Почему наступление войск Центросибири на восставший город началось лишь в конце июня, а не сразу, объясняется тем обстоятельством, что иркутское большевистское руководство решило сначала попытаться уладить вооруженный конфликт мирным путём, как это удалось сделать 26 и 27 мая в самом Иркутске и на станции Иннокентьевская. Уже 1 июня через Нижнеудинск в район Мариинска на переговоры с руководителем вооруженного восстания капитаном Гайдой проследовала, весьма представительная в очередной раз, делегация парламентёров от Центросибири.

4. Подписание перемирия с чехословаками под Мариинском

Переговоры с чехословаками на Мариинском фронте начались ещё 27 мая и происходили на станции Суслово. Легионерам, находившимся под началом капитана Кадлеца, были предложены, по всей видимости, те же самые условия, что и в Иркутске, – невмешательство во внутриполитические дела России и разоружение до самого минимума в обмен на беспрепятственный пропуск всех эшелонов во Владивосток. Однако такое предложение мариинские легионеры категорически отвергли. В ответ руководство Центросибири и решило направить в Мариинск специальную миссию во главе с Фёдором Лыткиным*, народным комиссаром советского управления. В состав большевистской делегации вошли также председатель Енисейского губисполкома Григорий Вейнбаум и председатель Томского губисполкома Алексей Беленец, они со второй половины мая находились в Иркутске на совещании советского актива Сибири. В помощь молодому двадцатиоднолетнему Лыткину командировали ещё и более опытного тридцатишестилетнего наркома финансов Центросибири Аркадия Иванова, но официально он вроде бы как не числился в составе миротворческой миссии. По некоторым сведениям вместе с вышеперечисленными товарищами в Мариинск отправился и заместитель председателя Алтайского губисполкома Василий Толмачёв, также, видимо, на правах члена с совещательным голосом.

_______________

*Такой высокий взлёт политической карьеры совсем ещё молодого Лыткина объясняется тем, что он, кроме всего прочего, был очень хорошо знаком по совместной работе в Томском совете рабочих и солдатских депутатов с самим председателем Центросибири Николаем Яковлевым.

Делегация Центросибири выехала из Иркутска 1 июня в 7 часов утра. («Забайкальский рабочий», №109 за 1918 г.). На станции Нижнеудинск непримиримо настроенная часть из состава повстанческого городского руководства попыталась арестовать большевистских парламентёров. Однако, этому категорически воспротивились чехословацкие легионеры, из числа, по всей видимости, как раз тех, кто до самого последнего момента сомневался в необходимости вооруженного восстания против советской власти. Более того, как мы смеем предположить, на руках у посланцев Центросибири находились, возможно, какие-то вверительные грамоты от руководства Чехословацкого национального совета, представитель которого Гауск несколькими днями ранее прибыл из Владивостока в Иркутск. В результате делегация беспрепятственно проследовала дальше и где-то уже вечером 2 июня прибыла, наконец, в Мариинск, преодолев расстояние в полторы тысячи вёрст в течение полутора суток.

Капитана Гайды в Мариинске ещё пока на тот момент не было, а руководитель местных повстанцев Кадлец, отказался вести переговоры, заявив, что у него для этого нет никаких полномочий. Пришлось ждать старшего, пауза тянулась с десяти вечера до двух часов ночи 3 июня*. Наконец появился Радола Гайда в сопровождении свиты и многочисленной охраны. Выслушав предложения большевиков по поводу прекращения сопротивления со стороны легионеров, их разоружения и беспрепятственного пропуска всех эшелонов во Владивосток, двадцатишестилетний чешский командор, не долго думая, полностью отверг предложенный вариант соглашения и тут же покинул совещание, категорически отказавшись вести в дальнейшем какие-либо переговоры.

_______________

*Некоторые комментаторы тех событий слегка путаются в датах, одни относят встречу большевистской делегации с Гайдой на 30 мая, а другие и вовсе – на 27 мая. Последнее утверждение абсолютно неверно потому, что 27 мая Лыткин находился ещё на станции Иннокентьевской близ Иркутска и подписывал там соглашение с чехословаками. В свою очередь 30 мая в Мариинск никак не мог прибыть Гайда, поскольку до самого вечера того числа станция Тайга, располагавшаяся на пути из Новониколаевска в Мариинск, ещё находилась в руках красногвардейского отряда из Томска, так что Гайда вряд ли мог раньше 31 мая преодолеть тот красный блокпост.

Потерпев, по-сути, полное фиаско, делегация большевиков, опасаясь ещё больших неприятностей со стороны легионеров, решила покинуть Мариинск

и той же ночью вернулась в Красноярск. Отсюда Фёдор Лыткин отправил срочную телеграмму в адрес Центросибири, известив её руководство о плачевных результатах своей миссии. Николай Яковлев, желая поправить положение, срочно встретился в Иркутске с французским консулом Буржуа и попросил его ещё раз помочь договориться с чехословаками*. Француз согласился и сразу же выехал в Мариинск**. Однако консул не успел ещё добраться до Красноярска (более 1000 вёрст всё-таки), как у Лыткина и его товарищей неожиданно появилась новая надежда на возобновление переговоров с мятежными чехословаками. Дело в том, что на тех же запасных путях железнодорожного вокзала Красноярска, что приютили на время делегацию большевиков, находился также и вагон с американской военно-инженерной миссией. Она направлялась из Владивостока в Москву, для того чтобы заключить с правительством Ленина долгосрочный договор на аренду Транссибирской железнодорожной магистрали. Возглавляли эту миссию вице-консул Томас и полковник Эмерсон.

Они сами вызвались помочь делегации Центросибири, так как очень беспокоились за сохранность железнодорожного полотна и прилегающей к нему инфраструктуры. Дело в том, что предполагаемый договор аренды с Советским правительством предусматривал содержание и ремонт Транссиба за счёт американской стороны. Полковник Эмерсон посредством телеграфа связался с Мариинском и, переговорив по прямому проводу с капитаном Гайдой, попросил его повременить с отъездом из города и дождаться прибытия американской миссия, для того чтобы обсудить ряд важных вопросов. Радола Гайда вынужден был согласиться, поскольку США играли очень важную роль в решении дальнейшей судьбы его родины – Чехословакии***. Чтобы не терять времени большевистские парламентёры решили не дожидаться консула из Иркутска и в тот же день, 3 июня, прицепив вагон американской миссии к своему составу, выехали опять в Мариинск.

_______________

*Чехословацкие легионеры, находившиеся с 1915 г. на русской службе, после Октябрьской революции перешли под юрисдикцию Французской республики.

**По другим данным на запад отправился не французский, а американский консул, – Гаррис. Вообще очень много, порой, путаницы в публикуемых историками материалах, так что вот и в данном случае нам с большим трудом удалось восстановить более или менее связную картину событий.

***Несмотря на то, что корпус легионеров находился теперь на службе у Франции, главную политическую роль в процессе обретения чешским и словацким народом государственной независимости начали играть в тот период уже американцы. Так, в частности, руководитель Чехословацкого национального совета Томаш Масарик находился в то время в Америке и был женат на еврейке американского происхождения, родственнице очень богатого и влиятельного американского банкира Чарльза Крейна, а кто в США делает всю политику – большинству образованных людей хорошо известно.

К месту назначения они прибыли довольно поздно, так что лишь в восемь часов вечера на нейтральной территории, в вагоне американской миссии, вновь начались трудные переговоры. Убеждать Гайду пришлось довольно долго, в течение нескольких часов, и когда стало уже совсем сложно, полковник Эмерсон, по воспоминаниям самого Гайды, начал предупреждать чешского военачальника, что именно он будет нести персональную ответственность, как военный руководитель восстания, в случае, если Транссибирская магистраль сильно пострадает в результате боевых действий, особенно, если будет разрушен хотя бы один мост или тоннель. Такого нажима командор легионеров, видимо, уже не выдержал, и в результате стороны всё-таки достигли некоторого взаимопонимания и нашли, наконец, компромиссное решение. Делегаты Центросибири согласились временно отказаться от идеи полного разоружения чехословаков, а те, в свою очередь, твёрдо пообещали прекратить боевые действия, но только на время и лишь на территории от Мариинска до Иркутска включительно. Однако в завершении переговоров Радола Гайда по какой-то причине отказался самолично подписывать мирный договор, перепоручив это своему заместителю, капитану Кадлецу. С последним демаршем своенравного командора уже, видимо, больше ни у кого не было сил спорить, поэтому все согласились на это его условие, и в час ночи 4 июня договор о перемирии был, наконец, подписан.

Вот его текст:

«Договор. Нейтральная зона Восточно-Мариинского фронта Томской губернии. В интересах скорейшей ликвидации мирным путём конфликта, возникшего между Советами рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Сибири с одной стороны и частями чехословаков с другой стороны 4 июня 1918 года в один час ночи московского времени мы, нижеподписавшиеся представители Российской Федеративной республики Фёдор Лыткин, Григорий Вейнбаум, Алексей Беленец. Уполномоченный капитаном Гайдой – членом военной коллегии чехословацкой армии, гражданин капитан Кадлец при посредстве американской миссии во главе с гражданином полковником Эмерсоном приняли ряд следующих взаимообязательных условий: 1) до заключения общего мира на протяжении всей Сибири на фронте между Мариинском и Иркутском устанавливается перемирие на шесть суток, срок которого истекает 10 июня в один час ночи; 2) для заключения общего мира выезжает на Запад от Мариинска мирная делегация в составе представителей Российской Советской Федеративной республики и американской миссии во главе с гражданином полковником Эмерсоном; 3) настоящий договор вступает в силу с момента подписания его обеими договаривающимися сторонами и посредниками; 4) текст настоящего договора вручается представителям договаривающихся сторон, и посредниками подписан. Представители Российской Советской Федеративной республики: народный комиссар советского управления Фёдор Лыткин, председатель Енисейского губернского исполкома Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Григорий Вейнбаум, председатель Томского губернского исполкома Алексей Беленец, по уполномочию капитана Гайды, член военного комитета чехословацкой армии, капитан седьмого Татранского стрелкового полка гражданин Кадлец, миссия Северо-Американских соединённых штатов, русско-американского инженерного железнодорожного корпуса полковник Эмерсон, американский вице-консул Эдуард Томас, военный атташе при посольстве Северо-Американских соединённых штатов в России Слотер». («Забайкальский рабочий», приложение к №88 за 1918 г.)

Что же касается полного урегулирования проблемы, связанной с вооруженным выступлением чехословацких легионеров, то её можно было решить, как это, видимо, полагал Эмерсон вместе с членами большевистской делегации, только в Омске, где находился командующий корпуса, а также его штаб. Таким образом лишь поездка в Омск могла окончательно расставить все точки над «i». Такое путешествие конечно же являлось далеко небезопасным, и в первую очередь для Лыткина и его товарищей, однако поиски мира стоили того, чтобы рискнуть, поэтому делегация Центросибири решила всё-таки поехать. На всякий случай Эмерсон выпросил у капитана Кадлеца дополнительную охрану, для неё выделили отдельный вагон, прицепили его к составу миротворцев, и те, не теряя времени, в тот же день выехали в западном направлении.

По некоторым сведениям, перед отъездом из Мариинска, Фёдор Лыткин отправил в Иркутск телеграмму, в которой впервые уведомил советское руководство Сибири о том, что мятеж чехословаков поддержан «контрреволюционными» силами внутри захваченных ими городов, что во главе этого восстания стоит Временное Сибирское правительство, избранное Областной думой. «Меньшевики и правые эсеры выступают под бело-зёлеными знаменами», – резюмировал в телеграмме свои выводы молодой нарком, а про себя, видимо, подумал в тот момент, что, если это действительно так, то тогда переговоры придётся вести теперь ещё и с представителями ВСП, что намного усложнит дело. И, в общем-то, оказался совершенно прав, как в воду глядел, что называется.

В десять часов вечера 4 июня состав с американскими дипломатами и большевистскими парламентёрами под охраной чехословацких легионеров проследовал на всех парах через узловую станцию Тайга (ГАТО. Ф.1362, оп.1, д.287, л.77). На следующий день он уже был в Новониколаевске, но здесь спешащим в Омск миротворцам пришлось немного подзадержаться. В Новониколаевске их нагнал французский консул, а через некоторое время сюда из Томска прибыли и члены Западно-Сибирского комиссариата. Сначала в дело вступил консул Буржуа, он имел длительную беседу с полковником Эмерсоном, в ходе которой убедил американца не лезть, что называется, не в свои дела, после чего отношение полковника к советской делегации резко изменилось, и он полностью отказался от своей посреднической миссии в переговорах.

Посланцы Центросибири также получили в Новониколаевске кое-какую важную информацию, анализируя которую, они пришли к неутешительному для себя выводу о том, что конфликт с чехословаками не досадное недоразумение, а широкомасштабный военно-политический заговор с участием иностранных держав. Такие сведения конечно же нельзя было отправлять в Иркутск открытым текстом, поэтому члены большевистской делегации, посовещавшись, решили, что кому-то из них нужно срочно выехать домой и подробно известить обо всём центральное краевое руководство. Выбор пал на Фёдора Лыткина, и он, воспользовавшись приглашением французского консула, отбыл в его вагоне в Иркутск. Остальные члены делегации оставались ещё некоторое время в Новониколаевске, возможно вели здесь какие-то переговоры с представителями Временного правительства автономной Сибири, потом они толи съездили Омск, то ли нет – точно неизвестно. В конечном итоге им дали понять, что обсуждать тему о добровольном разоружении Чехословацкого корпуса сейчас никто не будет, – ни до того уже. Тогда посланцы Центросибири решили, что лучше будет, если они завершат, наконец, свою миссию и поскорее покинут враждебную для них территорию. Единственное, что им напоследок удалось сделать, так это продлить перемирие ещё на шесть дней, до часу ночи 16 июня, но опять-таки лишь на участке железной дороги от Мариинска до Иркутска.

Теперь необходимо было воспользоваться образовавшейся паузой для того, чтобы как можно лучше подготовиться к предстоящим вскоре боям; в том, что большой драки не избежать, вряд ли уже кто сомневался тогда. Оставалась ещё какая-то надежда на прибытие в Сибирь армии Троцкого, но внутреннее чутьё подсказывало сибирским большевикам, что рассчитывать придётся, прежде всего, на свои собственные силы. Исходя из этого, Центросибирь сразу же начала усиливать подконтрольные ей воинские части, так, в частности, по личному распоряжению Николая Яковлева была приостановлена намечавшаяся демобилизация красногвардейских отрядов, прибывших в Иркутск из Забайкалья после разгрома там частей атамана Семёнова.

Красноярцы, находившиеся, практически, в самом эпицентре вооруженного восстания, тоже срочно начали формировать дополнительные воинские части под общим командованием бывшего прапорщика тридцатитрёхлетнего Тихона Павловича Марковского (большевика, члена Красноярского губисполкома). Сразу после назначения он объявил военное положение на территории всей Енисейской губернии, предупреждая население о наказании расстрелом за порчу телеграфов, телефонов, железнодорожного полотна, а также другого государственного имущества. Такие жесткие меры были приняты не случайно, ведь красноярцам, как и омичам, пришлось создавать целых две линии обороны, в районе Мариинска (на западе) и в районе станции Клюквенная (на востоке). Над Мариинским фронтом принял командование прибывший сюда во главе 300 красноармейцев из Красноярска Михаил Ильич Соловьёв, бывшим унтер-офицером царской армии, член губисполкома, левый эсер по своим политическим взглядам. На Клюквенский фронт в качестве командующего вместе с добровольческим коммунистическим отрядом отбыл тридцатишестилетний большевик Яков Дубровинский, председатель Красноярского городского совдепа.

Не терял времени даром в период с 6 по 16 июня и военный руководитель чехословацкого мятежа на территории Средней и Восточной Сибири капитан Гайда. Воспользовавшись передышкой на восточном направлении, он перебросил все свои основные силы, в том числе и артиллерию, для наступления на Омск и Барнаул. 9-го числа в районе станции Татарской его части под командованием штабс-капитана Чеховского встретились с передовым отрядом легионеров челябинской группировки, а 15 июня чехословаки заняли уже и Барнаул. В Канске и Нижнеудинске мятежники хотя и не вели военных действий, но также усиленно готовились к предстоящим боевым операциям. Подполковник Ушаков разрабатывал план по захвату станции Клюквенная, а нижнеудинцы накапливали силы для отражения наступления красных частей из столицы советской Сибири города Иркутска.

Несмотря на перемирие, небольшое вооруженное столкновение всё-таки произошло на западе от Мариинска, в районе железнодорожного разъезда Антибес (теперь Антибесский). Здесь располагались, как мы уже знаем, красногвардейские отряды шахтёров из Анжерки и Судженки, до сведения которых по какой-то непонятной причине не довели информацию о том, что перемирие с чехословаками продлено и будет действовать до 16 июня. Поэтому они уже десятого числа начали производить тактические манёвры, ожидая атаки легионеров, как со стороны Мариинска, так и со стороны станции Тайга. Наблюдая всё нарастающую активность в расположении красных, поручик Яйский и подпоручик Сухинин, командовавшие, по всей видимости, отрядом сибирских частей в том районе, направили 10 июня в Томск телеграмму с просьбой выслать им подкрепление. «Большевики чувствуют себя хорошо, кажется перемирие до 16-го не признают, а поэтому прошу экстренным поездом выслать в Мариинск 300 человек пехоты, 60 кавалерии и 2 орудия, 16000 патронов» (ГАТО. Ф.1362, оп.1, д.287, л.60).

А тактические передвижения красных заключались в следующем, они для начала решили обезопасить себя хотя бы с одной, западной, стороны, для чего отвели все свои эшелоны поближе к Мариинску, за мост через реку Антибес, предварительно разобрав часть железнодорожного пути. Затем они предприняли скрытный маневр, рассчитанный на то, чтобы подойти к Мариинску с юга и ударить там, где их никто не ждал. Однако этот ход довольно легко просчитал капитан Кадлец, он, пользуясь тем, что железнодорожные составы анжерцев и судженцев остались без прикрытия и находились под охраной лишь паровоза с угляркой, оборудованной под бронепоезд, нанёс по ним стремительный удар, чем произвёл большой переполох в стане красных. Под прикрытием своего бронепоезда эшелоны красногвардейцев начали пятиться назад, но наскочили на свой же санитарный поезд, потеряв, в конечном итоге, всякую маневренность. Подоспевшие шахтёры не смогли спасти положения, и вскоре сами оказались в окружении, многие из них погибли, и лишь небольшая часть красногвардейцев мелкими группами по 5—10 человек, отступив через близлежащие болота, смогла выбраться из-под огня и спастись. В результате западная от Мариинска группировка красных войск была полностью разгромлена, и Гайда ко дню окончания перемирия смог беспрепятственно перебросить в Мариинск дополнительные силы легионеров.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЛЕГАЛИЗАЦИЯ ЗАПАДНО-СИБИРСКОГО

КОМИССАРИАТА

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

А. С. Пушкин

1. Формирование отделов Западно-Сибирского комиссариата

Итак, как мы уже знаем, первые воззвания от имени Временного правительства автономной Сибири стали появляться уже 28 и 29 мая в Новониколаевске, т.е. через два-три дня после победы вооруженного восстания в этом городе, и выходили они за подписью «уполномоченных Временного Сибирского правительства, избранного Сибирской областной думой». Таковыми уполномоченными являлись четыре члены Западно-Сибирского комиссариата, именно к ним и перешла вся власть на освобождённых территориях, на тот период пока в Сибирь из Харбина не вернутся министры ВПАС. Имена тех министров тогда ещё никому толком не были известны. Даже сами уполномоченные находились в полном неведении, так как никто из них не присутствовал в конце января 1918 г. на тайном заседании депутатов Сибирской областной думы, на котором избирались министры первого Сибирского правительства. Их фамилии держались долгое время в тайне, поскольку пятеро членов правительственного кабинета находились в тот момент непосредственно на территории Сибири и вполне могли подвергнуться репрессиям со стороны большевиков. И так получилось, что министры Временного правительства автономной Сибири, или просто Временного Сибирского правительства, ещё и в начале июня пребывали в статусе инкогнито. Да и сами их уполномоченные, или по другому – комиссары, в течение первых нескольких дней после 25 мая не разглашали своих имён, так как трое из них находились тогда в ещё занятом большевиками Томске. По этой причине первые воззвания к населению выходили за подписью лишь одного оказавшегося в освобождённом Новониколаевске уполномоченного – Михаила Линдберга, а также руковдителей новониколаевского подполья Анатолия Сазонова и Евгения Пославского. И лишь 31 мая, когда столица областнической Сибири город Томск оказался освобождён от власти большевиков, все воззвания, а также нормативные постановления стали выходить за подписью всех четырёх членов Западно-Сибирского комиссариата: Павла Михайлова, Михаила Линдберга, Бориса Маркова и Василия Сидорова.

Все они являлись членами эсеровской партии, причём принадлежали к её центристскому крылу, лидером которого являлся эсер-интернационалист Виктор Чернов, выступавший, как и большевики, за ликвидацию частной собственности на средства производства, то есть за передачу земли, а также фабрик и заводов в руки тех, кто на них работает, но не отвергавший рыночных форм хозяйствования, здоровой экономической конкуренции и прочих достижений либеральной экономики. Некоторые из их политических противников утверждали, что черновцы мало чем отличались от большевиков, и в определённой степени они были правы. Действительно – отличий было не так уж и много, но всё-таки имелись; центристы (а точнее сказать – левые центристы) * в эсеровской партии отвергали государственный социализм (ленинско-сталинского типа) и диктатуру пролетариата, несовместимую, с их точки зрения, с нормами демократии или народоправства (если по-русски).

_______________

*Левых центристов черновцев нужно отличать от крайне левых, образовавших в декабре 1917 г. партию левых эсеров и до июля 1918 г. тесно сотрудничавших с большевиками.

Мало того, что члены ЗСК являлись эсерами, они ко всему прочему всю свою сознательную жизнь занимались, в основном, профессиональной революционной деятельностью и, соответственно, никакого практического опыта по административному управлению конечно же не имели. Для этого нужны были специально подготовленные люди, имевшие достаточные знания, а ещё лучше – практические навыки по заведыванию сложным и разветвлённым хозяйством региона, пришедшим в полный упадок после мало удачных социально-экономических опытов левых радикалов. Поэтому уже 30 мая на состоявшемся в Новониколаевске «совете при уполномоченных Временного Сибирского правительства», а проще говоря, совещании под председательством члена ЗСК Михаила Линдберга было принято решение учредить при Комиссариате так называемые «отделы по отраслям деятельности». Присутствовавшим на совете Нилу Фомину и Ивану Михайлову тут же поручили возглавить два наиболее важных отдела, военный и финансовый соответственно.

Двадцативосьмилетний Нил Валерьянович Фомин являлся видным в Сибири эсеровским функционером центристского толка, членом Всероссийского Учредительного собрания от Енисейской губернии, активным участником антибольшевистского подполья.

В свою очередь двадцатисемилетний Иван Адрианович Михайлов, хотя и считался тоже эсером, но, по некоторым сведениям, официально никогда не состоял членом этой партии, а слыл, по большей части, за так называемого сочувствующего левым идеям, да и то лишь с тех пор, как в России победила Февральская революция. Однако вместе с тем он был сыном очень известного народника Адриана Михайлова, непримиримого борца с самодержавием, угодившего за свою революционную деятельность сначала на сибирскую каторгу, а потом и в ссылку. В период принудительного поселения его отца и матери в Забайкалье и родился Иван Михайлов. Здесь же он до 16 лет обучался в Читинской гимназии, после чего вместе с родителями переехал на жительство в Центральную Россию. Там он, казалось, навсегда забыл про свою малую родину, но после Октябрьской революции, оставшись без работы, Иван Адрианович вдруг вспомнил о своих корнях и, заинтересовавшись деятельностью Петроградского союза сибиряков-областников, сначала стал его членом, а потом занял должность заместителя председателя этого союза. Ну а когда в начале 1918 г. в столице большевистской России наступил голод, Михайлов и вообще решил перебраться на время в более сытную Сибирь, поселился в Новониколаевске и поступил на службу в одно из самых крупных кооперативных объединений края под названием «Закупсбыт», через которое, в свою очередь, и приобщился, собственно, к антибольшевистскому подпольному движению.

Почему именно Ивану Михайлову предложили возглавить финансовый отдел при Западно-Сибирском комиссариате тоже вполне понятно, он в революционном 1917 г. служил в министерстве финансов Российского Временного правительства.

Теперь вернёмся к военному отделу, его задачи были определены следующим образом: «создание правильно организованной военной силы, достаточной для утверждения народовластия и охраны жизни и достояний граждан от всех покушений врагов демократического строя как извне, так и изнутри». Это первое. Второе, что нужно отметить, – при создании данного отдела новониколаевские эсеры руководствовались принципом разделения властей, и поэтому во главе военного ведомства они поставили не командующего Западно-Сибирским военным округом А. Н. Гришина-Алмазова (в первые же дни победившего восстания сразу повышенного в звании до полковника), а политического комиссара Н. В. Фомина.

2 июня новониколаевская газета «Народная Сибирь» опубликовала официальное сообщение под заголовком «При Временном Сибирском правительстве», в котором извещалось о том, что «в настоящее время сформированы и приступили к работам» уже шесть отделов: военный, административный, финансовый, снабжения, почт и телеграфов, а также юстиции. На состоявшемся 4 июня, на этот раз в Томске, заседании членов Западно-Сибирского комиссариата было принято решение о создании ещё нескольких отделов: земледелия, предприятий (позже был переименован в отдел торговли и промышленности), труда и путей сообщения. Чуть позже к этому списку добавились отделы продовольствия, народного просвещения, туземных дел и иностранных сношений, а существовавшую в подполье секретную канцелярию уполномоченные Сибирского равительства преобразовали в управление делами Западно-Сибирского комиссариата. Итого 15 отделов планировалось сформировать и укомплектовать кадрами для того, чтобы упорядочить управление освобождёнными от большевиков территориями.

Одним из наиболее значимых стал административный отдел, в функции которого входило: контроль над процессом возрождения на местах органов городского и земского самоуправления, а также – разъяснение населению освобождённых районов основных положений политической и социально-экономической стратегии новых властей. Чуть позже в обязанности административного отдела вменили ещё и агитационные мероприятия по формированию воинских подразделений добровольческой народной армии. Первым известным нам руководителем данного направления в административном отделе стал заместитель председателя Томской губернской земской управы двадцатисемилетний эсер-интернационалист Михаил Рудаков. Головная контора управления по формированию добровольческой армии первоначально располагалась в Новониколаевске, но потом её перевели в Томск («Заря», Томск, №20 от 5 августа 1918 г.), и она разместилась в здании бывшего губернского управления («Сибирская жизнь», №33 от 11 июня 1918 г.).

Руководителем отдела юстиции на том же заседании членов ЗСК 4 июня был назначен В. Б. Скворцов, отделом предприятий – П. П. Гудков, продовольственным – И. А. Козлов. На весьма ответственную и значимую должность управляющего делами Западно-Сибирского комиссариата первоначально планировался бывший томский подпольщик двадцативосьмилетний поручик Борис Михайловский. Однако его кандидатура, в конечном итоге, всё-таки не прошла, поскольку вскоре нашёлся человек с более весомыми претензиями, – Георгий Гинс, причём его отыскали не в Томске и даже не в Новониколаевске, а – в Омске, и оказался он не сибиряком, как Михайловский, а весьма известной, извините за фривольный стиль, столичной штучкой. Кандидатуры остальных управляющих ведомствами комиссары решили «отложить до следующего заседания», которое удалось провести, однако, лишь десять дней спустя и уже не Томске, а в Омске.

И здесь теперь уже нам надо немного порассуждать о том, почему базой для формирования отделов Западно-Сибирского комиссариат стал всё-таки не университетский Томск, как многие ожидали, а военно-губернаторский Омск, а так же – почему члены ЗСК уже после 4 июня покинули Томск и переехали сначала в Новониколаевск, а потом в Омск, чтобы именно там продолжить в полном объёме свою политико-административную деятельность? Почему так произошло, одна из самых трудных и неразрешённых до сих пор загадок в истории Сибири периода Гражданской войны. На сей счёт существует несколько версий, пересказывать которые в полном объёме не имеет смысла, поскольку с ними всегда можно ознакомиться (было бы только желание) в справочной литературе, к тому же все эти версии всего лишь предположения, правоту которых никто ещё не смог научно обосновать. Остановимся лишь на одной из трактовок, на наш взгляд, наиболее близкой к истине.

Когда-то великий князь Святослав, разгромивший и уничтоживший, как известно, иудаистский Хазарский каганат, оказался не в состоянии справиться с кагалом киевской околопрестольной знати и перенёс свою правительственную резиденцию на Балканы, на территорию современной Болгарии, в город Переяславль, а его праправнук Андрей Боголюбский по той же причине перебрался из Киева в провинциальный Владимир, где и основал впоследствии новую русскую государственность. Пётр Великий, несмотря на безжалостные, порой, казни стрельцов и повальную стрижку бород у старой родовитой знати, также, в конце концов, не смог ничего поделать с московскими боярскими кланами, мешавшими процессу модернизации страны, и вынужден был перенести столицу создаваемой им Российской империи в Петербург. Большевики же, напротив, как только захватили власть, сразу же бежали из опутанной паутиной кровнородственных связей олигархически-аристократической петровской Пальмиры и вновь сделали резиденцией центрального правительства к тому времени уже весьма далёкую от сфер высокой политики Москву.

Не так ли и члены Западно-Сибирского комиссариата, понимая, что в городе, где авторитет Григория Потанина абсолютно непререкаем и где в политические процессы активно вмешиваются люди из ближайшего окружения великого сибирского старца, здраво рассудили, что соперничать с членами так называемого Потанинского кружка* в Томске достаточно сложно и что надо попытаться поискать политического счастья в каком-то другом городе. На такого рода факты, в частности, обращает внимание в своей работе «Сиболдума» первый (по времени) советский историк-публицист Сибири Вениамин Вегман, а уж он то, как непосредственный участник тех событий, знал, о чём говорил.

_______________

*Кружок Потанина был образован в конце 1917 – начале 1918 г. для того чтобы вырабатывать официальную позицию сибирских областников по важнейшим вопросам общественно-политической жизни Сибири. В феврале кружок сформулировал собственную политическую платформу, в основу которой был положен лозунг спасения отечества… не только Сибири, заметьте, а общероссийской государственности вцелом. Данная политическая программа была опубликована в печати, а также распространялась среди интересующихся в виде листовок. Кружок Потанина действовал в период большевизма на полулегальной основе, ограничивая до минимума число своих членов. В подготовке и проведении антисоветского мятежа потанинцы приняли лишь косвенное участие, однако находились в курсе всех этих тайных дел.

Решение о том, что они в ближайшее время уедут из Томска, Павел Михайлов, Борис Марков и Василий Сидоров приняли 4 июня. И только после того, как они твёрдо решили покинуть столицу сибирского областничества, члены ЗСК распорядились, наконец (а то не комильфо), провести (в среду 5 июня) первое открытое заседание находившихся на тот момент в Томске депутатов вновь возрождаемой к жизни Сибирской областной думы. Оно прошло под почётным председательством Григория Николаевича Потанина в Доме свободы. Было решено, что до той поры пока не будет достигнут необходимый кворум для начала работы СОД, как минимум два раза в неделю, должны будут проводиться так называемые Частные совещания членов Сибоблдумы, а также заседания её президиума и специальных комиссий по отраслям деятельности*. Эти комиссии, возможно, в чём-то дублировали отделы Западно-Сибирского комиссариата, однако на самом деле между ними имелась одна весьма существенная разница. Так, если функции структур ЗСК сводились, в основном, к администрированию и лишь в отдельных случаях к нормотворчеству, то задачи комиссий СОД, напротив, сводились, в первую очередь, к разработке законодательных актов по тому или иному вопросу. При этом данные законы должны были регламентировать не только хозяйственную, но в отдельных случаях и политическую жизнь региона.

Руководство ЗСК конечно же смущал не сам факт начала работы органа власти, обладавшего, согласно решениям двух общесибирских съездов

1917 г., несравнимо большими полномочиями чем сам Комиссариат, а то обстоятельство, что политики правого толка из окружения Потанина получали теперь реальную возможность оказывать влияние на развитие политической ситуации в регионе. И тут комиссары, что называется, как в воду глядели, инициативу с первых же заседаний Частных совещаний действительно захватили представители ведущей в Сибири областнической организации. Председателем начавшего свою работу депутатского собрания был избран один из лидеров сибирских областников-автономистов шестидесятичетырёхлетний Александр Васильевич Адрианов, ученик и ближайший сподвижник Г. Н. Потанина (сам же Григорий Николаевич присутствовал на заседаниях в роли почётного председателя). Более того, уже на третьем заседании, проходившем 9 июня, на рассмотрение собравшихся депутатов председательствующий вынес предложение об установлении контроля со стороны частного совещания членов СОД над Западно-Сибирским комиссариатом и о передаче власти на освобождённых территориях в руки людей, хорошо известных в Сибири, в том числе, и прежними своими заслугами на поприще областническо-автономистского движения. Левые депутаты, правда, сумели заблокировать этот демарш со стороны правых областников**, но и только.

________________

*Судебно-административной, народного здравия, по делам местного самоуправления, народного образования, по национальным делам, по делам общественной безопасности, военной, социальных мероприятий, финансово-экономической, ну и, наконец, комиссии по выборам в Сибирское Учредительное собрание.

**Дословно резолюция участников Частного совещания по данному вопросу в протоколе была записана следующим образом: «Государственно-правовое положение Частного Совещания не дает возможности установить такой контроль. Работа Частных Совещаний должна сводиться к подготовке материалов для Сибирской Областной Думы и к изготовлению срочных проектов для Западно-Сибирского Комиссариата по его просьбе и по собственному почину» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, лл.4 и 4об.).

Члены же томского кружка автономистов, в свою очередь, настолько уверовали в свои силы, что даже попытались переманить на свою сторону командующего Западно-Сибирским военным округом полковника А.Н.Гри-шина-Алмазова, с этой целью в Новониколаевск ездил А. В. Адрианов*, но его миссия оказалась на тот момент пока малоуспешной. Александр Васильевич не застал в городе Алексея Николаевича, последний к тому времени уже отбыл в Омск, так что переговорить с ним напрямую Адрианову не удалось. И тогда он, как председатель Частного совещания членов СОД, 13 июня отправил письменное послание Гришину-Алмазову, в котором изложил позицию кружка Потанина по основным политическим вопросам, отметив неопределённость и двусмысленность «поведения лиц, взявших в свои руки власть» и «на деле систематически ведущих партийную, эсеровскую пропаганду». В завершении своего письма Александр Васильевич попросил командующего в ответ также выразить свою личную точку зрения по ряду политических проблем. В частности Адрианова интересовал вопрос: «насколько необходимо поддерживать Временное Сибирское правительство с Дербером во главе и областную Сибирскую думу данного состава»?

Алексей Николаевич Гришин-Алмазов, видимо, вполне здраво рассудив, что время для бонапартистского переворота ещё не пришло, заявил в ответном письме от 20 июня о своей полной лояльности и подконтрольности Временному Сибирскому правительству, «как законному правительству Сибири и вполне удовлетворяющему нас своим основным пунктом программы – созывом Сибирского Учредительного собрания». Тогда участники Потанинского кружка срочно начали готовить новый – откорректированный – список министров, надеясь на то, что обновлённый состав Сибирской областной думы, лишённый представительства от Советов**, одобрит и утвердит предложенные ему кандидатуры. По некоторым данным именно тогда впервые было озвучено имя Александра Васильевича Колчака, как одного из кандидатов в сибирские министры из патриотического потанинского списка***. Но это, что называется, – на

_______________

*Он отсутствовал на двух заседаниях частных совещаний членов Сибирской областной думы (13 и 15 июня), его на посту председателя в это время замещал профессор Томского технологического института Борис Вейнберг, избранный в Думу по вузовскому списку и также весьма близкий к кружку Потанина.

**Их места предполагалось передать тоже левым, но всё-таки более умеренным депутатам от сибирских профсоюзов, плюс к этому Дума должна была пополниться представителями от так называемых цензовых элементов, проще говоря, – от крупной буржуазии.

***Этот список, озвученный членом Потанинского кружка А. В. Юрьевым (в субботу 15 июня на лекции в университетской библиотеке), распечатали многие сибирские кадетские газеты, например, семипалатинская «Свободная речь» (№171 за 30 июня 1918 г.), но впервые он появился в «Сибирской жизни» (№38 за 18 июня 1918 г.). Во главе его – три виднейших представителя второго поколения сибирских областников – П. В. Вологодский (ученик Н. М. Ядринцева, беспартийный политик умеренно правого толка), Вл. М. Крутовский (народный социалист) и

Е. Е. Колосов (правый эсер); далее – достаточно известные в определённых кругах сибиряки – томский публицист и финансист Мукосеев, а также представитель владивостокских деловых кругов М. Н. Вознесенский; потом – общественные деятели из числа так называемых пришлых сибиряков – инженер-железнодорожник Л. А. Устругов (человек правой политической ориентации) и бывший командующий Восточно-Сибирским военным округом А. А. Краковецкий (ещё один правый эсер); ну и, наконец, – представители столичного политического бомонда – бывший петроградский прокурор Старк и бывший командующий Черноморским флотом вице-адмирал А. В. Колчак.

перспективу. В качестве же ближайших подвижек на пути создания коалиционной власти, по настоянию томских областников, в состав руководства томского губернского комиссариата был введён пятидесятитрёхлетний Александр Грацианов*, врач по профессии, видный общественный деятель Томска, в прошлом – дважды гласный (депутат) городской Думы. В революционном 1917 г. он вдруг стал симпатизировать меньшевикам-оборонцам**, однако, для людей сведущих он всегда являлся человеком определённо правых взглядов, хотя, возможно, что и революционных. Во всяком случае, Грацианов имел очень давние и достаточно прочные связи с движением сибирских областников.

Таким образом, нужно констатировать, что пути-дорожки Западно-Сибирского комиссариата и Потанинского кружка очень скоро разошлись, и, возможно, всё-таки именно поэтому и потянулись комиссары один за другим из Томска. 5 июня, по сведениям В. В. Журавлёва («Рождение Временного Сибирского правительства»), из Томска уехал Борис Марков, 8-го – Василий Сидоров, а 10-го числа – Павел Михайлов. Так что к 10 июня все четверо членов Комиссариата (включая Михаила Линдберга) собрались, наконец, в

Новониколаевске. По замечанию В. Вегмана, обосновавшись в этом городе и заручившись поддержкой высшего командования вооруженными силами, уполномоченные Сибирского правительства пытались ещё некоторое время, отсюда – «издалёка», диктовать свою волю непокорным томским областникам, но безуспешно. Вот именно тогда, видимо, и родилась в чьей-то голове идея перебраться в освобождённый уже к тому времени Омск, в город, в котором на тот момент не было, как посчитали комиссары, какой-либо достаточно значимой по своему политическому весу группировки сибирских автономистов***, но одновременно с этим имелся в избыточном количестве широкоразветвлённый штат сидевшего без работы чиновничьего аппарата бывшей столицы Западно-Сибирского генерал-губернаторства, Акмолинской области и так называемого Степного края.

_______________

*В результате томский губернский комиссариат превратился в своего рода триумвират эпохи Юлия Цезаря или маленькую директорию времён Великой французской буржуазной революции в составе трёх человек: эсера-черновца Фаддея Башмачникова, правого эсера Николая Ульянова и совсем уже умеренного «левого» Александра Грацианова.

**Слыть за умеренного социалиста в революционном 1917 г. являлось своего рода модным поветрием, как в наше теперешнее время, например, стало очень модным представляться на поверку патриотом-государственником.

***Там имелась своя группа беспартийных сибиряков-областников, в которую входили, в том числе, и беженцы из столичного Петрограда, однако, тем колоссальным влиянием, какое оказывал кружок Потанина на умы сибиряков, омская группа, конечно, вряд ли могла похвастаться.

2. Переезд в Омск

К 14 июня, в соответствии с вновь утверждённым планом, трое из четырёх правительственных комиссаров переехали в Омск, вместе с ними сюда же перебрались два начальника сформированных ещё в Новониколаевске военного и финансового отделов (Нил Фомин и Иван Михайлов), а также командующий Западно-Сибирским военным округом полковник Гришин-Алмазов со своим штабом. Однако передислокация из Томска в Омск, в известном смысле, никого и ни от чего не спасла, всё получилось как в той старой, как мир, поговорке: «из огня, да в полымя». В Омске члены ЗСК попали под ещё более мощный, чем в Томске, политический пресс, а, если уж и дальше продолжать сравнения, то, по-сути, угодили под своего рода «дорожный каток», не оставивший им, практически, никаких шансов на победу в противостоянии с правыми политическими группировками. Однако, обо всём этом, – не спеша и строго по порядку, для большей ясности.

Восьмого числа состоялся прямой разговор по телеграфу Павла Михайлова (Томск) и Михаила Линдберга (Новониколаевск), последний известил своего коллегу о том, что неотложные дела требуют как можно скорее собраться, наконец, всем уполномоченным правительства в Новониколаевске. Да к тому же, как было конфиденциально сообщено в разговоре, полковник Гришин-Алмазов рвётся в только что освобождённый Омск, но отпускать командующего армией туда одного без присмотра сейчас не желательно, поэтому необходимо обязательно кому-то из комиссаров сопроводить его. Если верить уже упомянутому нами выше источнику, Борис Марков ещё 5 июня отбыл в Новониколаевск; видимо, сразу после телеграфного диалога Михайлова и Линдберга 8-го числа туда же отправился и Василий Сидоров, а вслед за ним уже через два дня Томск покинул и сам Павел Михайлов.

Именно он вызвался сопроводить Гришина-Алмазова в его деловой поездке; очень волевой и жесткий Борис Марков немного приболел в те дни от переутомления, а Линдберг и Сидоров, как представляется, вряд ли имели

достаточно авторитета, чтобы в случае чего повлиять на командующего. Заодно Павел Михайлов, как признанный лидер ЗСК, должен был лично убедиться в том, действительно ли в Омске есть все необходимые условия для переноса туда резиденции Правительственного комиссариата. Уездный Новониколаевск, нынешний Новосибирск, в то время ещё не соответствовал требованиям столицы Сибири и, в первую очередь, потому, что не имел достаточного количества подготовленных управленческих кадров, коими в изобилии, как мы выяснили, обладал на тот момент Омск. Компанию двум высокопоставленным комвояжерам составил ещё один Михайлов – Иван. Некоторые источники добавляют к ним ещё и Нила Фомина.

В Омск делегация прибыла по разным сведениям толи 11-го, толи 12 июня*. Каждый занялся своими делами, полковник Гришин-Алмазов принялся инспектировать только что созданные вооруженные формирования, выясняя, главным образом, то, насколько лояльно командование омских добровольческих частей Временному Сибирскому правительству, потому как у центрального штаба имелись некоторые опасения на сей счёт. Но всё, к счастью, обошлось, так что уже через несколько дней командующий с удовлетворением доложил в Новониколаевск о полном единстве взглядов и мнений с местным военным руководством.

_______________

*До недавнего времени среди сибирских историков преобладало мнение, что это произошло 12-го числа, однако новосибирский профессор В. И. Шишкин в своей достаточно объёмной и строго документированной статье под названием «Командующий сибирской армией А. Н. Гришин-Алмазов», вышедшей в 2009 г., уверяет нас, что знатные новониколаевские гости прибыли в Омск рано утром 11 июня.

Павел Яковлевич и Иван Адрианович Михайловы тоже зря времени не теряли и сразу же наладили контакт с ведущими представителями омской общественности. В первый же день-два по приезду они встретились с членами военно-промышленного комитета, главной и наиболее авторитетной в Омске группировкой политических деятелей, среди которых источники упоминают Никиту Двинаренко, председателя этого самого комитета, а так же известного нам уже Николая Буяновского, председателя местного биржевого комитета и одновременно исполняющего обязанности председателя городской Думы. Ещё одним важным лицом, принимавшим участие в той встрече, был Пётр Васильевич Вологодский, виднейший сибирский областник, ученик самого Н. М. Ядринцева.

Среди других участников того совещания мы также встречаем имена людей, которые несколько дней спустя займут должности управляющих отделами Западно-Сибирского комиссариата, это: Георгий Гинс, Николай Зефиров, Александр Мальцев, Николай Петров и Георгий Степаненко. И, наконец, ещё одним важным персонажем среди тех, кого мы можем увидеть в списках присутствовавших на том саммите людей, был Тарас Бутов, личность весьма примечательная, и в первую очередь, тем, что в январе 1918 г. он исполнял обязанности секретаря Сибирской областной думы и, в частности, вёл запись протоколов тайных совещаний членов СОД, на которых и было избрано Временное Сибирской правительство. Тех протоколов, насколько можно судить по ряду фактов, у него на руках не было*, однако он вполне мог и на память воспроизвести некоторые фамилии, а также удостоверить, что среди участников омской встречи в верхах, на которой он 14 июня присутствовал, находятся два полноправных министра – Пётр Васильевич Вологодский (министр иностранных дел) и Иван Адрианович Михайлов (министр финансов).

_______________

*Протоколы или их копии хранились, по всей видимости, где-то в Томске, поскольку именно сюда из Новониколаевска делал 14 июня запрос уполномоченный Сидоров, прося губернского комиссара Ульянова сообщить телеграфом в Омск Маркову и Линдбергу список членов Временного Сибирского правительства (ГАТО. Ф.1362, оп.1, д.213, л.174).

Со всеми теми людьми, присутствовавшими на совещании, были проведены необходимые консультации, в результате которых Павел Михайлов вполне убедился в том, что Омск действительно располагает необходимым контингентом чиновников, не только способных, но и вполне согласных повести дело по административному управлению различными областями хозяйственной деятельности. Более того, эти люди уже хоть завтра могли приступить к своим обязанностям единой и, практически, уже сформированной командой. Дело в том, что ещё в марте 1918 г. во время визита в Омск полномочного представителя Добровольческой армии Юга России генерала Флуга, по его настоятельной рекомендации, заранее были сформированы управленческие структуры, способные уже с первых дней победы вооруженного восстания начать практическую деятельность. Такое положение вещей, видимо, весьма подкупило Павла Михайлова, и он принял-таки окончательное решение перенести штаб-квартиру Западно-Сибирского комиссариата в Омск.

Однако, прежде чем окончательно, что называется, ударить по рукам и согласиться пригласить в качестве руководителей ведущими отделами ЗСК членов Омского военно-промышленного комитета, уполномоченный Правительства выдвинул одно неприемлемое условие, которое должно было определить дальнейшие взаимоотношения правительственных комиссаров и управленцев, – последние ни в коем случае не должны были вмешиваться в общее руководство освобождёнными территориями и пытаться влиять на решение каких-либо политических вопросов. Богу – богово, как говорится, а кесарю – кесарево. Такое условие неизвестно как долго обсуждалось, но его всё-таки приняли. На этом, собственно, видимо, прения и закончились, после чего стороны перешли к обсуждению возможных кандидатур, а также прочих немаловажных в таких случаях деталей.

Вскоре в Омск прибыли Михаил Линдберг и Борис Марков (Василий Сидоров где-то, примерно, до 18-го числа текущего месяца оставался ещё в Новониколаевске). И вот 14 июня состоялось, наконец, первое уже вполне официальное заседание членов Западно-Сибирского комиссариата в присутствии (о чём свидетельствует журнал заседаний) двух министров Временного Сибирского правительства П. В. Вологодского и И. А. Михайлова. Среди вопросов, обсуждавшихся по ходу работы, главной темой конечно же стало назначение управляющих отделами комиссариата. В тот день утверждено было пять таких высокопоставленных столоначальников. Отдел продовольствия возглавил Н. С. Зефиров, земледелия и колонизации – Н. И. Петров, юстиции – А. П. Морозов, двое первых были представителями Омского военно-промышленного комитета, а третий – членом кадетской партии с двенадцатилетним стажем, последний год работавший председателем окружного (губернского) суда в Барнауле, а до этого несколько лет прослуживший в Омске в должности следователя. Ещё один очень важный отдел – административный, призванный осуществлять контроль за передачей власти на местах в руки местного самоуправления, возглавил томский эсер В. С. Сизиков.

Ну и, наконец, ещё один отдел – военный – получил под своё начало полковник А. Н. Гришин-Алмазов. В протоколах первого заседания членов ЗСК в Омске обсуждение этого вопроса стоит в числе самых первых в повестке дня*. Стенографического отчёта, к сожалению, видимо, тогда не велось, и нам теперь доподлинно неизвестно как там всё происходило, однако у исторической науки имеется на руках одно, если так можно выразится, косвенное свидетельство, его нам оставил в своих мемуарах Георгий Гинс, участвовавший в тот день (согласно документам) в работе совещания. По его словам во время обсуждения кандидатуры на должность военного управляющего произошла дискуссия, связанная с тем, что на эту должность реально претендовало сразу два человека – назначенный ещё в Новониколаевске Линдбергом Нил Фомин и командующий Западно-Сибирской армией Гришин-Алмазов. Первый, несмотря на свою молодость, являлся очень важной персоной, видным деятелем эсеровской партии, членом Всероссийского Учредительного собрания от Енисейской губернии, однако вместе с тем он представлял собой сугубо гражданского человека. Второй же был, напротив, профессиональным военным, хорошо знавшим как строевую службу, так и штабную работу. С точки зрения здравого смысла, конечно, Алексей Николаевич больше, нежели Нил Валерьянович, подходил на роль военного «министра», однако, с политической точки зрения, а армия – это всегда политика, для правительственных уполномоченных предпочтительнее для этой должности всё-таки была кандидатура своего брата эсера – Нила Фомина.

_______________

*Если интересно см.: Шишкин В. И. Журналы заседаний Западно-Сибирского комиссариата временного сибирского правительства (июнь 1918 г.) / Известия омского государственного историко-краеведческого музея №11. Омск. 2005. С. 291—303 или в Интернете – http://museum.omskelecom.ru/OGIK/Izvestiya_11

/schischkin.htm

На окончательный выбор, как нам представляется, повлияли в данном случае два дополнительных фактора, склонивших чашу весов в пользу полковника Гришина-Алмазова. Во-первых, опять же со слов Гинса, командующий армией предъявил членам Комиссариата какой-то ультиматум, суть его автор мемуаров нам не сообщает, но можно предположить, что это было предупреждение уйти с поста главкома в случае, если его кандидатуру не утвердят в должности начальника военного отдела. Вторым аргументом в споре двух претендентов стал голос, поданный за Гришина-Алмазова со стороны Ивана Михайлова, а это было мнение не кого-нибудь, а теперь уже официаотного министра Временного Сибирского правительства.

В связи с последним обстоятельством, кстати, исследователи отмечают опять-таки два очень важных момента: на заседании 14 июня впервые, пожалуй, так открыто против линии партии пошёл И. А. Михайлов, сочувствующий, как считалось ранее, идеям социалистов-революционеров. Спустя несколько месяцев, осенью того же года, эсеры заклеймят его уже как предателя и нарекут Ванькой-Каином. Но это потом, а в июне такого неожиданного выпада «министра-социалиста» почти никто не заметил, как не придали значение, в общем-то, и второму, во-многом связанному с первым, и не менее переломному «происшествию», о котором мы, собственно, и говорили только что. Отставка Нила Фомина и назначение на должность руководителя военного отдела Гришина-Алмазова, по мнению ряда комментаторов, явилась первым серьёзным поражением левых политиков в их пока скрытом («подковёрном») противостоянии с правыми.

Полковник Гришин-Алмазов после 14 июня сосредоточил в своих руках очень большую власть, открывавшую ему прямую дорогу к личной диктатуре (но в интересах буржуазно-кадетской олигархии, конечно). К такому выводу пришли и потом не на шутку встревожились данным обстоятельством многие люди, причём даже те, которым такое назначение, казалось бы, было на руку, например, будущий новый председатель Временного Сибирского правительства П. В. Вологодский (свой среди чужих). Он, спустя некоторое время, стал прямо поговаривать о том, что человек, метящий в сибирские Бонапарты, что-то уж слишком рано стартует. Все, кто слышал такие заявления, конечно же отлично понимали о ком идёт речь.

Почему члены Западно-Сибирского комиссариата с такой лёгкостью согласились дать в руки беспартийному полковнику столько важных полномочий понять опять-таки трудно («хоть убей, следа не видно»), но всё-таки, наверное, можно. Во-первых, комиссары, вероятно, полагали, что в роли начинающего корсиканца Гришин-Алмазов пробудет совсем не долго, собственно, до той только поры, пока из харбинской эмиграции не вернётся в Сибирь законно избранный военный министр вполне правоверный эсер Аркадий Краковецкий, то есть – буквально месяц, ну от силы полтора. А до той поры пускай-де доблестный полковник, получив полное единоначалие над войсками, пробивает и расчищает своими дивизиями дорогу на восток, и чем скорее он это сделает, тем лучше, – тем быстрее смогут вернуться из Харбина в Омск все министры-социалисты Временного Сибирского правительства. И уж тогда…

Ну и потом, во всём этом деле, с нашей точки зрения, сыграл ещё немаловажную роль и некоторый личностный, вполне, можно сказать, субъективный фактор. Дело в том (ищите женщину), что в это время в Томске очень серьёзно заболела жена Павла Михайлова и ему, возможно, в тот момент стало не до разборок с военными, которые к тому же могли затянуться неизвестно как долго. Так что для пользы общего дела и для благополучия собственной семьи, лидер ЗСК, решил не обострять ситуацию, подписал постановление о назначении Гришина-Алмазова и на том же заседании 14 июня выпросил у своих коллег краткосрочный недельный отпуск для поездки в Томск к больной жене.

Пост управляющего отделом труда (социального отдела, призванного следить за соблюдением рабочего законодательства, за своевременной выплатой зарплат, пособий и пр.) было предложено занять известному барнаульскому общественному деятелю, меньшевику-оборонцу, близкому к областникам сорокалетнему Л. И. Шумиловскому. Он согласился, получив по телеграфу столь интересное для себя предложение, и сразу же выехал в Омск. Бывшего директора, одного из строителей и создателей Томского технологического института Е. Л. Зубашева попросили возглавить отдел торговли и промышленности, но он отказался. Замену ему некоторое время спустя нашли, в Томске, им оказался профессор того же ТТИ, заведующий кафедрой геологии, ученик знаменитого В. А. Обручева*, сын одного из известнейших золотопромышленников Сибири, П. П. Гудков. Никита Буя-новский, председатель Омского биржевого комитета, после некоторых раздумий отверг весьма лестное для себя предложение, – занять пост управляющего отделом финансов. На эту должность чуть позже назначили ещё одного ставленника военно-промышленного комитета А. П. Мальцева. На заседании 14 июня также было решено предложить пост управляющего отделом туземных (национальных) дел казахскому политическому деятелю, одному из руководителей национальной (буржуазно-демократической)

_______________

*У Владимира Афанасьевича Обручева, выдающегося российского учёного и писателя, автора известной «Земли Санникова», было два самых любимых ученика в Томске: Павел Гудков и Михаил Усов (обоих он, что удивительно, пережил). Первому, как наиболее опытному с его точки зрения, Обручев и доверил свою кафедру, когда в 1912 г. его, за сочувствие к революционно настроенному студенчеству и за «вредное влияние на умы молодёжи», уволили с должности. После окончания Гражданской войны Гудков эмигрировал в США и на долгие годы поселился там (до самой своей смерти, собственно, случившейся в 1955 г.), Обручев и Усов же остались в большевистской России, получив заслуженную славу и почёт от советского руководства за свою научно-практическую деятельность. Им обоим стоят памятники у здания бывшего горного отделения ТТИ. Гудков же вторую часть своей сознательной жизни посвятил разведке месторождений американской нефти в Калифорнии, там памятника себе, по всей видимости, не заслужил, да и у нас, соответственно, тоже.

партии Алаш-Орда, человеку, имевшему давние связи и с областническим движением Сибири, и с самим Г. Н. Потаниным – А. А. Ермекову*. Однако это назначение также, как и предыдущие два, по каким-то причинам не состоялось, и в конце июня отдел туземных дел возглавил уроженец Горного Алтая, член Учредительного собрания от инородцев своего региона, внук декабриста, эсер и один из известнейших областников последнего (самого молодого на тот момент) поколения – М. Б. Шатилов. Михаил Бонифатьевич, кстати, являлся так называемым министром без портфеля во Временном Сибирском правительстве, избранным на тайном заседании членов Сибирской областной думы в январе 1918 г. Так что он был уже третий по счёту чиновник, так сказать, высочайшего («нефритового») ранга, объявившийся на просторах Сибири после начала антибольшевистского вооруженного восстания и вскоре появившийся в Омске.

Ну и последним, наконец, управляющим, о котором нужно ещё поговорить по «делу» 14 июня, был Георгий Гинс, автор мемуаров, уже не единожды упомянутых нами и широко известных в среде историков исследователей. Он на первое заседание Комиссариата в Омске пришёл уже в ранге управляющего делами ЗСК, однако его должностные полномочия вновь были подтверждены девятым пунктом повестки дня. Как так получилось, что назначение состоялось заранее, объяснить опять-таки достаточно трудно. Ещё более непонятным представляется следующий факт – почему Гинс единственный из всех назначенцев на посты начальников отделов, никоим образом до этого не связанный с Сибирью и знакомый с востоком России лишь, что называется, по книжкам, вдруг занял такую ответственную и по многим показателям определяющую должность в администрации Комиссариата?**

_______________

*Почему представитель казахского народа попал в сферу интересов сибирских политиков не составит труда понять, если учесть, что современный независимый Казахстан большей своей частью входил в тот период в состав так называемого Степного края, столицей которого считался Омск (по его улицам ещё ходили тогда верблюжьи караваны степняков). Вследствие этого современный Казахстан и в административном и в территориальном плане был подчинён Сибири. Так что с казахским народом у нас сибиряков очень давние и прочные связи. Уместным будет, наверное, также упомянуть и тот факт, что первые отблески зарождающихся идей сибирского областничества появились в голове совсем ещё юного Григория Потанина после доверительных бесед со своим однокашником по Омскому кадетскому корпусу казахским князьком, прапраправнуком Чингиз-хана Чоканом Валихановым (подробнее см. нашу книгу «День освобождения Сибири»).

**Достаточно, например, сказать, что инициатором создания, так называемого, Административного совета, составленного из управляющих отделами, а потом управляющих министерствами, был никто иной, как управляющий делами Гинс. В сентябре 1918 г. Админсовет организует политический заговор (!) против Сибирской областной думы, а также против левых министров Временного Сибирского правительства.

Мы уже говорили, что на пост управляющего делами ЗСК первоначально планировался совсем другой кандидат – Борис Михайловский – и эсер, и подпольщик, и сибиряк, однако вместо него «можердомом» почему-то оказался Георгий Гинс, потомок обрусевшего англичанина и матери молдаванки, рождённый где-то на крайне западных границах Российской империи (на территории современной Польши). Сам счастливчик объяснял своё назначение следующим образом: «из всех, кто тогда находился в Омске, один только я обладал, ещё по службе в Петрограде, знанием законодательной техники и организации центрального управления». Всё это, конечно, явные преувеличения Гинса в свою пользу, коих, кстати, с нашей точки зрения, немало в книге его воспоминаний. Впрочем, по сравнению с Борисом Михайловским, Григорий Гинс, возможно, действительно обладал гораздо большим опытом административной деятельности.

Следующие три назначения на должности управляющих отделами ЗСК были произведены на заседании 19 июня (тогда уже подъехал в Омск Василий Сидоров, но ещё не вернулся из Томска Павел Михайлов). Во главе департамента внешних сношений (иностранных дел) поставили томского приват-доцента международного права совсем молодого ещё (28 лет) * М.П.Головачёва. Управление путей сообщения возглавил инженер-железнодорожник, долгое время проработавший на ответственных должностях в Сибири, а последнее время в Омске – Г. М. Степаненко. В отдел народного образования в качестве заведующего (так в протоколе) назначили, и это по-праву, одного из ведущих профессоров Сибирского (Томского) университета, и до самого последнего момента его ректора,

В. В. Сапожникова.

_______________

*Гинс пишет, что ему было и того меньше – 25 лет, но это неверно.

Таким образом, как и предлагал в начале июня Александр Адрианов, выступивший в печати от имени Потанинского кружка, кандидаты на должности руководителей отделов ЗСК подбирались не только с учётом их политических взглядов, но и по деловым качествам. Это были люди, успевшие хорошо зарекомендовать себя на ниве служения Сибири ещё задолго до Февральской революции, они являлись уже проверенными, как тогда говорили, работниками, а не молодыми выскочками «смутного» времени, коих полно было, как многие считали, во Временном правительстве автономной Сибири, под председательством также мало кому известного политического ссыльного из Одессы Пинкуса Дербера. Всех этих людей с Сибирью связывала, что называется, давняя история, они или родились на территории нашего края, или долгое время проживали здесь, составив по себе известность своими реальными и весьма полезными делами. Единственным человеком, который никоим образом, как мы уже отмечали, не был связан до 1918 г. с Сибирью, являлся столичный молодой профессор Гинс, но он оказался, что называется, тем самым исключением, которое и подтверждает верность только что задекларированного нами наблюдения.

Четверо управляющих из тринадцати хотя и не являлись уроженцами Сибири (Гришин-Алмазов, Зефиров, Сапожников и Степаненко) *, однако их с нашим краем связывала разная по продолжительности (у кого-то больше, у кого-то меньше), но всё-таки определённо плодотворная профессиональная деятельность. Пятеро из пяти так называемых пришлых (Гинс, Сапожников, Степаненко, Гришин-Алмазов и Зефиров) имели столичное высшее (питерское или московское) образование, причём Гинс и Сапожников поучились ещё и за границей.

_______________

*Об управляющем финансовым отделом Мальцеве нам в этом плане ничего, к сожалению, выяснить не удалось, поэтому мы его не будем пока причислять ни к уроженцам Сибири, ни к так называемым пришлым.

Следующие семь руководителей отделов ЗСК (Шумиловский, Гудков, Петров, Головачёв, Морозов, Шатилов и Сизиков) являлись уже стопроцентными сибиряками, то есть и родились и, практически, всю свою сознательную жизнь прожили в родной Сибири, здесь же и служили ей в меру данных им сил и возможностей. Первые пятеро из них имели опять же столичное высшее образование, Шатилов окончил Томский университет и только Сизиков единственный из всех имел за плечами лишь среднюю школу. Про неизвестно где родившегося Мальцева мы знаем, что он также получил высшее экономическое образование, вследствие чего можно с уверенностью констатировать практически стопроцентный образовательный ценз среди управляющих отделами. Для того времени это являлось по-истине выдающимся показателем, для сравнения, – трое из четверых членов ЗСК (Михайлов, Марков и Линдберг) высшего образования на тот момент точно не имели.

Возраст большинства управляющих, в отличие опять же от двадцатилетних комиссаров ВСП, перевалил в основном, уже за тридцать и даже за сорок лет, а Василию Сапожникову, Александру Морозову и Георгию Степаненко было на тот момент, соответственно, уже 56, 54 и 52 года. Другими словами, руководители отделов ЗСК являлись людьми уже достаточно зрелыми и поднабравшимися, что называется, богатого жизненного опыта. Исключение из их числа составляли лишь тридцатилетний Владимир Сизиков и двадцативосьмилетний Мстислав Головачёв. Первый из них являлся чистой воды креатурой эсеровской партии. А во втором случае имел место несомненный фактор знакомства, молодому Головачёву оказал покровительство, по всей видимости, сам Пётр Васильевич Вологодский (министр иностранных дел ВСП), старый друг его отца и дяди, тоже, кстати, когда-то активных участников областнического движения. Таким образом, молодой управляющий был своего рода уже продолжателем династии автономистов Головачёвых, что конечно же тоже послужило далеко немаловажным фактом при назначении его на столь ответственный административный пост.

Теперь, что касается политической стороны вопроса. Здесь, как мы можем с уверенностью констатировать, имелась ещё более существенная разница между руководителями управленческого аппарата и самими комиссарами ЗСК, все четверо которых считались представителями хотя и умеренного, но всё-таки левого политического лагеря. Их прямыми сторонниками из числа управляющих отделами являлись лишь два эсера черновского направления Владимир Сизиков и Михаил Шатилов. К тому же социалистическому лагерю можно было отнести и меньшевика-оборонца Леонида Шумиловского. Обозначивший себя на первом областном Сибирском съезде (в октябре

1917 г.) как беспартийный социалист Павел Гудков таковым являлся, как нам представляется, лишь чисто формально, ибо сын одного из богатейших сибирских золотопромышленников уже по определению не мог быть «правоверным» левым. Сочувствующим идеям партии народных социалистов в некоторых источниках упоминается ещё и Николай Петров, однако официально он чаще всего представлялся как беспартийный областник, и он, как нам кажется, скорее был политиком умеренно правых взглядов, нежели умеренно левых*. Симпатизирующим идеям правоэсеровской партии в этот период вроде бы как считался командующий Западно-Сибирской армией и одновременно управляющий военным отделом Гришин-Алмазов, более того, по некоторым сведениям, его связывали очень доверительные отношения с Павлом Михайловым, лидером черновской группы ЗСК. Однако на поверку со временем выяснилось (например, при выступлении Алексея Николаевича на августовской сессии Сибирской думы), что этому человеку всегда была ближе идея твёрдого государственного порядка, чем какие-то там идеалы левого демократического фронта. Вот и всё. Остальных семерых управляющих отделами вряд ли кто мог заподозрить хоть в каких-то симпатиях к социализму.

_______________

*Проверить каких политических взглядов придерживался тот или иной общественный деятель вообще-то очень легко, достаточно проследить его судьбу после окончания Гражданской войны (см. наш раздел «Досье»); люди умеренно левых взглядов, как правило, смирялись со вторым пришествием советской власти и оставались жить на территории советской Сибири, а их политические противники в большинстве своём, если не попадали сразу же в руки ЧК, то обязательно покидали родину и уезжали в эмиграцию. Что касается Николая Петрова, то он как раз сбежал за границу, где вскоре и умер.

Василий Сапожников, Александр Морозов и Георгий Гинс официально считались членами кадетской партии, малоизвестный нам А. П. Мальцев во всех без исключения источниках значится тоже как политик правого толка. О беспартийном областнике Николае Зефирове известно, что он Октябрьскую революцию не принял категорически, а в январе 1918 г. даже арестовывался за антисоветскую деятельность, да и потом – Зефиров в числе немногих сохранил за собой пост министра продовольствия в правительстве адмирала Колчака, а туда людей с левыми взгляда и на пушечный выстрел не подпускали*. По тому же принципу к политикам правого толка смело можно отнести и полностью беспартийного (и даже не областника) инженера железнодорожника Георгия Степаненко, также вошедшего в ноябре 1918 г. в правительство Верховного правителя. Ну и, наконец, молодой Мстислав Головачёв – протеже ставшего к тому времени уже однозначно политиком умеренно консервативного толка П. В. Вологодского, – хотя и оказался после ноября 1918 г., в отличие от многих других своих коллег, не у дел, и, тем не менее, уже весной следующего 1919 г. был привлечён всё тем же Петром Васильевичем, премьером колчаковского правительства, к весьма ответственной политической миссии, составить проект земско-областнической «конституции» Сибири, подобострастно урезанной под формат диктатуры Верховного правителя.

_______________

*Исключение, опять-таки подтверждающее правило, было сделано лишь для меньшевика-оборонца Леонида Шумиловского, который принял из рук Верховного правителя пост министра труда. Однако не надо забывать, что меньшевики-оборонцы, а иначе – плехановцы, несмотря на их левые взгляды, всегда считались в среде русских патриотов (к числу которых относился конечно же и Колчак) своими, поскольку в период Первой мировой войны, в отличие от других социал-демократов, последователи идей Георгия Валентиновича Плеханова полностью поддержали лозунг: «война с Германией до победного конца».

Итого семь человек, с определённо правыми политическими взглядами, плюс к ним три человека, так скажем, с сомнительно левой ориентацией, против двух только управляющих, твёрдо стоявших на позициях революционеров-социалистов, и одного социал-демократа. Фактический перевес, как мы видим, получился весьма значительным, хотя, если подходить с формальной точки зрения, преимущество правых над левыми было ни таким уж и большим: всего лишь семеро против шести. Что касается рядовых сотрудников, то их, естественно, подбирали уже сами управляющие отделами, и здесь картина складывалась ещё более не в пользу эсеров. Вот, собственно, как бы итог тех назначений, что были произведены в исполнительных структурах Западно-Сибирского комиссариата в период с 12 по 19 июня 1918 г.

И, тем не менее, политическое лидерство самих членов ЗСК никто пока конкретно не оспаривал, да и они сами ни с кем власть делить ещё не собирались. Такова была, как мы помним, изначальная договорённость Павла Михайлова с членами Омского торгово-промышленного комитета о разделе полномочий между правительственными комиссарами и, собственно, нанятыми ими на работу правительственными чиновниками, обязанностью которых являлась реализация предуказанной Комиссариатом линии. И даже, несмотря на то, что Павел Михайлов уехал в Томск и пробыл там, практически, до конца июня, а все распоряжения Комиссариата обсуждались без его участия, политическая линия его товарищей, надо отдать им должное,

была неизменной и вполне определённой. И состояла она, прежде всего в том, чтобы в освобождённых районах восстановить как можно в большем объёме деятельность выбранных ещё до Октябрьской революции и разогнанных большевиками органов местного самоуправления, сформировать дееспособную армию, ну и, наконец, разрешить одну из основных проблем русской революции, – узаконить и ввести в цивилизованные рамки отношения между трудом и капиталом.

3. Главные постановления

В русле последних устремлений комиссары Временного Сибирского правительства, как члены партии эсеров и продолжатели дела народников («чёрного передела», крестьянской революции), конечно же большое внимание уделили крестьянскому вопросу, стремясь обеспечить «волю, свободный труд и землю народу», уже первыми своими распоряжениями они возродили революционные земельные комитеты*. Земельный вопрос в Сибири стоял не столь остро, как в центральных районах России, решение его с одной стороны оказалось проще, а с другой имело свои сложности и свою экстерриториальную специфику. Дело в том, что помещичье землевладение в Сибири, практически, отсутствовало, имелись в незначительном количестве лишь кабинетские (царские) и монастырские земли, но они не оказывали никакого заметного влияния на социально-политическую обстановку в регионе, поскольку земли на первых порах хватало всем. Правда, русским переселенцам, тем, которые осваивали Сибирь по личной инициативе на протяжении XVII—XIX веков и селились в наиболее пригодных для сельского хозяйства районах, приходилось часто вступать в конфликты с местными кочевыми племенами, вынуждая их сначала потесниться, а потом и вообще перейти кое-где от скотоводства к огородничеству и от язычества к православию. Но эти конфликты никогда не носили ярко выраженного завоевательного характера и не сопровождались, допустим, как в США, переселением в резервации местного населения или даже его полным уничтожением**.

_______________

*Земельные комитеты были созданы в апреле 1917 г. по указанию Временного правительства России и призваны были подготовить материалы по земельной реформе для Всероссийского Учредительного собрания. Главным камнем преткновения этой реформы было помещичье землевладение. Значительная и лучшая часть пахотных земель в крестьянской России (крестьян – 90% населения) после отмены крепостного права 1861 г. по-прежнему осталась в собственности помещиков. Крестьянское малоземелье Столыпин пытался решить за счёт переселения в Сибирь, но малоуспешно. Созданные Временным правительством земельные комитеты, под руководством Главного з. к. (находившегося под контролем кадетской партии), играли роль своего рода предохранительного клапана и занимались не столько разработкой наказов по земельному вопросу, сколько уговорами крестьян не захватывать самовольно помещичьей собственности, а терпеливо дожидаться решения Учредительного собрания по данной проблеме. Большевики, пришедшие к власти в ноябре (по новому стилю) 1917 г., сразу же разрубили этот «Гордиев узел», и своим декретом №2 полностью ликвидировали, во-первых, всю частную собственность на землю, а, во-вторых, бывшие царские (так называемые кабинетские), помещичьи и монастырские земли конфисковали и передали в общенародный земельный фонд, для того чтобы впоследствии разделить их между крестьянами. Земельные комитеты после этого были перепрофилированы и стали заниматься вопросами перераспределения конфискованных земель. Однако в феврале 1918 г. эти функции большевики (решением III съезда Советов) передали в ведение земельных отделов при местных Советах крестьянских депутатов, а земельные комитеты распустили.

**У нас, например, в Томске до сих пор на левом берегу Томи, прямо напротив областного центра сохранились довольно крупные поселения потомков тех сибирских татар, что в начале XVII века попросили защиты у Бориса Годунова. Теперь, правда, они уже земледельцы, а их кочевые угодья давно распаханы под сельскохозяйственные, и, тем не менее, они, в отличие, допустим, от индейцев восточного побережья США, не исчезли полностью как этнос, но, в значительной степени, конечно, обрусевшие, а потом осоветченные, сохранили даже некоторые элементы своей национальной и религиозной (мусульманской) культуры.

Данные конфликты к началу ХХ века практически уже сошли на нет, как вдруг им на смену пришли новые инциденты, связанные с переделом земли уже между русскоязычным населением. Дело в том, что, в результате столыпинской реформы, в Сибирь хлынула очень большая масса населения, причём, практически, единовременно. Новые жители Сибири начали селиться, главным образом, рядом с поселениями старожилов и, соответственно, стали претендовать на часть их земель, что сразу же породило очень серьёзный и затяжной конфликт между данными социальными группами. Этот запал трудноразрешимых противоречий сыграл свою роль и в развернувшейся в 1918 г. на просторах Сибири Гражданской войне; старожилы, как правило, поддерживали белых, а вот переселенцы, напротив, – красных, надеясь, что они помогут им потеснить челдонов с лучших пахотных и сенокосных угодий. Члены Западно-Сибирского комиссариата за тот короткий срок, что им было отпущено судьбой как управителям Сибири, не успели, конечно, полностью распутать весь клубок социальных противоречий, которые накопились на тот момент в деревне и оставили их в наследство тем, кто их вскоре сменил у руля власти.

Целый ряд не менее важных вопросов в области экономической, военной, а также административной и политической деятельности правительственные комиссары попытались разрешить в июне 1918 г. Это были мероприятия, в том числе и социального характера, или даже можно сказать по-преимуществу социального характера. И данное обстоятельство невольно сблизило («Быть может, небеса Востока меня с ученьем их пророка невольно

сблизили») эсеров с большевиками и развело с местными кадетами, представителями военно-промышленных комитетов, а также, увы, – и с областниками правого толка. Для большей объективности мы скомпоновали основные мероприятия Западно-Сибирского комиссариата просто по порядку (по датам) и всё равно получилось так, что уже с самого начала своей деятельности уполномоченных Сибирского правительства интересовали в первую очередь социальные проблемы, а потом уже все остальные, ну судите сами.

Ещё 10 июня, находясь в Томске, Павел Михайлов подписал распоряжение о сохранении в губернском центре общегородской больничной кассы, из средств которой оплачивались дни вынужденной нетрудоспособности по болезни (бюллетень по-современному), и взносы в которую осуществляли как рабочие, так и предприниматели.

16 июня в ответ, по всей видимости, на возникшие разногласия между членами Томского губернского комиссариата и местными торгово-промышленными кругами по поводу органов рабочего контроля, правительственный комиссар Василий Сидоров, находившийся в это время в Новониколаевске, известил томские власти о том, что органы рабочего контроля должны в обязательном порядке продолжать функционировать на всех предприятиях города («Омский вестник», №119 от 16 июня 1918 г.). Правда, немного позже последовало разъяснение о том, что эти органы теперь уже не имеют права никоим образом вмешиваться в хозяйственную деятельность заводов и фабрик, а лишь могут осуществлять контроль за соблюдением прав рабочих и служащих. Вместе с тем, в отличие от профсоюзов, органы рабочего контроля получили право официально извещать уездные и губернские комиссариаты обо всех, с их точки зрения, неправильных действиях организаторов производства, о спекуляции товарами, о финансовых махинациях и пр. На основании такого рода уведомлений комиссариаты должны были принимать все необходимые меры для пресечения выявленных недостатков не только в работе государственных, но даже и частных предприятий.

19 июня Западно-Сибирский комиссариат своим постановлением ещё раз официально подтвердил обязательное сохранение института больничных касс во всех без исключения освобождённых городах и об отчислении на их счёт положенных прежним законодательством финансовых средств. А отделу труда во главе с прибывшим из Барнаула меньшевиком Шумиловским было поручено «принять в спешном порядке меры для урегулирования норм отчислений в фонд больничных касс, с тем, чтобы отчисления эти были установлены в размерах, посильных для предприятий и частных лиц и соответствующих действительным нуждам больничных касс».

В тот же день через средства массовой информации до всеобщего сведения было доведено, что, до тех пор, пока не будет окончательно определён порядок передачи национализированных советской властью предприятий их прежним владельцам, никакое вмешательство в распоряжение ими частных лиц или групп не может быть допущено («Свободная речь», Семипалатинск, №162 от 19 июня 1918 г.). 28 июня, за два дня до завершения своей деятельности, правительственные комиссары издали постановление о возвращении прежним владельцам национализированных предприятий (да и то не всех), но до этого момента, как можно предположить, никто не имел права заявлять свои претензии на право собственности или владения.

20 июня датируется постановление Комиссариат о следственных комиссиях. 24-го числа оно было циркулярно разослано губернским (областным) и уездным комиссариатам. Им предписывалось в целях «дать населению максимум гарантий неприкосновенности личности, имущества и жилища… немедленно снестись с… находящимися на местах органами и лицами… чтобы комиссии могли открыть свои действия не позднее недельного срока», а потом уведомить ЗСК «о времени и местах открытия действий следственными комиссиями». Рассказывая о событиях, произошедших в первые дни и недели в освобождённых от советской власти Новониколаевске, Томске и Омске, мы уже говорили о том, что в этих городах, что называется, по горячим следам осуществлялись массовые аресты людей, заподозренных в сотрудничестве с большевиками. При этом задержания, обыски и конфискации производились, как правило, совершенно стихийно, так что во время проведения данных мероприятий страдали, порой, совершенно невинные люди, с некоторыми из которых кто-то просто сводил, в том числе, и личные счёты. Для того, чтобы пресечь подобного рода негативные явления, новая демократическая власть и сочла необходимым в кратчайшие сроки создать повсеместно*, не только в городах, но даже на крупных железнодорожных станциях, следственные комиссии, обличённые полномочиями как прокурорского, так и адвокатского надзора.

Состав этих комиссий или назначался или утверждался (если общественностью выдвигались доверенные кандидаты) губернскими (для губернских и областных центров) и уездными (для уездных городов и железнодорожных станций) комиссариатами. Следственные комиссии в губернских городах** должны были состоять из шести человек с

_______________

*В некоторых местах следственные комиссии уже существовали, например в Томске. В номере за 11 июня «Сибирская жизнь» писала: «Приём посетителей в следственной комиссии по делам об арестованных производится ежедневно с 12 часов до 1 часу дня. Выдача пропусков для свидания с арестованными производится два раза в неделю – по средам и субботам».

**К губернским и областным в виде исключения причислили ещё и уездный Новониколаевск, который в административном и политическом плане рос в тот период, что называется, как на дрожжах (на революционных дрожжах), через два года он уже станет советской столицей Сибири.

решающим голосом (председатель, два заместителя и три рядовых члена) и восьми представителей от общественности с совещательным голосом (четверо от профсоюзов и ещё четыре человека от незапрещённых политических партий*). В уездных городах и других более мелких населённых пунктах количество членов с решающим голосом сокращалось до трёх, а с совещательными голосами – в общей сложности до четырёх. Согласно постановлению Западно-Сибирского комиссариата только следственным комиссиям было предоставлено, так сказать, эксклюзивное право на производство арестов, обысков и выемок**, без их санкции все мероприятия подобного рода считались незаконными, а лица их осуществлявшие привлекались к ответственности по закону. Под юрисдикцию следственных комиссий подпадали, впрочем, только дела, носящие политический, но не уголовный характер.

Люди, арестованные в ходе переворота, вина которых, по мнению членов комиссии, не была доказана, освобождались незамедлительно***. Однако граждане, которым комиссия предъявляла обвинения в преступлениях против демократии, в активном сотрудничестве с большевиками, или деятельность которых была признана угрожающей «государственному строю и общественной безопасности», напротив, подвергались аресту (если ещё не были задержаны) и предварительному тюремному заключению на срок до

3-х месяцев. Разбирательства по их делам проводили в том числе и сотрудники соответствующих органов****, но решения о дальнейшей судьбе заключённых принимали руководители следственных комиссий, а также представители от общественности – хотя и с совещательным, но, в известной степени, определяющим, голосом. Следственные комиссии, таким образом, создавались для того, чтобы защитить права граждан и неприкосновенность их жилища, а также имущества в условиях повсеместно вводимых в ходе восстания осадного или военного положений, при которых допускались значительные ограничения гражданских прав и свобод. Действовать комиссии должны были в течение как минимум одного месяца, после чего срок их полномочий мог быть продлён в случае необходимости.

________________

*В список запрещённых попали, в первую очередь, конечно, большевики, а также левые эсеры и анархисты.

**В исключительных случаях, при обстоятельствах не требующих, что называется, отлагательств, постановление об аресте или обыске достаточно было завизировать председателю и одному из членов с решающим голосом.

***Указом Временного Сибирского правительства П. В. Вологодского от 3 августа 1918 г. в это положение была внесена существенная поправка, в соответствии с которой освобождение из тюрьмы по решению следственной комиссии могло осуществляться только после соответствующей разрешительной визы губернского или уездного комиссара.

****Следственные комиссии для того, видимо, чтобы ускорить процедуру дознания публиковали в печати списки арестованных и просили граждан освобождённой Сибири сообщать «письменные или словесные сведения, могущие послужить уликою против кого-либо из арестованных».

27 июня вышло постановление (позже отменённое правительством

П. В. Вологодского) о том, что милиция должна полностью перейти в ведение городского и земского самоуправлений, что она обязана оказывать содействие как гражданским, так и военным властям всех уровней, но только после того, как в органы местного самоуправления поступит соответствующий запрос. Это было революционное нововведение, появившееся в России после Февральской революции, но так и не сумевшее, к сожалению, прижиться у нас в стране. В тот же день члены ЗСК издали распоряжение об исключении из состава органов местного самоуправления представителей тех партий, которые вели борьбу с Сибирским правительством. Вместо них городские думы, а также губернские, уездные и волостные управы должны были пополнить правые эсеры, народные социалисты, кадеты и областники, пропорциональном тому, какое количество голосов каждая из этих партий получила во время выборов осенью 1917 г. Те выборы в большинстве сибирских городов выиграли тогда большевики, но вторыми почти везде (а в сельской местности – первыми) к финишу пришли правые эсеры. Удалив из числа избранных депутатов большевиков и других крайне левых и пополнив за их счёт количество своих сторонников в органах местного самоуправления, правые эсеры обеспечивали себе, таким образом, полный контроль над политической ситуацией на местах. Да ещё получали, по сути, и милицию в своё полное распоряжение. Неплохой, согласитесь, расклад получался.

Далее, 29 июня губернские и областные комиссариаты, которые также в большинстве случаев состояли из представителей умеренных левых, нормативно, согласно «Положению» от 14 июля 1881 г., на период ведения боевых действий получили чрезвычайные полномочия. Комиссариаты могли теперь издавать постановления, имевшие силу закона, запрещать собрания, а также устранять любых должностных лиц из числа администрации или даже самоуправлений всех уровней. Комиссары Временного Сибирского правительства, таким образом, настолько укрепили власть своих сторонников, что многим их оппонентам показалось, наверное, что они готовят своего рода новый политический переворот в пользу эсеровской партии. И тогда правые круги решили принять срочные меры, для того, чтобы ни в коем случае не допустить этого.

Во-первых, из Новониколаевска в Омск срочно вызвали Ивана Михайлова, который, по мнению членов торгово-промышленного комитета, должен был стать одним из локомотивов предстоящего наступательного движения (нападение – лучший способ защиты, как известно) на Западно-Сибирский комиссариат. Он уехал из Омск в Новониколаевск где-то сразу после 14 июня. По какой причине – непонятно, однако, есть версия, что

И. А. Михайлов упорно не желал сотрудничать с Западно-Сибирским комиссариатом по причине неприятия его партийного состава и политического курса.

А 26 июня большинство заведующих отделами собрались на неофициальное совещание, для того чтобы обсудить подготовленный Георгием Гинсом законопроект об так называемом Административном совете. Суть его состояла в следующем: в данный Совет должны были войти все руководители ведомств, которые получали право предварительного обсуждения и внесения необходимых, с их точки зрения, поправок в любое постановление членов ЗСК. После чего, соответственно, эти постановления предполагалось в обязательном порядке скреплять подписями председателя Административного совета и заведующего соответствующим отделом. Однако правительственные комиссары отказались категорически признавать Админсовет как дополнительный нормотворческий орган. В этом их поддержал Акмолинский областной (то есть, по сути – Омский*) комитет ПСР, который заклеймил данный демарш правительственных чиновников как попытку «введения бюрократического строя в пределах свободной Сибири». Далее омские эсеры, так, на всякий случай, предупредили, что они «знают лишь коллегию уполномоченных Сибирского Временного правительства, охраняющую полное народоправство и имеющую аппарат, восстанавливающий и укрепляющий народоправство, а не умаляющий его авторитета и власти».

_______________

*Акмолинская область – административно-территориальная единица Российской империи, которая существовала в период с 1868 по 1919 гг. Её областным центром являлся город Омск. Акмолинской она называлась от города Акмолинска (с 1961 г. – Целиноград, потом – Акмола, теперь – Астана – столица республики Казахстан).

Поэтому, несмотря на то, что самим руководителям отделов идея о создании Административного совета пришлась весьма по-душе, они, а также люди, стоящие в тени за их спинами, всё-таки решили пока повременить с реализацией проекта Г. Гинса и нашли другой, гораздо более эффективный и, что самое главное, – абсолютно легитимный способ как ограничить власть правительственных комиссаров, а возможно и вообще отстранить их от власти. И тут, как нельзя, кстати, пригодился И. А. Михайлов (проверенный на деле во время борьбы за пост заведующего военным отделом, когда эсеры, по-сути, лишились контроля над армией), а также П. В. Вологодский (имевший прочные связи с кружком Потанина), оба – министры Временного Сибирского правительства. На их, если можно так выразиться, основе решено было создать так называемый Кабинет министров Временного Сибирского правительства, после чего именно ему передать полномочия высшей административной власти, а ЗСК распустить. К тому же вскоре стало известно, что из Красноярска, недавно освобождённого войсками Средне-Сибирского корпуса, возможно уже на днях прибудут в Омск ещё два министра ВСП – Вл. М. Крутовский и Г. Б. Патушинский, а вместе с ними – и председатель Сибирской областной думы И. А. Якушев. А раз так, то именно этот последний вариант и решили претворить в жизнь политики близкие к Омскому военно-промышленному комитету. Омская мышеловка сработала.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ПЕРВЫЕ ЗАСЕДАНИЯ ЧАСТНЫХ СОВЕЩАНИЙ СИБИРСКОЙ ДУМЫ

Заметив, что старик с любопытством

его рассматривает, Наполеон обернулся

и резко спросил:

– Что вы, добрый человек, так на меня смотрите?

– Государь, – ответил Мириэль.

– Вы видите доброго человека, а я – великого.

Каждый из нас может извлечь из этого

некоторую пользу.

В. Гюго. Отверженные

1. Начало работы

Ну а что-то же в это время поделывали в Томске члены Потанинского кружка из-под опеки которых, согласно предложенной нами версии, пытались освободиться комиссары Временного Сибирского правительства, переехав сначала в Новониколаевск, а потом в Омск? Потанинцы, конечно, тоже не сидели сложа руки. Но всё ли у них получилось в плане того противостояния с Западно-Сибирским комиссариатом, на которое они изначально нацеливались? Вопрос непростой и опять же немного запутанный, но в нём есть моменты, о которых нам будет не только интересно, но и полезно, в развитии выбранной тематики, немного порассуждать. Некоторые факты, правда, придётся повторить и как бы обсудить заново, но что же делать, – такова специфика всякого исследования.

И так, 5 июня состоялось первое заседание членов Сибирской областной думы, легально возобновившей свою работу, после того, как в ночь на 26 января она была разогнана большевиками, а её руководители или оказалась под арестом или бежали с основной частью министров Временного Сибирского правительства за границу в китайский город Харбин*. Всего на тот момент в Томске оказалось в наличии или пожелало явиться на первое заседание всего 12 (апостольское число) человек, – членов Сибирской областной думы**. В среду 5 июня в семь часов вечера в Доме свободы (в бывшей резиденции губернатора) в скромной, но торжественной обстановке, в присутствии представителей прессы состоялось открытие так называемых Частных совещаний, положивших начало новому этапу в развитии сибирского областнического движения. Почётным председателем этого, а также всех последующих заседаний, по традиции, единогласно был избран Григорий Николаевич Потанин, патриарх и, собственно, основатель этого движения.

_______________

*Кстати надо заметить, что в это же самое время никто из членов Потанинского кружка не был репрессирован. Преследованию со стороны большевиков подверглись, главным образом, представители правоэсеровской партии, засветившиеся, если так можно выразиться, на почве политической модернизации общесибирского областнического движения. И это даже несмотря на то, что в окружении великого сибирского старца Григория Потанина имелось в наличии немало яростных противников советской власти, – например Адрианов, да и сам Григорий Николаевич не раз выказывал себя весьма жестким неприятелем политики большевиков.

**Вот этот звёздный список: Потанин Григорий Николаевич (от второго чрезвычайного Сибирского областного съезда), Адрианов Александр Васильевич (от съезда кооператоров), Борисов Сергей Степанович (от Алтайской губернской земской управы), Вейнберг Борис Петрович (от Сибирских высших женских курсов), Гайсин Зариф Сафич (от сибирских татар), Карпов Нурилла Мухамеджанович (от сибирских татар), Малахов Василий Зотикович (от исполнительного комитета Алтайского совета крестьянских депутатов), Никонов Сергей Павлович (от Томского университета), Саиев Юсуф Раадович (от Томской губернской земской управы), Сотников Александр Александрович (от Минусинского казачьего войска), Шатилов Михаил Бонифатьевич (от инородцев Горного Алтая), Шкундин Зиновий Исаакович (от комитета сионистских организаций Западной Сибири – ну как же). Этот последний (по алфавиту) член СОД, единственный из двенадцати, не был сибиряком (ни по рождению, ни по трудовой деятельности, ни по арестантской неволе), он также, как и вышеупоминавшийся Г. Гинс, прибыл к нам в Сибирь незадолго до всех этих событий, однако сразу же занял очень ответственный пост секретаря сначала Частных совещаний, а потом и собравшейся уже в полном составе самой Сибирской областной думы. Правда, в отличие от Гинса, приверженца правой политической идеологии, Шкундин являлся человеком определённо левых взглядов. А вывод? Вывод ну прям панически напрашивается сам за себя, – их люди, видимо, есть везде… Современные российские либералы, с целью хоть как-то опорочить своих левых оппонентов весьма обильно муссируют роль еврейского фактора (контингента) в левых революционных партиях… Что, конечно, отчасти верно, но не до конца, поскольку евреев хватало и в среде правых политиков революционной поры. И даже, скажем, в такой ультраправой национально-патриотической организации, как «Союз русского народа», они (не чистокровные, а полукровки) в ограниченном количестве, но всё-таки таились, особенно в среде высшего руководства. А куда без них?

Вот говорят, что история ни точная наука, да куда уж точнее-то; математика, в данном случае, и рядом не стояла. Семибоярщина, семибанкирщина… – семижидовщина (сказал бы антисемит)!

Григорию Николаевичу в то время исполнилось уже 82 года, и он, по состоянию своего здоровья не мог, как это бывало прежде, повести за собой всех своих «апостолов», последователей и единомышленников. Ещё десять лет назад, в период первой русской революции, когда ему было всего лишь 70, он в морозные ноябрьские дни с развивающейся по ветру бородой, как неутомимый пилигрим барражировал по центральным улицам Томска,

пытаясь остановить и замирить кровавое противостояние революционно

настроенной молодёжи с боевиками партии власти – черносотенцами, и это ему удавалось. Теперь он уже был, увы, не тот, далеко не тот (да и сколько можно, собственно, одному-то за всех отдуваться). Фактическим главой, то есть официальным председателем частных совещаний членов СОД стал его ближайший помощник и ученик Александр Васильевич Адрианов. Он тоже уже был далеко не молод, ему шёл в ту пору 65-й год, и он являлся самым старшим по возрасту из потанинских учеников, и всё же авторитет этого человека, занимавшего к тому же ещё и пост главного редактора ведущей областнической газеты, перевесил и возраст, и некоторые особенности его непростого характера, да и всё остальное, так что именно Александру Васильевичу поручили руководить подготовительной работой депутатов возрождённого к жизни первого (и последнего) сибирского парламента.

Такова преамбула. Теперь дальше.

2. Вскрывшиеся противоречия

Первый выпад против членов Западно-Сибирского комиссариат со стороны потанинцев был сделан уже на втором заседании, в пятницу 7 июня. На нём сам Григорий Николаевич не присутствовал, и заявление от его имени сделал А. В. Адрианов, точнее сказать, – Александр Васильевич зачитал письменное заявление Потанина, или (если быть ещё более точным), как отмечено в протоколе заседания от 7 июня, члены совещания (13 человек) заслушали заявление Потанина, «писанное рукой Адрианова» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, л.3 и 3об.), вот так… Писано оно было на двух страницах разлинованной ученической бумаги, а суть его состояла в следующем: членам Частного совещания необходимо выяснить, что конкретно предпринято Западно-Сибирским комиссариатом «для выработки мер к урегулированию продовольствия, обеспечению банков и учреждений денежными знаками, к усилению транспорта, повышению производительности копей и т.п.», это – первое. Второе – «необходимо помочь Комиссариату в подыскании людей, которым следует поручить разработку всех подробных вопросов, и если какие-нибудь из них ещё не затронуты Комиссариатом, членам Думы надлежало бы, с ведома Комиссариата, самим организовать соответствующие комиссии из осведомлённых по каждому вопросу лиц, независимо от их политической окраски, следить за работами этих комиссий и после обсуждения составленных ими проектов, представлять последние Комиссариату». Вот и всё, собственно; ничего, вроде бы, особенного, однако, в подобных случаях всегда важен акцент, и он был поставлен Адриановым в его устном добавлении к заявлению своего учителя. Александр Васильевич сделал ударение на том, что Частному совещанию членов Сибирской областной думы необходимо установить «контроль (выделено мной. – О.П.) над деятельностью Западно-Сибирского комиссариата» (там же, лл.4 и 4об).

Такое категоричное заявление председателя многих повергло, ну если не в шок, то в лёгкий нокаут, так что даже никто из тех, кто очень хотел бы и должен был ответить Адрианову на его выпад, не смог этого сделать, и обсуждение заявления Потанина перенесли на следующее заседание, к которому конечно же члены левых фракций изрядно подготовились.

На третье по счёту заседание, состоявшееся в воскресенье 9 июня*, Адрианов, видимо, предчувствуя, что предстоят серьёзные разборки с оппозицией, привёл с собой Потанина, который передал в секретариат ещё одно своё заявление, на этот раз отпечатанное на машинке, но подписанное рукой самого сибирского старца (скромно так, мелкими-мелкими буквицами) и озаглавленное: «О правах нашего совещания и о его составе» (там же, лл.5—6). Суть новых требований патриарха можно было свести опять-таки к двум основным постулатам. Во-первых, совещания членов СОД, пока не соберётся необходимый кворум в 90 депутатов, не может «принимать никаких ответственных решений и все наши занятия должны иметь значение только подготовительных работ для кворума Думы, которая нашими работами может воспользоваться только, как материалом. При таких условиях наше совещание не может делать никаких выступлений от имени Думы». Вместе с тем Потанин далее призывал как можно скорее добиться необходимого кворума, потому что «страна ждёт нашей работы». Само же совещание, даже не имея кворума, должно обсуждать все вопросы государственного значения и даже составляющие государственную тайну. «Среди нас не может быть людей… ставящих партийные интересы выше государственных… мы должны строго следить за тем, чтобы в среду нашу не проникли… люди недостойные, сомнительные».

_______________

*Столько событий за одну только неделю, время было спрессовано до предела.

И отсюда, собственно, вытекало уже и второе пожелание Григория Николаевича Частному совещанию. Все мандаты членов Дума, прибывающих в Томск должны были в обязательном порядке проверятся и, в первую очередь, на предмет выявления политических недругов среди них. «Разумеется, в нашей среде не может быть места большевикам и сочувствующим им лицам, ибо они с оружием в руках восстали против нас, против родины, ибо они уже однажды разогнали Думу». Тем самым Потанин вольно или невольно, но как бы предвосхитил, между прочим, указ Западно-Сибирского комиссариата (от 27 июня) об исключении из состава органов местного самоуправления представителей тех партий, которые вели в этот период борьбу с Сибирским правительством. «Я вынужден выступить с настоящим заявлением потому, что среди нас я вижу новых для меня лиц, полномочия которых не были проверены Думой и нравственный и политический облик которых мне неизвестен»*, так заканчивалось заявление номер два почётного председателя Частных совещаний. Но а что же, спросите вы, с первым заявлением Потанина и комментарием к нему Адрианова? А вот что.

_______________

*Среди членов СОД, присутствовавших на заседании 9 июня, находился

О. Я. Устьяров (или Усьяров, как он сам подписывался на подлинниках документов), возможно, именно, в том числе, и конкретно его имел в виду Потанин, когда говорил о скрытых врагах в составе Думы, которых в обязательном порядке нужно выявить и исключить из состава депутатов. Устьяров в начале

1918 г. прибыл в Томск в качестве члена (делегата) от сибиряков-фронтовиков Сибирской областной думы, но она к тому времени уже была разогнана большевиками. Вскоре старая армия была полностью распущена, и Устьяров, как офицер, оставшийся без работы, здесь же в Томске устроился по контракту на службу в Красную армию в качестве сначала инструктора, а потом и командира

1-го Томского красноармейского стрелкового полка. Беспартийный Устьяров вместе с левым эсером Ильяшенко, тоже красным командиром, после отступления большевистских сил из Томска по собственному желанию остался в городе, для поддержания порядка, силами вверенного ему воинского подразделения. По поручению большевистского исполкома оба этих офицера утром 31 мая освободили из томских тюрем виднейших оппозиционных политических деятелей. Однако те, выйдя на свободу, вскоре распорядились арестовать сначала Ильюшенко, а потом и Устьярова, по обвинению в активном сотрудничестве с советской властью. Узнав о том, что один из членов СОД арестован, его коллеги депутаты уже после первого своего заседания предприняли ряд усилий для того, чтобы освободить Устьярова из застенков и привлечь к работе в составе частных совещаний. На заседании 7 июня он уже появился в качестве совершенно свободного гражданина, 9 июня – тоже, но тут он, видимо, как раз и попал под строгий взор Потанина, так что на следующем заседании, на котором сам Григорий Николаевич не присутствовал, члены СОД заслушали сообщение Саиева о том, что в аресте 27 мая членов Западно-Сибирского комиссариата принимали участие красноармейцы из полка, которым командовал Устьяров. Приняв к сведению полученную информацию, «Частное совещание постановило: члена Думы Устьярова лишить права посещать заседания Частного Совещания, впредь до решения вопроса Мандатной комиссией при Сибирской Областной Думе». Вскоре Устьяров, лишенный таким образом депутатского иммунитета, вновь был арестован, написал 15 июня уже из тюрьмы объяснительную записку, обличая Саиева в клевете, но это не помогло, и он так и оставался в застенках до 1 ноября того же года, когда в результате вооруженного солдатского мятежа был освобождён, потом вновь арестован властями и казнён. Такова очень грустная история, случившаяся с одним из депутатов первого сибирского парламента, который толи хотел усидеть между двумя стульями, толи искал какую-то свою особую правду меж двух огней, но в огне, как известно, брода нет.

Не желая, видимо, вступать в конфликт с самим Потаниным, левые члены совещания, в ответ на его первое заявление, отреагировали следующей совершенно формальной и абсолютно расплывчатой отпиской: «все пожелания Г. Н. Потанина уже осуществлены Западно-Сибирским Комиссариатом». Гораздо весомей по общему настроению, конечно, было так называемое устное добавление Адрианова к заявлению Потанина, требовавшего, по-сути, взять под полный контроль деятельность ЗСК. Такой выпад нельзя было оставлять без определённо конкретного ответа со стороны левых, и он прозвучал. В резолюции заседания от 9 июня записано следующее: «Государственно-правовое положение Частного Совещания не даёт возможности установить такой контроль. Работа Частных Совещаний должна сводиться к подготовке материалов для Сибирской Областной Думы и к изготовлению срочных проектов для Западно-Сибирского Комиссариата по его просьбе и по собственному почину» (там же, лл.4 и 4об.). Это постановление было проголосовано, после чего Андрианов оказался просто не в силах его каким-то образом оспорить. Более того, тут же в повестку дня по просьбе ряда депутатов он же, как председатель собрания, вынужденно включил обсуждение статьи под названием «К делу!», опубликованной его газетой в номере за 9-е число. Автором данной статьи являлся некто А. Су-меркин, но «крупнотоннажное» её содержание многих навело на мысль, что за всеми теми выкладками стоит кто-то другой и даже не один, а, возможно, целая группа очень серьезных (в смысле весомых) общественных деятелей. Вполне вероятно, предположили некоторые из особо прозорливых, что статья родилась где-то в недрах Потанинского кружка, а это уже было совсем другое и очень-очень серьёзное дело («К делу!»), поскольку связи друзей и учеников Потанина выходили далеко за пределы Томска и даже Сибири.

Суть статьи сводилась, в общем, к следующему. «Во имя спасения российского государства и установления в нём истинного народоправства», на период пока в свои законные права не вступит Сибирское Учредительное Собрание и избранное им Сибирское правительство, власть на освобождённых территориях нужно передать «кабинету министров, составленному из девяти или двенадцати лиц на началах коалиции». Каждая равная треть мест в этом правительстве должна была принадлежать соответственно трём политическим группировкам, которые автор (или авторы) статьи объединил (или наоборот расчленил) следующим образом: эсеры и социал-демократы (меньшевики); народные социалисты и национальные группы; кадеты и цензовики. Далее кабинет министров для «содействия в работах» формирует областной совет в количестве не более 60 человек, составленный точно таким же образом, т.е. «на началах коалиции», при равном (на 1/3) представительстве от каждого политического объединения. Далее та же самая, практически, схема распространялась на губернские, уездные и городские комиссариаты. Тем самым как бы отрицалась и низвергалась в небытие власть не только Западно-Сибирского комиссариата, но и Временного Сибирского правительства, избранного в январе на одном из нелегальных заседаний группой членов Сибирской областной думы. А это было уже, что называется, слишком. (Эко куда хватил!)

Стенографического отчёта заседания 9 июня, к сожалению, не велось, поэтому мы не можем с точностью воспроизвести всё то, что услышал в свой адрес Адрианов, как редактор, пропустивший в печать такого рода статью, в момент, когда новая сибирская власть, по замечанию депутатов, находится лишь в стадии формирования и ещё только делает первые неуверенные шаги, «когда Комиссариат призывает к коалиции все живые силы страны, а Сибирь находится в критическом положении». Таковы редкие и отрывочные конспекты той полемики, что донесли до нас скупые архивные источники. Сам же, ещё более сухой итоговый отчёт того заседания гласил: «После продолжительных прений принимается следующая резолюция: Частное Совещание членов Сибирской Областной думы, на заседании своём от 9 июня, под председательством А. В. Адрианова, обсудив статью „К делу“ („Сибирская жизнь“, №32) и помещённый в ней проект программы соглашения, якобы состоявшегося между партиями К.Д., Н.С., С.Р. и С.Д. и примыкающими к ним группами, находит что: означенная программа является стремлением подорвать авторитет Временного Сибирского Правительства, предлагая заменить Временное Сибирское Правительство Кабинетом Министров, составленному по соглашению партий». И далее: «Новая власть может быть избрана только путём легальным, Сибирской Областной Думой, а не путём закулисных соглашений между партиями» (там же, л.4об.). Так что и данная резолюция вместе с предыдущими, вопреки, возможно, несравнимо более оптимистическим надеждам Адрианова, оказалась полностью одобрена большинством членов Частных совещаний.

Однако на этом «звёздное» противостояние, начавшееся 7-го числа и продолжавшееся всё заседание 9-го, полностью не закончилось, оно получило своё завершение лишь через десять дней в среду 19 июня. На заседаниях 13-го и 15-го числа Адрианов не присутствовал*, он, как мы уже отмечали, ездил в это время в Новониколаевск для встречи с Гришиным-Алмазовым. А когда Александр Васильевич вернулся, он, как председательствовавший на собрании 9 июня, должен был подписать его протокол, который находился у секретаря уже в отпечатанном на пишущей машинке виде. Прочитав для порядка его содержание, Адрианов вдруг заметил, что в тексте в самом его ключевом месте есть пометка, вписанная от руки чернилами. Фраза: «Частное Совещание членов Сибирской Областной думы, на заседании своём от 9 июня… обсудив статью „К делу“… находит что» была изменена, перед словом «находит» стояло добавление —«единогласно». Помня, что данный вопрос вообще не голосовался, а не то что – единогласно, Адрианов посчитал своим долгом заострить на этом внимание (в том числе и потомков) и сделал внизу протокола приписку: «Причём оговариваюсь, что слова „единогласно“, писанного чернилами, в первоначально составленном протоколе не было и со внесением этого слова в настоящий, подписываемый мною протокол я не согласен, как не согласен вообще с выносимым по вопросу постановлением» (там же, л.4об.).

_______________

*Вместо него Частные совещания проводил в это время его заместитель, профессор Борис Вейнберг, входивший, как и Адрианов, во фракцию областников и беспартийных Сибирской областной думы.

Приняв во внимание данное замечание, члены Частного совещания на заседании 19 июня вновь включили в повестку дня обсуждение постановления по поводу статьи Сумеркина и то, как отреагировал Адрианов на приписку «единогласно», отметив её, по меньшей мере, как неточную. В прениях профессор Вейнберг заявил, что хотя проект постановления и не голосовался, однако возражений членов Частного совещания по проекту резолюции не высказывалось. Другие выступавшие поддержали эту точку зрения, и в конечном итоге было принято решение о том, что вопрос можно считать исчерпанным (там же, лл.11об.-12). Видя, что даже Вейнберг его не поддержал*, Адрианов, как нам представляется, полностью осознал ещё одно своё поражение, как председателя Частных совещаний, и не стал вступать в дальнейшую дискуссию по данному вопросу.

После «измены» Вейнберга Александр Васильевич Адрианов остался, практически, в полном (или точнее – гордом) одиночестве среди своих находившихся на тот момент в Томске коллег по Облдуме. Григорий Николаевич Потанин после 9 июня вообще перестал ходить на заседания Частных совещаний, сосредоточившись, главным образом, на работе в комиссии по народному образованию**. Александр Васильевич, несмотря на свои 60 лет, всё ещё был мужчиной очень крепкого телосложения, и в борцовской схватке, если бы такая вдруг случилась, он наверняка одолел бы многих из своих молодых оппонентов, как «медведь»*** раскидал бы стаю молодых и задиристых «волчат»; но здесь, в интеллектуальном поединке, он, конечно, не обладал столь весомым преимуществом.

_______________

*Для того чтобы лучше понять почему Б. П. Вейнберг так сделал, мы должны немного приоткрыть завесу «тайны» над его личностью. Дело в том, что хотя Борис Петрович и входил вместе с Потаниным и Адриановым во фракцию областников и беспартийных, он всегда подчёркивал именно свою беспартийность или, если хотите, независимость, он, как та кошка, иногда немного гулял сам по себе. В Томске его называли «антирукожомом», потому что он никогда (ну почти никогда) и никому не подавал руки при встрече, держал, что называется, дистанцию. Такая тактика, порой, выходила ему боком, но иногда приносила и некоторые дивиденды, так в частности, в отличие от многих других оппозиционно настроенных к большевикам политиков, он, при втором пришествии советской власти в Сибирь, никоим образом не пострадал, продолжал преподавать сначала в Томске, а потом даже переехал в Ленинград, где и умер во время блокады.

**Верный, как истинный подвижник-народник, идеалам своей молодости, пришедшейся на 60-е годы XIX века – эпоху великих демократических реформ, – Григорий Николаевич по-прежнему считал, что главным образом через просвещение народа лежит самый верный путь сибиряков в царство их долгожданной осознанной свободы. Первым делом члены думской комиссии сразу же запланировали повышение окладов для преподавателей. «Прожиточный минимум исчисляется по районо, причём норма вознаграждения учителя, прослужившего 10 лет, рассчитывается так, чтобы дало возможность безбедного существования семье в 5 человек» (там же, л.27об.). Члены Думы выразили также пожелание, чтобы «служащие в местностях, находящихся в особо неблагоприятных условиях, получали усиленное вознаграждение». Как записано в протоколе заседания от 22 июня, профессору Сапожникову, руководителю отдела ЗСК по народному образованию, была «передана записка об проведении в жизнь ставок для учителей» (там же, л.15об.). Попутно нужно добавить, что в 1917—1918 гг. в Томске выходил областнический журнал под название «Школа и жизнь Сибири».

***Лицо Адрианова с левой стороны было сильно обезображено, одно время он даже прибегал к услугам пластического хирурга, так что в среде обывателей ходили слухи, что это результат его схватки один на один с медведем в сибирской тайге (вот колорит!), однако, близкие люди знали, что это не так, что обезображенное лицо его – это болезненные последствия трагических ошибок молодости.

3. Важные вопросы

В субботу 22 июня произошёл следующий раунд схватки представителей (представителя) Потанинского кружка с левыми членами Сибирской думы, количество которых с каждым днём росло, а вот в среде потанинцев никакого роста в этом плане, на первых порах, кажется, не наблюдалось. На заседании 22 июня обсуждался архи важный вопрос – о Сибирском Учредительном собрании. Значимость этого революционного форума в 1918 г. в стане антибольшевистской оппозиции не подвергалась никакому сомнению, против его созыва поначалу никто не смел даже и высказываться, – ни правые, ни, тем более, левые. Созыв такого собрания при политическом лидерстве в тот момент умеренных социалистов означал бы полное поражение для правых сил, поэтому последним нужно было во что бы то ни стало или сдвинуть на неопределённо далёкую перспективу сроки созыва «учредилки» или изменить в свою пользу закон о выборах в это собрание.

Предложение об организации комиссии по выборам в Сибирское Учредительное собрание внёс на обсуждение член Областной думы от Союза служащих и рабочих Юго-Западного и Румынского фронтов Александр Дмитриевич Романов (там же, лл.15—16, л.26). Он подготовил целый развёрнутый доклад на эту тему, основные тезисы которого сводились к следующему: создать при Частном совещании членов СОД комиссию, которая должна будет подготовить проект закона о выборах в Сибирское Учредительное собрание, который, в свою очередь, на своей ближайшей сессии должна будет рассмотреть и принять Областная дума, после чего в Сибири сразу же без лишних промедлений должны будут состояться сначала выборы (примерно в сентябре), а потом и открытие Сибирского Учредительного собрания.

Первым во время обсуждения данного доклада выступил Адрианов и

заявил, что, прежде чем организовывать такую комиссию, нужно запросить Западно-Сибирский комиссариат – не предпринимает ли и он в данный момент какие-либо меры относительно выборов в СУС. Не ясно для Адрианова, по его словам, было и то, каким законом будет руководствоваться комиссия во время своей работы*. В ответ участники совещания заявили, что комиссия может взять за основу своего законотворчества те положения, которые были выработаны декабрьским Сибирским областным съездом, а по спорным вопросам обращаться для консультаций к Частным совещаниям. В результате проект постановления о создании комиссии по выборам в Сибирское Учредительное собрание (Романова назначили её председателем) был проголосован и принят почти единогласно, при одном всё-таки воздержавшемся (из документов неясно, но вполне понятно кто был этим воздержавшимся).

_______________

*Примечательно, что в те же самые дни, а точнее 23 июня, в Омске была создана расширенная по своему составу, за счёт приезжих из Центральной России, группа «беспартийных» областников, явно не левого толка. Понимая, что совсем скоро власть в Сибири должна перейти в руки тех, кто достоин её по праву первопроходцев-старожилов, то есть к ученикам и единомышленникам Г. Н. По-танина, омские областники, значительно усиленные «пришлыми», решили не отставать от злобы дня и уже в ближайшие несколько дней подготовили свой собственный проект по выборам в Сибирское Учредительное собрание, надо полагать, несколько отличный от того, который разрабатывался в комиссии Сибирской думы.

Ещё одним вопросом повестки дня заседания 22 июня стало обсуждение заголовка телеграммы, опубликованной в последнем, 43-м, номере «Сибирской жизни». (Казалось ещё только запятые и многоточия не проверяли члены Совещания за редактором этой газеты Адриановым.) В качестве обвинителя на этот раз выступил, как записано в протоколе, член Думы от Всероссийского исполнительного комитета крестьянских депутатов Иван Иванович Скуратов. Заголовок телеграммы от 21 июня, вызвавшей такой ажиотаж, дословно выглядел следующим образом: «Формирование сибирского правительства»; а в самой телеграмме сообщалось о том, что при Западно-Сибирском комиссариате сформированы и приступили к работе 10 отделов, военный, финансов, продовольствия и т. д. (те самые о которых мы уже рассказывали выше). Скуратов от лица левых депутатов выразил недоумение по поводу того, кем и как образуется какое-то там новое «сибирское правительство», в то время как правительство Сибири уже есть, оно было выбрано в январе на тайном совещании членов Сибирской областной думы и в настоящий момент находится на Дальнем Востоке. Тем самым, как записано далее в протоколе заседания, Скуратов увидел в заголовке «какой-то поход против настоящего Сибирского Правительства» (там же, л.16об.) и попросил этот вопрос поставить в повестку дня текущего заседания. В ответ Адрианов предложил Скуратову изложить свои замечания в письменном виде и перенести обсуждение данного вопроса на следующее

заседание. Однако член Думы Неслуховский потребовал обсудить эту тему сейчас же и выяснить: ошибка ли в том заголовке корректора, злобная выдумка редактора или всё-таки действительный текст реально существующей телеграммы из Омска?

Адрианов опять взял слово и заявил, что «считает поднятый вопрос переливанием из пустого в порожнее». «Все эти разговоры не есть дело, – сказал он. – Если вы так себя поведёте, то заставите „Сибирскую жизнь“ выступить с объяснениями, кто выбрал Временное Сибирское Правительство, кто выбрал Вашего Дербера. Неужели Дербер – председатель Совета министров Сибири? Было на тайном совещании каких-то 40 человек». Неслуховский, в ответ на этот выпад, заявил, что подобные речи неудобно слушать и выразил настоятельную просьбу всё-таки выяснить суть опубликованной в газете «Сибирская жизнь» телеграммы (новое правительство создано в Омске или что?). Иван Скуратов поддержал своего товарища и попытался заверить присутствующих, что на тайном совещании СОД необходимый кворум всё-таки был, однако ему вряд ли кто тогда поверил, поскольку 90 членов Думы даже сейчас, при абсолютно легальном состоянии дел, собрать оказалось не так-то просто (на заседании присутствовало не более 20 человек). Последнее обстоятельство дало повод на сей раз Адрианову, что называется, сесть на коня и завершить дискуссию в свою пользу, он заявил, что «никогда не опровергал Временное Сибирское Правительство», но вместе с тем он «не одобряет его состав» и по сему полагает, что не стоит «мешать конструированию нового Правительства» (там же, л.17). Повисла мхатовская пауза…

ЧАСТЬ II

НА ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКОМ

ФРОНТЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ОБРАЗОВАНИЕ ВРЕМЕННОГО СИБИРСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

Мавр сделал своё дело,

мавр может уйти.

Ф. Шиллер. Заговор Фиеско в Генуе

1. Сибирские министры собираются в Омске

Так заканчивался июнь 1918 г. – месяц эсеровского социализма* на территории Сибири. Трое членов Западно-Сибирского комиссариата по-прежнему находились в Омске, а Павел Михайлов – в Томске с больной женой и полностью вне политики. В тот же день, которым была датирована вызвавшая такую панику среди членов Частного совещания телеграмма, то есть 21 июня, по линии железной дороги (до Красноярска) была распространена ещё одна телеграмма на этот раз из Новониколаевска: «Члену правительства Патушинскому. Ввиду срочных дел, считаю совершенно необходимым немедленный приезд ваш и Крутовского [в] Новониколаевск. [О] дне выезда прошу телеграфировать – Новониколаевск, комиссариат, мне. Член правительства Иван Михайлов» (ГАТО. Ф.1362, оп.1, д.213, л.15).

_______________

*О том, что это был действительно умеренный социализм, а не радикальный, как у большевиков, свидетельствует хотя бы тот факт, что в конце июня комиссары ЗСК, как и обещали, издали постановление от 28-го числа о денационализации предприятий и о возвращении бывшим владельцам конфискованного при советской власти недвижимого имущества. Однако при этом были учтены и права трудящихся. Во-первых, их интересы на вновь возвращаемых буржуазии заводах, фабриках, торговых учреждениях и пр. защищали сохранённые волей Западно-Сибирского комиссариата органы рабочего контроля, а также профсоюзные организации. Плюс к этому, даже те рабочие и служащие, которые всё-таки подпадали под увольнения при вновь вернувшихся хозяевах, должны были, согласно ещё одному распоряжению (от 29 июня), извещаться об этом за две недели и обеспечиваться выходным пособием, равным среднемесячному заработку. Данное постановление распространялось также и на персонал государственных предприятий. Исключение составляли лишь служащие чисто советских учреждений, которые все до единого закрывались, для них денежной компенсации не предусматривалось, а днём предварительного извещения об увольнении считался день совершенного в том или ином населённом пункте противобольшевистского переворота.

Григорий Борисович Патушинский и Владимир Михайлович Крутовский являлись членами Временного Сибирского правительства*, избранными вместе с другими министрами в конце января в Томске на тайном заседании разогнанной Сибирской областной думы. Григорий Патушинский 26 января был арестован большевиками и направлен для содержания под стражей в Красноярск. Без малого пять месяцев, до 18 июня, он находился в тюрьме, причём сидел в одной камере с ещё одним видным политиком новой, революционной Сибири, председателем Сибирской областной думы Иваном Александровичем Якушевым. Их обоих, за день до того, как сдать город наступающим частям Чехословацкого и Средне-Сибирского корпусов, выпустили на свободу красноярские большевики. Чем было вызвано такое великодушие со стороны советской власти объяснить сейчас достаточно сложно** и не менее трудно в это поверить, однако факт такой есть и от него никуда не деться. 19 июня Патушинский, по некоторым сведениям, находился уже в Мариинске, но, получив известие об оставлении красными столицы Енисейской губернии, он опять вернулся в Красноярск, где его, по всей видимости, и застала телеграмма Ивана Михайлова о вызове в Новониколаевск. Владимир Михайлович Крутовский почему-то замешкался с отъездом, а вот Патушинский и Якушев в воскресенье 23 июня (в пять часов дня) в спешном порядке выехали из города по железной дороге на запад, по направлению к Новониколаевску, но перед этим они сочли своим долгом посетить в обязательном порядке Томск.

_______________

*Вот полный список первого правительства автономной Сибири:

Пётр Яковлевич Дербер – председатель правительства и временно министр земледелия, Пётр Васильевич Вологодский – министр иностранных дел, Владимир Михайлович Крутовский – министр народного здравия, Аркадий Антонович Краковецкий – военный министр, Александр Ефремович Новосёлов – министр внутренних дел, Иван Адрианович Михайлов – министр финансов, Иван Иннокентьевич Серебренников – министр снабжения и продовольствия, Григорий Борисович Патушинский – министр юстиции, Элбек-Доржи Ринчино – министр народного просвещения, Михаил Алексеевич Колобов – министр торговли и промышленности, Леонид Александрович Устругов – министр путей сообщения, Иван Степанович Юдин – министр труда, Виктор Тимофеевич Тибер-Петров – министр туземных дел, Дмитрий Григорьевич Сулим – министр экстерриториальных народностей, Николай Евграфович Жернаков – государственный контролёр, Валериан Иванович Моравский – государственный секретарь; Михаил Бонифатьевич Шатилов, Сергей Андреевич Кудрявцев, Евгений Васильевич Захаров, Гариф Шегибердинович Неометуллов – министры без портфелей.

**Обстоятельства чудесного освобождения Григория Патушинского его коллега по ВСП Иван Серебренников объяснил тем, что красноярским революционным трибуналом весной 1918 г. руководил некто Лакуциевский, которого на одном из дореволюционных процессов Патушинский в качестве адвоката защищал и добился для него сравнительно мягкого приговора. Процесс проходил в Иркутске, иркутянин Серебренников это вспомнил и написал письмо Лакуциевскому, в котором «попросил его посодействовать освобождению Патушинского и пытался усовестить его… не знаю, возымело ли какое-нибудь влияние моё письмо… но Патушинский был всё же из тюрьмы освобождён».

Зачем их так срочно вызвали и Патушинский, и Яковлев уже, видимо, знали или, по крайней мере, догадывались. Им в компании с другими находившимися на освобождённой территории министрами ВСП предстояло перехватить инициативу по управлению Сибирью у членов ЗСК и взять власть, что называется, в собственные руки. Такой, по-сути, политический переворот давно назревал, как мы смогли понять из вышеизложенного, его конструированием занимались многие сибирские политики, как в Томске, так и в Омске, и вот, наконец, настал тот момент, когда оттягивать до бесконечности процесс принятия окончательного решения стало уже, практически, невозможно. Невозможно по многим причинам, и главная из них заключалась в том, что по ту (западную) сторону Уральского хребта, а точнее в Самарско-Пензенском Поволжье к этому времени также была низложена большевистская диктатура, и к власти, как и в Сибири, пришли социалисты – эсеры, создав Комитет членов Учредительного собрания, сокращённо Комуч. Доблестные чехословацкие легионеры громили части Красной армии на всём протяжении восточной железнодорожной магистрали и вот-вот должны были соединить Поволжье и Сибирь в единую антибольшевистскую коалицию (огненную дугу). И для кого же, спрашивается, они добывали победу? Получалось, что для тех же самых красных, но – только умеренных, в лице эсеров и меньшевиков, а это, как многим представлялось, была уже своего рода точка невозврата.

Прозреть сибирским политикам наверняка кто-то помог; не без этого, что называется. По сведениям омской печати в июле в городе находились французский и английский вице-консулы, а также американский военный атташе, по-всей видимости, именно тот, который помогал в проведении переговоров представителей Центросибири с командованием восставших чехословацких войск в районе Мариинска. А если так, то он находился в Омске уже где-то с середины июня и, вполне вероятно, что принимал какое-то косвенное участие, как, впрочем, и другие иностранные гости, в описываемых событиях. Не берёмся утверждать, что всё было именно так, как мы сейчас предположили, это тема для отдельного исследования, и, тем не менее, высказать некоторые свои догадки на сей счёт мы посчитали нужным и даже своевременным, поскольку все дальнейшие события уже находились в прямой зависимости от иностранного влияния на сибирскую политику, что является на сегодняшний день научно доказанным и абсолютно неопровержимым историческим фактом.

Но вернёмся опять в Томск. Якушев и Патушинский прибыли сюда 24 июня, совсем ненадолго, всего на сутки, каждый по своим делам. Якушеву конечно же первым делом необходимо было снестись со своими коллегами из Сибирской областной думы, для чего члены Частного совещания опять-таки в экстренном порядке организовали своё внеочередное собрание, а точнее – два: 24-го и 25-го числа. Вопрос о передаче власти от Западно-Сибирского комиссариата пяти министрам ВСП, судя по протоколам тех заседаний, официально не обсуждался. Зная, каким образом совсем недавно прореагировали члены Сибирской думы на газетный заголовок телеграммы о «создании правительства», Якушев, видимо, так и не решился поднимать этот вопрос во время своего посещения заседаний Частного совещания, но наверняка обговаривал данную тему где-то в думских кулуарах и, уж точно, – с членами Потанинского кружка. Здесь, видимо, и было принято окончательное решение, – не ставя в известность находившихся в Томске членов СОД, осуществить, как и планировалось, передачу власти в руки Совета пяти министров, при этом данную смену политических декораций оформить лишь одним, что называется, волевым решением председателя Сибирской областной думы.

Из Томска Якушев и Патушинский выехали ещё с одним министром ВСП Михаилом Шатиловым, который вполне себе без всяких проблем только что (21 июня) вернулся из Омска, как вдруг срочно был туда опять вызван. В Омск, минуя Новониколаевск, все трое прибыли в четверг 27 июня, и уже на следующий день состоялось совместное совещание четырёх министров Временного Сибирского правительства – Петра Васильевича Вологодского, Григория Борисовича Патушинского, Ивана Адриановича Михайлова, Михаила Бонифатьевича Шатилова – и председателя Сибирской областной думы Ивана Александровича Якушева. По мнению комментаторов, участники того собрания в первую очередь определились в своём отношении к главным политическим вопросам текущего исторического момента, как то: категорическое неприятие большевистской диктатуры, Брестского мирного договора с Германией, национализации предприятий и имуществ, а также осуждение мероприятий советской власти, связанных с разгоном Всероссийского Учредительного собрания, Сибирской областной думы, органов городского и земского самоуправления.

Далее все согласились с тем, что, во избежание угроз политического реванша, как справа, так и слева, находящимся на территории Сибири министрам ВСП необходимо как можно скорее принять на себя власть на освобождённых территориях. Эсеры с их широко разветвлённой сетью нелегальных организаций, с их связями в двух российских столицах и даже за рубежом сыграли уже, как посчитали тогда ведущие сибирские политики, свою историческую роль, совершив в Сибири вооруженный переворот и восстановив власть демократии на местах. Теперь на смену им должны были придти совсем другие люди, те – которые занимались проблемами родного края на протяжении многих предшествующих лет и сумели плодотворно потрудиться на благо Сибири. За это министры, надо полагать, проголосовали единогласно.

2. Конструкция новой омской власти

Теперь нужно было определиться с названием вновь создаваемого органа высшей исполнительной власти и с его составом. Совет министров Временного Сибирского правительства – так решили назвать себя новые претенденты на власть. В состав Совета предполагалось включить пока лишь пять человек – присутствовавших на совещании четырёх министров, а также несколько подзадержавшегося в Красноярске Владимира Михайловича Крутовского. Находившегося в занятом ещё большевиками Иркутске Ивана Иннокентьевича Серебренникова учли как бы на перспективу, он должен был присоединиться к своим коллегам, как только это станет для него возможным. Всех этих людей, в отличие от комиссаров ЗСК, объединяла не партийная принадлежность, а приверженность идеям сибирского областнического* движения, все они являлись видными сибирскими автономистами, продолжателями дел Афанасия Прокопьевича Щапова (спился и умер в нищете), Николая Михайловича Ядринцева (покончил с собой) и Григория Николаевича Потанина (прошедшего через тюремное заключение, каторгу и ссылку, но Божьим промыслом всё-таки убереженного и дожившего до тех великих дней).

_______________

*Давно уже нам надо было объяснить непосвящённой части нашей читательской аудитории почему движение сибирских автономистов называлось областническим, а Сибирская дума областной, как-то не до того было, но сейчас, кажется, представился, наконец, случай. Итак, всё повелось со времён научных трудов одного из отцов-основателей нашего сибирского областничества, его первого теоретика Афанасия Прокопьевича Щапова, провозгласившего однажды (в середине XIX века), что «русская история, в самой основе своей, есть по преимуществу история различных областных масс народа», что в областных особенностях народной жизни и заключена, собственно, живительная сила всей великорусской нации. «Изучая русскую историю, – писал Щапов, – [мы] оставляем почти без всякого внимания этот областной элемент, сколько загадочный, столько же быть может, зиждительный, плодотворный элемент нашей будущей цивилизации». Под одной из областей России в этом смысле подразумевалась и Сибирь, весь Сибирский край с Дальнем Востоком включительно с автономиями по территориальному (Западная, Средняя, Восточная Сибирь, Забайкалье и т.д.) и национальному признаку (алтайцы, хакасы, буряты и т.п.).

Первым забил тревогу, по поводу случившегося, как ни странно, полковник Гришин-Алмазов, командующий Западно-Сибирской повстан-ческой армией и одновременно управляющий военным отделом ЗСК. Он ещё 27 июня, как только узнал о приезде в Омск сразу трёх министров, отправил в Томск в адрес Павла Михайлова срочное сообщение следующего содержания: «Ваше присутствие здесь крайне необходимо, и я очень прошу Вас приехать в ближайшие дни». Скорей всего командарм опасался не столько за своих друзей эсеров, сколько за собственные властные полномочия. Так или иначе, но ход был сделан совершенно правильный,

хотя, впрочем, уже и изрядно запоздалый. Павел Яковлевич в ответ пообещал Алексею Николаевичу приложить все силы «к экстренному выезду» из Томска, что, собственно, он и сделал, так что к 30 июня, ко дню решающей политической схватки, лидер Западно-Сибирского комиссариата уже находился в Омске.

И вот, наконец, тот день настал. Четверо членов ЗСК сидели напротив четверых министров ВСП*, а между ними Якушев. («Случайно попавшего» на эту встречу Гинса можно как бы не считать, хотя…) Чисто математически получалось так, что чью сторону примет председатель СОД, та группа окажется в большинстве и сможет одержать победу в развернувшемся противостоянии. Якушев выбрал группу сибирских министров. По какому-то совершенно невероятному стечению обстоятельств, по данным сарафанного радио и томской газеты «Понедельник», подписание капитуляции проходило (что, с нашей точки зрения, вполне символично), якобы, в том самом пульмановском вагоне военного министра Сухомлинова, в котором 2 марта 1917 г. подписал своё отречение от престола последний русский император Николай Александрович Романов. Большинство участников того совещания не дожило, к сожалению, до периода написания своих мемуаров, кто-то погиб во время Гражданской войны, кто-то сгинул в сталинских лагерях, кто-то – в эмиграции. И так получилось, что лишь Георгий Гинс, сторонний наблюдатель той исторической встречи эсеровских комиссаров и сибирских министров, сохранил для нас свои воспоминания о ней. Для тех, кто их читал, не лишним будет ещё раз восстановить в памяти этот текст, ну а тем, кто не знаком с ним, тем более должно быть интересно.

_______________

*Пятого, Вл. М. Крутовского, не стали дожидаться, он в тот день только ещё выехал из Красноярска и прибыл в Омск лишь 2 июля.

«Случайно я попал на совместное заседание членов Западно-Сибирского Комиссариата и членов Сибирского Правительства вечером 30 июня. Присутствовал и Якушев. Председатель Сидоров заявил, что Комиссариат, прежде чем сдать власть, просит членов Сибирского Правительства ознакомить с их программой.

– Это любознательность или условие? – спросил Ив. Михайлов.

Сидоров не сумел уклониться от ответа. Тогда все прения направились в русло формального вопроса: может ли Комиссариат противодействовать вступлению во власть министров Сибирского Правительства или ставить им какие бы то ни было условия? Имеют ли право пять министров требовать присвоения им прав, принадлежащих пятнадцати избранникам Думы, и кто правомочнее: пять министров или четыре члена Комиссариата, получившие специальные полномочия от всего правительства? Прения обострялись. Уже Патушинский заявил, что если Комиссариат не сдаст власти, то министры объявят об этом отказе всему населению. Уже, казалось, происходил разрыв сношений и переговоров, когда я взял слово и стал горячо убеждать Комиссариат передать власть Сибирскому Правительству, потому что Сибирскому Правительству, а не

отдельным лицам, присягали войска, от имени Сибирского Правительства действуют все власти, за Комиссариатом никто не пойдёт, а авторитет власти будет расшатан.

– Вы правы! – сказал мне Якушев, которого я тогда впервые видел.

Подействовали мои слова и на членов Комиссариата. Власть была передана. «Переворота» не потребовалось».

Передача власти формально была «узаконена» так называемой грамотой председателя Сибирской областной думы*:

_______________

*За то, что Якушев «оформил» передачу власти от ЗСК омскому Совету министров, в 1921 г., когда уже «по долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд, чтобы с боем взять Приморье – Белой армии оплот», Иван Якушев по решению приморского областного комитета партии социалистов-революционеров был исключён из рядов ПСР. Но это уже спустя три года, а после драки, как известно, кулаками не машут.

«Со дня низвержения советской власти в Сибири высшим представителем государственной власти являлся западно-сибирский комиссариат, назначенный сибирским правительством. Ныне по прибытии в г. Омск достаточного числа членов правительства, избранных Сибирской Областной Думой, сибирское правительство в лице председателя совета министров и министра иностранных сношений Петра Васильевича Вологодского и членов совета министров министра внутренних дел Владимира Михайловича Крутовского, министра финансов Ивана Адриановича Михайлова, министра юстиции Григория Борисовича Патушинского, министра туземных дел Михаила Бонифатьевича Шатилова принимает на себя всю полноту государственной власти на всей территории Сибири.

Подлинную подписал председатель Сибирской Областной Думы Иван Якушев» («Сибирская жизнь», №50 от 3 июля 1918 г.).

Как видно из только что приведённого текста, председателем нового правительства стал пятидесятипятилетний Пётр Васильевич Вологодский, сибирский областник из самых виднейших, ученик самого Ядринцева, юрист по образованию, томич по сути своей, поскольку большую часть сознательной жизни Пётр Васильевич провёл именно в нашем университетском городе. Став председателем Совета министров Вологодский сохранил за собой и пост Министра иностранных дел. Первым заместителем председателя правительственного кабинета, как свидетельствует Иван Серебренников, стал шестидесятидвухлетний красноярец Владимир Михайлович Крутовский, также один из самых авторитетнейших общественных деятелей, одним из первых, в период первой русской революции, выдвинувший идею по созданию общесибирской земской Думы. Поскольку Владимир Михайлович являлся врачом по образованию, его сначала, ещё в январе 1918 г. определили на должность Министра народного

здравия, теперь же, учитывая его общественно-политический статус (а может быть для того чтобы поскорее уговорить его войти в Омское правительство), ему доверили более ответственный пост – министра внутренних дел*.

_______________

*Министерство внутренних дел Сибирского правительства по своим основным функциям несколько отличалось на первых порах от общепринятого, так скажем, шаблона. В его ведении находился, главным образом, контроль за деятельностью местных органов власти, губернских и уездных комиссаров, городского и земского самоуправлений. Задачи по охране общественного порядка и управление милицией весь июнь и июль 1918 г. осуществляли непосредственно местные выборные органы демократической власти (губернские и уездные), и лишь в августе всё это перешло (вернулось на круги своя) в ведение министерства внутренних дел.

Четверо остальных министров нового Правительства являлись представителями молодого (уже третьего) поколения сибирских областников. Старшему из них Григорию Патушинскому было сорок пять, он так и остался на посту министра юстиции, тридцатишестилетний Иван Серебренников также сохранил за собой прежнюю должность министра снабжения, а Иван Михайлов – министра финансов. И лишь Михаил Шатилов, в январе получивший скромный статус министра без портфеля, теперь стал министром туземных дел, приняв в своё ведение весь спектр проблем, связанных с автохтонным населением Сибири и Дальнего Востока.

От имени всех находившихся тогда в Омске министров, как новой верховной исполнительной и распорядительной власти, в тот же день 30 июня вышло обращение к населению:

«Народам Сибири. Избранное Сибирской Областной Думой правительство в лице совета министров, вступая в верховное управление страной в полном сознаниии стоящих перед ним исторических задач неуклонно пойдёт по пути создания и укрепления на всей территории Сибири, как нераздельной части великой Всероссийской демократической Республики, незыблемого правопорядка, мощной государственности, осуществления воли Сибирской Областной Думы и дальнейшего развития деятельности комиссариата Западной Сибири, заменявшего до сего времени высшие органы управления. Совет министров призывает всё население без различия национальности, классов и партий, все государственномыслящие элементы, всех кому дорого возрождение России и свобода Сибири, объединиться вокруг правительства в его государственном строительстве на предуказанных Сибирской Областной Думой началах народоправства.

В то же время совет министров считает себя вынужденным заявить о своей непреклонной решимости обеспечить нормальные условия жизни в стране путём самой решительной борьбы со всякими противогосударственными выступлениями, откуда бы таковые не исходили и не потерпит ни малейшего поползновения каких-либо общественных групп на незакономерное вмешательство в деятельность органов правительственной власти; всякие в этом направлении попытки будут подавляться со всей суровостью, к которой обязывает правительство лежащая на нём в условиях настоящего исторического момента ответственность перед страной и народами Сибири.

Подлинное подписали председатель совета министров, министр внешних сношений Пётр Вологодский, члены совета: министр финансов Иван Михайлов, министр юстиции Григорий Патушинский, министр туземных дел Михаил Шатилов» («Сибирская жизнь», №50 от 3 июля 1918 г.).

Ещё одной важной персоной во всём тогдашнем правительственном раскладе являлся командующий Западно-Сибирской армией Алексей Николаевич Гришин-Алмазов. Он, как известно, поначалу выразил некоторое неудовольствие по поводу назревавших в Омске перемен и, возможно, даже готовился к какому-то противодействию им, но потом, поняв, видимо, в чью сторону клонится чаша весов, отступил и на несколько дней сказался больным, толи опять чего-то выжидая, толи просто ожидая решения со стороны новых властей относительно своей «скромной» персоны и дождался. Распоряжением Совета министров ему была объявлена благодарность*, он был назван уникальным военачальником и администратором, за ним сохранили должность командующего армией и назначили управляющим военным министерством. Почему не министром, вместо находившегося на Дальнем Востоке эсера Аркадия Краковецкого? Вопрос не простой и не однозначный; скорей всего потому, что Краковецкий имел тесные связи с иностранными представителями, в частности, с французскими дипломатами**, а это была, понятно, очень серьёзная по тем временам (и не только по тем) охранительная грамота.

_______________

*Её мы, к сожалению, не смогли найти на страницах сибирской печати того времени, однако о ней упоминается в сборнике документов «Временное Сибирское правительство», изданном под редакцией В. И. Шишкина в Новосибирске в 2007 г.

**Сблизиться с ними Краковецкому удалось в Киеве, куда он в ноябре 1917 г. бежал из Петрограда, преследуемый пришедшими к власти большевиками. Несколькими месяцами ранее этот молодой тридцатилетний эсер приказом

А. Ф. Керенского был из подпоручиков произведён сразу в подполковники и назначен командующим Восточно-Сибирским военным округом, потом переведён в Петроград, откуда после Октябрьской революции он и бежал на Украину, в Киев. Там его в конце декабря нашли товарищи по партии из Сибири и предложили занять пост комиссара по формированию на противогерманских фронтах отдельных подразделений сибиряков для последующей переброски их на родину в целях защиты созываемой Сибирской областной думы и формируемого Временного правительства областной Сибири. Вот тогда-то Краковецкий и попал в поле зрения иностранных представителей, уже тогда заинтересовавшихся процессами, происходившими в Томске (два сибирских областных съезда), давшими толчок мощному политическому движению, вполне способному, по мнению многих, противостоять диктатуре большевиков на востоке страны. В январе 1918 г. на тайном заседании «охвостья» СОД его избрали военным министром Временного Сибирского правительства.

В ответ Гришин-Алмазов в тот же день (переворота или просто смены власти, – называйте как хотите) издал приказ по армии, в котором заверил новое руководство Сибири в полной лояльности, – как своей, так и подконтрольных ему войсковых частей.

«Приказ войскам западно-сибирской армии от 17 (30) июня 1918 года. Объявляя войскам вверенной мне армии и округа грамоту председателя Сибирской Областной Думы и сибирского временного правительства, я ещё раз от имени всех офицеров, казаков и солдат сибирской армии объявляю, что мы клянёмся до последней капли крови служить нашей родине России и Сибири и законному сибирскому правительству, которое доведёт нас до Сибирского и Всероссийского Учредительных Собраний, не вмешиваясь в политику и стоя вне каких бы то ни было партий и классов, Сибирская армия обещает своему законному правительству до конца выполнять свой воинский долг, не давая пощады врагам сибирского временного правительства.

Приказу дать самое широкое распространение путём прочтения во всех ротах, помещениях в газетах и расклейки на улицах.

Командующий армией полковник Гришин-Алмазов» («Сибирская жизнь», №50 от 3 июля 1918 г.).

Что касается членов Западно-Сибирского комиссариата, то им, естественно, тоже воздали по заслугам. Все они сохранили, указом Совета министров, теперь уже, конечно, чисто формально, свои права в качестве уполномоченных Временного Сибирского правительства. Их лидер Павел Михайлов получил реальную должность товарища (заместителя) министра внутренних дел, Борис Марков был направлен в Самару для установления связей с представителями Комуча, Василия Сидорова вскоре отправили в освобождённый от большевиков Иркутск для координации общих усилий победившей демократии; а Михаил Линдберг в начале июля выехал в Томск, с какой целью непонятно, возможно, это была его собственная инициатива. Прибыв в город, он первым делом посетил 5 июля внеочередное, специально организованное по такому случаю, заседание Частных совещаний членов Сибирской областной думы, где сообщил собравшимся депутатам о том, почему он и его товарищи по ЗСК добровольно сложили с себя полномочия верховной исполнительной власти и передали их Совету министров. Основных причин было две: во-первых, в связи с успешным наступлением частей Сибирской армии существенно расширилась за пределы Западной Сибири территория, освобождённая от большевиков, в связи с чем могли возникнуть, по словам Линдберга, «нарекания, что Западно-Сибирский Комиссариат управляет фактически не только Западной Сибирью, но и другими областями, отсюда могли проистекать ряд неудобств. Во-вторых (далее в отчёте Михаила Яковлевича шла весьма расплывчатая формулировка, основной смысл которой, на наш взгляд, состоял в следующем), – после того как в освобождённой Самаре начали собираться члены Всероссийского Учредительного собрания, трое комиссаров ЗСК, являвшиеся членами этого Собрания (Михайлов, Марков и Линдберг), решили, что они сейчас должны именно в его составе продолжить свою деятельность (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, л.45).

В знак благодарности за несопротивление члены ЗСК, также как и командующий армией, получили благодарственную грамоту от Совета министров, опубликованную во всех ведущих периодических изданиях Сибири. Вот её текст:

«Членам западно-сибирского комитета; уполномоченным сибирского правительства Сидорову, Линдбергу, Михайлову и Маркову.

Грамота совета министров.

Василий Осипович, Михаил Яковлевич, Павел Яковлевич, Борис Дмитриевич!

Вступая в верховное управление всею страной и упраздняя одновременно западно-сибирский комитет как учреждение временное, мы почитаем своим приятным долгом отметить ваши крупные исторические, по своему значению, заслуги перед Сибирью и государственностью. Упорным и самоотверженным трудом, исполненным тяжелых испытаний и постоянных опасностей, вами совместно с ныне командующим войсками Западно-Сибирского округа полковником Гришиным-Алмазовым заложены основания районной военной организации, заключившей затем соглашение с доблестными чехословаками и свергнувшей при их содействии большевиков, разбив банды красногвардейцев.

Вами же спаяны и объединены общностью целей, первоначально разнородные по своим стремлениям и симпатиям, группы в различных местностях для совершения государственного переворота. Помимо этой неоценимой самой по себе заслуги, Сибирь не забудет вашей неустанной и плодотворной работы в деле создания гражданской власти и направления государственной жизни в первые смутные дни так тяжело доставшейся свободы. Выражая вам глубокую признательность, сибирское правительство уверено, что вы все, оставаясь его уполномоченными, будете содействовать с тем же успехом дальнейшему укреплению и развитию государственной жизни Сибири.

Дана в ставке совета министров. Председатель совета министров, министр внешних сношений Пётр Вологодский, члены совета министров: министр финансов Иван Михайлов, министр юстиции Григорий Патушинский, министр туземных дел Михаил Шатилов».

Ну и, наконец, последнее, о чём необходимо поговорить в связи со всеми произошедшими событиями, это дальнейшая судьба отделов ЗСК, а также их руководителей. Все они были сохранены в целости и продолжили свою деятельность, но только уже под названием министерств Временного Сибирского правительства. И лишь один отдел лишился этого высокого статуса – административный, его хотя и сохранили, но передали в министерство внутренних дел в качестве одного из его подразделений. Владимира Сизикова сняли с должности руководителя, а куратором этого отдела назначили Павла Михайлова, теперь заместителя министра внутренних дел. Ещё одним замом, как бы в противовес Михайлову, стал вызванный из Томска в середине июля член Потанинского кружка Александр Грацианов. Некоторые изменения произошли и в министерстве (прежде отделе) финансов, его возглавил вместо Александра Мальцева сам министр – Иван Михайлов, а на должность его товарища (заместителя) был утверждён кадет с дореволюционным стажем известный нам уже Николай Буяновский.

Те ведомства, министры которых находились на тот момент вне Омска (то есть, главным образом, во Владивостоке, также уже осовобождённом к тому времени из-под власти большевиков), временно возглавили так называемые управляющие министерствами. Министров владивостокской группы Сибирского правительства, как их стали теперь называть, никто пока полномочий не лишал, более того, омский Совет министров официально объявил о том, что их «кабинет сформирован временно до прибытия всего состава Сибирского правительства». Управляющими министерств, оставшихся, таким образом, «временно» без своих первых руководителей, автоматически утвердили бывших начальников отделами ЗСК, которые, как мы уже выяснили чуть выше, являлись ставленниками, главным образом, омского военного промышленного комитета, заправляли в котором общественные деятели буржуазно-демократического толка.

В связи с этим нужно отметить следующий немаловажный и как бы подводящий всему итог факт: новая сибирская власть значительно поправела в сравнении с прежней; не только некоторые министры, но и подавляющая часть их заместителей, а также управляющих министерствами оказались представителями уже не социалистического, а буржуазно-демократического политического лагеря. Разместился Совет министров в доме бывшего гражданского губернатора на Соборной площади.

Омское Сибирское правительство летом 1918 г. Сидят слева на право: Г. К. Гинс – управляющий делами Совета министров; Г. М. Степаненко – управляющий министерством путей сообщения; А. Н. Гришин-Алмазов – управляющий военными делами; И. А. Михайлов – министр финансов; П. В. Вологодский – председатель Совета министров; В. В. Сапожников – управляющий министерством народного просвещения; П. П. Гудков – управляющий министерством торговли; А. А. Гра-цианов – товарищ министра внутренних дел; стоят слева на право: Т. В. Бутов – помощник управляющего делами Совета министров; Л. Н. Шумиловский – управляющий министерством труда; Н. И. Петров – управляющий министерством земледелия; И. С. Зефиров – управляющий министерством продовольствия;

Н. Д. Буяновский – товарищ министра финансов; А. П. Морозов – товарищ министра юстиции; М. С. Виттенберг – товарищ министра торговли; П. Я. Михайлов – товарищ министра внутренних дел; В. М. Миронов – помощник начальника Главного управления почт и телеграфов. Настольный календарь на 1919 год /под редакцией М. Н. Пинегина. Томск. 1919. Фотография из сети Интернет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СОБЫТИЯ В ПРИМОРЬЕ

В действительности, конечно,

события на Дальнем Востоке

текли своим особым порядком,

завися в гораздо большей степени

от интервентов, чем от той или

иной русской власти.

В. Г. Болдырев

1. Мятеж чехословацкого корпуса во Владивостоке

29 июня, то есть днём ранее тех судьбоносных для Сибири омских событий, о которых мы только что говорили, произошел очередной вооруженный антибольшевистский переворот, на этот раз во Владивостоке. Он также имел свою предысторию, которую конечно же хотя бы в нескольких словах имеет смысл сейчас освятить. Дело в том, что в течение апреля-мая 1918 г. в город прибыло около двух десятков эшелонов Чехословацкого корпуса с целью дальнейшего продвижения на противогерманский фронт. В Европу, а точнее на территорию Франции, чехословаки должны были попасть морем, посредством, главным образом, американского торгового и пассажирского флота, однако ни одного из этих кораблей во владивостокской бухте Золотой Рог на тот момент не оказалось. Страны Антанты не выполнили (причём, по всей видимости, вполне намеренно) своих обязательств перед советским правительством. На рейде близлежащего залива вместо грузовых судов стояло на якоре лишь несколько иностранных военных кораблей: два японских крейсера, один английский и один американский. Они находились здесь с начала года и, понятно, что совсем с другими целями…

Всего, по разным подсчётам, во Владивостоке к началу июня месяца скопилось что-то около 13 или 15 тысяч чехословацких легионеров. Их разместили в пустующих в связи с роспуском старой Российской армии казармах, а также в крепости на острове Русский. До поры до времени они вели себя тихо и спокойно, днём несли службу по охране военных складов, вечерами играли в футбол и даже устроили международный командный турнир с участием русских, американских и английских матросов (японские самураи отказались), который, кстати, и выиграли. Другими словами они настолько хорошо зарекомендовали себя, что по отношению к ним у местных советских властей не возникло абсолютно никаких подозрений, причём даже тогда, когда из Сибири пришли первые известия о вооруженном мятеже нескольких чехословацких полков. Вернее подозрения, возможно, и возникли, но их тут же развеяли политические руководители легионеров, представители отделения Чехословацкого национального совета*, которые убедили большевистские власти в полной лояльности подчинённых им частей. Более того, один из них, доктор Вацлав Гоуска (социал-демократ по своим политическим взглядам), тут же собрался и срочно выехал из Владивостока в Иркутск, клятвенно заверив, что приложит все силы для того, чтобы как можно скорее прекратить возникшее, по его мнению, странное недоразумение – вооруженный конфликт между советской властью и легионерами. А вперёд Гауски по линии железной дороги в адрес капитана Гайды и других мятежных командиров была послана телеграмма следующего содержания: «Вновь настойчиво напоминаем, что единственной нашей целью является как можно скорее отправиться на французский фронт, поэтому надлежит соблюдать полнейший нейтралитет в русских делах».

_______________

*Во главе политического руководства чехословаков во Владивостоке стояли три члена филиала (Одбочки) Чехословацкого совета Народной Рады в России: В. Гирса, Вл. Гурбан и В. Гоуска. Они образовали так называемую «Коллегию отделения ОЧСНР во Владивостоке»; старшим же воинским начальником был русский генерал М. К. Дитерихс.

В то же самое время, то есть в конце мая – начале июня у приморских большевиков возникли серьёзные проблемы в районе находившейся на границе с Китаем железнодорожной станции Пограничная. Со стороны китайской Маньчжурии там скопилось значительное количество рвущихся в бой белогвардейских войск (по разным данным от 300 до 800 бойцов с пулемётами и несколькими артиллерийскими орудиями) под командованием есаула И. П. Калмыкова и полковника Н. В. Орлова. Особый казачий отряд (ОКО) Ивана Калмыкова был сформирован добровольцами из числа станичников южных районов Уссурийского казачьего войска, а под началом Николая Орлова собрались тоже добровольцы, но только, главным образом, солдаты и офицеры бывшей Российской армии, а также охранники из военизированной стражи КВЖД. Значительную часть того же отряда составляли китайские наёмники, так называемые хунхузы. Все «добровольцы» – и калмыковцы, и орловцы щедро оплачивались из средств союзников, особенно преуспела в тех «спонсорских» делах Япония, имевшая тогда очень большие виды на русский Дальний Восток и вкладывавшая в этот свой проект большие финансовые средства.

От станции Пограничная железнодорожная ветка вела к городу Никольск-Уссурийску, а уже от него открывалась прямая дорога как на Владивосток, так и на Хабаровск. Сознавая столь явную и достаточно серьёзную угрозу, местные большевики 5 июня объявили на всей территории Приморья и Приамурья военное положение, сосредоточив на опасном участке границы достаточно внушительные силы. Мобилизовав сюда пролетарские отряды сразу из нескольких городов, они значительно ослабили тем самым красногвардейские гарнизоны, в том числе и в столице Приморья, чем в

полной мере, собственно, и воспользовались находившиеся во Владивостоке иностранные легионеры. Наступление частей Калмыкова и Орлова, предпринявших 20 июня попытку прорыва на советскую территорию, красным удалось тогда отбить, однако достаточных сил для противодействия частям Чехословацкого корпуса у них уже не нашлось. Воспользовавшись этим обстоятельством и получив указания от представителей дипломатических кругов стран Антанты, военное руководство легионеров во главе с генерал-майором Дитерихсом 29 июня предприняло попытку вооруженного мятежа в городе Владивостоке.

За три недели до этого 8 июня в столицу Приморья прибыл тайный курьер с запада от мятежного капитана Р. Гайды, и из его сообщений командование дальневосточной группировки чехокорпуса узнало, наконец, всю правду о тех событиях, что произошли за последний месяц с их товарищами на территории Сибири. Так им стало известно, что в Москве по приказу большевиков были арестованы ведущие руководители российского отделения Чехословацкого национального совета, а на все железнодорожные станции поступило распоряжение Троцкого об окончательном и полном разоружении корпуса и о расстреле на месте каждого чехословака, у которого будет найдено оружие. В ответ представители легионеров на своём экстренном съезде в Челябинске приняли решение начать вооруженное восстание против советской власти, и данная «рекомендация», как сообщил курьер, распространялась в обязательном порядке на все без исключения подразделения корпуса, в том числе и на находящиеся во Владивостоке.

Теперь, когда выяснились все обстоятельства произошедших в Сибири событий, ни у кого не осталось никаких сомнений в том, что мятеж находившихся там полков являлся пусть даже и стихийной, но всё-таки вполне обоснованной и даже закономерной акцией, ставшей ответом на нарушенные большевиками договорённости, касающиеся беспрепятственного выезда военнослужащих Чехословацкого корпуса с территории России. Таким образом, повод для того, чтобы в корне изменить своё отношение к советской власти, у руководства владивостокских легионеров теперь нашёлся вполне достаточный, достаточный для того, чтобы им воспользоваться в своих интересах. Однако ни у кого не было полной уверенности в том, что вооруженное восстание в Сибири окажется успешным. И только после того, как во Владивосток стали поступать первые известия об одержанных чехословаками победах и после предварительных консультаций с представителями иностранных дипломатических миссий, руководство владивостокских легионеров решило, наконец, выступить.

Таким образом лишь три недели спустя, после того как в столицу Приморья прибыл курьер от капитана Гайды (причём – ровно через три недели), т.е. 29 июня, началось во Владивостоке вооруженное восстание. Впрочем, началось оно вполне мирной акцией, 9.30 утра в здание местного исполкома Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов явились 4 представителя легионеров, которые предъявили большевикам ультиматум о сложении полномочий и о передачи власти в руки городского и земского самоуправлений. В случае если до 4 часов дня эти условия не будут выполнены, заявили парламентёры, части Чехословацкого корпуса «вынуждены будут исполнить свои требования посредством силы». Ультиматум легионеров в исполкоме внимательно выслушали, но выполнять его условия пока отказались, мотивируя своё решение отсутствием на рабочем месте руководителей Совета. Один из них Константин Суханов, председатель Приморского областного исполкома, в 11 часов того же утра прибыл с ответным визитом в штаб восставшего корпуса, намереваясь, видимо, каким-то образом уладить конфликт, но его, недолго думая, тут же арестовали и отправили под конвоем на военную гауптвахту. Вслед за этим последовал приказ занять здание исполкома, городской управы, почты, телеграфа и тюрьмы (откуда тут же освободили всех политических заключённых), потом был блокирован порт, и вскоре на всех центральных перекрестках Владивостока появились чешские патрули. С этого момента, собственно, и началось на Дальнем Востоке вооруженное противостояние с иностранными интервентами, затянувшееся на долгих 4 года.

Отряд владивостокской городской Красной гвардии, значительно поредевший вследствие вынужденной командировки в район боевых действий у станции Пограничная, не смог, конечно, дать достойный отпор противнику, имевшему в своём распоряжении целую дивизии легионеров, хотя и в значительной степени разоруженных советской властью, однако всё-таки имевших некоторое количество боевого снаряжения* и главное – богатый фронтовой опыт для того, чтобы взять верх в развернувшемся, теперь уже далеко не спортивном, противостоянии. Единственной силой, способной оказать настоящее сопротивление восставшим, являлись тоже иностранцы, но только находившиеся на стороне большевиков – венгерские воины-интернационалисты, засевшие за стенами владивостокской городской крепости. Собственно у её бастионов и произошли главные бои того неспокойного дня. Посильную помощь красногвардейцам во время сражения за крепость, продолжавшегося с 4 часов дня до 6 часов вечера («Свободная Сибирь», Красноярск, №120 за 1918 г.), пытались оказать матросы четырёх

русских миноносцев, открывших огонь из своих орудий (лёгких пушечек) по

_______________

*Если верить Сергею Кудрявцеву (министру без портфеля Временного Сибирского областного правительства), находившемуся во время тех событий на Дальнем Востоке, то получается, что некоторым количеством оружия за несколько часов до выступления чехословаков снабдили японцы и англичане («Голос народа», Томск, №94 за 1918 г.). С охраняемых самими чехословаками военных складов они ничего кроме 200 винтовок устаревшего образца (берданок) взять не смогли. Основная часть вооружения по приказу Ленина ещё весной была вывезена из Владивостока и передана частям Сергея Лазо, сражавшимся с атаманом Семёновым в Забайкалье, а оставшееся оружие большевики отправили от греха подальше в Никольск-Уссурийский, как только узнали о мятеже чехословаков в Западной Сибири.

наступающим чехословацких легионерам*. Это на некоторое время остановило натиск мятежников, однако вскоре в дело вмешался японский крейсер «Асахи», который в нарушение всех дипломатических приличий демонстративно навёл свои грозные крупнокалиберные орудия на русские корабли и вынудил их прекратить огонь, после чего японцы захватили эти суда и, по некоторым сведениям, даже использовали их для высадки собственного десанта во Владивосток, в помощь восставшим чехословакам.

Непосредственного участия в противостоянии советских и чехословацких частей японцы, как, впрочем и другие иностранцы, не принимали, они лишь, после того как всё закончилось, посредством патрулирования помогли новым городским властям организовать порядок на улицах Владивостока (японский городовой!). То же самое стали осуществлять и английские моряки в районе такого важного стратегического объекта, как железнодорожный вокзал, а начальником иностранной полиции во Владивостоке вскоре был назначен английский майор Денлоп. Американцы, по свидетельству источников, вроде бы, сохраняли пока полный нейтралитет и абсолютно никак не проявили себя в те дни.

Что же касается участия самих русских в перевороте, то их роль во владивостокских событиях конца июня 1918 г., оценивается их современниками весьма скромно**. Сохранились, правда, некоторые свидетельства относительно того, что некая группа подпольщиков под руководством прапорщика Н. А. Галкина поддержала мятеж чехословацких легионеров («Сибирь», Иркутск, №79 за 1918 г.) и заявила о себе даже как о воинском подразделении, подконтрольном Временному Сибирскому областному правительству***. Этот отряд, в частности, около шести часов вечера захватил управление городской милиции и арестовал его начальника, некоего Мельникова, которого также увели на гауптвахту Чехословацкого корпуса, где к тому времени, кроме арестованного в самом начале мятежа Суханова, находились уже многие руководящие работники Владивостокского совдепа и исполкома.

_______________

*Эти миноносцы носили названия: «Бравый», «Точный», «Твёрдый» и «Лейтенант Малеев». Печать победившей в результате событий 29 июня буржуазной демократии отмечала тот факт, что эти миноносцы, с находившимися на них большевиками, пытались, что называется, по-тихому выйти в открытое море. Однако советская историография твёрдо придерживалась мнения, что миноносцы не спасались бегством, а вступили в боевое столкновение с чехословацкими мятежниками.

** См. например: Никифоров П. М. Записки премьера ДВР… С.56

***В июле постановлением ВПАС прапорщик Н. А. Галкин был назначен правительственным комиссаром крепостного района Владивостока, ему было дано право координировать распоряжения командующего российскими вооруженными силами Приморской области полковника Толстова. Прапорщик Галкин стал известен в антибольшевистских кругах ещё со времён декабрьского 1917 г. вооруженного восстания в Иркутске, когда он отвечал за связь с забайкальскими подпольщиками.

2. Владивостокская группа сибирских министров

Итак, к шести часам вечера 29 июня сопротивление красных во Владивостоке было полностью подавлено, последняя их надежда – венгерские интернационалисты в военной крепости – к этому времени уже прекратили сопротивление и сдались на милость победителей, а все важнейшие объекты городской инфраструктуры оказались под контролем восставших чехословацких легионеров. Власть перешла в руки восстановленного в своих правах местного самоуправления, избранного законным порядком, путём всеобщего, равного и тайного голосования в конце 1917 г. и разогнанного большевиками в мае 1918-го* (то есть буквально за месяц до описываемых событий). А к концу дня в здание городской управы явилось несколько молодых людей во главе с одесским евреем Петром (Пинкусом) Дербером («Свободная Сибирь», Красноярск, №109 за 1918 г.) и объявили всем, что они есть законно избранные сибирские министры – высшая исполнительная власть на всей той огромной российской территории, что восточнее Уральских гор. Круто, ничего не скажешь!

Конечно, о них уже многие знали в городской Думе. Министры Временного правительства автономной Сибири** (не все, но большинство),

_______________

*Надо отметить, кстати, что владивостокские большевики самыми последними в Сибири (да и в России, пожалуй, тоже) распустили органы местного городского и земского самоуправления, это произошло в конце мая, ровно за месяц до мятежа. Одни комментаторы объясняют такую «веротерпимость» тем, что советские руководители Приморья опасались как раз иностранного военного вторжения (четыре крейсера под японскими, английскими и американскими флагами стояли на расстоянии прямой видимости от владивостокской набережной) и поэтому долго тянули с разгоном Владивостокской городской думы и Приморской областной земской управы. Другие исследователи считают, что причиной проявленной толерантности была всё-таки относительная приверженность и Константина Суханова, и Петра Никифорова (руководитель городского исполкома) идеям революционной демократии (кстати, Суханов имел далеко не пролетарское происхождение, поскольку родился в семье весьма высокопоставленного царского чиновника). Сторонники последней версии подтверждают свои предположения тем, что вскоре после переворота состоявшиеся перевыборы городской Думы принесли победу, как ни странно, владивостокским профсоюзным объединениям (руководили которыми, главным образом, друзья большевиков, социал-демократы) за которых проголосовало 53% избирателей, и лишь вторую половину поровну разделили между собой демократический блок и местные кадеты, соответственно получившие 22 и 25 процентов («Сибирь», №41 за 1918 г.).

**Или сокращённо – ВПАС, именно так стала обозначать себя владивостокская группа министров Временного Сибирского областного правительства, омские же министры приняли для своего наименования аббревиатуру ВСП – Временное Сибирское правительство. Так мы и будем теперь их отличать.

гонимые советской властью, прибыли на Дальний Восток ещё в конце февраля месяца, и хотя они поселились сначала в китайском Харбине*, слух о них весьма скоро докатился и до Владивостока, а также до других дальневосточных городов. Находясь в Харбине, они налаживали контакт с иностранными дипломатами, пытались организовать сеть подпольных организаций в Благовещенске, Хабаровске и Владивостоке, но не очень успешно, как мы выяснили. Специальными уполномоченными в проведении этих мероприятий были назначены: тридцатитрёхлетний эсер Иван Степанович Юдин (министр труда и социальных реформ ВПАС) и тридцатидевятилетний Михаил Алексеевич Колобов (министр торговли и промышленности в том же правительстве). Миссия их, однако, оказалась малоудачной, после посещения Благовещенска Юдин был арестован в Хабаровске и содержался в тюрьме до тех пор, пока его в начале сентября не освободили ворвавшиеся в город казаки атамана Калмыкова. А Колобова сразу же выследили и задержали во Владивостоке, потом, правда, выпустили из тюрьмы, после чего он уехал назад в Харбин и больше уже не появлялся на советской территории.

29 июня во Владивостоке, кроме Дербера, находилось ещё четыре министра Временного правительства автономной Сибири. Это были: Виктор Тимофеевич Тибер-Петров (министр туземных дел), Сергей Андреевич Кудрявцев (министр без портфеля), Гариф Шегибердинович Неометуллов (министр без портфеля) и Евгений Васильевич Захаров (тоже министр без портфеля, но в ранге секретаря правительства). Остальные – Михаил Алексеевич Колобов (министр торговли и промышленности), Николай Евграфович Жернаков (министр государственного контроля), Александр Ефремович Новосёлов (министр внутренних дел), Аркадий Антонович Краковецкий (военный министр) и Валериан Иванович Моравский (государственный секретарь) – остались пока в Харбине** и прибыли во Владивосток немного позже. Леонид Александрович Устругов (министр путей сообщения) на момент восстания также находился в Харбине, но к тому времени он уже вышел из состава ВПАС и примкнули к группе правых политиков из Комитета защиты Родины и Учредительного собрания. Ещё двое: левый эсер Дмитрий Григорьевич Сулим (министр экстерриториальных народностей) и меньшевик Элбек-Доржи Ринчино (министр народного просвещения) перешли уже тогда на сторону большевиков и занимались организацией сопротивления белогвардейскому мятежу, один – на Алтае, а другой – в Забайкалье. Ну и, наконец, ещё шесть министров из двадцати образовали в Омске, как мы выяснили выше, Временное Сибирское правительство во главе с Петром Васильевичем Вологодским. Таков, собственно, был, что называется, расклад к началу июля 1918 г., на момент развернувшегося на востоке России, от Самары и до Владивостока, широкомасштабного антисоветского мятежа.

_______________

*В Харбине находилось управление Китайско-Восточной железной дороги, возглавлял которое шестидесятилетний русский генерал Дмитрий Леонидович Хорват. Территория КВЖД была арендована Россией у китайского правительства, поэтому в Харбине было очень много русских, действовало российское законодательство и российская система управления. Дмитрий Хорват после Февральской революции получил полномочия комиссара Временного правительства России даже после Октябрьского переворота сохранил свои полномочия политического руководителя всей территории КВЖД. В декабре

1917 г. большевистские активисты, пытавшиеся захватить власть в Харбине, были оттуда выдворены, так что Харбин стал, по-сути, единственной российской территорией свободной от власти Советского правительства.

**В Харбине находились также и около двух десятков депутатов Сибирской областной думы (см. например: «Забайкальская Новь», Чита, за 5 октября 1918 г.).

Ещё в 4 часа дня 29 июня, в то время, когда в районе владивостокской крепости шли бои восставших легионеров с красногвардейцами, по центральным улицам города мальчишки-разносчики раздавали прохожим листовки с воззванием ВПАС. В нём, в частности, сообщалось:

«Граждане свободной Сибири!

Кровью лучших сынов, горящих святой любовью к измученной и опозоренной родине нашей, тяжелое и позорное иго большевиков и военнопленных (немецко-австрийских. – О.П.) сброшено в Западной и Средней Сибири.

Но это только первый шаг в великой борьбе за возрождение родины.

Сибири угрожает смертельная опасность быть раздавленной с Урала и Востока большевистско-германо-мадьярскими отрядами.

В этих условиях Правительство автономной Сибири, избранное в январе месяце 1918 года Сибирской Областной Думой, вступает твёрдо и решительно на путь власти и законного порядка.

Правительство автономной Сибири, остающееся верным интересам и счастью Великой Сибири, твёрдо уверено, что оно своими силами многомиллионных народностей и демократии, без иноземного вмешательства, освободит дорогую Сибирь от большевистского засилья и установит истинное народовластие. Немедленно по очищении Сибири от большевиков, Правительство созовёт Областную Думу, которая даст работу – безработным, землю – без и малоземельным.

В первую очередь Дума озаботится созданием новой, объединяющей всё население, власти. Правительство, стоящее на страже народоправства, всемерно будет восстанавливать все органы местного самоуправления, охватывающие разнообразные классы и группы населения. Правительство Автономной Сибири, считая Сибирь составной автономной частью всей России, будет энергично бороться за восстановление единого федеративного устроенного Великого Российского Государства и как его символа и носителя – Всероссийского Учредительного Собрания.

Будьте граждане Великой Сибири, рабочие и крестьяне, казаки и туземные племена, все классы населения, едины в своём стремлении к спасению родины и в этом стремлении окажите деятельную энергичную поддержку Правительству.

Министр-председатель П. Дербер

Члены совета В. Тибер-Петров, С. Кудрявцев, Г. Неометуллов

Государственный секретарь Е. Захаров».

Среди велеречивого славословия (процитированного нами, надо признаться, далеко не полностью) этого агитационного листка, следует выделить, как нам представляется, три основных положения. Во-первых – признание автономной Сибири «составной частью всей России»; данная потанинская формула была, есть и, хочется надеяться, что будет в среде сибирских областников абсолютно непререкаема. Во-вторых, власть на местах передавалась в руки восстановленных в своих правах органов городского и земского самоуправления. Ну и, наконец, в-третьих, – создание «объединяющей всё население власти», т.е., надо полагать, – коалиционного правительства с участием, в том числе, и представителей правого политического лагеря. Это был шаг, что называется, навстречу. Напомним, что согласно решению декабрьского (1917 г.) Сибирского областного съезда, цензовые элементы, т.е. представители крупной буржуазии, были лишены не только права голоса на съезде, но и права участия во Временном Сибирском областном правительстве. Теперь времена изменились, власть большевиков сильно зашаталась, поэтому дружба с представителями крупного капитала, как в России, так и за её пределами, стала весьма и весьма актуальна для меньшевиков и эсеров. А для того, чтобы навести мосты, необходимо было создать коалиционное правительство из умеренно левых и умеренно правых политиков. Казалось бы, ничего проще, однако не тут-то было.

Поскольку в России исторически так сложилось, что у нас всегда более популярным является единоначалие везде и во всём, тенденция к созданию коалиционного правительства в Сибири летом 1918 г. преломилась, собственно, на этом самом вопросе. А именно: кто возглавит коалиционное правительство, левый или правый политик?..

Однако мы забегаем немного вперёд, этак почти на целый месяц, поскольку лишь в конце июля начались во Владивостоке консультации по созданию коалиционного кабинета министров. У нас же на календаре пока что лишь 29 июня. Как свидетельствует газета «Сибирь» (№41 за 1918 г.), в первый же день переворота была провозглашена власть Временного Сибирского областного правительства, в лице пяти его представителей, находившихся на тот момент в столице Приморья. Надо отдать им должное, публично объявившись во Владивостоке в день мятежа, министры Сибирского правительства сразу же оказались, что называется, «в дамках», переиграв тем самым на первых порах конкурирующую с ними «фирму» правых политиков из Харбина во главе с генерал-лейтенантом Хорватом. Последние явно не доглядели за своими оппонентами, прозевав тот момент, когда Дербер и часть его команды неожиданно исчезли из Харбина, направившись с тайной миссией во Владивосток. А когда последние вечером 29 июня в сопровождении охраны из мятежных легионеров явились в здание Владивостокской городской думы и предъявили свои права на верховную власть не только на Дальнем Востоке, но и во всей Сибири, им в этом не смогли отказать, поскольку других претендентов «на трон» на тот момент во Владивостоке не оказалось.

3. Претензии на власть генерала Хорвата

Когда в Харбине узнали о перевороте 29 июня*, а также о том, что ненавистный Дербер объявил себя полным хозяином положения, правых политиков, близких к Дальневосточному комитету защиты Родины и Учредительного собрания, а также представителей крупной буржуазии охватила «лёгкая» паника. Необходимо было что-то предпринять, причём сделать это нужно было как можно скорее, поскольку дело шло к тому, что эсеровских «выскочек»**, чем чёрт не шутит, могли признать и в союзном _______________

*Если верить генералу В. Е. Флугу («Отчёт о командировке»), то получатся, что первые известия о событиях во Владивостоке достигли Харбина лишь 4 июля. Однако пять дней – это слишком долго, даже для сарафанного радио, не говоря уже о телеграфе и пр.

**Дальневосточные деловые круги и общественные деятели с дореволюционным стажем не были против Сибирского областного правительства как такового, идея его долгое время вынашивалась в умах и сердцах истинных автономистов, вдохновлённых трудами Н. М. Ядринцева и Г. Н. Потанина. Это нужно ясно понимать. Другое дело, что многих смущал и более того приводил в полное негодование тот факт, что в рядах прибывших в Харбин, а потом и во Владивосток сибирских министров не оказалось ни одной более или менее значимой личности, которая бы хоть как-то зарекомендовала себя на поприще областнического движения. Вот что, например, писала по этому поводу харбинская газета «Призыв» (№37 за 1918 г.), обращаясь к этим самым «выскочкам»: «Прежде, по-хорошему, назовите все себя и укажите, кто что из вас собою представляет и каковы ваши заслуги перед сибирским обществом. Не забудьте указать, кто из вас откуда родом, чтобы можно было определить, насколько вы действительно сибиряки. Тогда, может быть, мы тоже заговорим с вами по другому, а пока, извиняюсь, вы для нас только „правительство“ в кавычках, а, следовательно, и претендовать на признание вас не за анонимы, а за действительных избранников сибирского народа вы не имеете права».

Вместе с тем, та же газета «Призыв» (№148 за 1918 г.) совсем по другому отзывается об омском кабинете министров, в котором имелось, по крайней мере, хотя бы три человека, достаточно хорошо известных в сибирских областнических кругах (П. В. Вологодский, Вл. М. Крутовский и И. И. Серебренников): «Пока наше „правительство“ плело здесь свою сложную интригу, в Западной Сибири, оказалось, работало другое, настоящее Сибирское правительство».

дипломатическом корпусе, а это означало бы уже полное и окончательное поражение для консерваторов из правого политического лагеря. А процесс в плане признания ВПАС иностранными дипломатами, как могло показаться, действительно пошёл. Так уже в первые дни после победы восстания открыто заявили о своей поддержке группы Дербера чехословацкие легионеры; в тех же симпатиях, по данным разведки, были замечены и американцы, делавшие ставку на ВПАС в пику японцам, симпатизировавших группе Хорвата. Французы тоже склонны были в большей степени признавать левых прогрессистов, чем правых консерваторов. Таким образом, одна лишь Япония твёрдо стояла на позициях поддержки правых политиков. Решающее слово должна была сказать крупнейшая мировая держава того времени – Великобритания. Но чью чашу весов положили бы англичане свой самый весомый голос, та сторона и должна была, по-сути, победить в схватке за власть, но они почему-то медлили, видимо, выжидая, какая из сторон сможет лучше себя преподать*.

Чтобы быть поближе к эпицентру событий генерал Д. Л. Хорват принял решение двинуться вместе с подконтрольными ему частями под общим командованием генерала Б. Р. Хрещатицкого** по направлению к Владивостоку. Прорвав 4 июля линию обороны красных, основные силы которых, в связи с чешской угрозой, оказались оттянуты к Никольск-Уссурийску, белогвардейские части сумели, наконец, перейти русско-китайскую границу и, развивая успех, устремились вдоль линии железной дороги вглубь приморской территории. Не встречая, практически, никакого сопротивления со стороны красных, Хорват надеялся, по всей видимости, уже в ближайшие дни въехать во Владивосток на белом коне и там, перехватив инициативу у министров Сибирского правительства, преподать

_______________

*В конце концов, после долгих раздумий, англичане решили сделать ставку ни на тех, ни на других и ни на третьих (под последними имеется в виду Уфимская Директория), они поставили на вице-адмира А. В. Колчака, утвердив его на роль единоличного правителя Сибири, и, как известно, проиграли в итоге.

**Это были казаки есаула И. П. Калмыкова, два отряда русских добровольцев, главным образом офицеров, один под командованием полковника Н. В. Орлова, второй – конный дивизион ротмистра В. В. Враштила, а также так называемые пластуны (большую часть которых составляли китайские наёмники) полковника А. Е. Маковкина. Командовать всеми этими частями должен был А. В. Колчак, но его в конце июня по каким-то неотложным делам срочно направили с визитом в Японию, поэтому руководить операцией на Гродековском фронте Д. Л. Хорват поручил генералу Борису Ростиславовичу Хрещатицкому. В конце апреля 1918 г. правление КВЖД, по настоянию англичан, назначило А. В. Колчака главноначальствующим российскими войсками на всём протяжении этой железной дороги, от станции Маньчжурия на западе и до станции Пограничная на востоке. Заведовать штабом у Колчака стал Б. Р. Хрещатицкий, а исполнявшего до Колчака должность начальника российских войск генерала от кавалерии М. М. Плешкова перевели помощником по военным делам главноуправляющего КВЖД генерал-лейтенанта Хорвата.

себя как истинного хозяина положения, постольку у него и его команды имелась и реальная воинская сила (которой не было у группы Дербера*), и обещанная (правда, пока что только на словах) весьма значительная финансовая поддержка со стороны крупного дальневосточного капитала.

Однако всё пошло сразу как-то не так, и Хорвата с его воинством не пустили не только во Владивосток, но даже и в Никольск-Уссурийский. Не пустили всё те же чехословацкие легионеры, 5 июля выбившие красных из Никольска и таким образом вставшие на пути у харбинских добровольцев. Вследствие этого пульмановский вагон Хорвата, вместе с сопровождавшими его японскими советниками (полковником Араки и майором Такеда), застрял на станции Гродеково, примерно в 80 километрах к востоку от китайской границы. Передовой отряд харбинцев под командованием есаула Калмыкова смог продвинуться ещё немного вперёд до станции Галенки (на полпути от Пограничной до Никольск-Уссурийска), где вступил уже в непосредственное соприкосновение с чехословаками, командование которых, ссылаясь на распоряжение Приморской земской управы и Временного правительства автономной Сибири**, заявило, что не пустит никого далее во избежание вооруженного гражданского противостояния. Целая дивизия легионеров являлась весьма внушительной воинской силой, считаться с которой приходилось всем на первых порах.

_______________

*Приморская добровольческая дружина под командованием полковника Толстова, созданная на основе владивостокской подпольной офицерской организации, пока ещё только формировалась, да и подчинялась она фактически не ВПАС, а Владивостокскому городскому и земскому самоуправлению.

«По предложению председателя областной земской управы и городского головы и по передаче генерал-майором Дитерихсом, которому, к моменту моего вступления, фактически принадлежала власть в крепости Владивостоке и её районе, я вступил в исполнение обязанностей командующего вооруженными сухопутными и морскими силами Приморской области и коменданта крепости. Полковник Толстов» («Сибирь», Иркутск, №59 за 1918 г.).

**«Голос народа», Томск, №94 за 1918 г. (интервью с С. А. Кудрявцевым).

Выбора не было, и тогда Дмитрий Леонидович Хорват решил сделать, что называется, ход конём. Собрав в пять часов пополудни 9 июля в своём салон-вагоне на станции Гродеково представителей общественности и командиров воинских подразделений, он объявил себя, ни много ни мало, – «Временным Верховным правителем России… впредь до установления порядка в стране и до созыва свободно избранного Учредительного Собрания». Затем перед иконой Спасителя, поднесённой ему в 1899 году рабочими Никольск-Уссурийских железнодорожных мастерских, было отслужено молебствие о благоденствии Российского государства («Сибирская жизнь», №95 за 1918 г.).

Нужно отметить в связи с этим, что печать, подконтрольная правым политическим кругам, уже давно подготавливала общественное мнение

Дальнего Востока к пришествию «Верховного правителя». Сначала ставка делалась на великого князя Михаила Александровича (брата царя), якобы, счастливо избавившегося от большевистского плена и инкогнито пробиравшегося в Харбин. Однако идея возрождения монархии в России оказалась недостаточно популярна на тот момент, особенно в кругах наших великодержавных союзников, так что прибытие наследника русского престола сначала отложили на неопределённый срок, а потом о нём и вовсе забыли и начали на страницах той же печати поговаривать о том, что генерал-лейтенант Хорват, как последний оставшийся в своей должности комиссар Временного правительства России, является как бы прямым и единственным наследником власти этого правительства времён Александра Керенского или даже князя Львова.

Более того, среди политиков из ближайшего окружения генерала нашлись люди, непосредственно причастные к деятельности данного правительства, а именно: кадет Степан Васильевич Востротин, занимавший в одном из российских правительственных кабинетов пост товарища (заместителя) министра продовольствия, и беспартийный Леонид Александрович Устругов – бывший товарищ министра путей сообщения. Кроме того, С. В. Востротин и (продолжаем далее список) Сергей Афанасьевич Таскин (тоже кадет) являлись депутатами Государственной думы 4-го, последнего предреволюционного созыва. Вместе с тем С. А. Таскин, а также Александр Матвеевич Окороков до ноября 1917 г. находились в должности губернских комиссаров Временного правительства России, первый – в Забайкалье, а второй – на Алтае. Кроме того А. М. Окороков и Михаил Онисифорович Курский являлись действительными членами Сибирской областной думы. Ну и, наконец, двое из вышеперечисленных: Степан Востротин и Михаил Курский были виднейшими сибирскими областниками с многолетним стажем, находившимися в дружеских отношениях с самим Г. Н. Потаниным, к числу деятельных автономистов относился также и Сергей Таскин.

Судьбы всех пятерых общественных деятелей, о которых мы только что вели речь, были тесно связаны с Сибирью, более того, за исключением Устругова, все они родились в Сибири. Что касается их социального положения, то оно выглядело следующим образом: Степан Востротин принадлежал к одной из богатейших купеческих фамилий Сибири, занимавшейся также и золотодобычей; Александр Окороков являлся известным барнаульским промышленником, владельцем дрожжевого и винокуренного заводов; Сергей Таскин был крупным землевладельцем; Леонид Устругов и Михаил Курский числились выходцами из небогатых мещанских семей. Опираясь на мощный личностный авторитет и политические связи этих людей, Д. Л. Хорват только поэтому и решился, по всей видимости, на такой смелый и даже в какой-то степени авантюрный шаг – самопровозгласив себя с 9 июля 1918 г. «Верховным правителем» России, правда, – временным.

В 12-ти пунктах своей политической программы, обнародованной в тот же день на станции Гродеково, новый претендент на власть (в первую очередь, в Сибири и на Дальнем Востоке, конечно) выдвинул вполне демократические принципы в полном соответствии с умеренно консервативной идеологией кадетской партии. Он обещал восстановить прежние (досоветские) законы, гражданские и политические свободы, попранные большевиками, права собственности «с отменой социализации и национализации предприятий», а также пообещал возложить разрешение аграрного вопроса на новое* Всероссийское Учредительное собрание. Особым пунктом конечно же оговаривался вопрос о сибирской автономии. Здесь кадетские идеологи вынуждены были поступиться своими прежними принципами и признать право Сибири на автономию, правда, при непременном сохранении территориальной целостности и единства России.

_______________

*Кадеты, как, впрочем, и все, так называемые, несоциалистические политические группировки, одним из непременных условий возможного компромисса с умеренными левыми называли обязательные перевыборы Учредительного собрания, а также земств и городских дум, где они находились, как правило, в нежелательном для них меньшинстве.

В преамбуле этой своей программы Дмитрий Леонидович Хорват объявил о том, что им, как «Верховным правителем», создаётся собственный кабинет министров, составленный не по партийному принципу, а «из людей практического опыта», политиков с безупречной репутацией, готовых объединиться на одной общегосударственной программе. Именно по этой причине правительство генерала Хорвата и получило своё определённо специфическое название – Деловой кабинет. Возглавил его пятидесятичетырёхлетний Степан Востротин, взяв под своё руководство ведомство торговли и промышленности; сорокаоднолетний Леонид Устругов должен был заведовать управлением почт, телеграфа и железных дорог; тридцатилетний Александр Окороков занял должность управляющего ведомством продовольствия; сорокадвухлетний Сергей Таскин возглавил управление земледелия и государственных имуществ. Должность шестидесятитрёхлетнего Михаила Курского в правительстве генерала Хорвата нам, к сожалению, выяснить не удалось.

Спустя некоторое время этот основной список Делового кабинета пополнился ещё несколькими ответственными лицами. Финансовое ведомство, по некоторым данным, должен был возглавить крупнейший российский олигарх Алексей Иванович Путилов, но это назначение осталось только в проекте. Генерал Василий Егорович Флуг, совсем недавно завершивший тайный вояж через всю Сибирь в качестве личного посланника военного руководителя белого движения Юга России Лавра Георгиевича Корнилова, занял в правительстве Хорвата должность военного министра; его товарищ по тайной миссии полковник Владимир Алексеевич Глухарёв стал исполнять должность государственного секретаря и заведующего отделом вероисповеданий. За связи с общественностью и конкретно за переговоры с группой Дербера отвечал харбинский адвокат Владимир

Иванович Александров, основатель известного нам уже Комитета защиты Родины и Учредительного собрания.

Ещё два малоизвестных человека мелькали в сводках Делового кабинета, это некто В. Е. Алферьев, а так же китаевед доктор Я. Я. Брандт. Вот, собственно, и всё, кажется.

Несмотря на то, что «Временный Верховный правитель» объявил свой кабинет министров внепартийным, определённые политические приоритеты в нём всё-таки имелись. Несомненно, что в него вошли, по-преимуществу, политики правого толка. Степан Востротин и Сергей Таскин представляли в Деловом кабинете однозначно партию конституционных демократов; Александр Окороков и Михаил Курский являлись народными социалистами определённо правой политической ориентации; Леонид Устругов, Василий Флуг и Владимир Глухарёв хотя и считались беспартийными, но их политические приоритеты также ни у кого сомнения не вызывали. Все они, повторяем, так или иначе были связаны с Сибирью, а трое из них – и с сибирским областническим движением. В общем, действительно, подобралась довольно неплохая команда из достаточно авторитетных общественных деятелей, администраторов и даже политиков.

Уже буквально на следующий день в печати появились первые официальные сообщения по этому поводу, яркая политическая новость вызвала сразу же очень большой резонанс и неоднозначную реакцию в том числе и в «свободном» городе Владивостоке. Тот час же за разъяснениями на станцию Гродеково ринулись журналисты многочисленных изданий, как русских, так и зарубежных, и первыми среди тех, кто смог добиться аудиенции у Верховного правителя, стали американцы. Они задали генералу Хорвату целый ряд вопросов, на которые Дмитрий Леонидович почему-то предпочёл ответить письменно, видимо, желая предварительно проконсультироваться со своими коллегами по Деловому кабинету.

На вопрос: зачем генерал создал ещё одно правительство на Дальнем Востоке? – Хорват пояснил: как только до Харбина дошли известия о восстании чехословацких легионеров во Владивостоке, он немедленно отдал приказ подчинённым ему войскам охранной стражи КВЖД перейти границу и вдоль линии железной дороги начать наступление по направлению к Никольску. Отбив у красных первую крупную станцию Гродеково, генерал, по его собственным словам, не из-за своих честолюбивых побуждений, а исключительно «под давлением общественных элементов, которые не видели другого выхода из создавшегося положения», согласился взять на себя столь трудную ношу в такой непростой и ответственный для страны исторический момент. (Ответ, как мы видим, довольно уклончивый.)

На вопрос: как относится теперь уже «Верховный правитель» к мятежу чехословацких легионеров и вообще к присутствию иностранных воинских контингентов на территории России? – Хорват дал следующий ответ: с большевиками русские патриоты и государственники справились бы и сами, но поскольку на стороне красных выступили многочисленные отряды из числа германо-австрийских военнопленных, силы красных увеличились многократно и обойтись без помощи союзников русским теперь просто невозможно, тем более что противобольшевистской фронт это ещё и противогерманский фронт неокончившейся ещё мировой войны.

О своих дальнейших планах и, в частности, о военных Д. Л. Хорват заявил, что не собирается двигаться со своими отрядами на Владивосток, поскольку город уже освобождён от красных. Основная задача его войск теперь – это совместное с чехословаками наступление на Хабаровск, но только для этого ему нужно сначала попасть в Никольск, куда его – «Верховного правителя» – пока почему-то не пускают. Ещё было три вопроса и три ответа, которые мы из экономии времени оставим за рамками нашего изложения а, подводя первые итоги, заметим, что пиар-акция генерала Хорвата и его команды, таким образом, вполне удалась.

4. Отчаянное противостояние

Теперь уже министрам Временного правительства автономной Сибири нужно было что-то предпринять в ответ. И они нашли средство, как урезонить «самозванца». Во-первых, в третьем номере* «Вестника ВПАС» за _______________

*Первый номер «Вестника Временного правительства автономной Сибири» вышел 2 июля, в нём был опубликован уже более развёрнутый (по сравнению с воззванием 29 июня) список Правительства, пополненный за счёт тех людей, которые вслед за первой пятеркой министров устремились из Харбина в освобождённый Владивосток и уже, видимо, находились на полпути к нему. В качестве управляющих некоторых департаментов к работе в Правительстве, как видно из ниже приведённого списка, оказались привлечены находившиеся на тот момент в столице Приморья три ведущих сотрудника крупнейшего сибирского кооперативного объединения «Закупсбыт», а также бывший правительственный комиссар Камчатки.

«Состав Временного правительства автономной Сибири.

Из числа членов Совета министров, избранных Сибирской Областной Думой в заседании её, происходившем 28 января с. г. в городе Томске, на территории Дальнего Востока в настоящее время находятся следующие лица: председатель Совета министров, министр земледелия и колонизации Пётр Яковлевич Дербер, военный министр Аркадий Антонович Краковецкий, министр торговли и промышленности Михаил Алексеевич Колобов, министр туземных дел и экстерриториальных народностей Виктор Тимофеевич Тибер-Петров, министр самоуправлений Александр Ефремович Новосёлов, государственный контролёр Николай Евграфович Жернаков. Министры без портфеля: Евгений Васильевич Захаров, Гариф Шегибердинович Неометуллов и Сергей Андреевич Кудрявцев.

В виду того, что в настоящее время во Владивосток прибыли не все члены Совета министров из числа находящихся на Дальнем Востоке, временно исполнение обязанностей: министра иностранных дел возложено на П. Я. Дербера, министра внутренних дел – на В. Т. Тибер-Петрова, государственного секретаря – на Е. В. Захарова, управляющего военным ведомством – на Г. Ш. Неометуллова, а также назначены управляющими ведомствами на правах министра: управляющим ведомством иностранных дел Аркадий Николаевич Петров, управляющим ведомством продовольствия и снабжения Иван Петрович Тарасов, управляющим финансовым ведомством Александр Афанасьевич Трутнев, председателем финансово-экономического комитета Константин Прокофьевич Лавров.

Председатель совета министров П. Дербер. И. об. государственного секретаря Евг. Захаров».

11 июля была опубликована правительственная декларация, подписанная членами дерберовского кабинета министров и датированная 8 июля (т.е. задним числом), которая как бы давала всем понять, что ВПАС официально заявило о своих правах на власть гораздо раньше*, в любом случае как минимум за день до того, как Д. Л. Хорват объявил себя Верховным правителем и обнародовал состав своего Делового кабинета. Во-вторых, министры и управляющие ВПАС 12 июля телеграммой, отправленной на станцию Гродеково, потребовали от конкурирующей фирмы «отказаться от безумной попытки самозванства, могущего привести к новому витку гражданской войны».

_______________

*«Декларация Временного Правительства Автономной Сибири о принятии на себя прав центральной государственной власти в Сибири, июля 8 дня 1918 г.

Временное Правительство Автономной Сибири доводит до сведения дружественных России держав как союзных, так и нейтральных, что 29 июня н. ст. 1918 г. оно вступило в права и обязанности центральной государственной власти Сибири… Временное Правительство Автономной Сибири считает себя вправе принять на себя функции центрального правительства Сибири, так как оно получило на то 28 января с. г. полномочие от Областной Сибирской Думы, созванной на основе представительства почти всех общественных групп Сибири, как-то: земских и городских самоуправлений, туземных национальностей и племён Сибири, казачьих войск, Советов Крестьянских Депутатов, профессиональных и кооперативных союзов, высших учебных заведений и пр.».

Та же самая мысль была подчёркнута и в официальном письме правительства, направленном в адрес генерала Д. Л. Хорвата и опубликованном 28 июля в четвёртом номере «Вестника правительства автономной Сибири». В нём говорилось:

«Правительство Автономной Сибири осведомлено, что вы объявили себя диктатором, присвоив себе наименование временного правителя. Временное Правительство объявляет вам, что на территории Сибири единственно законной и признаваемой властью является Временная Сибирская Областная Дума и избранное ею Временное Правительство Автономной Сибири, призвавшее население к объединению и прекращению гражданской войны во имя спасения родины. Временное Правительство Автономной Сибири предлагает вам немедленно сложить с себя незаконно присвоенные полномочия. Если вы этого не сделаете и попытаетесь силой осуществить

свои преступные намерения, то вся ответственность за могущие быть тяжелые последствия падает на вас».

Итак, в июле 1918 г. на Дальнем Востоке в очередной раз лоб в лоб сошлись две как бы абсолютно непримиримые на первый взгляд силы: «выскочки» и «самозванцы», как они друг друга тогда называли. Обе политические группировки, оформившиеся ещё в начале весны в Харбине на почве борьбы с большевиками, с удивительным упорством не могли (или не хотели) договориться между собой, по-прежнему, как и несколько месяцев назад, оспаривая друг у друга права на «престол». Первые мотивировали свою легитимность тем, что они являются избранниками депутатского корпуса Сибирской думы; вторые же свои претензии на власть подкрепляли для многих известными и абсолютно реальными своими делами на поприще обустройства Сибири, – в перспективе – одной из самых значимых (что немаловажно) территориальных автономий России.

Большую, если не решающую роль в определении того, кто всё-таки окажется предпочтительней в схватке за власть, должны были сыграть иностранцы. О больших симпатиях со стороны чехословаков к правительству Петра Дербера мы уже упоминали. В точно таком же благорасположении многие во Владивостоке подозревали и американцев. Бизнес круги США, наладив в начале 1918 г. очень тесные связи с крупнейшими сибирскими кооперативными союзами, заправляли делами в которых, как правило, ссыльные социалисты-революционеры, очень рассчитывали теперь найти общий язык и с эсерами из Временного правительства автономной Сибири. Шаги навстречу в этом плане делал и сам Пётр Дербер вместе со своими коллегами. Так, видимо, далеко не случайно управляющим финансовым ведомством ВПАС был назначен видный иркутский кооператор Александр Афанасьевич Трутнев, до недавнего времени возглавлявший главную нью-йоркскую контору сибирских кооперативных союзов. Америка являлась потребителем сибирского сырья (мехов, шерсти, льна и другой продукции), с одной стороны, а с другой – крупным производителем товаров, необходимых как для населения Сибири, так и для её развивающейся промышленности.

Вместе с тем официального признания со стороны союзных держав, чего конечно же очень ждали министры ВПАС, всё-таки не последовало ни в первые, ни в последующие дни после свершившегося во Владивостоке вооруженного переворота. Представители союзников все как один безоговорочно признали полномочия возобновивших свою деятельность – Приморской земской управы (председатель правый эсер А. С. Медведев) и Владивостокской городской думы (председатель меньшевик А. Ф. Агарёв), но не спешили публично устанавливать дипломатические отношения с правительством автономной Сибири, а равно с этим не хотели в том же плане

замечать и Деловой кабинет генерала Хорвата*.

_______________

*«Могут ли союзники признать это правительство?» – задавала вопрос своим читателям владивостокская газета «Голос Приморья» (за 6 июля 1918 г.). И сама же отвечала: «Настоящий состав Сибирского правительства – однородный, социалистический, с преобладанием даже крайних элементов, он не даёт никаких гарантий твёрдого и устойчивого курса политики. Ведь неоднократно во влиятельной иностранной прессе выражалось мнение, что умеренные социалистические элементы гораздо более повинны в развале России, чем большевики, ибо неустойчивостью способствовали как развитию классовой розни, так и воцарению большевиков. Однородного цензового Сибирского правительства союзники тоже не могут признать, а кроме того, цензовый класс Сибири численно невелик. Остаётся принцип паритетного представительства, который способен примирить все слои населения».

Данное обстоятельство не могло не настораживать, а тут вдруг ещё вдобавок ко всему порт Владивосток и его окрестности были 6 июля официально объявлены «под временным протекторатом союзных держав». Формальным предлогом для оправдания такой «дружественной» акции (в очередной раз наводившей на мысли о вмешательстве во внутренние дела суверенного государства) стала, якобы, защита союзных ведомств от нападения со стороны германских агентов. По-сути же, иностранцы таким образом заявили о своём намерении контролировать политическую обстановку в Приморье (дабы победители, не ровен час, не передрались бы между собой на радостях).

Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное, так вот и «временный протекторат» союзники ввели, понятно, ни на неделю и даже ни на месяц, а – на более продолжительный (неопределённый) срок. В июле Верховный военный совет принял решение направить в Россию ограниченный контингент союзных войск, и уже 3 августа во владивостокский порт прибыли первые воинские части, сначала появились англичане, потом французы и американцы. Тогда же по железной дороге из Кореи была переброшена на дальневосточный антибольшевистский фронт и первая японская дивизия. Чехословацкий национальный совет, заседавший в Вашингтоне, в июле также принял решение полностью приостановить эвакуацию из Сибири и направить все части корпуса легионеров «на помощь России», полностью переподчинившись Верховному союзному совету. Так было положено, – как это весьма точно, на наш взгляд, определяла советская историография, – начало широмасштабной иностранной военной интервенции на Дальнем Востоке (около 200 тысяч солдат и офицеров).

Как же прореагировало Временное правительство автономной Сибири на подобного рода демарш со стороны союзников? Двояко. С одной стороны вроде бы настороженно. Так из декларации от 8 июля мы можем узнать, что ВПАС рассматривало «самостоятельные выступления каких бы то ни было вооруженных сил в пределах Сибири без его согласия, как акты, противоречащие основным принципам международного права». Но с другой стороны, к вооруженному выступлению чехословаков оно относилось вполне терпимо «как к вынужденному сопротивлению тем враждебным действиям, которые были направлены прямо против их неприкосновенности». И далее, там же в декларации: «Временное Правительство, считая Сибирь нераздельной частью единой великой России, находящейся в состоянии

войны с коалицией центральных европейских держав, ставит своей безусловной и основной задачей… ведение боевых действий против… австро-германской коалиции, в полном согласии с союзными державами, во имя принципов международного истинно-демократического мира».

Несколькими месяцами ранее, находясь ещё в Харбине, министры ВПАС в одном из интервью высказались более определённо: «Вмешательство иностранных держав во внутренние дела Сибири правительство считает совершенно недопустимым. Борьбу с большевиками Сибирское правительство берёт только на себя, и лишь в виде содействия может встретить необходимость в помощи союзных держав. Ввиду того, что союзники, как и Сибирское правительство, заинтересованы в охране магистрали для переброски войск на уральский фронт, правительство может предложить союзникам взять на себя охрану железных дорог и примыкающей к ней полосы. Что касается ввода союзных войск для борьбы с немцами, то Сибирское правительство находит, что союзные с нами державы в полной мере могут использовать право борьбы с центральными державами, рассматривая Сибирь, как военную базу для этой борьбы по отношению ко всему Восточному фронту („Далёкая окраина“, Владивосток, за 23 апреля 1918 г.)».

Генерал Хорват, как мы помним, тоже, в общем-то, не возражал против присутствия иностранных войск, заявив в интервью американским журналистам на ст. Гродеково, что обойтись без помощи союзников русским теперь просто невозможно. И действительно, противостоять в одиночку более чем стомиллионной большевистской Центральной России Сибирь конечно же была не в состоянии. Таким образом в белом движении Дальнего Востока практически все как бы уже сразу смирились с иностранным военным присутствием, как со свершившимся и, более того, – во многом полезным с практической точки зрения фактом, а дальнейшая борьба двух политических группировок – левых и правых – за власть происходила именно в условиях иностранного политического и военного влияния, если не сказать преобладания.

Для того чтобы укрепить свои позиции владивостокская группа сибирских министров начала немедленно налаживать контакты со своими омскими коллегами, надеясь общими усилиями сдержать атаку харбинских «самозванцев». В своих публичных обращениях ВПАС заявляло, что обеим частям Правительства необходимо как можно скорее воссоединиться в месте заседаний СОД, там, где сибирские министры, собственно, и были выбраны, то есть в Томске. Однако расстояния в Сибири, как известно, немаленькие, средства же мобильной коммуникации тогда то и дело повреждались из-за происходивших во многих местах боевых действий, поэтому наладить нормальный диалог Владивостока с Омском летом 1918 г. так и не удалось. Группе Дербера, таким образом, пришлось действовать, практически, в одиночку, и хотя её как могли поддерживали Приморская земская управа и Владивостокская городская дума, ей всё-таки порой было очень и очень непросто выдержать натиск правых сил.

По воспоминаниям Георгия Гинса, буржуазные круги приводило в ярость одно только упоминание имени Петра Дербера. Приморская правая пресса называла его, а также Евгения Захарова интернационалистами циммервальдцами, а Виктора Тибер-Петрова вообще причисляла к большевикам* (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.96, л.72). Главный же козырь большинства публичных выпадов против ВПАС состоял в том, что от сотрудничества с Дербером из-за его неумеренно левых настроений отказался сам Г. Н. Потанин.

Что касается иностранцев, то особенно нетерпимо к владивостокской группе Сибирского правительства относились японцы, их пресса то и дело публиковала материалы, доказывающие, что ВПАС не имеет никакого авторитета в Сибири и является затеей «политических младенцев». Такого рода статьи потом с удовольствием перепечатывали дальневосточные газеты правого толка. В июле на их страницах также было опубликовано интервью с А. В. Колчаком, только что прибывшим в Токио из Харбина, в котором он отзывался о «так называемом Сибирском правительстве» в самых резких тонах. Дербера он называл «жидом», а членов его кабинета – людьми, «совершенно неопытными в деле управления»**. Это интервью, а также слухи о том, что Пётр Дербер – еврей, а бело-зелёный флаг ВПАС в действительности является-де национальным флагом евреев, усиленно раздувались, вследствие чего в самом Владивостоке председатель Сибирского правительства стал мишенью для местных черносотенцев, которые, вдобавок ко всему, обвинили его в провокаторстве, т.е. в работе на царскую полицию в предреволюционное время. В итоге Дербер, дабы хоть как-то ослабить давление на своё Правительство, вынужден был уйти с поста премьер-министра, оставшись в должности министра иностранных дел. Вслед за ним в отставку со своих постов подали подвергшиеся публичной «порке» Виктор Тибер-Петров и Евгений Захаров, а вместе с ними ещё один эсер-интернационалист (черновец) Сергей Кудрявцев.

21 июля пост главы ВПАС занял бывший иркутский комиссар Временного правительства России сорокасемилетний Иван Александрович Лавров***. В тот же день было принято постановление «О реконструкции Совета Министров», согласно которому министерские должности распределились следующим образом: И. А. Лавров (министр-председатель), П. Я. Дербер (министр иностранных дел), Н. Е. Жернаков (государственный контролёр), А. А. Краковецкий (военный и морской и министр), В. И. Моравский (министр продовольствия и снабжения и временно управляющий отделом путей сообщения), А. Е. Новосёлов (министр внутренних дел), Г. Ш. Неометуллов (министр туземных и экстерриториальных народностей), А. А. Трутнев (управляющий министерством финансов и временно управляющий отделом труда), М. А. Колобов (министр торговли и промышленности), Н. Я. Быховский (управляющий министерством земледелия).

_______________

*Он, действительно, в декабре 1917 г. в делегатской карточке чрезвычайного Сибирского областного съезда указал свою партийную принадлежность как члена РСДРП (б).

**«День Владивостока», №95 за 1918 г. или ГАТО. Ф.72, оп.1, д.96, л.168.

***Происхождением из дворян. В дореволюционный период Лавров являлся высокопоставленным чиновником иркутского губернского правления, возглавлял губернскую казённую палату (финансовое управление), а на общественных началах занимал пост председателя иркутского военно-промышленного комитета. Вскоре после Февральской революции Ивана Александровича назначили иркутским губернским комиссаром.

Таким образом из того состава Временного Сибирского областного правительства, который был утверждён в конце января 1918 г. на заседании депутатов Сибирской областной думы во ВПАС осталось теперь только 7 человек (Дербер, Жернаков, Краковецкий, Моравский, Неометуллов, Новосёлов и Колобов) *. Трое других членов владивостокской группы: Иван Александрович Лавров, Наум Яковлевич Быховский и Александр Афанасьевич Трутнев не были утверждены депутатами СОД в должности министров, однако имели все основания в будущем надеяться на это. Лавров, как опытный администратор с дореволюционным стажем, Быховский, как член Сибирской областной думы**, ну а Трутнев, как один из виднейших сибирских кооператоров. В качестве сотрудников к работе в правительстве были привлечены и некоторые владивостокские общественные деятели. Такая опора на местные кадры произошла не только вследствие дефицита нужных специалистов, но и по причине того, что в январских выборах министров Сибирского правительства в Томске не участвовали представители Дальнего Востока, что не всех во Владивостоке устраивало.

_______________

*Жернаков, Новосёлов и Неометуллов являлись правыми эсерами, Моравский во времена своей студенческой молодости также состоял членом этой партии, но в 1907 г. из неё вышел по причинам «личных противоречий с социалистическими тенденциями». Колобов был народным социалистом. Таким образом, только один Дербер представлял теперь в Сибирском правительстве левую часть эсеровской партии.

**В конце весны 1918 г. Наум Быховский в составе ревизионной комиссии от СОД проверял финансовую деятельность Сибирского правительства в Харбине, в результате чего, кстати, эта деятельность была признана неудовлетворительной.

Как видим, к последней декаде июля ВПАС полностью переформировалось и уже могло преступить, наконец, к исполнению своих прямых обязанностей по управлению, по крайней мере, хотя бы освобождёнными территориями Дальнего Востока. Все политики, вызывавшие наибольшее раздражение, как в среде правых, так и среди представителей союзников, были удалены из восточной группы Сибирского правительства, а вместо них к сотрудничеству привлекли местные деловые кадры. Да и процесс признания со стороны иностранных дипломатических кругов тоже вроде бы пошел в нужном для ВПАС направлении. Совещание

дипломатических представителей в Пекине приняло решение не признавать претензий Хорвата на власть, предложить ему отказаться от них и вернуться

назад в Харбин*. Такое развитие событий воодушевило группу Лаврова-Дербера, породило у неё надежды на скорое признание союзниками. Именно тогда ВПАС в ультимативной форме и потребовало от Хорвата (письмо, опубликованное 28 июля в №4 «Вестника правительства автономной Сибири») сложить с себя «незаконно присвоенные полномочия».

_______________

*Об этом свидетельствует достаточно добросовестный советский исследователь М. И. Светачев. См. его статью «Интервенты и сибирская контрреволюция… С.44

Как вспоминал министр ВПАС Валериан Моравский: «Попытка генерала Хорвата достичь Владивостока провалилась. Его „армия“ – небольшой отряд – была разоружена нами, и, следовательно, район станции Гродеково стал единственной территорией, подчинённой его правительству». В данном наблюдении много верных замечаний, кроме, пожалуй, одного: отряды Хорвата не были разоружены. Напротив, их авангард – уссурийские казаки во главе со своим самопровозглашенным атаманом Калмыковым, после нескольких проверок на лояльность к новым демократическим властям Приморья, в конце июля перебросили (с 2 артиллерийскими орудиями и 16 пулемётами) в помощь чехословакам, наступавшим на Хабаровск. Остальные отряды Хорвата действительно были заблокированы в районе станций Гродеково и Галенки, но опять-таки при полном вооружении. Видимо на всякий случай. Харбинские части могли понадобиться для поддержки наступления на Хабаровск, по-прежнему находившемся в руках большевиков, а также, если понадобится, и для наведения порядка в политически нестабильном пока ещё Владивостоке.

Там, кстати, на последние выходные дни июля (на 27 и на 28 числа) намечались выборы в Городскую думу, и по предварительным данным пробольшевистски настроенные левые, сделавшие ставку на список от центрального бюро профсоюзов, должны были получить весьма значительное число голосов. Мгновенно отреагировав на создавшуюся ситуацию, правые группировки сумели добиться от курировавшего город иностранного дипломатического корпуса, в качестве превентивной меры, разрешения на въезд в город военной делегации правительства Хорвата. 24 июля на владивостокский вокзал прибыл специальный вагон военного министра Делового кабинета генерала Флуга в сопровождении ещё нескольких служащих своего министерства.

Остававшиеся до поры до времени в полном неведении в отношении такого рода неожиданного визита членов Харбинского правительства представители Приморского земского самоуправления, а с ними и министры ВПАС, понятно, крайне отрицательно отреагировали на приезд делегации Флуга, а председатель земской управы Медведев и городской голова Агарёв даже отдали распоряжение силами городской милиции блокировать посланцев «Верховного правителя» прямо в вагоне, подкатить к их составу паровоз и выдворить таким образом непрошенных гостей с территории города. И тут

случилось неожиданное, по распоряжению, по всей видимости, всё того же консульского совета чехословацкие легионеры воспрепятствовали действиям милиции и позволили Флугу со товарищами сойти «на берег»*. Таким образом стало понятно, что политические симпатии иностранных союзников в целях соблюдения паритета опять начали слоняться слегка в правую сторону.

Ну а когда владивостокские левые действительно выиграли выборы в Городскую думу, получив абсолютное большинство мест в ней (53 из 101) **, в столицу Приморья пожаловал и сам «Верховный правитель» Д. Л. Хорват. Случилось это, как мы уже отмечали, 4-го, а по другим данным 5августа. Сопровождали Дмитрия Леонидовича члены его правительства, в том числе два таких высокопоставленных чиновника как Степан Востротин – председатель Делового кабинета и генерал М. М. Плешков – заместитель Хорвата по военной части. Ещё «Верховному правителю» удалось привести с собой во Владивосток и 50 человек своей личной охраны. По официальной версии делегация прибыла в город для возобновления переговоров с руководством ВПАС на предмет формирования коалиционного кабинета министров. Что же на самом деле было на уме у Верховного правителя и его спутников оставалось только догадываться.

Так, например, ещё накануне своего визита, а точнее 27 июля, Хорват опубликовал на первой странице газеты «Голос Приморья», выходившей во Владивостоке, приказ, гласивший ни много ни мало, а о переподчинении ему, как «Верховному правителю России», всех городских учреждений. В ответ на такое дерзкое заявление городское самоуправление Владивостока, во-первых, опровергло его, а, во-вторых, в качестве назидательной меры решило на время приостановить выход «Голоса Приморья» и обратилось за соответствующим разрешением (!) к старшине консульского корпуса. Однако иностранные кураторы запретил это делать, мотивировав свой отказ тем, что одним из совладельцев типографии газеты является японский бизнесмен и что он может понести убытки. В результате дальнейшие распоряжения и послания генерала Хорвата продолжили печатать в «Голосе Приморья», правда, теперь уже не в передовице, а на дополнительных вкладных листах. Так было безопасней для типографии с одной стороны, а с другой – очень удобно для публичного распространения, ибо теперь опубликованные в газете приказы правителя Хорвата можно было легко расклеивать на заборах в виде листовок***.

_______________

*См. доклад Ивана Лаврова в Иркутске 1 ноября 1918 г. («Свободный край», №№116, 117 за тот же год).

**Плюс к этому ещё 22 мандата получили представители умеренных левых, правые эсеры и меньшевики. Кадеты же провели лишь 17 человек в Думу (http://www.pkokprf.ru/personal/doc/war_dv.htm).

***См. указанный доклад И. Лаврова.

Также у министров ВПАС, а иже с ними и у представителей владивостокского самоуправления вызвал немалые опасения ещё и факт

присутствия в поезде самопровозглашенного «Верховного правителя» достаточно внушительного по своему количеству охранного подразделения. Тем более что несколькими днями ранее, а именно 2 августа, на узловую станцию Никольск-Уссурийска попытался прорваться один из вооруженных отрядов, подконтрольных Д. Л. Хорвату. В тот день, якобы, для обеспечения тылов наступавшего на Хабаровском фронте Калмыкова со станции Галенки по приказу генерала Хрещатицкого выдвинулся бронепоезд, но в нескольких километрах от Никольска он был остановлен чешской заставой и заблокирован. В ответ русские военные предприняли попытку прорыва, устроили перестрелку, в результате которой двух легионеров застрелили («Голос Приморья», №257 за 1918 г.). И хотя белогвардейцы в итоге так и не смогли прорваться, их настойчивость многих насторожила, поскольку дерзкий бронепоезд вполне мог в случае прорыва двинуться не в сторону Хабаровска, а в близлежащий Владивосток для разгона здесь новой «большевистской» Гордумы*, а вместе с ней и ещё кое-каких неугодных организаций и учреждений.

_______________

*Впрочем, вмешательства вооруженной силы для решения данного вопроса не потребовалось. В начале августа во Владивостокский окружной суд были поданы жалобы частных лиц, а так же протест исполнявшего обязанности областного комиссара Медведева по поводу имевших место нарушений законности во время выборов. Постановлением суда от 12 августа 1918 г. результаты выборов гласных во Владивостокскую городскую думу были отменены (http://www.pkokprf.ru/personal/doc/war_dv.htm).

Не меньшую опасность, по мнению владивостокских левых демократов, представляли и два взвода личной охраны Верховного правителя. Поэтому Приморская земская управа сразу же по прибытии харбинской делегации во Владивосток сделала по данному поводу официальный запрос в адрес консульского корпуса, в ответ на который всё тот же его несменный старшина японец Кикучи 10 августа сообщил, что «генералу Хорвату в лице Дитерихса предъявлено требование 50 человек его вооруженной охраны отправить назад на станцию Гродеково» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.96, л.178). Можно отметить в связи с этим, что чехословаки на Дальнем Востоке, точно также как и в Сибири, стали своего рода балластом в противостоянии левых и правых группировок, в полной мере при этом подчиняясь иностранному дипломатическому корпусу. Главная же цель последнего по-прежнему заключалась в том, чтобы добиться от ВПАС и Делового кабинета создания коалиционного правительства.

Поэтому после прибытия Хорвата во Владивосток под неусыпным контролем консульского совета возобновились межправительственные консультации, во время которых, однако, как и полгода назад в Харбине, совершенно непреодолимым стал вопрос о том, чей кабинет будет взят за основу будущего объединённого правительства, и самое главное – кто его

возглавит*. Сибирские министры настаивали на том, чтобы полностью сохранить ВПАС и лишь в качестве дополнения кооптировать в его состав несколько человек из Делового кабинета, а также ряд представителей владивостокского бизнессообщества. Деловой же кабинет Хорвата настаивал, понятно, на совершенно ином, обратно пропорциональном варианте. Так что к концу августа переговоры вновь зашли в тупик, и тогда правые круги решили сделать очередной ход конём. 25 августа они попытались осуществить во Владивостоке очередной вооруженный переворот, но только теперь уже исключительно в свою пользу, а точнее в пользу группы генерала Хорвата.

Впрочем, подготовка к мятежу началась, можно сказать, уже с самых первых дней пребывания харбинской правительственной делегации в столице Приморья. Во-первых, в знак приветствия «Верховного правителя» кадеты вывесили по всему Владивостоку российские буржуазные триколоры, которые заметно потеснили бело-зелёные флаги сибирской автономии, получившие прописку на городских улицах с 30 июня, после соответствующего распоряжения ВПАС**. Этим правая коалиция опять же превентивно, то есть упреждающе, давала понять, что не намерена играть вторую скрипку в политическом оркестре. Во-вторых, как сообщает всё тот же Иван Лавров, несколько офицеров из числа хорватской группы сразу же по приезду во Владивосток начали переманивать военнослужащих из отряда полковника Толстова, якобы предлагая каждому значительные суммы наличными за переход на сторону Верховного правителя. При этом нужно учесть тот факт, что многие военспецы толстовского подразделения (официально именовавшегося, кстати, Сибирским стрелковым полком***), как утверждают некоторые источники, даже и не за деньги симпатизировали в большей степени патриоту государственнику Хорвату, нежели эсеру- федералисту Дерберу и политическим эмигрантам – Медведеву и Агарёву****.

_______________

*Видя крайнюю неуступчивость обоих министерских кабинетов по данному вопросу, иностранные дипломаты стали рассматривать кандидатуру бывшего комиссара Временного Всероссийского правительства по Дальнему Востоку тридцатисемилетнего Николая Русанова в качестве третьей силы на должность нового председателя правительства, но последний оказался слишком пассивен и безынициативен и не проявил решительности в осуществлении, предложенного ему проекта (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.96, л.116).

**«Утвердить для обнародования форму Сибирского флага, принятую Томской конференцией общественных организаций Сибири 5 августа 1917 г. (бело-зелёный), причем наряду с Сибирским флагом допустимо вывешивание и общероссийского трёхцветного флага». См.: Журавлев В. В. Государственная символика Белой Сибири.… С.12—13.

***Ещё, видимо, в шутку, этот полк иногда называли или «армией» ВПАС или Приморской земской ратью.

****До Февральской революции оба находились в эмиграции на территории США.

Отряд полковника Толстова, напомним, был сформирован в ходе июньского антибольшевистского мятежа во Владивостоке из числа, главным образом, бывших офицеров царской армии, оставшихся без работы в постреволюционный период. Их политические симпатии поэтому сформировались во многом явно не в пользу революционных преобразований, и разагитировать этих людей не составляло, таким образом, большого труда. Поэтому, когда в ходе августовского межправительственного диалога встал вопрос об объединении вооруженных сил Харбина и Владивостока, собрание командного состава Сибирского стрелкового полка вынесло решение подчиниться не ставленнику левых демократов Толстову, а представителю консервативных кругов из окружения Хорвата. Офицеры Владивостока решили покончить с двоевластием, писала газета «Свободный край» (№69 за 1918 г.) и установить, наконец, единое командование в лице старшего по званию воинского начальника генерала от инфантерии Плешкова. После принятия данного решения в подчинение к последнему начался массовый отток военнослужащих «земской рати», так что в её рядах вскоре осталось лишь 4 офицера и чуть более одного десятка солдат.

Таким образом, практически весь Сибирский стрелковый полк, основная воинская единица русского контингента владивостокских войск, оказался к двадцатым числам августа под контролем правых сил. Левые конечно же не дремали и как могли препятствовали данному процессу. Так две владивостокские газеты, печатавшие призывы генерала Плешкова к офицерам об объединении, были закрыты по настоянию Приморской земской управы, а муниципальная милиция получила негласное распоряжение срывать листовки Хорвата и арестовывать под любыми предлогами его агитаторов. Ну а когда 23 августа Плешков отдал приказ о смещении полковника Толстова с поста командира полка и о назначении на освободившуюся должность своего подчинённого полковника Бурлина, Временное правительство автономной Сибири, обвинив Деловой кабинет Хорвата в подготовке вооруженного мятежа, тотчас же прекратило с ним дальнейшие переговоры, официально известив об этом иностранных консулов (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.96, лл.115—116).

Оставшиеся в распоряжении Толстова военнослужащие, усиленные милицейскими нарядами, по приказу демократических властей города взяли на всякий случай под круглосуточную охрану важнейшие городские административные учреждения, а также здание госбанка и казначейства. То, что произошло далее, источники трактуют по-разному. Одни утверждают, что никакой попытки государственного переворота во Владивостоке осуществлено не было, другие же свидетельствую о том, что в ночь на 25 августа подконтрольные генералу Плешкову подразделения, окружили штаб

Толстова, а вслед за этим разоружили и сместили все милицейские караулы у административных зданий, заменив их своими. Утром того же дня ВПАС направило официальное обращение к консульскому корпусу с просьбой каким-то образом повлиять на происходящее.

Собравшиеся на совещание консулы вместе с представителями иностранных воинских подразделений решили вмешаться в конфликт, дабы не допустить перерастания взрывоопасной ситуации в настоящий вооруженный конфликт. Находившимся во Владивостоке частям Чехословацкого корпуса, а также собственным вооруженным контингентам был отдан приказ блокировать штаб полковника Бурлина и казармы подконтрольного ему (бывшего толстовского) полка, после чего предложить находившимся там военнослужащим сдать оружие. Общее руководство операцией поручили осуществить английскому майору Денлопу. Ввиду явного численного превосходства иностранных частей русским солдатам и офицерам ничего не оставалось как подчиниться оказанному на них давлению и полностью сложить оружие.

Вечером того же дня по городу было распространено следующее заявление Приморской областной земской управы. «В 6 часов 30 минут вечера майор Денлоп сообщил председателю земской управы, что генералу Плешкову вручена нота союзного командования о немедленном разоружении его отрядов и что в исполнении этого назначенный Плешковым командующий войсками полковник Бурлин отдал приказ о сдаче оружия отрядами Плешкова. Сдача оружия закончится сегодня к 8-ми часам вечера. Земская управа призывает население города к сохранению спокойствия» («Свободный край», №69 за 1918 г.). Однако, несмотря на такого рода призывы, уже на следующий день во Владивостоке начались массовые акции протеста общественности, а также самих разоруженных военнослужащих Сибирского стрелкового полка, которые перед зданиями консульств демонстративно срывали с себя имевшиеся у некоторых иностранные ордена и медали, а один из офицеров по фамилии Тулинцев в порыве патриотического возмущения выстрелил (честь имея) на глазах у всех себе прямо в сердце, здесь же у здания одной из дипмиссий.

Владивостокская печать, особенно правого толка, в едином порыве солидаризируясь с протестующими, печатала обращения оскорблённых русских офицеров*, союза георгиевских кавалеров, а также многочисленные письма представителей общественности города, требовавших от иностранцев официальных извинений по поводу случившегося. Звучали требования передать общее командование российских войск во Владивостоке русскому офицеру, подчиненному Плешкову, а в венный совет союзного командования включить российского представителя (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.96, л.134). Харбинские средства массовой информации оказались ещё более категоричными и характеризовали события во Владивостоке, связанные с разоружением русских отрядов, как полную оккупацию союзными войсками города Владивостока (см. например газету «Призыв», номер от 28 августа 1918 г.).

_______________

*Вот пример одного из таких обращений. «Это тягчайшее оскорбление нанесено вами по праву сильного тем, кто, отдав свои силы, здоровье, жизнь своих братьев, потеряв родину, жили одной надеждой – вновь доказать вам свою любовь и верность России своим союзникам в момент, когда верилось, что пришёл конец нашим ужасам, испытаниям, оскорблениям, издевательствам».

Видя такую реакцию со стороны владивостокцев, иностранные представители сильно забеспокоились о потере своего реноме и срочно стали искать выход из сложившейся ситуации. Для начала они пообещали вернуть конфискованное оружие, но им ответили, что обиженные офицеры рассмотрят данное предложение только после принесения им публичных извинений в торжественной обстановке на плацу для восстановления чести русского военного мундира. Пришлось консулам приносить официальные извинения в печати, оказывать всякого рода знаки внимания оскорблённым в своих чувствах военным и пр. Так во время похорон Тулинцева один из английских крейсеров даже просалютовал в его честь. А прибывший вскоре во Владивосток особоуполномоченный правительства Великобритании генерал Нокс организовал торжественное мероприятие с молебствием для возвращения военнослужащим Сибирского стрелкового полка их боевого оружия.

Что же касается прерванных переговоров между ВПАС и Деловым кабинетом, то на них решено было поставить окончательный крест и ждать приезда делегации Омского правительства во Владивосток для разрешения абсолютно тупиковой ситуации.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ВРЕМЕННОГО СИБИРСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

Хочу я спросить без волшебств и чудес:

кто всё же коварнее – жизнь или бес?

Гёте

1. Первые назначения

В воскресенье 30 июня срочная телеграмма из Омска известила руководство освобождённых городов Западной и Средней Сибири об образовании нового органа высшей исполнительной власти – Временного Сибирского правительства, а точнее его Совета министров в составе пяти человек: П. В. Вологодского, Вл. М. Крутовского, И. А. Михайлова, Г. Б. Пату-шинского и М. Б. Шатилова.

На следующий день, в понедельник 1 июля, началась уже трудовая неделя, ставшая для ВСП неделей очень трудных решений, во многом может быть достаточно спорных по сути своей, но вместе с тем в чём-то и абсолютно исторически значимых. Три благодарственные правительственные грамоты от 1 июля открыли длинный список тех указов, распоряжений и постановлений, что появились на свет в период с 1 по 7 июля включительно. Первая из них выражала глубокую благодарность членам Западно-Сибирского комиссариата за проделанную работу в организации сопротивления большевистской диктатуре. Вторая – командующему армией А. Н. Гришину-Алмазову персонально. Ну, а третья была адресована чехословацким легионерам за вклад в вооруженную борьбу с советской властью.

Далее, после столь изрядной порции вполне заслуженной комплементарности, Совет министров подготовил и своё первое правительственное постановление «О высших государственных учреждениях Сибири», в котором сообщалось о том, что Западно-Сибирский комиссариат упраздняется, а его члены, соответственно, теряют прерогативы высшей исполнительной власти, но остаются «в распоряжении Сибирского правительства в качестве уполномоченных»*. Отделы и управления ЗСК, в соответствии с данным постановлением, не упразднялись, а напротив – преобразовывались в министерства и канцелярию Совета министров. Во главе тех министерств, руководители которых ещё не вернулись в Сибирь с Дальнего Востока, были поставлены временные управляющие, последним присваивались «в делах их ведомств права министров». Временное управление вводилось потому, что, как поначалу заявлялось в официальной печати, Омский кабинет осуществлял свои функции лишь до прибытия всего состава Сибирского областного правительства.

_______________

*Василий Сидоров был назначен уполномоченным в Восточную Сибирь, а Борис Марков – в Уфу, послом при Комитете членов Учредительного собрания.

Должности управляющих сохранили за собой в подавляющем большинстве все начальники отделов Западно-Сибирского комиссариата. Трое из числа последних стали товарищами (заместителями) министров и лишь двое не вошли в состав Временного Сибирского правительства. Владимир Сизиков, возглавлявший административный отдел и «проявивший себя посредственным администратором», был заменён на Павла Михайлова, занявшего 3 июля ещё и должность товарища министра внутренних дел*. А отправленного в отставку Александра Мальцева** сменил в ранге товарища министра финансов один из лидеров омских торгово-промышленных кругов, бывший директор омского отделения Русско-Азиатского банка Николай Буяновский. Управляющий делами ЗСК Георгий Гинс сохранил за собой тот же самый пост, но только уже при Совете министров ВСП.

_______________

*Административный отдел во главе с П. Я. Михайловым вошёл в качестве одного из департаментов в состав министерства внутренних дел.

**А. П. Мальцев был переведён на должность директора департамента Государственного казначейства при министерстве финансов.

Последний седьмой пункт постановления «О высших государственных учреждениях Сибири» повелевал «образовать совещание в составе управляющих министерствами, управляющего делами совета министров и товарищей министров для предварительного обсуждения вопросов, представляемых на разрешение совета министров». Данное собрание управляющих имело статус лишь совещательного органа при Совете министров. Его заседания проходили ежедневно, а по свидетельству Ивана Серебренникова, даже иногда и в выходные дни, после семи часов вечера, продолжаясь, порой, до полуночи. Выработанные совещанием предложения поступали потом для их окончательного обсуждения и утверждения Совету пяти министров (а после приезда в Омск И. И. Серебренникова – шести), совместные заседания которых, как правило, проходили с начала второй половины дня и до вечера.

Таким образом, 1 июля официально было объявлено о структуре новой высшей исполнительной власти, а также об основных назначениях на самые главные и ответственные посты во Временном Сибирском правительстве. Именной список назначенцев со временем немного менялся, конечно, но его основной костяк сохранился и действовал не только до переворота 18 ноября 1918 г., но даже и после – в департаментах уже колчаковского Правительства.

Итак, Временное Сибирское правительство:

Председатель правительства – Пётр Васильевич Вологодский

Совет министров ВСП:

Министр иностранных дел – Пётр Васильевич Вологодский

Министр внутренних дел – Владимир Михайлович Крутовский

(заместитель председателя Совета министров)

Министр юстиции – Григорий Борисович Патушинский

Министр снабжения – Иван Иннокентьевич Серебренников*

_______________

*Проживавший в Иркутске И. И. Серебренников только в конце июля, после того как войсками Временного Сибирского правительства Иркутск был освобождён, смог прибыть в Омск и стать полноправным шестым членом Совета министров. Так как Иван Серебренников был избран Сибирской областной думой в качестве министра снабжения и продовольствия, а в структуре правительства 1 июля уже было учреждено министерство продовольствия во главе с Н. С. Зефиро-вым, из состава последнего специально для прибывшего министра выделили самостоятельное министерство снабжения.

Министр финансов – Иван Адрианович Михайлов

Министр туземных дел – Михаил Бонифатьевич Шатилов

Совещание ВСП:

Управляющий делами Совета министров Георгий Константинович Гинс

Помощник управляющего делами Совета министров (он же секретарь Совета министров) – Тарас Васильевич Бутов

Помощник управляющего делами Совета министров – Иван Иванович Корнеев-Гребаров

Управляющий военным министерством – Алексей Николаевич Гришин-Алмазов с оставлением в должности командующего армией

Управляющий министерством продовольствия – Николай Степанович Зефиров

Помощник управляющего министерством продовольствия – Иван Герасимович Знаменский

Управляющий министерством путей сообщения – Георгий Макарович Степаненко

Управляющий министерством торговли и промышленности – Павел Павлович Гудков

Помощник управляющего министерством торговли и промышленности – Михаил Самойлович Виттерберг

Управляющий министерством земледелия и колонизации – Николай Иннокентьевич Петров

Управляющий министерством народного просвещения – Василий Васильевич Сапожников

Управляющий министерством труда – Леонид Иванович Шумиловский

Товарищ министра иностранных дел – Мстислав Петрович Головачёв

Товарищ министра внутренних дел (исправляющий должность товарища министра) – Иван Васильевич Павлов (через две недели его заменит Александр Алексеевич Грацианов)

Товарищ министра внутренних дел – Павел Яковлевич Михайлов

Товарищ министра финансов – Николай Демьянович Буяновский

Товарищ министра юстиции – Александр Павлович Морозов

Во главе Совета Государственного контроля находился некто Николаев

Во главе Главного управления почт и телеграфа – некто Миронов.

Надо отметить, что первоначально, в январе 1918 г., Вл. М. Крутовский был утверждён в должности министра народного здравия, теперь он стал министром внутренних дел, а находящийся в это время во Владивостоке законный руководитель данного министерства А. Е. Новосёлов таким образом терял свою должность. Все назначения министров на основании решений Сибирских областных съездов разрешалось производить только депутатам Областной думы, однако, судя по материалам июньских заседаний Частных совещаний СОД, никаких таких решений Дума не выносила. Таким образом получается, что всеми уважаемый Владимир Михайлович Крутовский был назначен министром внутренних дел самим Советом министров, принявшим на себя в данном случае функции Сибирского парламента и создавшего первый прецедент, нарушивший законодательные права Сибирской областной думы. Точно также и М. Б. Шатилова омские распорядители перевели из министров без портфеля в министры туземных дел, оставив, что называется, за бортом утверждённого в своё время Думой В. Т. Тибер-Петрова. Что же касается СОД, то её депутатов, заседавших уже целый месяц в Томске (правда, в количестве лишь двух десятков человек) тогда просто поставили перед свершившимся фактом, и всё.

Подробную характеристику каждому из членов ВСП мы здесь сейчас давать не будем*, поскольку о большинстве из них мы уже достаточно много говорили и раньше, особенно в той части нашего исследования, где речь шла о формировании управленческих структур Западно-Сибирского комиссариата. Однако, подводя некоторый итог, всё-таки заметим, что Временное Сибирское правительство несколько поредело, конечно, в сравнении со структурами ЗСК, в отношении социалистов**, но всё-таки сохранило их в своих рядах, и от того, видимо, ВСП как бы устроило на тот момент всех – и левых и правых, и даже некоторую часть консерваторов, не говоря уже об областниках из Потанинского кружка, которые, наконец, добились того, чтобы во главе высшей исполнительной власти Сибири впервые встал абсолютно свой в полном смысле этого слова человек – русский по национальности сибиряк и автономист Пётр Васильевич Вологодский.

_______________

*Желающих самостоятельно покопаться в деталях мы отсылаем к разделу «Досье» нашей книги.

**Три члена бывшего ЗСК (Борис Марков, Михаил Линдберг и Василий Сидоров), а также Владимир Сизиков, бывший заведующий административным отделом.

И тут, однако, ещё важна такая деталь: в числе управляющих министерствами и товарищей министров количество социалистов было весьма незначительным и, практически, незаметным, в то время как в составе Совета министров сохранялся как бы паритет и полное равенство сил между левыми и правыми, между социалистами и буржуазными демократами. С одной стороны это были Крутовский, Патушинский и Шатилов, а с другой – Михайлов, Серебренников и Вологодский, причём Пётр Васильевич Вологодский, как нам представляется, находился, когда это было нужно, как бы ещё и над схваткой, примиряя противоборствующие стороны и спасая Совет министров от излишней конфронтации. Таким образом, можно заметить, что Совет министров Временного Сибирского правительства основывался как бы на идейных принципах, а вот его управленческий аппарат подбирался, главным образом, по чисто деловым качествам из людей старой дореволюционной закалки, весьма и весьма далёких ещё от мыслей по социалистическому переустройства общества и поэтому в большей степени симпатизировавших, по мнению советских историков, кадетской, буржуазно-демократической партии.

Об отказе от левых «социалистических опытов», о намерении неуклонно идти «по пути создания и укрепления незыблемого правопорядка и мощной государственности» неоднократно заявлял в своих программных документах и сам Совет министров, позиционируя себя, в первую очередь, как власть надклассовую и надпартийную. В этом было ещё одно существенное отличие Временного Сибирского правительства от Западно-Сибирского комиссариата. Вместе с тем имелась одна немаловажная особенность, сближавшая эти два органа исполнительной власти, она характеризовалась полным неприятием большевизма и пролетарской диктатуры; в данном случае прослеживалась абсолютно очевидная в своей идентичности подлинная преемственность власти.

Постановление «О высших государственных учреждениях Сибири» от 1 июля 1918 г. подписали лишь четыре министра ВСП, пятый – Вл. М. Кру-товский прибыл в Омск из Красноярска лишь на следующий день. А 3 июля «выздоровел» А. Н. Гришин-Алмазов, появившийся, наконец, после пяти дней затворничества на заседании Правительства. Через два дня он получил от Совета министров особую привилегию: право производства в высшие чины в армии и в военном ведомстве, а 10 июля ему самому было присвоено воинское звание генерал-майора.

Но это, конечно, частности, теперь перейдём к главному. При внимательном прочтении пятого пункта разбираемого нами постановления «О высших государственных учреждениях Сибири» становилось ясно, что омский Совет министров намерен придавать всем своим постановлениям исключительную силу закона, а это в корне противоречило положению от 15 декабря 1917 г. II Сибирского областного съезда, определившего законотворчество прерогативой лишь Сибирской областной думы и Сибирского Учредительного собрания.

Ну, судите сами.

Положения Сибирского съезда от 15 декабря 1917 года:

«Ст. 4. До созыва Учредительного собрания Сибири, Сибирская областная дума является областным органом законодательной по местным делам власти.

Ст. 10. Временной Сибирской областной думе принадлежит право контроля над ответственным перед ней Сибирским областным советом (Сибирским правительством. – О.П.), издания законов по местным делам, а также выходящих за пределы компетенции исполнительной власти распоряжений (Бюллетень Временного Сибирского областного совета. 1918, №1)».

Постановление ВСП от 1 июля 1918 года:

5. «Все постановления совета министров, имеющие силу узаконений (выделено мной. – О.П.), опубликовывать в Собрании узаконений и распоряжений Сибирского Правительства за подписями председателя совета министров, по крайней мере, одного из членов совета министров и скрепой лица, стоящего во главе подлежащего министерства, или управляющего делами» (Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, от 5 июля 1918 г., №1).

А вот что говорилось в декларации Сибирской областной думы от 27 января 1918 года:

«С верой в народно-трудовые силы, с сознанием великой ответственности, с беззаветным стремлением спасти погибающую Сибирь Дума вступает на путь верховной законодательной власти в свободной отныне автономной Сибирской республике» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.95, л.2).

Таким образом, как и в истории с Западно-Сибирским комиссариатом, в июле на территории Сибири вновь образовалось два центра силы, в равной степени претендовавших на верховную власть – Временное Сибирское правительство, подконтрольное в большей степени правым, нежели левым политикам, – и Сибирская областная дума, в которой всё большее и большее влияние приобретали социалисты. И вот, для того, видимо, чтобы перехватить инициативу у находившейся пока ещё в разобранном состоянии СОД, омский Совет министров подготовил и 4 июля опубликовал от своего имени главный программный документ лета 1918 г. – Декларацию Временного Сибирского правительства о государственной самостоятельности Сибири.

2. День государтсвенной самостоятельности Сибири

Заветная мечта сибирских патриотов —

идея сибирского областничества, выполненная

ещё в шестидесятых-семидесятых годах

основоположниками областничества

покойным Ядринцевым и ныне здравствующим

почётным гражданином Сибири Потаниным, —

осуществилась. Отныне Сибирь автономна.

И. Якушев. Из речи при открытии

Сибирской областной думы

Через автономную Сибирь к воссозданию

и объединению Русского государства!

«Сибирская жизнь». №86 за 1918 год

Декларация Временного Сибирского Правительства о государственной самостоятельности Сибири от 4 июля* 1918 года

«Временное Сибирское Правительство, приняв на себя всю полноту власти в стране после изгнания узурпаторов-большевиков, наряду с другими важнейшими задачами, полагает также необходимым вывести Сибирь из того неопределенного положения, в котором она находится вследствие разгона большевиками Сибирской Областной Думы и продолжающегося их господства в Европейской России.

_______________

*В некоторых источниках, особенно в Интернете, довольно часто указывается на 4 июля как на дату по старому стилю, что совершенно неверно, декларация о государственной самостоятельности Сибири появилась на свет уже по Григори-анскому календарю. На этот счёт есть специальная пометка – 4 июля [н. ст.] – в официально опубликованном документе (см.: Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, №2, 1918 г.).

Временное Сибирское Правительство отчетливо сознает, что всякое промедление в разрешении вопроса об определении государственной сущности Сибири чрезвычайно гибельно по своим последствиям в связи со слагающейся международной обстановкой, но, несмотря на это, оно было бы лишено возможности правомерно взять на себя тяжелый труд определения будущих судеб родины, если бы не имело в этом отношении авторитетного указания со стороны Сибирской Областной Думы, выраженного в её декларации от 27 января 1918 года.

Лишь опираясь на эту декларацию, в которой Сибирская Областная Дума совершенно определенно высказывается за предоставление Сибири самых широких прав государственного характера, Временное Сибирское Правительство почитает возможным, не дожидаясь нового её созыва, в

виду остроты момента, возложить на себя бремя разрешения этого вопроса.

На основании изложенного и принимая во внимание, что российской государственности, как таковой, уже не существует, ибо значительная часть территории России находится в фактическом обладании центральных держав, а другая захвачена узурпаторами народоправства – большевиками, Временное Сибирское Правительство торжественно объявляет во всеобщее сведение, что ныне оно одно вместе с Сибирской Областной Думой является ответственным за судьбы Сибири, провозглашая полную свободу независимых сношений с иностранными державами, а также заявляет, что отныне никакая иная власть помимо Временного Сибирского Правительства не может действовать на территории Сибири или обязываться от её имени.

Вместе с тем Временное Сибирское Правительство почитает своим священным долгом заявить, что созыв Всесибирского Учредительного Собрания, которому оно передаёт свою власть, является его непреклонным намерением, к скорейшему осуществлению которого оно будет стремиться всеми силами.

Однако Временное Сибирское Правительство полагает также совершенно необходимым объявить не менее торжественно, что оно не считает Сибирь навсегда оторвавшейся от тех территорий, которые в совокупности составляли Державу Российскую, и полагает, что все его усилия должны быть направлены к воссозданию российской государственности.

Временное Сибирское Правительство полагает, что, по счастливом достижении этой высокой цели, характер дальнейших взаимоотношений между Сибирью и Европейской Россией будет определён Всесибирским и Всероссийским Учредительными Собраниями. Исходя из этих соображений, Временное Сибирское Правительство приступает к своей ответственной работе с твёрдой уверенностью, что будет в ней поддержано всеми государственно-мыслящими элементами страны.

Председатель совета министров и министр иностранных дел Пётр Вологодский. Министр внутренних дел Владимир Крутовский. Министр юстиции Григорий Патушинский. Министр финансов Иван Михайлов. Министр туземных дел Михаил Шатилов» (Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, от 18 июля 1918 г., №2).

По чисто случайному совпадению или нет, но Декларация о самостоятельности Сибири появилась на свет в тот же самый день, что и Декларация независимости США 1776 года. Есть, разумеется, колоссальная

разница между словами самостоятельность и независимость*, поэтому нужно конечно же отличать два исторических документа, и, тем не менее, что-то общее между ними всё-таки есть. Возможно, это общее и хотели подспудно подчеркнуть создатели нашей Декларации, опубликовав её ни днём раньше и ни днём позже, а именно 4 июля. В качестве косвенной так сказать «улики», подтверждающей наши предположения, может служить также ещё и тот факт, что председатель Совета министров П. В. Вологодский являлся учеником Н. М. Ядринцева**, который первым из сибирских автономистов посетил США и, вдохновлённый перспективами этой страны, загорелся идеей превратить Сибирь в соединённые штаты на подобии американских (ну или хотя бы помечтать о чём-то подобном; оно ведь, как известно, не вредно, а иногда даже и полезно). Вот что писал основоположник сибирской областнической публицистики в одном из своих писем оттуда: «Америка меня поразила: это – Сибирь через 1000 лет, точно я вижу будущее человечества и родины… пишу вам 4 июля – праздник Независимости; представьте мои чувства… сердце замирает и боль, и тоска за нашу родину. Боже мой! Будет ли она такой цветущей?»

_______________

*Точно такая же, пожалуй, как и между современным, по-прежнему полуколониальным, состоянием Сибири и положением Соединённых штатов; ставших, кстати, спустя два века после своего освобождения, безжалостной метрополией по отношению ко многим другим странам и народам.

**Вологодский конечно же и Потанина считал своим учителем, но вот рукоположен он был в число сибирских автономистов всё-таки Ядринцевым, от него же Пётр Васильевич получил и первые свои «уроки французского», ставшие определяющими в его судьбе.

Что же касается подозрений в сепаратизме, могущих появиться в связи со столь серьёзными претензиями на обособленность, каковые были заявлены в Декларации ВСП, то нужно сразу же и в очередной раз подчеркнуть, что никогда (ну или почти никогда) основатели сибирского автономистского движения не призывали к отделению от России, то же самое всегда констатировали в своих программных документах и сибирские областные съезды, и Сибирская областная дума, а теперь вот и Временное Сибирское правительство. Целью провозглашенной 4 июля самостоятельности являлось лишь воссоздание твёрдого государственного порядка в Сибири, защита её территории от иностранного вторжения, продолжение совместной со странами Антанты войны против Германии и её союзников, а также самостоятельная вооруженная борьба с большевиками для воссоздания, в конечном итоге, обновлённой Российской государственности. «Через автономную Сибирь к возрождению свободной России» – такой плакат висел и над креслом председателя СОД в его томском офисе. Подобное единство взглядов, кстати, плюс ко всему прочему, уже само по себе было очень важно, поскольку использование, так скажем, областническо-автономистской темы помогло Правительству и Думе, несмотря на множество возникавших между ними противоречий, найти на первых порах

весьма значимую объединяющую идею для совместной борьбы не только с большевиками, но также и с другими внутренними и внешними врагами и даже часть из них победить.

По некоторым сведениям в ближайшие же дни был утверждён и гимн Сибири, им стала культовая песня славян Восточной Европы «Гей славяне», русский текст которой появился в 1912 г.

«Гей, славяне! Наше слово

Песней вольной льётся.

И не смолкнет, пока сердце

За народ свой бьётся!».

Дух Славянский жив навеки,

В нас он не угаснет,

Беснованье силы вражьей

Против нас напрасно.

Наше слово дал нам Бог,

На то Его воля!

Кто заставит нашу песню

Смолкнуть в чистом поле?

Против нас хоть весь мир, что нам!

Восставай задорно.

С нами Бог наш, кто не с нами —

Тот падёт позорно.

По сообщению газеты «Сибирская жизнь» (№86 за 1918 г.), в Омске 14 августа на благотворительном вечере под названием «Сибирский день» симфоническим оркестром был исполнен уже и непосредственно сибирский народный гимн; слова Н. К-ва, музыка А. Кондора.

Белая, тихая, снежная ширь;

Тёмно-зелёное море Тайги —

Вот она наша родная Сибирь.

Верьте, друзья, нам, страшитесь враги!

Тяжкие звуки кандальных цепей

Нас научили свободу любить.

Вольны, как вихри родимых степей,

Вольными, сильными будем мы жить.

Вольная песнь наша бодро звучит,

Сердце горячей отвагой горит.

Другу защита, гроза для врага,

Наша привольная Степь и Тайга.

Столицей Сибири 23 июля был провозглашен Омск, а 30-го числа того же месяца Временное Сибирское правительство подтвердило решение декабрьского Областного съезда о государственном флаге Сибири в виде бело-зелёного двуколора и рекомендовало его для официального использования. 5 июля Совет министров постановил учредить звание Почётного гражданина Сибири, и первым, кто удостоился чести получить столь высокий титул, стал конечно же Григорий Николаевич Потанин, великий сибирский патриот, уже на закате своей жизни, но всё-таки увидевший воочию воплощение того, о чём он и его единомышленники так долго и беззаветно мечтали – предоставить сибирякам реальную возможность почувствовать себя ответственными за судьбу своей родины.

Ну и, что называется, на десерт такая вот ещё почти «пикантная» новость, спустя два месяца в одном из своих сентябрьских номеров томская «Народная газета» сообщила читателям, что на территории Сибири, наконец-то, найдена нефть и что её теперь не нужно будет больше покупать в России…

3. Первые важнейшие указы и постановления

Вопрос о власти не был бы полностью разрешен, если бы ВСП не закрыло бы окончательно проблему Советов. Если Западно-Сибирский комиссариат ещё, так скажем, либеральничал и проявлял некоторую толерантность по поводу целого ряда законов, изданных большевиками (например, в области социального страхования), то омский Совет министров в этом отношении поступил более категорично и своим постановлением от 4 июля (тоже по новому стилю) полностью аннулировал все декреты советской власти, как «акты незакономерные, а потому ничтожные». Понимая, что такая решительная мера нарушит устоявшийся за прошедшие полгода порядок и внесёт неразбериху в отношения объектов и субъектов гражданского права, а также в хозяйственную деятельность региона, Совет министров уведомил население, что от центральных правительственных учреждений вскоре поступят на места необходимые разъяснения «для восстановления прав и отношений».

И действительно уже вскоре всеми отделами и ведомствами сибирских министерств была начата работа по восстановлению и практическому применению тех нормативных актов, что действовали на территории Российской империи до большевистского переворота, дополняя их некоторыми новыми установлениями, основанными на положениях Декларации о государственной самостоятельности Сибири, а также на других реалиях современного политического момента.

Через два дня, 6 июля, вышло очередное постановление ВСП под названием «О недопущении советских организаций», которое, собственно и закрыло уже полностью вопрос о власти. Все политические организации трудового народа, то есть Советы крестьянских, рабочих, а также солдатских депутатов отныне распускались, а их дальнейшая деятельность окончательно запрещалась. Что касается рабочих, то им для защиты своих экономических прав разрешалось по-прежнему объединяться в профессиональные союзы, а политические интересы населения призваны были теперь обеспечивать лишь политические партии, исключая запрещённые леворадикальные. Таким образом, на все попытки социал-демократов меньшевиков, а также эсеров создать обновлённые Советы, Правительство наложило вето, вынудив часть рабочих в поисках лучшей доли уйти в подполье и встать на путь нелегальной борьбы за свои права.

С крестьянами было ещё сложнее, поскольку у них даже и профсоюзных организаций не существовало, а проблем у сельских жителей было не меньше, чем у городских пролетариев и главная из них конечно же касалась вопроса о земле. В Сибири никогда не существовало крепостного права, у нас даже частнособственнических земель, по некоторым данным, было всего около восьми сотых процента от общей площади возделываемых угодий*. В основном земля принадлежала так называемому кабинету (т.е. как бы царю), ну и прочим государственным структурам. Крестьяне же пользовались своими наделами на правах аренды. Земли в Сибири, как известно, достаточно много, однако климат и другие суровые условия жизни относят наши края к зоне так называемого рискованного земледелия. А тут ещё со времён столыпинского великого переселения появилась проблема с пришлыми из Центральной России и Украины крестьянами. Их селили, как правило, вблизи обжитых уже старожилами территорий и точно также сдавали им во временное пользование и за плату пахотные угодья. Однако это были по-большей части земли совсем уже малопригодные для ведения хозяйства или даже для жилья, поэтому переселенцы бросали выделенные им участки и начинали всеми правдами и неправдами отвоёвывать наделы старожилов.

_______________

*Из общей площади земли в Сибири, почти в восемьсот двадцать семь миллионов десятин земли, частного землевладения всего лишь шестьсот шестьдесят девять тысяч десятин или около восьми сотых процента, – сообщала читинская кооперативная газета «Наш путь» (номер за 20 июля 1919 г.).

Последние, не в силах, порой, остановить нахрапистых переселенцев, видели единственный выход из создавшегося положения в приобретении земли в частную собственность и поэтому поддерживали земельную программу кадетской партии. В особенности на это рассчитывали зажиточные слои сибирской деревни, у которых и денежки водились, и связи в волостных да сельских управах имелись, люди умели жить, что называется. Эсеры, в отличие от кадетов, предлагали совершенно иной вариант раздела земель. Частную собственность на землю они отвергали, считая, что она со временем полностью разрушит сельскую общину и разорит большую часть крестьянства. Социалисты-революционеры планировали бесплатно раздать землю желающим на ней трудиться в вечное пользование, без права передачи другим людям и без права эксплуатации чужого труда, но с правом ведения рыночного хозяйства, индивидуального или коллективного. Этой эсеровской программе очень симпатизировали средние слои сельского населения, желавшие налаживать свою жизнь при помощи собственного труда, но не имевшие средств для приобретения земли в частную собственность.

Что же касается бедняков, то им больше по душе была земельная

программа большевиков, а точнее их политика: взять всё и поделить; а там видно будет. Программу большевиков по земельному переделу поддерживали и переселенцы, поскольку они, как правило, даже и к середнякам себя причислить не могли, заброшенные на край света столыпинскими реформами, но теперь всеми брошенные, они очень нуждались в скорейшем улучшении своего материального положения. Таков был расклад, и весь этот клубок противоречий Сибирскому правительству предстояло распутать, нелёгкая предстояла работа.

И она началась. 6 июля вышло постановление «О возвращении владельцам их имений». Его впервые вместе с членами Совета министров подписал ещё и один из управляющих, а именно: управляющий министерством земледелия и колонизации Н. И. Петров. Судя по тексту данного закона, над ним, действительно, хорошо поработали, однако сути аграрного вопроса он не решал, коснувшись лишь некоторых деталей, оговорив то, каким образом должна была осуществляться передача земель их прежним владельцам, чтобы всё осталось «как при бабушке»*. О чёрном

_______________

*После отмены крепостного права в 1861 г. большая и лучная часть земель осталась в частной собственности у помещиков; «освобождённые» же крестьяне через сельскую общину получили оставшуюся половину сельхозугодий в аренду. Малоземелье, скудоземелье, чересполосица и долги по выкупным платежам за землю не давали вести крестьянам передовое, рыночное хозяйство. Проблему могло решить только перераспределение на выгодных для крестьян условиях излишков помещичьей собственности, но правительство семьи Романовых, самых крупных в России землевладельцев, всячески оттягивало этот процесс (видимо полагаясь на Божью волю) и, как известно, доигралось с огнём… Сразу же после Февральской революции Временное правительство России объявило, что решением аграрного вопроса займётся Учредительное собрание, созыв которого намечался на конец 1917 г. Однако, не дожидаясь открытия «долго ящика» Пандоры, как только наступила весна и пришла пора сеять, сельское трудовое население начало осуществлять самочинные («незаконные») захваты помещичьих и царских земель. Министр земледелия Шингарёв, пытаясь остановить самовольный чёрный передел, распорядился созданным уже к тому времени земельным комитетам незасеянные частновладельческие земли отдавать в аренду тем, кто хотел бы их использовать по назначению, но данная полумера лишь ещё больше накалила обстановку на селе, так что Временное правительство вынуждено было срочно назначить на место кадета Шингарёва эсера Виктора Чернова, самого левого политика в правоэсеровской партии. Селянский министр, как стали с иронией называть Чернова его недоброжелатели, предложил стихийные земельные захваты узаконить и вообще – частную собственность на землю ликвидировать, все частновладельческие земли конфисковать и бесплатно передать их крестьянам; бывшим же владельцам компенсировать их потери в некотором денежном эквиваленте за счёт государства. Такая попытка аграрного радикализма, естественно, вызвала волну негодования со стороны землевладельцев и спровоцировала корниловский мятеж правых сил. Чернова отправили в отставку, на его место пришел некто Маслов и опять попытался сделать так, чтобы, как говорится, и волки были сыты, и овцы целы. По его проекту собственники земли сохраняли её за собой, а крестьянам арендуемая ими земля передавалась навсегда и по фиксированной также навсегда арендной плате. Но не вышло, «волков» накормить так и не удалось. 25 октября по старому стилю грянула Октябрьская революция, большевики пошли по пути селянского министра, конфисковали, как известно, все частнособственнические земли (однако, в отличие от черновского проекта, безвозмездно, т.е. без какой-либо компенсации убытков помещикам) и раздали их крестьянам на правах госаренды. Учредительное собрание 5 января 1918 г. успело принять большинством голосов черновский проект земельной реформы и тут же было разогнано большевиками…

переделе между нуждающимися речи не шло, тут Сибирское правительство проявило изрядную осторожность, благоразумно делегировав решение земельного вопроса в духе Всероссийского правительства Львова-Керенского Учредительному собранию. Более того, ВСП высказалось за роспуск созданных после Февральской революции и находившихся под контролем социалистов земельных комитетов*, а вместо них предложило создать земельные отделы при земствах. Однако этот проект не прошел, и в начале сентября министерство земледелия распорядилось контроль за исполнением своего постановления от 6 июля поручить специальным комиссиям, состоявшим по одному представителю от земства, земельного комитета и министерства земледелия («Свободный край», Иркутск, №59 за 1918 г.).

Итак – постановление Временного Сибирского правительства о возвращении владельцам их имений от 6 июля 1918 г. (в сокращённом виде):

«Имения, расположенные на землях собственных и арендованных, передаются в заведывание прежних владельцев впредь до решения вопроса о земле Всесибирским Учредительным Собранием…

При передаче имений, земства обязаны озаботиться охранением интересов тех лиц и учреждений, кои временно пользовались имением или его частью и произвели там затраты, подлежащие по закону возврату».

Недовольство по поводу намеченных возвращений (а, по-сути, – попытки восстановления частной собственности на землю) сразу же высказали и губернские крестьянские съезды**, и ЦИК Всесибирского объединения

_______________

*Земельные комитеты, согласно постановлению Временного правительства от 21 апреля 1917 г., существовали самостоятельно, вне земских учреждений.

**Из резолюции по земельному вопросу от 7 июля 4-го областного крестьянского съезда в Омске: «В основу разрешения земельного вопроса должны быть положены общие положения закона о земле, принятые Всероссийским Учредительным собранием» («Сибирская речь», №34 от 9 июля 1918 г.).

Томский губернский съезд крестьянских делегатов, состоявшийся в августе 1918 г., по аграрному вопросу заявил: «Отстаивать всеми силами отмену частной собственности на землю и переход всех земель… в общенародное достояние без выкупа, на началах трудового и уравнительного землепользования» (Цит. по: Захаров М. П. Социально-экономические причины… С.29).

трудового крестьянства*, и эсеровские организации**, и даже Сибирская областная дума***. Да и в самом Совете министров, по признанию П. В. Во-логодского, не было единодушного мнения по данному вопросу****. Всё это, а также целый ряд крестьянских выступлений, крупнейшим из которых стало Славгородское вооруженное восстание, вынудили Сибирское правительство, не меняя сути своего закона от 6 июля, всё-таки внести в него ряд дополнений и разъяснений по поводу того, как охранить имущественные интересы временных арендаторов (т.е. лиц, самовольно захвативших в ходе Февральской и Октябрьской революций земельные наделы). Они были даны в сентябрьском распоряжении министерства финансов, о котором мы уже говорили чуть выше. Засеянные поля разрешалось оставлять в пользовании лица, произведшего на земле прежнего владельца посев (по всей видимости, до той поры пока не будет собран урожай с засеянного поля); владелец же в таком случае получал «лишь вознаграждение за все понесённые расходы по данному полю или участку». И наоборот, «поля, только что распаханные пользователем», передавались «владельцу имения при условии уплаты им произведённых расходов» в пользу временного «арендатора» («Свободный край», Иркутск, №59 за 1918 г.).

_______________

*Бывший ЦИК Всесибирского Совета крестьянских депутатов, переименованный после постановления ВСП от 6 июля «О недопущении советских организаций».

**Томский губернский съезд эсеров в резолюции по текущему моменту записал, что он «протестует самым категорическим образом против постановления Временного Сибирского правительства о восстановлении частной собственности на землю, считая это прерогативой Всероссийского Учредительного собрания, и находит необходимым, чтобы Областная дума отменила это постановление Временного Сибирского правительства» (Цит. по: Захаров М. П. Указ. соч. С.29).

***СОД в своей программной декларации высказалась за закон «о безвыкупном переходе всех помещичьих земель, а также всех частновладельческих, казённых и других, с водами, лесами и недрами в общенародное достояние» (Цит. по: Плотникова М. Е. К истории эсеровской контрреволюции… С.178).

****Интервью корреспонденту владивостокской газеты «Голос Приморья» («Голос Приморья» за 30 января 1919 г.).

Ну и опять же на десерт ещё один небольшой исторический нюанс, касающийся данного вопроса: по сведениям достаточно осведомлённой в правительственных делах газеты «Сибирская жизнь» (№66 за 1918 г.), министерство земледелия в июле начало разработку положения о предоставлении земли чехословакам, принявшим участие в освобождении Сибири.

Ещё одним основополагающим актом Временного Сибирского правительства стало постановление от 6 июля «О восстановлении судебных учреждений Сибири», также провозгласившее возвращение к прежним порядкам и уставам, действовавшим в России до большевистского переворота. Судебная система, как и прежде, строилась теперь на принципах

отделения суда от администрации, несменяемости судей и следователей, прокурорского надзора, равенства всех перед законом, то есть на всём том, что появилось у нас в стране после эпохальных судебных реформ 1864 г., списанных с передовых по тем временам европейских формул буржуазного права. Однако практика, как известно, бывает, порой, достаточно далека от теории, и Сибирь в период правления в ней Омского правительства также не стала исключением из этого правила. Тем более, что сложные политические реалии в обстановке с каждым днём всё сильнее разгоравшегося пламени Гражданской войны накладывали, конечно, свой отпечаток, в том числе, и на деятельность судебных органов, а также на состояние судебно-правовой системы в целом.

Так 15 июля ВСП ввело на территориях, освобождённых от большевиков, «Временные правила о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». В соответствии с данным положением министр внутренних дел, а также командующий армией и даже командиры отдельных корпусов (только в местностях близ театра боевых действий или в районах расположения крупных соединений войск) могли объявлять военное положение сроком до шести месяцев. По истечении указанного срока военное положение этими же лицами могло быть продлено. С прекращением военного положения автоматически восстанавливалась «полная сила действующих законов». Ответственными за соблюдение норм военного положения являлись областные и губернские комиссары или же специальные лица, назначенные министром внутренних дел, командующим армией или командирами корпусов.

Полномочия ответственных лиц по охране государственного порядка и общественного спокойствия были достаточно широки. Они могли издавать обязательные для исполнения постановления и подвергать тюремному заключению на срок до 3-х месяцев людей нарушавших эти постановления. Еще большими правами на территориях, объявленных на военном положении, пользовались: министр внутренних дел, командующий армией или командир корпуса. Они могли запрещать проведение любого рода общественных и частных собраний, воспрещать отельным лицам пребывание в зоне действия военного положения, приостанавливать издание газет, производить общие и частные реквизиции, задерживать и принудительно привлекать для нужд войны отдельных специалистов, а также грузы, орудия труда и прочее.

На основании ст. 13 постановления от 15 июля, как городская, так и уездная милиция передавались из ведения местных органов городского и земского самоуправления в непосредственное подчинение «руководству той гражданской или военной власти», на которую возлагались обязанности «по охранению порядка и общественного спокойствия» во время военного положения. Данная мера являлась средством временным и должна была действовать только в период военного положения, однако, так уж сложилось (ничего, как известно, нет более постоянного, чем временное), что даже и после отмены последнего, милиция так и оставалась в ведении местной военной администрации, губернских и уездных комиссаров, а также городских голов (мэров).

Таким образом, на основании исключительных положений Омское правительство санкционировало вмешательство военных властей в сферу компетенции самоуправлений, чрезвычайные меры заменили во многих местах Сибири обычный гражданский порядок, нарушив основные нормы политических свобод. Всё это дало повод левой земско-областнической оппозиции окрестить «Временные правила о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» новой «конституцией» автономной Сибири, приписав данному постановлению «все прелести царской охранки и полицейского режима», утверждая не без основания, что введённые чрезвычайные меры создают «великую опасность для неокрепших ещё начал народовластия при слабо развитом самосознании масс».

В то же самое время омская газета «Сибирская речь», ведущее кадетское периодическое издание, в своей редакционной статье от 11 июля открытым текстом заявила, что «городские думы изжили себя и свою бестолковость». Закрытая в январе 1918 г. советской властью, эта газета возобновила публицистическую деятельность в июне, сразу же после изгнания большевиков из Омска. Первые номера, правда, печатались на очень грубом, чуть ли не на обёрточном материале, но зато в июле, что примечательно, она уже стала выходить на бумаге самого высокого качества, почти лощёной, такую не могла себе позволить даже самая популярная на востоке России томская «Сибирская жизнь». Тезис о том, что думы изжили себя, являлся выражением мнения людей из крайне правого политического лагеря, введение военного положения устраивало их прежде всего потому, что таким образом они надеялись хотя бы на какое-то время ограничить ту самую «бестолковость» революционной демократии, которую они считали абсолютно губительным явлением, как для России, так и для Сибири в частности.

На полную отмену системы местного самоуправления Временное Сибирское правительство конечно же пойти не могло по определению, поскольку за то, чтобы учредить данный демократический институт в Сибири автономистское движение региона боролось, практически, с самого первого дня своего основания. По этому поводу в июле со всей определённостью публично высказался один из представителей левого крыла омского Совета министров, заместитель председателя правительства Владимир Михайлович Крутовский. За его подписью в июле было опубликовано разъяснение министерства внутренних дел, в котором ясно давалось понять, что органы местного самоуправления в обязательном порядке продолжат свою деятельность. Кое-где, правда, как подчёркивалось в разъяснении, работа городских дум и земских управ оказалась парализована, вследствие того, что из их состава выбыли представители большевистской и левоэсеровской партий. Исходя из этого, во многих населенных пунктах явочным порядком, без соответствующего на то разрешения со стороны правительства, состав местных органов демократического управления был пополнен новыми членами или путём дополнительных выборов, или путем назначений от общественных групп. Такое положение, резюмировалось в заявлении Крутовского, правительство считает недопустимым и даёт распоряжение своим губернским и уездным комиссарам пресекать подобные мероприятия и в дальнейшем производить довыборы состава органов местного самоуправления только после соответствующего на то разрешения со стороны министерства внутренних дел.

В новый закон о выборах правые рассчитывали внести целый ряд весьма существенных поправок, особенно в области избирательного права. В революционном 1917 г. оно было распространено на всех без исключения граждан Российской империи, достигших совершеннолетия, что давало возможность левым партиям одерживать победы на выборах любых уровней, начиная от волостного схода и кончая Учредительным собранием. Кадеты же всегда оказывались в меньшинстве. Теперь, получив в Омском правительстве, как мы выяснили, некоторое преимущество, они не преминули воспользоваться благоприятной ситуацией. Самые нетерпеливые из них сразу же предложили ввести два ограничительных ценза для избирателей, возрастной (с 25 лет) и оседлый (не менее двух лет проживания в данной местности), однако это предложение Совет министров не одобрил и остановился на более мягком варианте.

9 августа было подготовлено новое положение о выборах в городские думы, согласно которому от участия в выборах отстранялись военнослужащие, милиционеры, монашествующие, лица лишенные свободы, а также сумасшедшие и глухонемые. Однако лица, лишенные свободы, в отличие от всех остальных перечисленных категорий изгоев, теряли только активное избирательное право, но сохраняли за собой пассивное и поэтому могли быть избранны гласными городских дум. Таким образом, большевики, совсем недавно потерявшие власть и даже находившиеся на отсидке в тюрьмах, получали реальную возможность вновь вернуться к управлению на местах. Несмотря на возникшую угрозу некоторой красной реставрации, данный казус никого не пугал, поскольку левые радикалы автоматически исключались из состава городских дум решениями вновь избранных собраний по настоянию местных правительственных комиссаров на основании постановления Сибирского правительства от 27 июля «Об устранении представителей антигосударственных партий из органов самоуправлений».

С этим более или менее ясно. Теперь давайте вернёмся вновь к неделе первых, самых значимых, постановлений ВСП, то есть к периоду с 1 по 7 июля. 6-го числа была отменена введённая Временным правительством России 25 марта 1917 г. государственная монополия на торговлю хлебом и

мясом*. Заготовка данных продуктов для городов изымалась теперь из ведения продовольственных госкомитетов и передавалась в руки кооперативных объединений, биржевых обществ, союзам мукомолов, специальным отделам самоуправлений, торгово-промышленным объединениям и другим желающим производить заготовку продовольствия. Выдачу разрешений на производство таких коммерческих операций, а также контроль за ними осуществляли специальные уполномоченные министерства продовольствия (управляющий Николай Зефиров). На полном снятии ограничений в торговых операциях постоянно настаивали опять-таки представители кадетской партии**. Однако Сибирское правительство не только сохранило за собой исключительное право закупки и продажи некоторых товаров, таких, например, как сливочное масло, винно-водочные изделия и табак***, но и наложило ряд ограничений на свободную торговлю продуктами первой необходимости, в первую очередь для того, чтобы не допустить неоправданного роста цен в регионе.

За этим как раз и должны были следить специальные уполномоченные министерства продовольствия, которым вместе с формируемыми при них совещаниями из представителей кооперативов, земств, городских самоуправлений и частных торговцев вменялось в обязанность строго контролировать процесс закупки хлебных продуктов****, мяса, а также фуража для скота, допуская хотя и свободные, но всё-таки максимально фиксированные для каждой отдельной местности отпускные расценки. Те же самые совещания следили и за продажей закупленного продовольствия, сверяя по документам оптовые и розничные цены с закупочными и разрешая добавлять к последним лишь накладные расходы да небольшой процент маржи для прибыли. Таким образом, Сибирскому правительству за относительно короткий срок удалось восстановить пришедший в упадок при большевиках товарообмен между городом и деревней, а одновременно с этим и обуздать инфляционные процессы. Однако уследить за всем объёмом ценообразования министерство продовольствия было конечно же не в состоянии. Так, по сведениям авторитетной тобольской областнической газеты «Сибирский листок» (за 19 сентября 1918 г.), цены на товары не первой необходимости подскочили к осени в три-четыре раза, по сравнению с майскими советскими.

_______________

*Данный законопроект, по сведениям красноярской газеты «Свободная Сибирь» (№50 от 13 июля 1918 г.), был подготовлен ещё в недрах Западно-Сибирского комиссариата совместно с представителями кооперативных объединений, биржевых комитетов и самоуправлений.

**См. например красноярский орган партии народной свободы газету «Свободная Сибирь» (№45 за 1918 г.) и другие подобного рода издания.

***В августе государственная монополия на табак также была отменена.

****К хлебным продуктам относились: пшеница, овёс, ячмень, рожь, просо, гречиха, горох, а также любая крупа, мука и отруби.

4. С особым вниманием к Сибирской областной думе

Ну и, наконец, в завершении «страстной» недели, 7 июля вышло последнее по счёту, но не по значению (любимая английская поговорка), постановление или точнее правительственное сообщение «О возобновлении работ Сибирской областной думы». В силу особой важности документа есть необходимость воспроизвести его полностью.

«Совет министров в согласии с председателем Сибирской Областной Думы и частным совещанием членов Сибирской Областной Думы (собравшихся в г. Томске на основании предложения Западно-Сибирского Комиссариата от 5 июня 1918 г.) постановил:

1) Внести в Сибирскую Областную Думу первым следующий законопроект о пополнении состава Думы:

«Законопроект об изменении ст. 8-й в „положении о временных органах управления Сибири“, принятого чрезвычайным общесибирским съездом на заседании 15 декабря 1917 года».

«Дополнить ст. 8 положения о временных органах управления Сибири словами: «От каждого биржевого общества городов, выделенных в самостоятельные земские единицы по одному. От каждого областного или губернского объединения золотопромышленников. углепромышленников, пароходовладельцев, лесопромышленников, рыбопромышленников, мукомолов, коннозаводчиков, скотопромышленников, кожевников и общества фабрикантов и заводчиков по одному от каждого, а всего от каждой области или губернии не более 3. От общества сибирских инженеров 2».

И примечанием: «Представительство губернских и областных Советов Рабочих Депутатов, объединенных Советов Рабочих Депутатов, городов, выделенных в самостоятельные земские единицы, и Центрального Комитета Всесибирского Совета Рабочих Депутатов, не выбравших своих представителей* в Думу, заменяется представительством соответствующих (губернских, областных, городских и всесибирской) профессиональных организаций, а представительство от губернских и областных Советов Крестьянских Депутатов, не выбравших своих представителей – представительством других соответствующих крестьянских организаций».

_______________

*В январе 1918 г. Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов всех уровней, под давлением большевиков, отказались направлять своих представителей в СОД.

2) В полной уверенности, что Сибирская Областная Дума, имея в виду необходимость объединения в данный грозный момент всех групп и классов населения, примет целиком приведённый в разделе 1-м законопроект и пригласит теперь же все упомянутые в этом законопроекте организации избрать кандидатов в члены Сибирской Областной Думы и, снабдив их мандатами, направить в г. Томск к 20 июля, чтобы они могли, в случае

утверждения Думою данного законопроекта, без промедления принять участие в работах Думы наравне с представителями других организаций.

За председателя совета министров, министр внутренних дел В. Кру-товский.

Члены совета: министр юстиции Григории Патушинский, министр финансов Иван Михайлов, министр туземных дел Mихаил Шатилов.

Гор. Омск, 7 июля [н. ст.] 1918 г.

Собрание узаконений и распоряжении Временного Сибирского Правительства, от 18 июля 1918 г., №2.

Необходимо напомнить, что согласно ст. 8 «Положения о временных органах управления Сибири» декабрьского чрезвычайного Сибирского съезда в Областной думе должны были быть представлены практически все слои населения и даже старообрядцы, однако делегатам от сибирской буржуазии, а по-другому – цензовым элементам, полностью отказали в такой возможности. Декабрьский съезд в условиях только что свершившейся социалистической революции решил таким образом перестраховаться, дабы «спасти завоевания русской революции от покушений контрреволюции». Однако после майского вооруженного восстания положение изменилось с точностью до наоборот, и теперь суть исторического момента требовала охранения завоеваний уже буржуазной революции от посягательства левых радикалов. И каким же образом, спрашивается, можно было это сделать, если в сибирском предпарламенте не числилось ни одного цензовика?..

Парадоксальность данной ситуации, а также то обстоятельство, что Частные совещания СОД за истекший июнь месяц не дали никакого ответа на поставленный вопрос, вынудили Совет министров принять срочные меры в отношении признания цензовиков полноправными членами Сибирской областной думы. Уже 30 июня, в первый день, собственно, прихода к власти, Совет министров принял однозначное и бесповоротное решение, – представителям от торгово-промышленных кругов в Сибирской думе быть. В тот же день председатель СОД Иван Якушев отправил в Томск в адрес Частного совещания телеграмму, известившую членов Думы о том, что на заседании Совета министров «постановлено… принять принцип равного представительства цензовых элементов и профессиональных рабочих и крестьянских организаций. Представительство профессиональных рабочих и крестьянских организаций установить взамен представительства Советов рабочих и крестьянских депутатов» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, лл.32—33).

Данную телеграмму на правах председателя Частных совещаний получил 1 июля Александр Адрианов, очень обрадовался такому сообщению и на следующий же день опубликовал его в своей газете «Сибирская жизнь», приведя тем самым в полное недоумение по поводу случившегося не только своих коллег депутатов, узнавших о такой неожиданной новости лишь со страниц газеты (читаемой половиной образованного населения Сибири), но и весь левый политический лагерь. Реакция на произошедшее была равна, что называется, эффекту разорвавшейся бомбы. Возмущение находившихся в Томске членов СОД вызвало и поведение Адрианова, обнародовавшего текст правительственной телеграммы без предварительного уведомления об этом своих коллег по Думе, а также тот факт, что Временное Сибирское правительство присвоило себе полномочия Сибирского областного съезда, пытаясь изменить одну из статей его Положения об органах управления Сибирью.

На следующий день 3 июля состоялось очередное (плановое) заседание Частного совещания, почти целиком посвящённое данному вопросу. Александр Адрианов вынужден был давать объяснения по поводу мотивов своего поступка, в результате чего многим стало ясно, что он опубликовал телеграмму вполне намеренно, желая, по всей видимости, обнародовать таким образом факт решительного политического преобладания созданного областниками Правительства над эсеровско-меньшевистской Сибоблдумой. На период дальнейшего разбирательства Александра Васильевича временно отстранили от исполнения обязанностей председателя Частных совещаний, и его место опять занял профессор Вейнберг. Однако присутствовавших на совещании депутатов возмутило не только поведение Адрианова, но и повелительный тон телеграммы Совета министров (под которой, кстати, стояла подпись ещё одного думского руководителя – Ивана Якушева). Разбирательству последнего обстоятельства, наряду с другими вопросами, члены совещания посвятили целых пять заседаний (с 3 по 6 июля), причём, три из них были неплановые (одно – 4-го и два – 5-го числа).

4 июля по поручению депутатов Борис Вейнберг, используя канал правительственной связи, дважды (в 12 часов дня и в 5 часов вечера) пытался пообщаться по прямому проводу с находившимся в Омске Иваном Якушевым, но безрезультатно. И тогда Борис Петрович отправил телеграмму в адрес председателя СОД с просьбой «изложить возможно подробно приведённое Вами постановление Совета министров [от] тридцатого июня телеграммою на имя канцелярии Областной думы» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, л.41). Вечером того же дня на своём внеочередном заседании члены Частного совещания после длительного обсуждения создавшейся ситуации единогласно (!) приняли решение считать «вполне допустимым включение в той или другой форме представителей цензовых элементов в состав Областной думы». Но вместе с тем в итоговой резолюции депутаты отметили, что «менять состав и положение о созыве Сибирской областной думы… может только сама Областная дума своей волей», причём только тогда, когда соберётся необходимый кворум*. А пока члены Частных совещаний готовы были вместе с ВСП поучаствовать в совместной работе по подготовке предварительного законопроекта (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, лл.39об.-40).

_______________

*Одна треть от 308 депутатов.

5 июля на дневном экстренном заседании депутаты в поисках выхода из запутанной ситуации заслушали и обсудили предложение Бориса Вейнберга о том, чтобы настаивать перед Правительством на следующих двух

моментах. Во-первых, собрать Думу в том составе, в «котором она была выбрана различными организациями, причём полномочия всех избранных депутатов остаются неприкосновенными». И, во-вторых, на первом своём заседании СОД «рассматривает вопрос о включении цензовых элементов, и при принятии такого законопроекта все цензовые элементы включаются, как равноправные члены» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, лл.44—44об.). После окончания голосования по данной резолюции на заседании появился бывший член Западно-Сибирского комиссариата Михаил Линдберг (товарищ Линдберг – записано в протоколе). Он сделал сообщение о том, как и почему ЗСК сдал власть, а потом выслушал жалобы депутатов на самоуправство Омского правительства, заметив в конце, что по всей вероятности «телеграмма Якушева – некоторое недоразумение». Для того чтобы разрешить проблему Линдберг предложил депутатам срочно выехать всем составом совещания* в Омск.

На вечернем заседании того же дня присутствующие на нём члены Частных совещаний решили не ехать всем «кагалом» в Омск, а направить туда делегацию из пяти человек в составе: беспартийного Бориса Вейнберга, народного социалиста Нуруллы Карпова, меньшевика Сергея Неслуховского, правого эсера Валерьяна Никитина и сиониста-народника Зиновия Шкундина. Однако вечерним поездом в Омск с необходимыми документами и материалами по обсуждаемой проблеме выехали лишь два депутата: Карпов и Шкундин. 6 июля члены Частных совещаний заслушали сообщение Александра Адрианова о его разговоре по прямому проводу, состоявшемуся днём раньше, с председателем СОД Иваном Якушевым (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.16, лл.51—51об.). По словам Адрианова, Якушев ещё раз подтвердил, что Совет министров действительно намерен настаивать на том, чтобы в состав Думы были включены цензовые элементы, а кроме них ещё и представители от объединённых профсоюзных организаций и крестьянских съездов взамен делегатов от Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов**. В ближайшее время, как уведомил Якушев, Правительство планирует издать соответствующий указ и хочет знать по этому поводу мнение членов Частных совещаний. (Получалось, что больше от них ничего как бы и не требовалось.)

_______________

*26 человек на тот момент.

**Согласно грамоте И. А. Якушева «О созыве Сибирской областной думы», вышедшей, как и правительственное сообщение «О возобновлении работ Сибирской областной думы», 7 июля, в число членов СОД «приглашались» и члены Всероссийского Учредительного собрания от Сибири.

Ну, а 7 июля, собственно, и вышло уже процитированное нами чуть выше правительственное сообщение «О возобновлении работ Сибирской областной думы», и, нечего делать, – членам Частного совещания пришлось с этим смириться.

10 июля, спеша повидаться, наконец, к семьёй в Иркутске, в Томск ненадолго заскочил Иван Якушев, и в честь такого события срочно было созвано внеочередное (дневное) заседание депутатов*. Член Думы профессор С. П. Никонов опять поднял прежнюю тему, заметив «что смешение функций административной и законодательной (различие между указом и законом крайне растяжимо) есть путь очень опасный, и на этот путь вступило Правительство». Более того, с сожалением дальше констатировал профессор, к «рассмотрению многих важных вопросов, разрешавшихся впоследствии правительственными указами, привлекались лишь искусственно подобранные комиссии, но не Частное совещание». В ответ Якушев заметил, что Совет министров, что уж тут скрывать, «смотрит на Сибирскую думу, как на учреждение временное и верховного хозяина в Сибири видит в Сибирском Учредительном собрании, к скорейшему созыву которого принимаются уже первые шаги». И в довершение своих рассуждений председатель СОД предложил принять примирительную резолюцию, что, в конечно итоге, депутаты и сделали, но с условием: выносить «на предварительное рассмотрение Частного совещания проекты тех указов Правительства, которые не являются безотлагательными», и «что изданные Правительством указы и постановления законодательного характера сохраняют силу закона лишь до рассмотрения их Думой, причём, если какой-либо указ не будет рассмотрен Думой в течение срока, который ей самой надлежит установить для всех указов, указ этот будет считаться потерявшим свою силу» (ГАТО. Ф.72, оп.1, д.15, лл.56—56об.). На том заседании 10 июля кроме Якушева

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.