Таисий Черный
Несколько карт из цыганской колоды

Ненавистные предисловия

(Аркан -03\4)

Я сидел среди поросших травой и редким ивняком дюн на берегу холодного в эту пору Балтийского моря. Я просто сидел и слушал шум волн и размышлял о чем-то. О чем именно, сегодня уже, конечно не припомнить. Было удивительно хорошо и спокойно, подобное уединение принесло мне в подарок далеко не единственную хорошую идею. Где-то там, в паре километров, в конференц-зале одного из отелей группа приезжих астрологов билась не на жизнь а на смерть, пытаясь доказать друг другу свои идеи. В какой-то момент мне вдруг показалось, что все действительно ценное, я уже услышал, и потому я решил, что будет правильнее, более не обременять отчаянных спорщиков своим присутствием. И правда, весь этот дискуссионный шум стал понемногу меня утомлять, и потому я стал все чаще уединяться со своим блокнотом и карандашом, пытаясь осмыслить услышанное прежде.

Я сидел недалеко от тропы, построенной, словно дощатый помост, и ведущей от поселка, через дюны, к самому морю. Строго говоря, уходить с этой дощатой тропы не разрешалось. На большом щите, в самом начале маршрута, было написано, что дюны могут разрушаться, если по ним ходить. Меня оправдывало лишь то, что я не ступал на песок. Но скакал от одной травяной кочки к другой, не оставляя ни единого следа и нисколько не повреждая утрамбованный ветром и частыми долгими дождями песок. Затем я усаживался на одной из кочек, закрывал глаза и без устали слушал и слушал эту завораживающую музыку волн и ветра…

Как-то раз я почувствовал чье-то присутствие и, открыв глаза, увидел у дороги странного человека, который стоял, облокотившись о перила. Был он примерно моего возраста, но смугл, как, наверное, армянин или азербайджанец, хотя, как потом выяснилось, он не был ни тем, ни другим. Одет он был явно очень дорого, но как-то необычно, если не сказать – нелепо. Например, на нем были серо-зеленые , немного похожие на галифе, брюки, штанины которых заканчивались на середине голени манжетой с пуговкой. Голени закрывали серые гольфы. Обут он был в тяжеловатые на вид туфли темной кожи. Куртка была сшита из того же материала, что и брюки, и казалась очень широкой, особенно – рукава. На голове у незнакомца красовался темный, похоже даже, бархатный, темно-серый берет, сдвинутый слегка на бок. Вот только петушиного пера этому берету не доставало. Незнакомец просто стоял, опершись на деревянные, отполированные множеством рук перила, и улыбался, глядя на меня.

– Что-то случилось? – спросил я. Мне хотелось, чтобы человек побыстрее ушел.

Однако он все также стоял, и, все также улыбаясь, спросил:

– Не позволите ли присоединиться к вашей медитации?

– Пожалуйста, – ответил я, – если вам угодно скакать по кочкам. По песку ходить нельзя!

– Да, я знаю, – ответил он, – и тотчас, в три-четыре прыжка, оказался около меня.

Усевшись рядом на кочке, он не то спросил, не то просто сказал:

– Здорово здесь, верно?

Я кивнул без всякого энтузиазма, поскольку понял, что уединению моему пришел конец: пришелец, судя по всему, если и мог бы помолчать, то с невероятным для себя трудом.

– О чем думаете? – спросил он как-то очень по-свойски, но и без всякой фамильярности.– Меня, кстати, Саввой зовут!– он протянул руку.

Я пожал протянутую руку и тоже представился.

– Так о чем думаете? – повторил свой вопрос Савва. И тотчас поспешно добавил, – Если это не секрет, конечно…

– Так… ответил я. Об астрологии в основном. Точнее – перевариваю некоторые идеи, которые тут услышал.

– Вот как? А я вот, знаете ли, к астрологии отношусь не очень серьезно.

– Почему? – спросил я.– И зачем вы тогда здесь? Вы ведь, наверное, на конференцию приехали?

– Да как вам сказать…и да, и нет, – он хмыкнув, почесал подбородок, – Я вообще люблю эти места… Был тут неподалеку по делам, когда слышу – конференция астрологов! Надо же! Дай думаю, загляну из любопытства, авось – не прогонят, – он снова улыбнулся, – Но вы только не подумайте, что я ее отрицаю. Нет, нет, ни в коем случае!

– Вот как? Тогда почему ваше отношение вы считаете несерьезным?

– Видите ли…– он перестал улыбаться, – Начать стоит с того, что наш нынешний мир и отношения в нем парадоксальны. Ученые презирают мистиков за некоторую умозрительность их выводов, а мистики – ученых – за их некоторую ограниченность, как кажется самим мистикам. И никто не хочет взять в толк, что мир не познаваем только лишь каким-то одним путем. Есть области, закрытые для науки, там работают метафизики всех мастей. Ученые, повторюсь, презирают их мир, но это их дело. Однако надо отметить, что и мистикам нечего соваться в науку. Я убежден, что у каждого попросту свой сектор познания, и сравнивать их, все равно, что упрекать шахматиста по поводу его результатов в прыжках с шестом. Каждый, в общем, прав по-своему, так сказать. В этом я убежден. Мне, к слову, по моему складу ума ближе мистика, хоть и к науке я отношусь с должным почтением, тем более, что по образованию я биолог и даже, представьте себе – кандидат наук.

– Вот как? – я был и, правда, искренне удивлен.

– Да, но я ушел из большой науки и ограничился технологиями, так сказать. Лекарства и все такое.

– Так вы бизнесмен, что ли? – спросил я.

– Сейчас – да. Но, продолжаю двигаться и в мистическом направлении тоже. Как я уже сказал, мне это близко. Однако, я никоим образом не смешиваю эти два вида деятельности.

– Понимаю, – кивнул я.

– Вот… – продолжал он, – а в метафизике… Кстати, как бы вы определили, что такое мистика?

– Думаю, это некая попытка разобраться в неочевидных взаимосвязях между явлениями.

– Точно! – Он энергично кивнул и даже поднял указательный палец, – Очень близко! Мистика, как я определил для себя – это поиски путей и методик для выявления не причинно-следственных связей между явлениями. Только и всего. И никаких там кладбищенских страстей, на которые горазда бульварная преса, – он засмеялся.

Я кивнул.

– Но все же, в чем несерьезность вашего отношения к астрологии? – напомнил я.

– Здесь опять все упирается в слова… – он ненадолго замолчал, почему-то разглядывая свои руки, – Но я попробую пояснить, раз уж начал. Вы, конечно же, знаете, что существует примерно двенадцать путей познания мистической стороны мира.

– Вот как? Я не задумывался о том, что их может быть конечное число.

– Да, вы правы, конечно, в том смысле, что, сколько людей, столько и путей, но если говорить о неких базисных дисциплинах, то их не так много. И самым очевидным из них, если так можно выразиться… я, заметьте, не сказал: «легким»… Да, так вот, самым очевидным путем здесь как раз таки является астрология. Очевидным постольку, поскольку тут все как на ладони. Вот – натальная карта: бери ее и читай. И выводы ваши будут довольно похожи, прочтете вы ее сегодня, завтра или через месяц. Более того, выводы будут схожими, даже если карту прочтут два разных астролога одной школы. Вы согласны со мной?

– Не знаю, – сказал я честно, – нынешняя конференция убеждает меня как раз в обратном: здесь, сколько людей, столько и мнений, если не больше. Я не увидел согласия даже по базисным вопросам.

– Это верно. Но мы наблюдаем данную картину лишь потому, что здесь собрались в основном самоучки, и потому они не принадлежат к единой школе, – возразил Савва.

– Ну, допустим, – согласился я, – а какие же направления самые сложные?

– Остальные все сложны по-своему. Герменевтика, алхимия, магия… Главная их проблема в том, что у одного это работает, а у другого нет. И при этом одного можно научить, а другого – нельзя! Понимаете? Да что там алхимия! Кто ею вообще сегодня владеет? Возьмем – Таро! Казалось бы – очевидно, почти как астрология, но – увы, это не так.

– Почему? – удивился я, – есть много очень глубоких работ по этой теме.

– Это – да. Но если бы это помогало, хватило бы лишь одной монографии Шмакова¹… Вы понимаете, о чем я?

– Конечно, – кивнул я, – Но почему вы считаете, что, изучив книгу того же Шмакова, нельзя, собственно, изучить Таро?

–Не умею точно сказать… все снова упирается в слова… Но, говоря, грубо, арканы² нельзя изучить по книге. Нет, прочитать о них можно и даже стоит, но это мало что даст. По себе знаю. Изучая Таро, его следует пережить, так сказать… Я, наверное, непонятно говорю, да?

– Нет, почему же, все понятно. Но я никогда прежде не думал об этом в таком ключе…

– Ну, так попробуйте! Это очень интересно, и, в общем-то, что немаловажно – почти безопасно. Жизнь на каждом шагу показывает нам разные истории, надо лишь распознать в них присутствие того или иного аркана…

Тогда мне очень понравились идеи Саввы. И мы и после несколько раз встречались в разных местах. Я много думал об этом, а потом я как-то уехал в командировку с Казахстан. Сначала судьба занесла меня в Актюбинск, где самолет совершил экстренную посадку, а после я был вынужден пересесть на поезд до Караганды, где до меня ехали цыгане. Они шумно вываливались из вагона, выбрасывали тюки с вещами, а когда поезд тронулся, и стало тихо, я обнаружил на сидении в купе какой-то сверток. Из любопытства я развернул тряпицу и увидел там несколько обручальных колец, пару цепочек, похоже, золотых, и коробку с картами. Это была замусоленная колода Таро, но при этом в старших арканах почему-то не хватало нескольких карт. Я воспринял это тогда как знак, и стал искать случаи их пережить, как и советовал Савва. Впрочем, чаще мне удавалось лишь увидеть подобные переживания со стороны, наблюдая других людей, что тоже оказалось очень полезно.

Надо же, я всегда ненавидел предисловия, считая их не только абсолютно бесполезными, но часто даже мешающими восприятию основного текста. Тем не менее, это случилось. Предисловие я все-таки написал.

Мир в себе

(Аркан 0 – Шут)

Прошло совсем немного времени от начала  Великого праздника, столь желанного времени, к которому  приходится ползти, порой изо всех сил, по полгода, переполняясь благими мыслями и грандиозными планами. Но вот, первые два дня праздничной недели исчезли сами собой, будто растворились, планы стали понемногу тускнеть, благие намерения приобрели бытовой оттенок, и вскоре делать было уже решительно нечего. Многие, как обычно, все же вырвалась спешным порядком за пределы страны, гонимые необычным для весны холодом, в те края, где сейчас холодно по обыкновению, а потому не обидно. Город находился в каком-то пустынном оцепенении, и это ощущалось хотя бы потому, что машину можно было поставить без труда где угодно. Или, скажем, цены  –  тоже необыкновенно ползли вниз, пестря цветными плакатами распродаж с гигантскими, в полвитрины,  цифрами скидок.

Хава прогуливаясь, добрела почти до окраины города, где находилось множество мелких кафе и магазинчиков со всякой всячиной. Они призывно пестрили тканями и керамикой, закрадывались в нос  расслабляющими волю запахами, и что интересно – все это великолепие  сопровождалось желанным спокойствием, совсем не утомляло суетой и дикой, обыкновенной для дешевых кафешек, надсадной музыкой.

Пить совсем не хотелось, и, скорее от скуки,  Хава все же взяла сок с какими-то бутербродами нелепой длины. Время размеренно катилось вместе с облаками, которые, как зимой, ползали прямо по улицам.

– Не угодно ли мышиного яду?

Вопрос прозвучал совсем рядом, и Хава обернулась. Перед ней стоял высокий человек, лет тридцати, одетый весьма прилично и дорого.

«Ишь ты, как вырядился», –  подумала Хава, мельком глянув на пришельца.

– Спасибо, нет, –  сказала она и тотчас несколько демонстративно отвернулась.

– Почему? –  На лице человека обозначилось неподдельное удивление.

Хава снова обернулась и спокойно ответила:

– Потому, что у меня нет мышей.

– Ну, какие пустяки! Нет, так будут! Сейчас, знаете ли, при таком загрязнении города, я думаю, они не заставят себя долго ждать. А яд первоклассный, поверьте – слона завалит!

– Зачем слона?

– Это я так, образно выражаюсь. Начитался, понимаете ли, всякой беллетристики, теперь – вот,  нате вам результат… Итак, какая у вас квартира? На один квадратный метр площади нужен примерно один миллиграмм.

– Спасибо, у меня есть кошка, – соврала Хава.

– Ну, во-первых, никакой кошки у вас нет, – очень уверенно ответил молодой человек, – а во-вторых, даже если бы и была, то какой от них прок? Нажрутся, понимаешь, «Whiskas» , а уж  после него – какие там мыши!  Нет, тут вы не правы совершенно, уверяю вас.

Хава  поджала губы и опустила глаза, она поняла, что просто спокойно посидеть одной и ни о чем не думать ей уже не удастся, и как подсказывал жизненный опыт, избавиться от  подобного бреда можно лишь ценой немедленного бегства.

Она встала.

– Ну, стоит ли так беспокоиться? – замахал руками молодой человек. – Я уже ухожу, но напоследок позвольте спросить. Фирма часто делает подарки своим покупателям. Какой  подарок вы хотели бы получить в случае покупки?

– Никакой, – отрезала Хава.– Я не собираюсь ничего покупать.

– Ну, бросьте, – деланно разводя руками, возмутился субъект. – Если бы я вам продал одну десятиграммовую упаковку за двадцать шекелей, а взамен предложил поездку, скажем, на Канарские острова, вы бы вряд ли отказались, не так ли?

– Перестаньте молоть чушь! И оставьте меня в покое.

– Вот, вы возмущаетесь. А только лишь потому, что условия кажутся вам чересчур фантастичными. Следовательно, существует некий предел, после которого, вы бы всё-таки согласились купить у меня немного столь прекрасного продукта!

– О, Боже, и откуда он только взялся! – Хава встала и задвинула стул.

– Итак, вас не устраивают Канарские острова?

Хава не ответила.

– Да, я забыл сказать, что  сейчас я продаю миллионную упаковку нашего товара и мне поручено продать его какой-нибудь эффектной женщине, разумеется, вместе с поездкой. Правда, о последнем обстоятельстве мне велено рассказать уже после сделки, так что уж вы никому ни слова, договорились?

Хава задумалась, а затем, криво ухмыляясь, полезла в сумочку и достала деньги.

– Итак…

– Что итак? – поднял бровь субъект.

– Где мои билеты на Канарские острова?

– Причем тут билеты?

– Ага. Слушай, зачем ты мне голову морочил все это время? – Хава  сделала шаг вперед,  надвигаясь на странного продавца.

– Я? Морочил?  Да Бог с вами! Всё по чести. Вот вам пакетик яду, – он достал из кармана небольшую красную коробочку из жесткого непрозрачного полиэтилена. – И сейчас же мы летим на Канары.

– Прекрати …– Хава не договорила, потому что перед глазами все завертелось, поплыло, и вдруг стало невыносимо жарко. Затем пришла тошнота, но ненадолго,  на какие-то мгновения, и также внезапно отступила. Потом все прошло, но Хава почему-то стояла с закрытыми глазами и прижимала пальцы к вискам. Шум в ушах тоже почти пропал, и вместо него стал слышен  плеск волн, а затем и отчаянные крики чаек, которые, как вопли торговцев, везде одинаковы.

Хава открыла глаза. Она стояла на берегу голубой лагуны, на самой пристани, где была приколота белоснежная яхта. Чуть поодаль, на склоне не очень высокой, сплошь поросшей деревьями горы, стояла такая же белоснежная вилла. « …Рай…»,– словно бы кто-то шепнул в ухо. Хава открыла от удивления рот, не в силах что-либо сказать. Странный субъект стоял в трех шагах с очень серьезным видом, весь изображая из себя готовность тотчас же выполнить любое указание.

– Где я?

– Как договаривались. Правда, это не совсем Канарские острова, но какая разница? Не в названии же дело, верно? Тем более что по климату и всяческой роскоши, никакие Канарские острова даже рядом с этим местом не лежали. Впрочем, очень скоро ты в этом сама убедишься.

– Ты что со мной сделал? Ты что мне в сок подсыпал? А ну, говори! И быстро приведи меня в прежнее состояние!

– Ну что ты несёшь, в самом деле! – молодой человек пожал плечами. – Сама подумай. Да, кстати, я, наверное, действительно должен объясниться. Обязательным условием этой, и, возможно, последующих поездок является добровольность. Отмечу также, что здешний вектор времени расположен перпендикулярно относительно вектора времени того места, которое ты только что покинула, и посему, сколько бы ты здесь не пробыла, ты возвратишься в то же самое мгновение, из которого ушла, и, естественно, в то же самое место.

– Верни меня назад, немедленно!

– Хорошо, добровольность – прежде всего, – сказал субъект, пожав плечами, и всё снова закрутилось. Хава опять почувствовала, как голову сдавило, глаза застелило туманом, но через мгновение все закончилось, и, как прежде, они стояли в распадке между двух невысоких гор, увенчанных монастырями, и по-прежнему, как и до этого странного события, по улицам, цепляя крыши, ползли низкие серые облака…

– Рад был с вами познакомиться, и смею надеяться, что скоро мы встретимся снова.

– Во-первых, мы не знакомились, а во-вторых, зачем это мы снова встретимся? – спросила Хава спокойно.

– Меня зовут очень просто… М-м, ну ладно, пока не важно. А встретимся мы для того, чтобы продолжить наш разговор, который ставит своей целью разубедить вас в ваших теперешних взглядах.

– Например – …

– Не все сразу, милая Хава, не все сразу. Сегодня с вас довольно впечатлений. Переваривайте.

И он, повернувшись, очень быстро зашагал вверх по улице и вскоре скрылся за углом. Хава села на стул. Вокруг ничего не изменилось, и никто не обращал на нее внимание. Все усердно поедали разноцветное содержимое огромных, словно рыцарские щиты,  тарелок. Отлетал в небытие третий день Великого праздника.

**** **** ****

Хава вяло крутила руль, механически включая сигналы поворота, время от времени замирая у светофоров и пропуская снующих людей. Солнце завалилось уже куда-то за горы, слабо подсвечивая красным черепичные крыши домов.

Машина тронулась с места и покатилась до следующего перекрёстка. Время от времени на  тротуаре встречались «голосующие» солдаты, но Хава решительно никого не хотела брать, впрочем, как и всегда. Вскоре она пересекла площадь, а дальше шоссе разбегалась в три полосы, все перекрестки остались за спиной, и дорога уже не петляла как прежде. Она ехала по правой полосе, и тротуар мелькал вырванными, то там, то тут,  кадрами с изображениями людей – мужчин и женщин, тяжело дышащих от жары собак,  деревьев, в кронах которых тонули маленькие дома. Внезапно один кадр из этого бесконечного фильма высветился особенно ярко и тотчас стал гаснуть, растворяясь  где-то за спиной, да так и исчез, оставшись неопознанным. Хава ехала дальше, но что-то всколыхнуло ее, что-то обеспокоило,  какое-то забытое чувство, которое незамедлительно, как и все нераспознанное или непонятое, перешло в тревогу. Но все это длилось недолго  –  несколько мгновений –  и затем улеглось, не оставив после себя даже тени. Хава повернула вправо, и машина покатилась с горы. Здесь тротуар был пустой, и уже ничто не мелькало, не било по боковому зрению, а просто сливалось в единый серо-зеленый фон.

На тротуаре показался высокий человек, и, даже, несмотря на некоторую близорукость, Хава узнала его еще издалека. Однако в тот момент ее заинтересовало не то, откуда он вообще взялся, а то, как он так быстро… «Ну конечно! Это он тогда промелькнул! Несомненно!» – Хава проехала мимо, лишь мельком, раза два или три, бросая короткие взгляды в зеркало заднего вида. Человек стоял, как ни в чем не бывало и, вроде бы, даже улыбался. А, может быть, ей просто показалось. Мало ли кто встретится на дороге, огибающей Вифлеем.

**** **** ****

Древняя полуразрушенная крепость стояла на самом краю каменного русла небольшого ручья,  схваченного с обеих сторон густым кустарником. Хава сидела неподалеку на мраморной скамейке и читала. Здесь было хорошо и почти всегда безлюдно, поскольку редко кому приходило в голову, просто так, свернуть с большой трассы.

Он появился внезапно, а точнее, его голос зазвучал смешливыми нотками у нее за спиной. Хава вздрогнула и  обернулась. Она обреченно махнула рукой и вздохнула: «Опять это ты!»

– Да, это я, – с готовностью отозвался субъект, перепрыгивая через лужу. – Принес, знаете ли, замечательные прищепки.

– Что за бред опять!

– Ничего не бред, –  ответил недавний знакомый и выгреб из кармана пригоршню деревянных прищепок.

Хава засмеялась.

– Вы напрасно смеетесь, – подняв брови, сказал человек, – это, если хотите знать – непревзойденный шедевр прищепочного ремесла.

– Какого?..

– Прищепочного. Извольте, тяните, – и он прицепил прищепку к рукаву пиджака. – Тяните, тяните, не стесняйтесь!

Хава вздохнула и взялась за прищепку, но та, похоже, вцепилась в рукав намертво.

– Вот, – сказал субъект, подняв палец вверх, –  я был прав. Впрочем, как и всегда. А между тем секрет прост. Там есть небольшие зубчики и пружинный стопор. Вот и все.

– Какой еще стопор? Что вам от меня надо?

– Ничего особенного. Просто вам нечеловечески везет.

– А, я опять миллионный покупатель?

– Нет, десятимиллионный. Мы уже распространили этот замечательный товар в центральной Африке.

– Слушай, ты что меня за дуру считаешь?

– Секундочку! – незнакомец опять поднял палец. Он явно кривлялся, но при этом очень искусно делал умное лицо. – Я тебя хоть раз обманул? Нет, действительно! Яд превосходный, острова всамделишные. Просто ты струсила и убежала, но тут, как говорится, не сторож я брату своему, а тем более – сестре.

– Сестре… Тебя как зовут хоть? Только не ври.

– Ну зачем же. Зовут меня очень просто – Аристофан.

– Все-таки соврал…

– С чего ты взяла? –  субъект,  как  будто, обиделся.

– Ну хорошо, и что теперь будет, если я куплю твои прищепки?

– Система премирования остается прежней. Ты можешь некоторое время пожить на Сейшельских островах.

– Ага, уже на Сейшельских.

– Ну не все ли равно? Так будешь брать? Недорого – семь шекелей. Всего-то навсего. И потом, это может быть хорошим подарком: праздники не за горами!

– Хорошо, – Хава достала деньги и протянула Аристофану.

Тот взял их и, сунув в карман, на секунду задумался, а затем, словно бы очнувшись от каких-то мыслей, махнул рукой и очень серьезно сказал:

– Поехали!

И вновь все завертелось, и в одну секунду Хава увидела себя, стоящей на берегу какого-то острова, увидела, как бы, со стороны, а потом и воочию, и почувствовала под ногами горячий песок, на который лениво накатывались бирюзовые волны. На этот раз паники уже не было, все воспринималось спокойно, почти как должное.

– Слушай, а что мне здесь  делать?

– Как это что? Что хочешь. Здесь можно найти все, что угодно. Все в твоих руках и бесплатно. Но с некоторыми условиями.

– Вот, вот, вот, – Хава саркастически заулыбалась, – а я уж было заждалась – что это он условия не предъявляет.

– Да нет, ну что ты, в самом деле! Я же говорил:  главный принцип – добровольность. Это во-первых. А во-вторых… Впрочем, это даже и не условие, а скорее просьба – ты никогда и никому не должна говорить о том, что видела и чем занималась.

– Это почему же?

– Ну, хотя бы потому, что сначала тебе не поверят, а если же ты будешь настаивать, то просто сочтут дурой, а там и до психушки рукой подать. Тут, как говорится: «Язык мой – враг мой». Так что, ты уж помолчи, ради Бога, и, возможно, это вменится тебе в мудрость.

– Ну хорошо, ты, все-таки, может быть мне расскажешь, что здесь есть, чем можно заняться?

– Опять –  двадцать пять! Ты помнишь, кем хотела быть в детстве?

– Класса до шестого – астрономом, потом химиком, кажется так.

– Очень хорошо! Там для тебя есть и телескоп, и реактивы, и карты, и посуда всякая, в общем, все, что необходимо. Времени сколько угодно. А хочешь – на яхте катайся или в бассейне плавай. Одним словом, здесь есть все, но это – мир в себе. Впрочем, как и любой другой мир. Просто мало кто об этом задумывался.

– Что значит «мир в себе»?

– Ничего, скоро поймешь. Это очень хорошо, что ты в прошлом астроном и химик… Тебя навещать?

– Но я ведь должна буду отсюда как-то выбраться. И вообще, мало ли какие вопросы могут возникнуть.

– Хорошо. Я буду появляться каждые два дня. Если что-то срочное – позвони по телефону.

– По какому номеру?

– Какая разница, – искренне удивился Аристофан.

Затем, кажется, крикнула чайка и Хава обернулась… Она удивленно завертела головой по сторонам, пытаясь раскрыть розыгрыш, но все было тщетно –  Аристофан исчез.

В первый момент хотелось бежать во все стороны сразу. Она сделала пару шагов в сторону виллы, затем неуверенно обернулась и подошла к яхте, что покачивалась у пристани. Все было настоящее. Хава ступила на борт, и душу защемило, захотелось тотчас поднять паруса и понестись неведомо куда…Знать бы как… «Ладно, в конце концов, для начала можно здесь просто спать. Вполне удобно и страшно романтично. Да и вообще, полная свобода включает в себя также возможность спать где хочешь», – Она сошла обратно на пристань и, оборачиваясь время от времени, зашагала к берегу.

****

Массивная деревянная лестница, цепляясь за прибрежные скалы, вела вверх к дому. На лужайке перед входом стоял небольшой столик и два кресла. На столике дымилось кофе. Хава присела и взяла чашку. Она почему-то была уверена, что кофе предназначен ей, или, может быть, она просто устала удивляться, душа, наконец, пришла к порогу своего насыщения, и теперь все, чтобы ни произошло, воспринималось как должное.

Отсюда море было видно как на ладони, и манил синей далью горизонт, и деревья совсем рядом шумели кронами, и какое-то необъяснимое чувство распирало, кружило голову, устремляя желания неведомо куда. Хотелось упасть прямо на траву,  и, закинув руки за голову валяться просто так, провожая глазами пролетающие мимо облака. Мысли,  одна восторженней другой, прыгали сами собой. « Сколько здесь всего! Жизни не хватит …Счастье, вот оно какое! Это просто свобода и наполненное делами одиночество!»

Хава встала и прошлась вокруг дома. Казалось, что трава была подстрижена только что, и, вообще, создавалось впечатление, что все вокруг: и дом, и лужайка, все это только что, перед ее приходом вынули из магазинного полиэтилена, достали из коробок, и, тщательно подгоняя все детали, собрали и расставили по местам. Хава потрогала траву босой ногой и ощутила приятное щекочущее покалывание и влагу еще не исчезнувшей росы.

Дверь, естественно, была не заперта, и Хава вошла в дом, оглядываясь, будто бы опасаясь кому-то помешать. Внутри никого не было, и общая атмосфера смахивала на ту, что бывает, когда заходишь в хороший гостиничный номер – каждая вещь лежит там, где ты и ожидаешь, но при этом все вокруг хоть и выверено, но как-то безжизненно. Гостиная была выполнена в темных тонах и обставлена готической мебелью: шкафы, уносящие взор куда-то в темную даль под самый потолок, сплошь расписанный сюжетами на мифологические темы; или, скажем, размашистый черный стол с высоченными креслами вокруг; камин с лежащими рядом дровами. Все гладко, официально и неуютно, хотя, может быть, это пока, а там видно будет…

Хава подошла к столу и погладила черную блестящую поверхность. Столешница ответила гладкой прохладой. «Настоящая!» – в каком-то отчаянии подумала Хава, – «Все настоящее!»

Хотелось не то плакать, не то кричать. Вот, если бы столешница оказалась горячей и шершавой, как прибрежная скала, наверное, стало бы легче, и все бы улеглось, и все можно было бы списать на безумие или, хотя бы, сослаться на небольшое затмение, вызванное, кстати, тоже не понятно чем. Но нет, мир вокруг был твердым и неизменным, он был настоящим. Хава стояла и в напряжении вертела головой, будто готовая отразить неожиданный удар какого-то невидимого врага. Почему-то на цыпочках, она пересекла гостиную, и, затем, по винтовой лестнице поднялась на второй этаж, где располагалась огромная библиотека. Там было хорошо и прохладно, пахло книжной пылью и тишиной тайны.

Большой стол  стоял недалеко от входа и оттуда был виден почти весь зал. Это был даже не стол, а скорее бюро, поскольку на нем возвышалась груда ящиков светлого дерева, видимо, заполненных картотекой. Она прошла через весь зал, оглядываясь на шкафы, и, шаря глазами по полкам, выхватывала то там, то тут некогда знакомые имена и названия… Уже у последнего стеллажа, Хава деловито толкнула массивную, вероятно, дубовую дверь и вышла на большую террасу, совершенно невидимую с центрального входа. От нее, устремляясь  куда-то в сторону гор,  убегала желтоватая кирпичная дорога.

– Ух, ты! – мелькнуло в голове. – А остров-то – огромный! И конца не видно, лес кругом

Сама не зная зачем, она пошла по дороге, поднимаясь все выше к перевалу. Затем дорога вильнула вправо, и стало понятно, что она, закручиваясь спирально, ведет на вершину круглой горы, не такой уж высокой, но сплошь поросшей лесом и оттого похожей на чью-то мохнатую голову, наклоненную немного вперед.

Лес казался густым и темным, пугал вздохами и шорохами, мягко прикасался влажными запахами, нависал над головой разлапистыми ветвями. Дорога петляла среди замшелых валунов, разбросанных по всему лесу. Хава вдруг остановилась, почувствовав что-то необычное. Она ни с того ни с сего ощутила себя каким-то пришельцем, инородным телом. С одной стороны вся эта вилла с ее строгой и какой-то искусственной роскошью, а с другой – этот лес, живущий совершенно отдельной, странной жизнью, полной событий, понятных одному ему.

Здесь на повороте дороги валунов было особенно много, и Хава словно почувствовала, что несмотря на кажущуюся тишину и очевидный покой, тут, на самом деле, ничто не стоит на месте, ничто не замерло. Напротив, она ясно увидела, что камни здесь вели тихую борьбу с деревьями. Впрочем, присмотревшись, можно было легко понять, что это всего лишь видимость борьбы, предназначенная для первого, не очень глубокого впечатления. Деревья легко и неотвратимо раздвигали огромные глыбы  в стороны, протягивая вверх свои ветви. Скорее всего, они прекрасно понимали, что серые великаны хоть и чужды им, но борьба с ними – это так, и не борьба вовсе, а всего лишь вопрос времени, а настоящая борьба предстоит после, со своими же собратьями-деревьями, когда нужно будет рваться вверх изо всех сил, чтобы схватить хоть немного солнца. И преимущество их настоящих противников только в том и состоит, что они выросли немного раньше и это обстоятельство, пожалуй, не побороть…

Хава прошла еще немного и вышла на вершину, совершенно лысую, аккуратно выложенную серыми плитами. Посередине этой площадки возвышалась округлая башня телескопа. Дух уже не захватывало, и Хава деловито вошла вовнутрь. Телескоп казался огромным и  неимоверно красивым – черный метровый рефлектор  какой-то современной системы. “Надо же, и тут не соврал!” – Хава даже мотнула головой не то от восторга, не то от удивления. И опять всплыло уже знакомое ощущение, что все это только что вынуто из целлофана. У самой стенки, чуть правее от лестницы, Хава  увидела столик и стул. На столе стопка каких-то книг, компьютер и телефон. Она подошла и медленно, будто сомневаясь, подняла трубку. На том конце что-то потрескивало и шумело, и она даже не сразу поняла, что это какой-то странный шум, похожий на сотни или даже тысячи голосов, слитых в единый поток. Она  набрала первые пришедшие на ум цифры, вроде бы «74», а потом уже подумала: «А что же сказать? Может спросить… Да нет, он ведь говорил, что можно всем пользоваться».

– Да, телескоп можешь использовать в своих исследованиях, – послышалось в трубке. – Кстати, если ночью будешь по лесу возвращаться – не бойся, это совершенно безопасно. Можешь включить подсветку. Это такой красный выключатель у выхода. Больше, я так понимаю, вопросов нет, а посему – до связи.

И вновь в трубке послышался странный шум, и стало  почему-то не по себе, а, может быть, просто одиноко. Она вышла из башни на площадку. Солнце садилось прямо в море, и лес шумел под вечерним бризом.

– Почему с наступлением сумерек становится одиноко? Весь день ничего, и одиночество за счастье, а к вечеру как-то не очень.

Хава села на край горячего каменного выступа и свесила ноги. Бриз затих, и вместе с ним лес  успокоился, стал темнеть, все больше сливаясь  с небом и наполняясь угрюмой тишиной.  Уже спустя пару минут, появился добрый десяток звезд. Хава легла на бортик и стала искать знакомые очертания созвездий.

– Эта, поярче, наверное, Вега. Тогда где Альтаир и Денеб? Как ни крути, летний треугольник построить не из чего. Тогда, наверное, это Арктур. Впрочем, нет, Арктур оранжевый, а эта белая, как Вега. И на Капеллу тоже не похожа, та – желтая. А, понятно! Наверное, я в Южном полушарии, – догадалась Хава,– надо взять атлас.

И она соскочила с бортика и побежала в башню. На ощупь, добравшись до стола, она включила настольную лампу. Книг и тетрадей на столе была целая пачка, но все они были, в основном, инструкциями по пользованию телескопом, спектрографом, камерами и лишь в самом низу лежал атлас звездного неба. Само слово “Атлас” было написано на коричневой папке с тесемками, аккуратно завязанными на бантик. Внутри была стопка бумаг, половина из которых представляла собой машинописные таблицы с координатами и прочими параметрами звезд, в остальном это были рукописные карты, четко и красиво оформленные.На внутренней стороне папки было написано: « Дорогому другу… Преуспей больше!»

Хава полистала карты. Она ничего не понимала, она совершенно не узнавала очертаний созвездий. Если это Северное полушарие, то где, скажите на милость, Полярная? Уже не говорим о летнем треугольнике. А если Южное, то где Крест³, Конопус⁴ и Толиман⁵? Ну, допустим, названия указаны другие, какие-нибудь произвольные, но координаты… Да и где Орион, рассекаемый экватором пополам? Она отложила атлас и снова вышла на площадку. Звезды висели алмазными россыпями, и было странно и страшно, потому что Хава стала медленно понимать – это было чужое небо! Совсем чужое… Она снова забежала в купол и схватила телефон. На этот раз в трубке была полнейшая тишина. Она набрала какие-то цифры и услышала гудки. Затем послышался знакомый голос.

– Ну, что  опять не так?

– Звезды…

– Что звезды?

– Звезды не те… Куда ты меня притащил? – Хава говорила устало и с каким-то безумным отчаянием.

– Что значит “не те”?

– Ну, не те… Я не узнаю здесь ничего!

– Ну и что, какая разница? Изучай эти. Что тебе не все равно? Называй их, как хочешь, соединяй между собой в созвездия… В общем, двигай науку!

– А чей здесь атлас?

– А, можешь пользоваться. Был тут один до тебя…

– И все-таки, чей он?

– Это не важно. Не ты первая, не ты последняя, как говорится.

– Что значит – “не ты последняя”?! Ты что это имеешь в виду?

– Ничего, абсолютно ничего. Если, вдруг, ты снова струсишь и захочешь назад – все остается в силе. Никакой западни, так что в этом отношении можешь быть спокойна.

– А в каком отношении я буду неспокойна? Что ты еще придумал?

– Слушай, я дал тебе рай. И именно в том виде, в каком ты сама его себе представляла, да и не ты одна, и что же теперь, я должен тебя уговаривать пожить здесь немного? Убеждать тебя в чем-то, успокаивать, и все только из-за того, что здесь, видите ли, звезды не те! Ты спятила, что ли?

– Нет, ну непривычно как-то, хотелось с кем-то поговорить…

– Я в этом ничего не понимаю. Для меня звезды – это звезды, что здесь, что там. А вот твое дело плохо, ибо кроме как со мной, тебе эту проблему обговорить будет не с кем. Так что смирись, или займись чем-то другим.

– Чем другим?

– Не знаю. Хочешь, переведи Махабхарату на мордовский язык.

– Зачем?

– А зачем тебе переводить язык звезд на язык формул?

– Ну что ты за демагог такой! Причем здесь Махабхарата? Никто ее читать на мордовском языке не будет, а формулы – это другое, это – моделирование картин мира, попытка познания.

– Ну так и познавай! Я ведь тебе о том же говорю. Или ты думаешь, что эти звезды не способны рождать эффекты, из которых можно потом раздуть проблему, втиснуть ее в рамки концепций, затем теорий и так далее?

– Ладно, до связи, – сказала Хава и повесила трубку.

Звезды висели над головой, безразлично подмигивая. Ситуация почему-то совершенно ее задавила и она пошла обратно. Она не могла понять, почему ей не нравится то, что было, в общем-то, ясно. Аристофан её не обманул ни на йоту, более того, его щепетильность обезоруживала. Значит, между действительным и желаемым был некий конфликт. Хава задумалась и села на камень у дорожки в свете фонарей, которые она зажгла, уходя из обсерватории. Итак, в чем конфликт? Остров – есть, дом – есть, яхта – есть, даже дело есть, давняя мечта детства. Она вспомнила, как писала свою первую работу в школьном научном кружке. Что-то там было связано с эволюцией галактик. И как докладывала перед большой аудиторией в старом корпусе университета. А что делать с этим? Кому рассказать, спросить? С кем поспорить? Ну, обнаружится какой-нибудь эффект, скажем, переменные звезды с кривыми блеска в виде равносторонних треугольников. Сенсация? Ну и что? Рассказать-то некому. Ну, попрыгаю с этим открытием, в ладоши похлопаю, а дальше что? Или, скажем, выяснится, что в местных звездных скоплениях сплошь звезды с аномальным содержанием бария? Да, ладно… Фантазировать тут можно до бесконечности… А почему, собственно, фантазировать? И почему, в данном случае, мои фантазии менее полезны, чем наблюдаемые явления? Или наоборот, пожалуй, будет точнее: чем мои исследования здесь более полезны, чем мои фантазии?

Ночь была тихая и черная, и где-то далеко за деревьями было слышно, как волны разбиваются о скалы. Она вошла на террасу, а затем спустилась в готическую гостиную. Спать не хотелось, и Хава принялась разводить огонь в камине.

Итак, работать здесь бессмысленно, ибо здешний опыт ни на что не пригоден. Следовательно, здесь имеет смысл только отдыхать. Но вечный отдых постепенно трансформируется в скуку и, надо сказать, довольно быстро, а затем, ещё немного, и это начинает все больше походить на ад. И тогда все равно нужно будет вносить в собственное существование некий смысл, хотя бы для того, чтобы не опуститься или не сойти с ума. И, скорее всего, выходом станет только бегство. Получается,  и отдых тоже  должен быть хоть как-то  осмыслен. Вот, скажем, захочу я уплыть куда-нибудь на яхте, например, на какой-нибудь другой остров… И зачем? Так сразу и не ответишь. Допустим, рекорд я захотела поставить, мол, такая-то и такая-то добилась беспрецедентного результата, проплыв за сколько-то дней сколько-то морских миль. Нет, опять не то – кому расскажешь? Кто поверит? А тот, кто поверит, будет наверняка полный кретин, и получается так, что для него и стараться не стоило, а можно было это все для него придумать и вовсе даже не уродоваться. И здесь Аристофан наперед увидел, черт бы его побрал. А тогда зачем, спрашивается,  мне вообще этот рекорд? Соревнование с самим собой – это еще хуже, чем самому себе писать письма. Таким образом, и этот вид деятельности отпадает.

И вот еще что интересно. Если бы меня выбросило на этот остров в результате кораблекрушения, и не было бы здесь ничего, то и терзаний бы этих не было. Я бы только и делала целыми днями, что боролась за жизнь. Училась бы строить хижину, делать одежду, и все такое прочее. Следовательно, как только есть возможность к отступлению, появляются всякие лишние вопросы о смысле бытия, о суетности всяческих поползновений в область познания, и чего только еще не придумает обленившийся мозг. Когда же ситуация полна ответственности и борьбы, праздных вопросов не возникает. Тогда, может быть, борьба и есть смысл, и есть способ существования? Скажем, ставишь перед собой цель, сжигаешь за собой мосты, и движешься к ней, пока не достигнешь. А потом, достигнув, отдыхаешь немного, осматриваешься, делаешь какие-то выводы, и снова в путь, к новой цели, подобно скалолазу, выбираешься на вершину, где еще никто до тебя не бывал. Жизнь имеет направление, она уже не похожа на бессмысленные надуманные гонки по океану от одного произвольно взятого острова до другого, здесь результат накапливается, и, в конце концов, переходит в новое качество, другую Силу.

Огонь приятно потрескивал, распространяя по комнате аромат древесной смолы.

– Значит, ты готова признать всю бессмысленность, каких бы то ни было исследований любых внешних явлений?

Хава обернулась. Она не испугалась и не вздрогнула. Где-то внутри она ожидала появления этого странного человека. Он всегда появлялся на границе какого-то кризиса, но непременно за мгновение до его наступления. В самом деле, тогда, впервые, когда он пристал с этим идиотским мышиным ядом, ведь кризис уже назревал. Явно невостребованное вдохновение, жажда чего-то и при этом полнейший вакуум, который в лучшем случае был бы заполнен бездельем, а на такой почве что ни посеешь – всё взойдет, подоспей только вовремя.

– Чего ты молчишь?

– Ты так говоришь, будто предлагаешь мне капитулировать.

– Ну, в каком-то смысле ты права. Итак, как насчет бессмысленности каких бы то ни было исследований любых внешних явлений?

– Только внешних?

– Разумеется. Изучение внутреннего мира дает практически абсолютные результаты. И где бы ты ни находилась, твой процесс познания никогда не будет прерван.

– Я не знаю, я уверена только в том, что бессмысленно исследовать звезды на твоем острове. Никому это не нужно.

– Вот именно! Никому не нужно! А чья, собственно, оценка тебе так важна? Твоих подруг? Так они ни черта в этом не понимают. Или, может быть, ученый мир сохнет от тоски без твоих открытий? Опять же нет. Уверен, что никто из них даже и не посмотрят в твою сторону, поскольку ты, как известно, университетов не заканчивала. Даже для себя  это бессмысленно, ведь не будешь же ты жить на этом острове вечно.

– А, может быть,– Хава хитро усмехнулась, – я когда-нибудь сюда вернусь! Куплю у тебя, скажем, стомиллионный метр бельевой веревки фирмы «Рабинович и его дефективные сыновья», и снова нате вам – уроки смысла жизни по ускоренной программе.

– Никогда. В одну и ту же воду ступить нельзя, как известно. В другой раз ты попадешь на другой остров, и там будут другие звезды. И опять все с начала.

– Что же делать?

– Ты уже все сама поняла. Нет ничего снаружи, есть только внутри. В этом весь смысл. И познание этой сути и есть цель, и есть средство. И если получится, то…

– Что?

Он улыбнулся:

– И это ты уже знаешь. Ты вообще очень быстро все понимаешь, я в тебе не ошибся.

– Что значит  – не ошибся? Ты чего добиваешься-то? Кто ты вообще такой?!

– Я – Мессия. – ответил Аристофан и скромно потупился.

– Ай-яй-яй!  И как это я раньше-то не поняла! – съязвила Хава.

– А что? Мессия – это тот, чья задача вернуть людей на нормальный путь, который, в конце концов, приведет к свету. Это тот, кто возвращает потерянный смысл бытия. Так?

– А я думала, что Мессия выводит к этому свету целые народы.

– Ну, во-первых, ты не знаешь, скольких я вывел. Во-вторых, кто сказал, что Мессия должен водить за собой толпы? По-моему, это не обязательно, да и время сейчас такое… Индивидуализм доминирует, вот и приходится работать с каждым индивидуально. С каждым, кто еще не совсем потерян.

И в-третьих, кто знает, может быть, твоя задача, как раз и состоит в том, чтобы стать праматерью какого-нибудь нового народа. А моя – подправить, подсказать, и всякое такое, одним словом – осуществление общего руководства. А то, ведь, если не получится, и народ не родится… Кто знает, сколько потом еще ждать?

Хава закрыла глаза и махнула рукой, спорить было как-то тяжело и бессмысленно. Потом она провела ладонью по лицу и, открыв глаза, обнаружила, что опять находится в городе, правда, не совсем в том самом месте, а чуть дальше, ближе к окраине, и тучи куда-то делись, и уже довольно жарко.

– Ты что, меня все-таки обманул? Который час?

– Да неважно – час туда, час сюда – все равно, никто не заметит.

Хава села на камень. Полуденный зной вязко колыхался над пыльной дорогой,  убегающей куда-то в холмы. Было пусто и одиноко, и, главное, –  непонятно что дальше. Мир рухнул вместе со своим смыслом, и взамен не была построена даже маленькая хижина… И спрятаться было некуда. И нечего было возразить нагловатому Аристофану.

– И зачем я только тогда согласилась?

– Ты что, жалеешь, что ли? – удивился новоиспеченный мессия.

– Не знаю, тогда мне было как-то легче. А сейчас… Ты, вот, говоришь, может быть, и правильно, но для меня это пусто. То, что ты называешь внешним, ко мне приросло, а ты его сейчас оторвал, и стало больно. Просто больно.  А взамен ты, вроде как, и дал что-то, но оно не моё, или пока не моё. Меня не  учили так жить, чтобы преобладал внутренний смысл, и я совсем не знаю, как изучать то, что внутри.

– Ну, подумаешь, не учили! Всё, что ты ни копнешь внутри себя, все, буквально, может иметь смысл. Вопрос подхода, безусловно, существует, но это дело второе. Главное – понять и решиться. Там почти нет ложных путей. Вот, скажем, сны. Это целый мир, таинственный и полный силы. Но лишь немногие способны его понять и сделать местом своего самопознания. Или, например, желания. Пробовала ли ты когда-нибудь выследить желания?

– Что это значит?

– Это значит – выследить, как охотник выслеживает хищника. Уверен, что нет, и мало кто пробовал. Чаще наоборот – желания выслеживают тебя и подчиняют себе, а бывает, что и убивают.

– Что ты наделал? По сути дела, ты меня вырвал из мира людей, и теперь я одна навечно. Даже если я и встречу кого-нибудь, кто тоже побывал в твоей «хрустальной мясорубке», то все равно ничего не изменится. Внутренним, ведь, не поделишься.

– Это почему же нет? И вообще, что, по-твоему, сближает людей? Может быть, взгляды на жизнь? Или схожесть культуры?

– И это тоже, почему нет?

– Да потому, что все это называется одним словосочетанием – система ценностей.

– И что?

– А то, что после «хрустальной мясорубки», как ты это называешь… Хм… Слово-то какое! У людей неизбежно меняется главное – система ценностей. Ты, вроде как,  вырвалась из рабства и теперь тебе просто надо привыкнуть к свободной жизни. Для этого вовсе не обязательно сорок лет ходить по пустыне, хотя тоже придется нелегко. И будут, как и тогда, кликуши, зовущие обратно в рабство, где, в общем-то, хоть и не очень чисто, но тепло, хоть кормят и не очень вкусно, но  регулярно, и, главное – есть гарантия минимума и того, и другого. И ты можешь, в общем-то, выбирать  между свободой и рабством, но знай, что за спиной – только смерть.

Хава встала и потянулась, подняв руки вверх.

– Пока что, я никуда не двинусь. Ни вперёд, ни назад. А там – посмотрим, может быть, действительно, нужно привыкнуть. Как тебя найти, если что?

– Если что?

– Ну, вопрос какой-нибудь…

– И вопросы, и ответы – внутри тебя. Вопрос не возникает, если ответ ещё не родился. Ищи…– он отмахнулся от назойливой мухи, норовившей сесть ему на лоб.

– Я же, всего лишь, перевозчик с одного берега на другой. Не более того. И ты теперь будешь все  удаляться и удаляться от берега, на который когда-то прибыла. И, пойми, ведь глупо, отойдя от места переправы на десятки миль и, встретив развилку на дороге, бежать обратно, чтобы спросить о дальнейшем пути. Гораздо умнее, если не уверена в себе, посидеть на самой развилке и подождать кого-нибудь. Ведь рано или поздно кто-то появится, и тогда, спросив совет, пойдешь дальше. А лучше – не жди никого, а следуй своему сердцу. И тогда ты пройдешь немало путей, и, в конце концов, обязательно придешь к следующей переправе.

Хава хотела спросить: «А что же дальше, за ней, за второй переправой?» Но тут, как  недавно  на острове, за спиной закричала какая-то птица и Хава обернулась. И словно молния, всё существо пронзила мысль, что её вопрос повис в воздухе и уже можно не поворачиваться. Сойка, пролетавшая совсем рядом, каркнула  для порядка еще пару раз, и тогда Хава повернулась снова на прежнее место. Однако, Аристофан не исчез. Он стоял и улыбался.

– Я советовал тебе следовать сердцу, а не стереотипам. А ты –  нет, все туда же.  Что ж, всему, как видно, свое время, – и с этими словами он повернулся и пошел быстрым шагом по пыльной дороге,   убегающей куда-то в холмы.

Иерусалим ,1996

Обыкновенные совпадения

(Аркан I – Маг)

Если ты говоришь с Богом, то это молитва, а если он с тобой – это шизофрения.

Томас Сас

Как Тим ни кутался в плащ, пытаясь укрыться от холодного моросящего дождя, это мало помогало. Дождь был самого мерзкого свойства: казалось, что он лил со всех сторон сразу, и, порой, даже откуда-то снизу. Тим шел и размышлял на довольно странную тему, непонятно чем навеянную. Он подумал, что его  всегда, скажем так, удивляло построение сюжетов в классическом детективе. Как правило, это довольно умный частный сыщик, не имеющий отношения к государственной службе, переигрывает всех полицейских, практически всегда безнадежно тупых и недалеких.  Это не то, что бы было странно, но, скорее не совсем честно. Ведь у частного сыщика всегда значительно больше свободы действий, он не связан по рукам и ногам уставами и процессуальными нормами, хотя, конечно, у него и настолько же меньше полномочий. Тим также подумал, что, с другой стороны, если бы его заставили писать репортаж о каком-нибудь сыщике, было бы трудно удержаться от соблазна, и не подражать доктору Ватсону или же кому-то в таком же роде. Увы… Здесь есть что-то от закона о разделении труда. Хотя, вряд ли такого рода репортаж вообще был бы возможен… Шерлок Холмс, Ниро Вульф, да и все остальные, за исключением, быть может, Эркюля Пуаро, сторонились журналистов. Истинные мудрецы и даже просто хорошие профессионалы никогда не оказываются под объективами камер. Им это не то, что бы не нужно… Здесь, наверное, есть что-то от магии. Так, например, настоящему магу незачем изучать кун-фу или кик-боксинг, с целью защитить себя в нужный момент. Такой момент просто никогда в его жизни не наступит. Он исключается самим образом жизни, совершенно недоступным простым смертным.  А потому, они и живут своей, более чем странной  жизнью, и любому, кто окажется рядом, остается лишь записывать, без малейших шансов, впрочем, что-либо понять.

 Говоря откровенно, в тот день Тим пришел в редакцию c большого похмелья. Случилось сразу два повода. Во-первых, Мелисса – его давняя подруга детства, наконец-то вышла замуж за Майкла, и Тим был вынужден стоять навытяжку целый час в церкви, а затем и где-то еще… Он уже смутно припоминал, где именно. Майкл давал ему время от времени фляжку, когда, Тим, сказать по правде, начинал уже попросту ныть. Затем, часам к одиннадцати ночи его усадили в такси и отпустили. Однако по дороге он очнулся и решил ехать на вечеринку к Жоржику.

Надо сказать, что  Жоржик, хоть и был его давним другом, но, Тиму всегда казалось, что он – слегка «того». Нет, малый он неплохой – слов нет – добрый и вполне надежный. Придурковатость его, по мнению Тима,  состояла в том, что он – Жоржик – страстно верил в магию, астрологию и прочую хрень, и потому, как минимум четыре раза в году устраивал странные вечери, когда, как он говорил, Солнце заходило  в Кардинальные знаки Зодиака. Тим так и не удосужился узнать, что это такое.  Он  просто знал, что в этот день будет много, довольно странных, и вполне доступных девиц, обвешанных бусами и колокольчиками, а также будет совершенно потрясающий напиток, который Жоржик готовил сам, вроде бы из каких-то грибов. Короче говоря, Тим приезжал с удовольствием. К слову, Жоржик не давал выпить напиток и заторчать «просто так», как это делают все нормальные люди. Нет, он требовал, чтобы гость, прежде, чем глотнуть, подумал, чего он или она сделали за четверть года мерзкого, подлого или низкого и лишь затем выпить, попросив прощения. Причем не у того, кого ты, возможно, обидел – а вообще – просто попросить прощения. Тим не спорил с другом. Жалко, что ли подумать, мол, «пардон – накосячил я, было дело…»? Тем более что ничего особенно мерзкого или низкого, он за собой не помнил, а глюки потом шли совершено потрясные. Нет, ну, не то, что бы он считал себя  ангелом, но где, собственно, эти подлости совершать-то? В редакции, что ли занюханной газетенки, где Тим пописывал свои плоские статейки? В общем, Жоржик, по мнению Тима – классный, но… теперь вы сами понимаете…

Как Тим добрался от Жоржика домой, оставалось уже совершеннейшей загадкой. Утром же, когда зазвонил будильник, его больной мозг, смог сгенерировать одну единственную мысль: «Позвонить шефу и взять больничный», но… он тут же вспомнил, что как раз сегодня должны привезти материалы по исчезнувшей барже «Каракас», и если его не будет, их перехватит Пит, а он та еще сволочь! В общем… Со стонами и проклятиями, Тим кое-как умылся, заставил себя выпить чашку кофе и, припадая то к стенам, то к перилам, двинулся функционировать.

В редакцию он все-таки опоздал, и, скорее всего из-за дождя: идти было скользко. И опоздал-то он всего-навсего минут на десять, но шеф все же сдвинул мохнатые брови и покачал головой с надвинутым на лоб дурацким, некогда голубым пластиковым козырьком на резинке. Материалы по барже еще не прибыли, и Тим стал рыскать по папкам, чего бы такого поинтереснее взять в разработку. Но все было каким-то унылым и серым, а он так не мог. Если тема казалась ему интересной, в нем начинала фонтанировать энергия, и он мог работать сутками напролет, иногда даже и без сна. Однако если ситуация его не увлекала, то он ничего поделать с собой не мог и большую часть рабочего дня убивал  в курилке.

– Тимоти, зайди ко мне на минуту, – раздался голос шефа.

– Все! Теперь точно уволит! – подумал Тим, – На мне и так  тыща всяких «подвигов», хоть, впрочем, и не настолько серьезных, чтобы вспоминать о них при употреблении напитка на вечеринках у Жоржика.

В общем, приунывший, раздираемый жуткой головной болью, Тим стал продвигаться к кабинету шефа. Постучал, вошел…

– Вы меня вызывали, сэр?

– Да, садись, – шеф стал копаться  в груде папок.

Он долго возился, что-то доставал и перекладывал, пока в конце концов, гигантская пирамида из книг, газет и разнокалиберных скоросшивателей не рухнула. Шеф чертыхнулся, и Тим ринулся помогать собирать обрушившийся на пол архив. Когда же весь этот бедлам был, наконец, снова возвращен на стол, искомый невзрачный скоросшиватель был все-таки найден и, почти торжественно, вручен Тиму.

– В общем так… Совет директоров решил, что нашей газете нужна сенсация. Ну, или просто какой-то необычный материал. Получится хорошо – будут премиальные. Ну а, если нет … сам понимаешь… Здесь не армия спасения начинающих алкашей. Все понятно?

– Так точно, – отрапортовал Тим не без сарказма и даже щелкнул для пущей важности каблуками.

Шеф лишь качнул головой – выходками Тима он был сыт по самое горло:

– Срок – неделя, это ясно?

– Ясно, шеф,– ответил Тим, кивнув – Но вы бы хоть намекнули, на какую приблизительно тему нужен репортаж? Ну, там – про бандитские разборки в южных кварталах или, скажем, – Тим повертел пальцами в воздухе, –  про летающие тарелки…

– Нет, про разборки не надо. А про тарелки уж кто только не пишет! Тоже мне – сенсация! Сам придумай что-нибудь. Все, иди, без тебя тут дел по самые ноздри!

Тим уныло кивнул и пошел к своему столу. Это была настоящая, качественная «засада».

– Нет, и как придумано!– думал он про себя, – Или газетка, простите за каламбур, в гору пойдет на ровном месте, либо будет законный повод меня турнуть взашей. Ну, делать нечего,– он лишь вздохнул и сел думать, но в голову ничего не лезло. Тогда он взял свой рюкзак и двинулся в кофейню напротив, где ему и прежде довольно часто приходили неплохие идеи.

Он сидел с полчаса, попивая остывающий кофе, но мысли все равно крутились лишь вокруг вчерашнего сабантуя и того, как он кадрил одну девицу, которая нетрезво вещала, что является шаманкой в третьем поколении.

– Жоржик! – вдруг осенило Тима. Он даже привстал. – Что если о нем репортаж сделать? Он ведь очень неординарный. Несколько раз мне события предсказывал – все в точку. Правда, не совсем понятно, как его уговорить во всем этом участвовать? Очень уж он терпеть не может статейки в газетенках вроде нашей. Впрочем, других идей все равно нет. Ах – да! Скоросшиватель! Может там хоть какой намек сыщется?

Тим открыл папку.

– Ага – как же… – внутри лежал лишь один унылый листок с пояснением – почти слово в слово то, что сказал ему шеф.

– Ладно, посмотрим, – Тим подошел к стойке у бара, придвинул черный телефон и набрал номер Жоржика. Тот, как ни странно, оказался дома:

– Слушай, Жоржик, у меня тут к тебе небольшое дело… – начал было Тим.

– Конечно, приезжай! – раздалось в трубке.

– Обожди… – опешил Тим, – ты же не знаешь…

– Знаю, знаю… Но это – не телефонный разговор, так что – приезжай т тогда погоаорим! – и он бросил трубку.

« Да уж… Я же говорю, что Жоржик – странный. Точнее – неординарный…»,– подумал Тим, и, оставив на стойке несколько монет, двинулся к выходу.

***

– Послушай, – сказал Жоржик, разливая по чашкам свежезаваренный чай, – что ты зациклился на этой идиотской статье? Кому она нужна, в конечном итоге? Ты же сам сказал, что твои журналистские дни сочтены. Тогда к чему эта агония? Быть может, есть что-то такое, чем бы ты действительно хотел заниматься? Сейчас хороший период, давай замахнемся на что-то большое, что могло бы стать даже делом всей твоей жизни. Что скажешь?

– Ой, – ответил Тим, развалившись в кресле, – Я не знаю… Что значит «дело всей жизни»? До какой степени тут можно, так сказать, замахиваться?

– До какой угодно, – ответил Жоржик спокойно.– Просто, реализация – это вопрос более или менее продолжительного времени. Например, если ты захочешь стать королем Англии, на это потребуется несколько жизней, а потому, я думаю, лучше не загадывать так далеко, и наметить цель, которая достижима, скажем, за год-два. Например, кем ты хотел стать до того, как вляпался в журналистику?

– Хе-хе… – ответил Тим, – я хотел попасть в медицинскую школу. Мне была интересна хирургия, хотя, я был бы не против и карьеры патологоанатома тоже… Впрочем, неважно… Мне туда не попасть, я пробовал.

– Почему это? – удивился Жоржик.

– Ну, Жоржик, посмотри на меня! Я обычный белый мужчина без признаков инвалидности. А в медшколах уже давно работает «обратная дискриминация», ты же знаешь. Мой средний бал в старшей школе – девяносто три. Но этого, как видно, недостаточно. Говорят, правда, что можно сунуть на лапу кое-кому, но я не знаю кому и сколько, и вообще – это не для меня как-то…

– Не надо никому ничего совать, – заявил Жоржик. – Ты просто должен перестроить свою жизнь. Полностью. И тогда все сложится само собой, понимаешь?

– Нет, – ответил Тим, – Не понимаю. И чем это моя жизнь тебе не нравится?

– Перестань, при чем тут это? – отмахнулся Жоржик, – Дело вовсе не в том, нравится мне что-то или нет.

– Тогда в чем? – удивился Тим.

– А в том, что если тебя не приняли куда-то, значит, твоя, скажем так для простоты – энергия не соответствует среде приложения. Ну, это как если бы в автомат, куда бросают четвертаки, ты попытался бы просунуть доллар. Понимаешь?

– Ну, допустим… – ответил Тим. – И что ты считаешь нужно изменить конкретно?

– Пока не знаю, – ответил Жоржик, прихлебывая чай. – Но мы непременно разберемся. Важно, чтобы ты осознал, что твое прежнее мировоззрение было в основном ошибочным, и  чтобы ты был согласен двигаться в направлении его исправления, а также, чтобы ты верил в успех. Без веры ничего не получится, к сожалению.

– Вот как? Ну, допустим… А что мне все-таки со статьей делать? Мне же до подачи документов в мед школу на что-то жить нужно! Да и денег на учебу надо собрать, там ведь совсем не дешево.

– Не беспокойся об этом. Это – частности. Это решится само собой, поверь мне. Кстати, на первых порах, тебе придется полностью довериться мне. Дело в том, что первые результаты нашего «похода», благодаря которым ты сможешь убедиться в моей правоте, придут лишь через какое-то время. А поэтому, ты должен будешь просто верить, что я все делаю верно. И что мы идем в нужном направлении. Это понятно?

– Ничего себе… – Тим оскалился.

– Ну, а что ты теряешь, собственно? В случае успеха, ты обретаешь свою мечту, а в случае неудачи… Хотя, нет, это лучше не обсуждать… Ну, в общем, будешь жить как жил. Ничего противозаконного или непристойного я от тебя требовать не буду. Обещаю. Понимаешь?

– А что ты будешь требовать? – осведомился Тим.

– Ну, я не могу тебе выдать сейчас весь план действий. Но суть в том, что у тебя должен полностью измениться не только образ жизни, но и образ мыслей, если хочешь.

– Не хочу! – отрезал Тим.– Тогда это буду уже не я.

– Ну, в известном смысле это так, – кивнул Жоржик, – Но твой опыт тебе уже показал, что ты, какой ты есть сегодня и мед школа – несовместимы. Увы! Мед школа в обозримом будущем меняться вряд ли будет, следовательно, нужно измениться тебе.

– Слушай, Жоржик, скажи честно: а на кой хрен тебе это нужно? Я бы еще понял, если бы ты хотел заработать, но денег ты, я вижу, не просишь. Так в чем твой интерес?

– Да, ты прав, деньги меня не интересуют. У меня их всегда ровно столько, сколько мне нужно. А интерес… Мне сложно тебе это объяснить теперь. Но я объясню тебе непременно, когда ты будешь готов к пониманию. Иначе это будет для тебя просто пустой звук.

– Вот как? Нет, я так не могу, извини. Я не хочу сказать, что бесплатный сыр только в мышеловке, и я знаю, что ты не можешь замышлять против меня что-то дурное. Но, в тоже время, я не чувствую себя комфортно, когда чего-то не понимаю, когда правила игры не обозначены еще до ее начала. Понимаешь?

– Ладно, – невозмутимо ответил Жоржик. – Я скажу тебе, в чем мой интерес, если это так уж важно. Мне был знак свыше. Так тебе больше нравится?

– Какой еще знак? – хмыкнул Тим

– Ну, я же предупреждал, что для тебя это пока что пустой звук. Расслабься, и просто доверься мне, – сказал Жоржик почти ласково.

– Ну, хорошо… – Тим пересел на край кресла и уперся локтями в колени.– Что я должен делать?

– Сейчас ничего. Но завтра утром будь готов, мы посетим одно место, где, вероятно многое прояснится, относительно дальнейших действий.

– Что за место? – насторожился Тим.

– Я не могу тебе сказать. Более того, большую часть пути у тебя будут завязаны глаза. Но ты должен мне верить, как мы и договаривались, – ответил Жоржик, подливая себе чай.

– Нет, ну вообще! – возмутился Тим. – Это я через весь город буду топать с мешком на голове? Ты нормальный вообще?

– Нет, мы поедем на машине, – ответил Жоржик, – И никакого мешка на тебе не будет. Просто повязка, какую одевают в самолете, чтобы лучше спать.

– Но зачем? – спросил Тим.– Что за «тайны Мадридского двора»?

– Ну, причина есть, поверь мне пока на слово. Со временем ты сам поймешь. Да, и вот еще! С этого момента ничего не ешь и пей только воду. Это понятно?

– Зачем? Хотя, я так понимаю, спрашивать бессмысленно? – съязвил Тим.

– Верно, молодец! – улыбнулся Жоржик, – Вот ты уже кое-что стал понимать.

– Ни черта я не понимаю,– возразил Тим и встал.– Когда встречаемся?

– Приходи сюда к восьми, – ответил Жоржик, – отсюда и поедем.

 ***

Жоржик, как только завел двигатель, тотчас велел Тиму надеть на глаза повязку. Тот уже ничему не удивлялся и потому не возражал. Все это напоминало какую-то игру в «шпионов», довольно забавную, впрочем. Ребячество, одним словом. Поначалу, он любопытства ради пытался считать повороты, но скоро сбился со счета и бросил. Спустя час или около того, колеса зашуршали по гравию, видимо, Жоржик свернул с трассы куда-то на проселочную дорогу. Начался дождь. Капель слышно почти не было, но то, что он начался, Тим понял, поскольку Жоржик включил дворники. Спустя еще минут двадцать, машина остановилась, и Жоржик разрешил снять повязку.

Они стояли на краю леса у небольшого дома, сложенного из бревен, последнего, видимо,  на этой лесной дороге. Слева простирался довольно обширный луг, примыкающий, очевидно, к  излучине какой-то реки. Других домов поблизости видно не было. Они вышли из машины и почти тотчас к ним подбежал большой мохнатый пес и посмотрел недобро. В тот же момент на крыльце избы показался невысокий коренастый человек и позвал собаку:

– Марк! Ко мне!

Пес недовольно развернулся и потрусил к хозяину. Тот потрепал его по загривку и велел идти к себе в будку. Марк, порыкивая, послушно скрылся. Человек на крыльце был, скорее всего, среднего возраста, но при этом – совсем седой. Волосы у него были сплетены в косу, что было немного странно.  Был он, судя по редким копнам сена на лугу, мелким фермером, а кто из сегодняшних фермеров, да еще седых, волосы в косу заплетает? Тим такого никогда раньше не видел. Также у него была довольно длинная, неровная седая борода. Он стоял неподвижно и даже почти не моргал. Он явно не был ни заинтересован, ни раздражен, и одновременно Тим был уверен, что их приезд был седому человеку явно небезразличен.

Странный бородач ступил босыми ногами на траву и стал приближаться к машине. Когда он был шагах в пяти, Тим заметил на его лице глубокий косой синеватый шрам. Жоржик выступил вперед, и они со странным «старцем» обменялись чем-то вроде легких поклонов, а после и  слегка обнялись. Затем Жоржик отступил на шаг в сторону, и старец подошел к Тиму поближе. Не говоря ни слова, он уставился на Тима каким-то странным рассеянным блуждающим взглядом, вроде как задумался о чем-то своем, но в глаза при этом он и не смотрел.

– Что ж… сказал седой человек, наконец, оборачиваясь к Жоржику, – возможно, ты прав, хотя… должен сказать, что вести его будешь ты сам. Не мой он, это точно.

– Как это сам? – почти возмутился Жоржик, – Нельзя мне еще!

– Можно. Поверь мне. Если что – я отвечу за все.

– Вот как? – Жоржик немного успокоился.– А ты уверен?

– Не был бы уверен – то и не говорил бы. Я тебе немного посоветую, как и с чего начинать, но услуга за услугу!

– Что за услуга? – насторожился Жоржик.

– Тут скоро девочку больную привезут. Поможешь мне, ладно?

– Хорошо… – пожал плечами Жоржик, –  но ты-то во сто крат лучше меня!

– Ну, в чем-то – да, а в чем-то – нет, – возразил старец. – Думаю, это получится не очень долго. А пока давайте чаю попьем, – и он махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Тим и Жоржик переглянулись и тоже направились к дому.

Согнувшись почти пополам, чтобы не стукнуться головой о косяк, Тим шагнул вовнутрь и огляделся. Дом был старый, но опрятный. Ремонт, включавший в себя побелку большой печи, устроенной прямо посреди дома, а также и потолка, был сделан явно «на днях» и потому все казалось почти праздничным. Все вещи лежали по местам, скатерть на столе была чиста и даже еще сохранила складки после глажки. Большой серый кот, посапывая, спал на лавке у печи, не обратив на вошедших ни малейшего внимания.

Хозяин собрал в кулак пучок щепок и зажег их внутри довольно странной посудины, которую он назвал «самоваром». Дымовую трубу он приладил к печной отдушине. Уже через  пару минут внутри самовара что-то весело загудело. Хозяин сел на грубо сколоченную лавку, покрытую вязаной дорожкой, и уставился на Тима:

– Пафнутием меня зовут! – сообщил он, – Русский я, хотя родился тут уже. Мои деды еще до революции сюда рванули. Про старообрядцев слышал?

Тим покачал головой.

– Эге… Ты поди и про революцию нашу, мать ее так, ни черта не слышал…

– Ну почему же, – возразил Тим, – слышал немного…

– Ну, неважно это уже. Мы тут скоро с Жоржем должны будем поработать маленько, а ты тогда выйди во двор, когда я попрошу –  дождь уже кончился – и посиди там тихо, что бы ни случилось. Не твоего это ума дело. Понял?

Тим кивнул.

– Ну и хорошо. Что можно будет, он тебе по дороге обратно объяснит. А сам больше сюда не приезжай. Не мой ты, ошибся твой приятель.

– Что значит, «не ваш»? – переспросил Тим.

– То и значит. Потом, может, больше поймешь, а пока просто помалкивай.

Тим снова кивнул, уже немного обиженно.

Самовар начал издавать звуки, похожие на свист. Пафнутий встал и, достав с полки белый фарфоровый заварочный чайник с яркими цветами на боку, плеснул в него кипятку из самовара, а затем, покрутив его внутри, открыл дверь и выплеснул воду наружу. Насыпав после этого заварки, и залив затем ее кипятком, он поставил чайник на стол и посадил на него сверху куклу, обширная юбка которой была похожа на лоскутное одеяло.

– А что с девочкой? – спросил Жоржик у Пафнутия.

– Да бог ее ведает. Болеет говорят, а чем – никто не знает. Врачи сам знаешь как: одни одно толкуют, другие другое.

– А ты ее видел прежде?

– Откуда? Я и теперь не хотел браться. Мне еще с того раза впечатлений хватило. Но тут один знакомый поручился… Залог даже принес. Ну, я залог тот им отдам после, когда все успокоится.

– Что успокоится? – не понял Жоржик.

– Ну как это? Я ж тебе рассказывал! Был у меня случай лет десять тому. Тоже мамаша с ребенком приехала, мол, сглаз снять. А там не сглаз был… там все хуже, и она – мамаша – во всем сама и виновата была. Я ей так и сказал все в глаза, мол, убила ты кого-то, вот и расхлебываешь теперь. Она на меня как накинулась, а после, говорят, даже полицию привела… Ну, я-то тогда почувствовал  неладное и еще до их прихода в бега пустился. Почти три года по лесам скитался. Вот тут и осел. Больше не хочу, знаешь ли. Стар я уже на болотах ночевать. Да и своих дел, знаешь ли, полным-полно.

– А тогда что тебе залог тот даст? – удивился Жоржик.

– Люди редко отдают последнее,– ответил Пафнутий, дуя на чашку, чтобы остудить, –  если только не верят, что все будет правильно. Эти отдали, значит – верят. А мне ихнего добра не надо. Долг свой исполню, и – до свидания. Потом отдам все обратно. Ну, а ежели снова, как тогда, то будет хоть на что питаться снова три года…

Тим ничего не понимал, но от речей Пафнутия веяло какой-то необъяснимой жутью, причем жуть эта была совсем уж какая-то нездешняя, что ли. Даже тот невероятный кошмар, связанный с бандитскими разборками в южных кварталах, о которых Тим не раз писал в своих статейках, был куда более привычным. Он имел какую-то свою бандитскую, пусть совершенно извращенную, но – логику. Тут же все слова были вроде как абсолютно понятны, и при этом смысл сказанного вообще не ложился, ни на какой привычный опыт. При чем тут полиция? Почему именно «три года» надо ночевать на болотах? Интересным еще было то, что Жоржик всю эту ахинею понимал и воспринимал как будто довольно спокойно, словно бы как должное.

– А когда приехать должны? – Спросил Жоржик, хлебнув из чашки, и затем добавил, – Чай у тебя всегда удивительный. Нигде такого не пил.

– Да, я чай люблю. А эти…  вот, уже, поди, должны быть. Опаздывают почему-то,– ответил Пафнутий, тоже прихлебывая из чашки.– А хотя, вот они! Вон машина подъехала!

Пафнутий поставил чашку на стол и затем вышел на крыльцо. Оттуда он снова прогнал Марка в будку и, довольно громко позвал приехавших:

– Сюда давайте, сюда! Не бойтесь! Собака не укусит!

Через минуту в дом вошел мужчина лет тридцати пяти. Он нес на руках закутанного в одеяло ребенка. За ним вошла бледная очень грустная женщина. Пафнутий зашел после них и закрыл дверь.

– Тимка! – обратился он к Тиму, – А ты – ступай, погуляй вокруг, а то тут и так дышать нечем! И вы, мамаша, тоже! Пусть вот он останется, а вы – пойдите, тоже подышите воздухом!

Женщина попыталась что-то возразить, но мужчина тихо приказал:

– Не надо! Делай, как он говорит. Я присмотрю!

Женщина обреченно кивнула и вышла наружу, ни на кого не взглянув. Тим последовал за ней. Женщина стояла и как-то неловко переминалась с ноги на ногу, и Тим предложил присесть на небольшую скамейку у самого окна. Женщина молча села.

– Что с ней? – спросил он, доставая сигарету. Он также протянул пачку женщине. Та молча и как-то почти механически, не глядя ни на Тима, ни на пачку, взяла сигарету двумя пальцами.

– Никто не знает, – коротко ответила она, – анализы все нормальные…

Тим щелкнул зажигалкой и поднес к ее сигарете, а потом и к своей.

– Но что-то же не так?

– Да, не так…– равнодушно подтвердила женщина. – Жар у нее ни с того ни с сего поднимается, и бредить начинает. Мечется… а потом неделю без памяти лежит… Вот и теперь три дня как без памяти…

– А что врачи? – спросил Тим, затягиваясь.

– Ну, а что могут врачи, когда все анализы, томография, да и все прочее – в норме. На это у них всегда один ответ: «Это у нее в голове!»

– Ну, пусть в голове…– возразил Тим, – а что голову никак вылечить нельзя?

– Никто не берется…– ответила женщина, – поэтому мы здесь… я, признаться, не очень верю во все это, но Джим, – она кивнула куда-то в сторону дома, – говорит, что попробовать надо…мол, мы ничего не теряем.

Из дома раздалось нечто похожее на пение, если так можно было бы назвать довольно странные горловые звуки, исходящие оттуда. Затем послышались крики, но это были явно крики того же человека, мужчины, который прежде пел. Затем все стихло. Женщина вскочила, бросила сигарету в траву, и ринулась, было, к двери.

– Не стоит, я думаю, – сказал Тим женщине, – Там ваш Джим, он наверняка ребенка не даст в обиду, а этот седой… велел не беспокоить…

– Но я хочу знать, что там происходит! Это моя дочь!

– Я не собираюсь вас держать, но, по-моему – не стоит ему мешать! – сказал Тим равнодушно пожав плечами. – Раз уж вы пришли, то делайте, что он говорит, иначе, какой во всем этом смысл?

Женщина посмотрела на него с какой-то странной ненавистью. Она видимо, понимала, что Тим прав, но и не могла оставаться вне событий. Затем она снова села на скамейку и вся словно бы напряглась.

– Дайте еще сигарету!– потребовала она довольно жестко, но через пару секунд, смягчаясь, добавила, – Пожалуйста…

Тим протянул уже немного измятую пачку, а затем, приняв ее обратно, достал зажигалку и, чиркнув, зажег сигарету, когда женщина немного нагнулась ему навстречу.

– Думаете, все будет хорошо? – тихо спросила она.

– Откуда я знаю? – ответил Тим. – Я здесь на тех же правах, что и вы, если не хуже.

– То есть? – удивилась женщина.

– Приятель меня сюда притащил, сам не знаю зачем. Вы его видели там, в доме… Он вообще-то чудной, слов нет, но дурного не сделает, тем более – ребенку, – Тим мотнул головой. – А вы сами не догадываетесь, что с ребенком вашим? Ну, может она падала откуда-то или болела недавно, скажем – скарлатиной?

Женщина лишь покачала головой.

– Меня все это уже спрашивали раз сто, наверное, – сказал она тихо и затянулась.

– А  как у вас в семье?  Спокойно?

– Да, как у всех… – ответила женщина словно бы нехотя.

– Ну, знаете, у всех-то как раз, в основном, и не нормально. Счастье в нашем мире это – редкая аномалия!

– Вот как? Вам- то откуда знать? – спросила женщина, снова затягиваясь.

– Ну, вообще-то я журналист. Правда, я больше по уголовным делам специализируюсь, но серая повседневность, так сказать, меня тоже интересует.

– Не знаю… – ответила женщина, подумав, – счастливой, я себя, конечно, давно уже не чувствовала… Но Джим – хороший  человек… Надежный.

– Так это же здорово! И дочь он любит, как я вижу, разве нет?

– Дина – не его дочь. Хотя – да, любит. Муж, отец Дины ушел от нас, когда ей было три месяца.

– Да ну!– Тим искренне оторопел, – Вы уж извините, что спрашиваю… конечно, не отвечайте, если не хотите… но что же случилось? Это ведь очень необычно!

– Еще как необычно! Такая любовь была… и вдруг… – она смахнула слезу, – одним словом ушел к моей лучшей подруге. Мы с ней еще со школы дружили, она была подружкой у меня на свадьбе…

– Вот тебе раз… даже не знаю, что и сказать… Я слыхал про такое, но…– Тим запнулся, – слов у меня нет, в общем… убивать таких надо! – в сердцах добавил он.

– Да уж… я и хотела ее убить, да все как на Дину погляжу, так и останавливаюсь… А потом пошла в нашу сербскую церковь, и перед иконой божьей матери прокляла ее и попросила ее смерти…. А после зажгла свечку и вверх ногами перевернув, перед иконой поставила… А ведь знаете… – она снова очнулась, – как вас зовут, извините?

– Тимоти…

– А я – Бранка, – она протянула худую, влажную ладонь. Тим пожал ее, – Так вот, вы знаете, Тим, после этого, я думаю, все и началось… Я, как домой пришла тогда, так Дину и увидела без сознания впервые…

– Вот-вот! – дверь распахнулась, и на пороге появился старец, а за ним первой вышла Дина, немного уставшая на вид, будто со сна, а после и остальные.– Я тебе это и хотел сказать: «Не кляни постылого! Заберет бог милого!»

Бранка кинулась к Дине и тотчас залилась слезами:

– Дина, солнышко! Как ты? Какое чудо!

Дина немного вяло улыбнулась и обняла ее за шею.

– Позвони своей подруге,– грозно продолжил старец, –  и извинись, покайся, то есть. Сейчас твоя дочка в порядке, но все вернется, если не покаешься! Поняла? Я ее вытянул только на месяц – два, не больше, а дальше хуже будет.

– Как так покайся? – крикнула Бранка, и еще крепче прижала Дину, – Перед этой сукой?

– Так! во-первых, не выражайся тут мне! Во-вторых – да, перед нею. Ишь ты! Ей, к слову, недолго-то и осталось, год-два – не больше. Так что поторопись. Это я тебе серьезно говорю! Серьезнее некуда! А не сделаешь – больше сюда не приходи, и вообще дорогу забудь! Ну, а как сделаешь – я тебе заклад отдам. Понятно говорю?

Бранка кивнула. По ее лицу текли слезы.

– Тот-то! Ну, а теперь ступайте, ступайте все! Дел у меня и без вас полно!– старец повернулся и, хлопнув дверью, скрылся в доме.

 ***

На обратном пути Жоржик не требовал надеть на глаза повязку, он вообще был в каком-то приподнятом настроении и на жизнь смотрел с подозрительным оптимизмом.

– Слушай, – аккуратно начал Тим, – а как вы узнали, о чем мы говорили с той женщиной?

– Мы узнали? – переспросил Жоржик.

– Ну да, как раз, когда Пафнутий из дома выскочил, мы говорили о той подруге, к которой ее муж ушел, ну и она потом что-то вроде проклятия сотворила.

– Правда? – невпопад отозвался Жоржик.

– Правда, – подтвердил Тим. – Так откуда он узнал?

– Понятия не имею… – ответил Жоржик, – этого Пафнутия вообще не поймешь.

Сидел над девчонкой молитвы распевал, воск в ложке растапливал, а после как вскинется, и к двери! Мы с этим парнем только переглянулись, а девчонка та вдруг взяла и села на лавке… сидит – глаза протирает и сонно так спрашивает: «А где мама?». А после и сама к двери побежала.

– Ничего не понимаю, – признался Тим.

– Не ты один, – успокоил его Жоржик, вздохнув.

– А он, кто вообще? – спросил Тим, – Колдун что ли?

– Что значит «колдун»? – спросил Жоржик, – Давай с терминами определимся.

– Ну, то есть, как это? Ну – такой вот необычный человек, который творит всякое непонятное, и при этом результат у него есть… Так или нет?

– Фокусник тоже творит непонятное, – парировал Жоржик, – Или, скажем, то, что творится в Большом адронном коллайдере, тебе понятно? У великих профессионалов вообще всегда все непонятно. Так они что все колдуны, по-твоему?

– Ну при чем тут это? Там наука, будешь ее изучать – поймешь, а тут… я вообще не уверен, что этому можно научить?

– Чему «этому»?– уточнил Жоржик.

– Ну вот как он узнал, что она подругу прокляла?

– Ах это… Ну, знаешь, почти в каждом человеке полно всякого странного.

– Да неужели! – взметнулся в саркастическом порыве Тим, – И что же странного во мне или в тебе, например?

– Ну, что в тебе странного – не знаю пока… Но мы скоро узнаем, – пообещал Жоржик спокойно и, повернувшись к Тиму, улыбнулся и подмигнул.

– Слушай, кончай тут эту бадягу, а! Я тебе вопрос задал! – разозлился Тим.

– Ну, не знаю я, как именно это явление называется! И вряд ли кто-то знает. Пафнутий обладает действительно неким талантом: он видит причину вещей и событий. Не спрашивай меня – как! Я даже не уверен, что кто-то тут вообще способен хотя бы сформулировать проблему! И про тетку он эту сам все увидел. Как именно – тоже не знаю! Плавил себе воск, выливал его в воду, и вдруг, ни с того ни с сего – подскочил, как ошпаренный.  – Жоржик хмыкнул, вроде откашлялся. – Думаю, что ваша беседа о том же событии – просто совпадение, или – проявление мирового синхронизма, если знаешь что это.

– Ну, допустим. А что тогда значит ваш самый первый разговор? Ну, что я, мол, не его, и все такое?

– Ну, как тебе сказать…  сложно это, пока что объяснить. Не торопись, поймешь со временем.

– Ну, все-таки, валяй, рассказывай, я постараюсь понять,– настаивал Тим.

– Ну, я же говорю – в каждом из нас есть нечто особенное и непонятное. «Изюминка», своего рода, понимаешь?

– Нет! Какая еще во мне изюминка? И причем тут тогда медицинская школа?

– Я не знаю пока. Просто было мне видение, понимаешь? – медленно, словно разжевывая, произнес Жоржик.

– Видение? Ты обкурился что ли? – хмыкнул Тим.

– Дурак! При чем тут это?– возмутился в свою очередь Жоржик.

– А что тогда? – спросил Тим с долей сарказма и несколько громче, чем следовало бы.

– Так! Во-первых – успокойся! Я вообще не понимаю, почему ты нервничаешь? В конце концов, не ты ли искал необычный материал для своей туалетной газетенки?

– Ладно, извини… – Тим насупился.

– Ерунда! Я понимаю, – ухмыльнулся Жоржик.

Минут пять они ехали молча. Жоржик как-то преувеличенно внимательно смотрел на пустую дорогу, а Тим постоянно ёрзал, будто ему только что поменяли мягкое автомобильное сидение на грубо сработанный табурет.

– И что теперь? – не выдержав молчания, спросил Тим.

– В смысле? – искренне удивился Жоржик.

– Ну, что, я вот сейчас пойду домой, и все на этом?

– Ну, а чего бы ты хотел? – спросил Жоржик.

– Не знаю…–  буркнул Тим, – но все это какой-то бред, по-моему, причем от начала и до конца.

– Ну, да… в каком-то смысле,– согласился Жоржик.

Тим словно бы почувствовал себя загнанным в угол. Он хотел что-то спросить – и не знал что именно? Он уже был готов накинуться на Жоржика с кулаками, за его улыбочки, выражавшие успокоительное согласие, с каким обычно утихомиривают буйных психов, но понимал, что это лишь крик слабости, и в конечном итоге это ничего не даст. В общем, его распирало от желания что-то сказать или сделать, но от того, что он не знал, что именно, это внутреннее давление росло, и обещало родить большой взрыв. Впрочем, Тим сдержался, и затем все прошло, и он даже немного задремал.

Когда они подъехали к дому Тима, Жоржик остановился, и,  повернувшись, сказал:

– Если хочешь, можешь написать что-то о сегодняшнем случае, хотя, я не уверен, что у тебя получится, если честно.

– Естественно! О чем тут писать вообще? Я же ничего не видел! – возмутился Тим.

– Видел – не видел! Какая разница? А то, все, о чем пишут в газетах – правда! Особенно в таких, как твоя! Не смеши меня!

– Я, по крайней мере, туфту не пишу! – огрызнулся Тим гордо.

– Да неужели! – Жоржик заулыбался, – Значит, все эти опусы о гангстерах, явно слизанные со сценариев малобюджетных боевиков  – правда жизни? Тогда наш мир  не просто полное дерьмо, но еще в добавок – скучное и пошлое. Я в ужасе!

– Перестань! Причем тут это?

– То есть как это? Если ты там допускаешь некоторый «художественный вымысел», почему не можешь допустить его и теперь? Только в данном случае сопри сюжет не из боевика, а из чего-то более приличного, скажем – из «Экзорциста», тем более – кто его сегодня помнит? Или… – он на секунду задумался, – Слушай, зачем себя ограничивать? Наваляй им статейку в духе «Сердца Ангела»!

– Пошел к черту! – буркнул Тим, и, повернувшись, пошел к дому.

– Вот ты обиделся! А между прочим – зря!– крикнул ему вслед Жоржик.

– Зря? Я что же должен умиляться всей той ахинее, что ты несешь?

– Нет, я понимаю, ты в замешательстве! Что-то немного пошатнуло твой мир, твое мировоззрение. А хочешь, мы его завтра вечером тряхнем еще раз?

– Еще раз? Нет, к Пафнутию твоему я больше не поеду!

– Да, нет! Я тебе покажу кое-что другое. Думаю, тебе будет интересно. Хочешь?

– Что еще?– Тим насторожился.

– Хочешь или нет? Возможно, тебя это как раз и вдохновит на взрывную статью! Даже почти наверняка вдохновит! Ну? Так как?

– Только давай уже без таких вот «пафнутиев»! Ладно?

– Да что он тебе дался?! Покусал он тебя что ли? Впрочем, обещаю: никаких «пафнутиев» не будет! Только мы вдвоем, ну и тайна, которую я тебе открою, – Жоржик добродушно улыбался. Идея, пришедшая в голову только что, ему явно нравилась.

– Ну, допустим… И куда мы поедем? – осведомился Тим.

– Куда надо. Я тебя жду у себя завтра, скажем к шести вечера… или даже лучше – к семи! Идет?

Тим только хмыкнул и пошел, не оглядываясь, к своему дому.

Зайдя в квартиру, он разделся и, первым делом, залез в ванную . Он простоял под душем минут десять. Сегодняшний день, кадр за кадром пробегал перед глазами, пока снова не всплыл образ этого странного Пафнутия.

– Ну, Жоржик… – подумал Тим и, сплюнув, тихо выругался. Он выключил воду и, не торопясь вылез из ванной. Вытирался он, не спеша, и стоило хоть на минуту пустить мысли на самотек, как перед глазами все возникал то дом Пафнутия, то заплаканная Бранка, а то – лохматый пес по имени Марк. Затем, прямо в банном халате он медленно продефилировал на кухню и открыл холодильник. Оглядев скудные, с неделю не пополняемые запасы, он достал из морозилки последнюю пиццу, забросил ее в духовку и установил таймер.

Налив себе бокал вина, Тим вдруг отметил одну странность: пить что-либо алкогольное ему совсем не хотелось.

– Интересно,– ухмыльнулся он и все-таки, скорее, по привычке, сделал глоток.

Минут через пятнадцать запищал таймер духовки. Тим вытащив уже готовую пиццу, разрезал ее и уложил на круглое фаянсовое блюдо, с рисунком красного петуха посредине. Затем он поставил блюдо к телевизору и уселся на диван у низкого столика. Минут через десять должны были начаться последние новости дня.

 ****

– Так мы договорились? – строго спросил Тим, – никаких больше «пафнутиев»!

– Да ладно! Я же сказал уже! – ответил Жоржик. – И, потом, что он тебе плохого сделал?

Тим только поднял брови, и уже собрался разразиться гневной речью, но Жоржик его опередил:

– Хорошо-хорошо! Я же сказал: там вообще нет людей, успокойся!

– А куда мы едем вообще? – довольно шумно осведомился Тим.

– Спокойно! Ты же обещал мне верить? Вот и сиди тихо! Будет интересно, обещаю.– Жоржик завел машину.

– Куда мы едем? Последний раз спрашиваю, – довольно гневно осведомился Тим.

– На гору Девяти. Слыхал когда-нибудь об этом месте?

– Это же черт знает где!–  возмутился Тим.

– Ну, чего не сделаешь для лучшего друга… – ухмыльнулся Жоржик.

Они тронулись. Проехав часа три, Жоржик предложил остановиться, с тем, чтобы  перекусить и заправить машину, а после еще столько же времени они гнали уже без остановок.

К горе они подъехали, когда было почти два часа ночи, но луна была довольно яркая, и видно было все вокруг вполне сносно. Тим поежился от ночного холода.

– Я куртку прихватил, – сообщил Жоржик, – открывая заднюю дверь багажника.– На вот, – он протянул куртку.

– И фонарик тоже на голову одень, – вслед за курткой он протянул и головной фонарик.

– Так, – задумчиво, будто припоминая, ничего ли он не забыл, сказал Жоржик и захлопнул дверь багажника.– Ну, пошли, что ли…

– Что? Вот так вот? Посреди ночи? В лес? – Взорвался Тим.

– Ну да, а что такого? – удивился Жоржик.– Или ты боишься?

– Как это что? – Тим был очень зол.

– Да не бойся ты,– заявил Жоржик тоном, не подразумевающим пререканий, –  Я дорогу знаю, не заблудимся.

– А что, днем нельзя было сюда приехать? – буркнул Тим.

– Нельзя. – Отрезал Жоржик. – Во-первых, днем то, что я хочу тебе показать, не работает. Не знаю, почему. А во-вторых, тут народу днем полно, а нам это ни к чему.

– Вот же ж… – Тим злобно махнул рукой.

– Так идем или как?

Тим молча пошел вперед.

– Обожди, нам не туда! – Жоржик указал на другую тропу, гораздо менее хоженую, которая уходила вправо в заросли какого-то кустарника.

– Нельзя сказать было…– ворчал Тим, – я бы хоть ботинки нормальные одел…

Тим остановился, пропуская Жоржика вперед. Тропа была едва видимая, ходили по ней от силы несколько человек в неделю. Иногда она и вовсе пропадала, но Жоржик шел вполне уверенно. Вскоре они совсем сошли с тропы и затем двигались еще с полчаса по высокой траве, через довольно обширный луг, на котором уже начал стелиться туман. Перейдя через луг, они затем вошли в лес, похоже буковый. Деревья были очень массивные, со светлой корой и отстояли друг от друга довольно далеко. В свете луны они казались светло серыми и почти блестели, словно бы матовое стекло. Проходя через небольшой ручей, Тим поскользнулся и ступил в воду, промочив правую ногу. Остановились. Он присел на корягу, вылил из туфля темную жижу, стянул и отжал носок. Где-то заухала сова, и затем совсем рядом раздался жуткий крик или визг. Тим похолодел, и, так замерев с носком в руке, посмотрел на Жоржика. Тот был невозмутим.

– Это – белая куропатка, успокойся. Мы ее разбудили, видимо, – сказал Жоржик шепотом.

Прошли еще минут двадцать лесом, и затем вышли на поляну. Здесь, видимо, лет тридцать назад пытались заготавливать лес, или же что-то еще. На краю поляны стоял старый насквозь проржавевший трактор. Рядом с ним валялся разный промышленный мусор: прогнившие катушки из-под кабелей, связки мелких труб, чуть поодаль возвышались поросшие дикой травой холмы щебенки.

– Пришли, – сказал Жоржик, уже не шепотом, а как обычно.

– И чего мы тут не видели? – осведомился Тим.

– Сейчас узнаешь. – Он достал из рюкзака два секундомера и какую-то рамку.– Это устройство я сам придумал, – сообщил он, – Оно помогает запустить два секундомера одновременно, понимаешь?

С этими словами он на что-то нажал, а затем вытащил один из приборов из рамки и протянул его Тиму.

– Видишь – время одинаковое, до сотых секунды, – сказал он, тыча пальцем в циферблаты.

– Ну и… – недоумевал Тим. Он все время чувствовал, будто его разыгрывают, и что шутка, похоже, сильно затянулась.

– Теперь пошли вон туда! – Жоржик указал куда-то на середину поляны.

Они подошли к довольно длинной, изрядно поржавевшей трубе среднего диаметра, которая валялась тут с незапамятных времен, как и весь прочий хлам.

– Ты пойдешь по одной стороне, а я по другой, идем синхронно, насколько можно, а затем обратно, и так раз пять. Это понятно?

– Зачем это? – снова запротестовал Тим.

– Ну, делай, что говорят. Не зря же мы сюда, в конце концов, пять с лишним часов добирались!

Тим только вздохнул, и они не спеша двинулись вдоль трубы. Затем Жоржик скомандовал развернуться, и они пошли обратно. Так они прошлю туда-сюда несколько раз. В конце концов, Жоржик сообщил, что уже достаточно, и они снова вернулись к мертвому трактору. Тим снова достал свою рамку и остановил синхронно оба секундомера.

– А теперь, – таинственно сказал Жоржик, – сравни показания наших приборов!– Он протянул Тиму оба секундомера. Разница во времени составляла почти три секунды.

– Ну, они у тебя просто не работают, видимо, правильно! – презрительно фыркнул Тим.

– Ну что ж, может быть! Сделаем контрольный эксперимент! – Жоржик снова втиснул оба секундомера в рамку и, обнулив прежние показания, запустил их снова. – Показания одинаковы сейчас?

– Одинаковые вроде, – неуверенно отозвался Тим.

– Ну, тогда, пойдем, погуляем, минут пять, и ты сам скажешь, когда будет достаточно. Хорошо?

Они обошли поляну, зашли в лес, затем вышли  и снова вернулись к трактору. Тим протянул свой секундомер Жоржику. Тот втиснул оба прибора в рамку, остановил, и затем протянул Тиму оба. На обоих приборах показания были одинаковы, вплоть до сотых секунды.

– Это, что ли фокус такой? – возмутился Тим.

– Стал бы я сюда тащится, чтобы показать тебе фокусы! Ты вообще думай, что говоришь, хоть изредка! – парировал Жоржик.

– Давай еще раз! – потребовал Тим.

Жоржик снова синхронизировал секундомеры, и они двинулись к трубе. Тим был поражен. Они сделали, пять или шесть серий экспериментов и всякий раз результат был тот же: показания приборов отличались на секунды! Тим присел на тракторную гусеницу.

– А днем, говоришь, это не работает?

– Не-а… – отозвался Жоржик, – Много раз проверяли. Только после полуночи, да и то, к слову не всегда.

– А когда начинает работать?

– Говорю же – где-то за полночь, и примерно за час до восхода – прекращает.

– И что это такое? – спросил Тим.

– Не знаю,– равнодушно ответил Жоржик. – С этой горой вообще все не так. Почему она имеет такое название, ты знаешь, например?

– Что-то слышал, – ответил Тим. – Тут вроде лет двести тому прошла эпидемия моровой язвы, и какая-то семья сбежала сюда, на гору, чтобы спастись.  Больше их никто не видел. Даже костей не нашли. Так или нет?

– Ну, в общем, да. Но, кроме того, тут всегда что-то происходит. Вот трактор этот, например. Около тридцати лет назад тут что-то добывать пытались, не знаю что именно. Пригнали вот технику, поляну расчистили, а спустя еще пару дней трактор встал. Пытались чинить – все в порядке, а заводиться – ни в какую не желает. Бензин и солярка тут быстро густеют, говорят…  А вот железо ржавеет медленнее, чем везде, хотя, это, по-моему – вранье.

– Ну, а трактор они завели все-таки?

– Нет, так и не смогли. Говорят, привезли другой, а прежний забрали, но и тот встал. А после и рабочие разбежались. Слухи ходили, что болеть они чем-то начали, хотя, я думаю, что и это вранье. Скорее всего, им просто платить перестали, поскольку добывать-то так и не начали. Есть тут еще одно место интересное, я тоже хотел тебе показать. Пойдем?

Тим встал. Жоржик направился в лес в том же направлении, откуда они пришли, а затем у того самого ручья, взял влево, после чего они еще шли через сосновый подлесок минут пятнадцать.

– А как звери? Живут они тут?

– Да, конечно, – ответил Жоржик. – А что?

– Ничего… – замялся Тим,– просто, если люди тут болеют, то и животные тоже должны, разве нет?

– Не знаю, я не болею, скорее даже наоборот. Я как отсюда возвращаюсь, так у меня словно какие-то новые силы открываются. Посмотрим, как с тобой будет. Уверен, ты тоже что-то такое почувствуешь, чего раньше не было.

– Что, например?– насторожился Тим.

– Не знаю, посмотрим. У всех по-разному бывает, – ответил Жоржик, кряхтя. Идти стало намного труднее, поскольку тропа стала забирать резко вверх.

– А у тебя что открылось? – поинтересовался Тим.

– Да, ничего особенного, пожалуй, просто я научился быть счастливым, – ответил Жоржик, подавая Тиму руку. Тропа уперлась в низкий обрыв, и наверх пришлось карабкаться.

– Всегда?– спросил Тим скептически, переваливаясь на кромку обрыва.

– Всегда, – пожал плечами Жоржик.

– И как это? – спросил Тим с любопытством.

– Ну, я тебя научить не смогу. Счастье-то – у всех разное. Но, кроме того, это ведь и не каждому дано – быть счастливым, – ответил Жоржик.

– Вот как?– удивился Тим.

– Ну да! Мы ведь все разные. Кто-то, например, чувствует себя комфортно, когда себя же жалеет. Не встречал таких?

– Встречал, – признался Тим.

– То-то! А, вот мы и пришли, – сообщил Жоржик, снова выходя на поляну.

Впрочем, это была даже и не поляна, а скорее, большая, хорошо утоптанная проплешина. И была она идеально круглой, что сильно настораживало, поскольку такого рода симметрий природа обычно не допускает, а уж если допустила, тот уж точно тут что-то не так.

– Это место называется «Чертовы танцы». Не знаю почему. Но, пойдем, я тебе покажу кое- что.

Они вышли на край, где заканчивался мох, и начиналась голая глина.

– Сначала обойдем ее вокруг, это как бы приветствие.

Они обошли поляну, а затем Жоржик затянул нечто вроде песни на каком-то странном языке. Закончив и слегка откашлявшись, он велел:

– Закрой глаза!

Тим уже не спорил, и покорно сделал то, что велел Жоржик.

Тот положил ему руку на плечо, и они снова двинулись по кругу.

– Стой! – вдруг вскрикнул Тим, и они остановились.

– Что такое? – спросил Жоржик.

– Показалось, что мы в землю спускаемся, словно по лестнице винтовой…

– Точно! Тем это место и знаменито. Только больше глаза не открывай, а то ведь можно и не выйти отсюда.

– Ты что серьезно? – Тим даже слегка вздрогнул.

– Все будет хорошо. Доверься мне, – успокоил его Жоржик, и они снова пошли.

Дрожь а теле Тима усилилась, и сделав полный круг, Жоржик развернулся, и они пошли в обратном направлении. Когда прошли круг полностью, Жоржик вывел Типа за пределы поляны, и они уселись на мягкий мох.

– Что это было? – спросил Тим.

– Ну, как я могу тебе сказать? Необычное место, – спокойно ответил Жоржик.

– И как ты сам об этом узнал?

– Так, как и ты… показал один человек. Тебе какая разница?

– Просто интересно… А ты знаешь, когда назад пошли, то ощущение было таким, словно по лестнице мы поднимались.

– Знаю, – невозмутимо ответил Жоржик, жуя травинку, – я как-то пытался до дна дойти… Не вышло.

– Почему? – удивился Тим.

– Не знаю, похоже, там нет дна, – ответил Жоржик.

– И эта штука тоже по ночам только работает?

– Нет. Она работает двое лунных суток: пятнадцатые и шестнадцатые. Я не знаю почему, сразу говорю.

– Лунных суток? – переспросил Тим.

– Ну, да, а что не так? – удивился в свою очередь Жоржик.

– А что это такое?

– Как что? Промежуток времени между двумя последовательными восходами луны. Первые сутки обычно считают от новолуния до восхода, они могут длиться всего несколько минут. Тоже и последние сутки, считают от последнего восхода и до новолуния. Но это – в магии. В астрономии вроде как-то иначе.

– В магии? – снова опешил Тим.

– Ну да, а что тебя все время так удивляет, я не понимаю?  Мы с тобой уже не первый день знакомы, и я тебе уже много чего рассказывал и показывал, разве нет?

– Это все было как-то мимоходом. А когда мимоходом, без того, чтобы заставить человека вникнуть, то все увиденное становится просто фокусом, – ответил Тим.

Где-то снова заухала сова и Тим поежился.

– Курить тут можно? – спросил он.

– Кури на здоровье! – ответил Жоржик равнодушно.

Тим сунул сигарету в рот и достал зажигалку. Язычок пламени осветил его лицо. Затягиваясь, он бросил мимоходом взгляд на Жоржика, который тоже был немного освещен оранжевым пламенем. Внезапно, Тим, отбросил сигарету, и, вскрикнув, отскочил назад. Споткнувшись о пень, он упал на спину, и, приподнявшись на локтях,  стал отползать куда-то в кусты, отталкиваясь от земли пятками, пыхтя и ругаясь.

– Ты чего? – насторожился Жоржик.

– Уйди! – почти заорал Тим и закрылся рукой.

– Да это же я!– Жоржик подошел, и немного встряхнув приятеля, помог ему встать на ноги. – Что случилось?

Тим схватил его за плечи, затем потрогал волосы:

– Извини… померещилось что-то такое… жуткое немного…

– А, да, это тут бывает! Не со всеми, правда, но один, говорят, даже с ума как-то сошел! – хохотнул Жоржик ободряюще.

– А с тобой?– спросил Тим, затягиваясь вновь закуренной сигаретой, – тоже бывает?

– Со мной – нет. Ни разу не было. Наверное, потому, что я во всякую чертовщину не верю.

– Вот как? А как же тогда магия эта твоя?

– А какая связь? «Чертовщина» – это придумки людей, не способных разобраться в явлении, ну, и склонных к страху, конечно. В этом, кстати, ничего зазорного нет. Человек, склонный к страху, вовсе не то же самое, что «трус»!

– Вот как? – съязвил Тим.

– Именно, – ответил Жоржик, делая вид, что не замечет сарказма. – Но мы можем поговорить об этом по дороге обратно, если желаешь.

– Точно! – ответил Тим, – пошли отсюда!

Обратный путь к машине занял существенно меньше времени. «Вероятно, Жоржик ходил кругами, чтобы напустить побольше «туману», – подумал Тим.

Небо уже подернулось серой дымкой, а стало быть, рассвет уже был на подходе. На удивление, спать совсем не хотелось. Утренний холод пробирал насквозь, и тем больше хотелось побыстрее добраться к машине.

 ***

– Значит, «склонность к страху» и «трусость» это  разные вещи?– Спросил Тим, закуривая, сразу после того, как Жоржик вырулил на шоссе.

– Ты мог бы не курить в машине? Спасибо! Да, – это разные вещи. Страх свойственен всем, даже самому отважному герою. Ну, разумеется, в разной степени. А вот трусость – это нежелание со страхом бороться. Потакание себе, в каком-то смысле. Понимаешь?

– Не думал об этом, – ответил Тим задумчиво.– Так все-таки, что все это было там на полянах?

– Слушай, я – правда – не знаю, – ответил Жоржик, – и вряд ли кто-то знает. Слишком уж это странно все, ты не находишь?

– Ну, еще бы… Если только ты все это не подстроил!

– Опять ты за свое! Сдалось мне тебя дурачить! Ну, на кой мне это? Деньги кто-то мне за это заплатит? В кино меня, что ли вдруг начнут снимать? Так что ли?

– Вот и я не понимаю!– разозлился Тим.

– Поймешь скоро. Приедешь домой, поспишь, а как проснешься, что-то должно будет произойти.

– Вот как? А волосы на ладонях не начнут расти?

– Только если ты в школьные годы много мастурбировал!– заржал Жоржик.

– Нет, а что должно произойти? – настаивал Тим.

– Я уже говорил, это у всех по-разному бывает. Пафнутий вот научился видеть причины вещей,  например.

– Это он тебя туда привел?

– Точно!– Кивнул Жоржик.

– Тогда понятно, – вздохнул в ответ Тим.

– Что тебе понятно? – уточнил Жоржик.

– Ну, что теперь и у меня крыша поедет!

– Не поедет. Просто ты станешь частью магической реальности.

– А, это которая к чертовщине не имеет отношения?– спросил Тим не без иронии.

– Точно! Ты прям на лету схватываешь, – ответил Жоржик спокойно.

– Значит, я скоро через стенки стану проходить или колдовать начну, так что ли? – чуть громче обычного рассмеялся Тим.

– Ну, смотря, что под этим понимать, – не отрываясь от дороги, ответил Жоржик, –  но жаб и мышей ты вряд ли станешь варить. Хотя… кто знает, во что выльется твоя магия?

– В каком это смысле? – уже серьезно спросил Тим.

– В прямом, в каком же еще? – ответил Жоржик вопросом на вопрос.

– Слушай, ты можешь рассказать мне все по порядку? В чем, так сказать, твоя концепция? А то ты только ходишь вокруг да около и туману напускаешь.– Тим даже поерзал, изображая негодование.

– Ну, давай попробуем, – согласился Жоржик, – Ты уже, видимо, готов согласиться, что наш мир, это – не только то, что мы видим, слышим и так далее?

– Ну, это и дураку ясно! Ультрафиолетовые лучи, например, мы не видим, хоть это и часть нашего мира.

– Это понятно. А ты допускаешь, что прямо тут рядом и повсюду существует некое параллельное нечто, что никак не связано с нашим миром физически, посредством, так сказать, законов сохранения?

– Если оно никак не связано, то как ты об этом знаешь? – резонно спросил Тим.

– Хороший вопрос, – похвалил Жоржик, – но я упомянул лишь физическую связь, которая обеспечивается всеми известными физическими законами. Но, существует также и нефизическая связь.

– Как это? – удивился Тим.

– Ну вот, скажем, придумал ты себе игру: если первым придет автобус с четным номером, то день будет хороший, а если наоборот, то – соответственно – так себе… Бывало с тобой такое?

– Бывало, – нехотя ответил Тим, – но не с автобусами… Я как-то считал голубые машины. Типа, вот дойду до офиса, и если насчитаю десять голубых машин, то шеф мне сегодня мозг трахать не будет.

– Неважно, что это было конкретно. Это работало?

– Не сразу… но потом как-то были любопытные совпадения.

– Вот именно! Это и есть магия, только, скажем так – пассивная. Пассивная магия и все мыслимые прогностические методы, в народе именуемые гаданием, это – одно и то же. Но, отсюда напрашивается вывод: зачем опираться на пассивное, если можно творить самому?

– Как это? – удивился Тим.

– Ну, утрируя до крайности, можно предположить, что ты, дабы устроить себе хороший день, угоняешь десять голубых машин и выстраиваешь их у своего офиса. Нет, я понимаю, что это несколько громоздко, но это сработает, уж ты мне поверь. Правда – только для тебя.

– Тогда, можно ведь манипулировать с чем-то более удобным? – предположил Тим.

– Именно! Вот ты все и понял. Но! Тут ты должен принять одно правило игры, так сказать… Вернее, этих правил много, но вот первое будет такое. Ты можешь идти к желательному результату, но ты, не можешь при этом ни предсказать, ни тем более влиять на то, каким именно образом Мир тебе этот результат предоставит.

– Не понимаю, – признался Тим.

– Ну,  я имею в виду, что задачу нужно ставить, четко себе ее представляя. Нельзя, например, строить магию вокруг тезиса «хочу быть здоровым и богатым». Это слишком расплывчато, и опасно к тому же.

– Опасно? Почему?

– Да, конечно. Некорректно поставленная задача всегда опасна. Был такой анекдот, как двое влюбленных решили сделать магию вокруг того, чтобы любить друг друга до гроба и умереть в один день.

– Ну и?..

– Ну, их и сбила машина у порога церкви, где они венчались, – Жоржик довольно заржал.

– Да ну тебя к черту! – обиделся Тим.

– Ну а что? Получили именно то, что хотели. Или вот скажем, как один черный парень заблудился в пустыне, отощал, и уже умирая от жажды, вдруг случайно нашел кувшин с джином. Нет, не с напитком, дух такой есть в арабских сказках, который желания исполняет. Ну, и попросил, мол, хочу быть белым, чтобы вокруг меня каждый день толклось много женщин, и чтобы было сколько угодно холодной пресной воды. Джин кивнул и сделал его…  догадайся кем?

– Не знаю, – буркнул Тим.

– Унитазом в женском туалете! – Жоржик снова заржал.

– Понятно, – Тим потянулся.

– Что тебе понятно?– серьезно спросил Жоржик.

– Ну, что это дело вряд ли по мне. Неохота быть унитазом, знаешь ли, пусть и в женском туалете.

– Так никто ведь и не заставляет.  Никто ведь не просит замахиваться сразу на многое. Надо тренироваться постоянно, и на чем-то попроще, что уж точно не даст сторонних эффектов.

– Например? – спросил Тим.

– Ну вот, у тебя, скажем, в квартире все в порядке?

– Ну, вроде бы… Хотя… ты знаешь, с полгода как мыши завелись. Мышеловки ставил – бесполезно. Лендлорду сказал, но это все равно, что к стенке.

– Вот и попробуй. Сотвори некий ритуал, вроде подгонки голубых машин, – Жоржик улыбнулся, – и мышей не станет.

– Что построятся и промаршируют к соседям?

– Как именно они уйдут, я не знаю, и ты об этом думать не должен. Но то, что проблема решится, если отнесешься к делу серьезно, я не сомневаюсь. Ты только вот еще что должен помнить: каждый символ в твоем ритуале должен иметь свой железный и однозначный смысл. То есть, возвращаясь к теме «голубых машин», скажу, что в этом случае, нужно было бы себе четко представлять, почему машин именно десять? Почему именно голубых? Почему именно в такое-то время и так далее. Более того, чем больше таких маленьких символов, тем лучше, и тем яснее  и четче будет результат.

– Ладно,– Тим откинулся на спинку и задремал. Потом встряхнулся – Если захочешь смениться, разбуди меня, ладно?

– Не вопрос!– откликнулся добродушный Жоржик.– Спи пока, я в порядке!

 ***

Тим, не представляя, как подступиться к проблеме вывода мышей посредством магии, прошерстил Интернет и даже купил в соседнем магазине несколько книжек о магии Вуду. Никаких идей все не было, и потому он стал просто размышлять:

– Хорошо… Что я хочу? Чтобы мыши шли на фиг! Это – понятно.

Он нарисовал на бумаге прямоугольник со стрелкой, пересекающей одну из сторон изнутри – наружу.

– А вот что мыши? – продолжал размышлять он, – Как их изобразить? Микки Мауса, что ли нарисовать? Нет, это не годится! Он и на мышь-то вообще не похож. Инопланетянин какой-то! Нет. Тут нужно нарисовать что-то понятное.

И он набросал, как сумел на той же бумаге выводок мышей, которые явно двигались в направлении стрелки.

– Что еще? – подумал он. – Прошение я составил, так сказать. Теперь надо его отправить. Но как? Можно запустить самолетиком с балкона. Нет, надо запустить так, чтобы «прошение» словно бы растворилось в этом мире. Хорошо бы, чтобы такой самолетик упал в реку, но река – увы, слишком далеко. Тогда можно сжечь где-нибудь, можно на берегу, опять же у реки. Но берег длинный, а место должно тоже нести какой-то смысл… Стоп! Круг на девятой улице! От него дороги расходятся точно по сторонам света, сам проверял! В центре круга – валун, это тоже хорошо, пусть будет как алтарь. Но днем там полно народу… не поймут. Надо как-то по темноте это сделать. Да, вот еще! Может, время есть какое-то особенное? Надо бы Жоржика спросить.

Он набрал номер.

– Время, – переспросил Жоржик, – хе-хе… надо подумать. Стой! Так послезавтра же затмение Луны в два-двадцать три по полуночи, как раз максимум. Годится?

– Не знаю, а ты как думаешь?– спросил Тим.

– А что я могу тут думать? Это – твоя магия.

– Ладно, посмотрим. Спасибо.– Он повесил трубку.

 ***

В редакции Тим появился пару раз для проформы, но в последний раз шеф даже не поднял головы в его сторону, и уж тем более не стал распекать, что материал еще не готов. В первое свое появление Тим рассказал ему в двух словах, что готовит статью о человеке с паранормальными способностями, шеф вроде как удовлетворенно кивнул и углубился в чтение текущих писем. В общем, еще пару дней можно было бы побездельничать, но дальше следовало все-таки что-то принести. Например, изменив имена, рассказать о походе на гору Девяти. То, что никто не поверит, Тима теперь вообще не волновало. Кстати, Жоржик оказался прав, и после этого похода что-то в нем изменилось. Нет, далеко не сразу после того, как он выспался. Все это происходило незаметно и постепенно. Например, он практически полностью перестал пить – просто не хотелось. То, о чем он теперь размышлял, раньше показалось бы даже постыдным, что ли. И главное, если прежде жизнь была пресновата, теперь она была чем-то наполнена, словно бы сдобрена каким-то изысканным соусом.

– Значит, сегодня у нас затмение Луны… Это когда Солнце, Земля и Луна выстраиваются в точную линию, причем Земля оказывается между Солнцем и Луной. То есть, можно предположить, что в эту ночь силы добра и зла находятся в неустойчивом равновесии. А раз так, то каждая из этих сил желала бы получить хотя бы и небольшую поддержку, чтобы перевесить, а затем и доминировать до следующего равновесия. Ну, а что? Какая-то логика в этом есть. Следовательно, если отправить мое послание сегодня, то какая-нибудь из сил, да захочет мне помочь, с тем, чтобы перетянуть меня к себе. В общем, попробую… Надо только придумать как обратиться…

Он взял карандаш и стал рисовать какие-то значки в своем блокноте.

 ***

Жоржик готовил завтрак, когда зазвонил его телефон.

– Жоржик, привет! Это я, Тим!

– Я слышу. Что-то случилось?

– Ничего! Вернее случилось, но ты не поверишь! Представляешь, я же позавчера магию делал во время затмения, ну, чтобы мыши ушли.

– Ну и что? Ушли?

– В том-то и дело! Является сегодня ко мне лендлорд! Сам, понимаешь? Такого вообще никогда не бывало! И говорит, мол, мы хотим у вас ремонт сделать и заодно заделать все щели через которые мыши могут приходить. Я к нему уже месяцев семь ходил, и все без толку! Представляешь?

– Ну, значит – получилось, – констатировал Жоржик.

– А может, это все-таки совпадение? – спросил Тим с какой-то опаской.

– Я знаю, что «совпадение» – это имя закономерности, которая еще не распознана. И то же самое со «случайностями».

– Ну, я все-таки ожидал чего-то другого?

– А я тебе говорил, что ничего ожидать не надо. Путей у мироздания как песчинок в океане. И какую из этих песчинок оно выберет само и почему – не нашего ума дело. Это только вредит тебе как магу, уж поверь.

– Ты меня уже в маги, что ли записал?

– Ну, тот, кто рисует, называется – художник. Того, кто делает магию, обычно называют – магом. Так слова и образуются, ты не знал?

– Нет, я все-таки думаю, что это совпадение.

– Ну, как знаешь. Так ты будешь что-то делать, чтобы поступить в мед школу?

Тим немного помолчал и ответил:

– Буду, попробую, во всяком случае.

– Ну и отлично. Когда занятия начинаются?

– Через два месяца, но подать все документы и платеж за семестр нужно не позже, чем через две недели.

– Понятно. Времени – в обрез. Ну, вперед! Звони, если что нужно будет, хорошо? – предложил Жоржик.

– Да, конечно. Спасибо тебе, – ответил Тим и повесил трубку.

 ***

Тим не звонил вот уже месяца три, а затем в какой-то из дней незадолго до праздников, Жоржик встретил его утром в центре города. Тим немного изменился, как-то посерьезнел, отпустил бородку вроде эспаньолки, и в его движениях появилась некая вальяжность.

– Тим! – окликнул его Жоржик, и тот обернулся.

– А, привет! Давно не виделись! Как ты?– обрадовался Тим.

– Все в порядке, как ты? – спросил Жоржик немного возбужденно.

– Ну вот, поступил-таки! Представляешь? – Тим улыбался.

– Ну, я же тебе говорил! – обрадовался Жоржик.

– Да нет, магия твоя тут ни при чем! – Тим замахал рукой.

– То есть? Ты делал магию? – насторожился Жоржик.

– Да, делал, и знаешь было здорово. Но потом бросил эти глупости,– снова махнул рукой Тим.

– Почему же глупости? Ты же сам убедился, что это работает! – спросил Жоржик немного ошарашено.

– Да что работает? Просто, на другой день, как магию эту делал, я случайно встретил старого приятеля, а у него, оказывается, есть кое-кто в мед школе. В общем, помог он мне дать кому надо на лапу, и все решилось. Понимаешь?

– А деньги? – поинтересовался Жоржик.

– Ха! С деньгами еще смешнее! Меня, после того, как я подал документы, нашла одна тетка. И предложила мне волонтерить в госпитале три часа в неделю, а за это ее фонд мне оплатил семестр!

– Хм…И это все после одного сеанса магии?– удивился Жоржик, – Ну, ты и силен! Нет, у тебя – правда – талант.

– Да какой там! Просто череда совпадений и знакомство с нужным человеком.

– Вот как… ну что ж…  – кивнул Жоржик, уже как-то пресно, – Ну, ладно, прощай тогда, хорошо тебе закончить учебу!

И тотчас, даже не дождавшить ответного «Спасибо!», он, немного грустно улыбнувшись, хлопнул Тима по плечу, и, развернувшись, стал быстро удаляться вверх по улице. Через минуту он уже полностью растворился в утренней городской толчее.

Оттава, 2018

Долгая бессонница

(Аркан II – Жрица)

Возможным было лишь то, что состоялось.

Джеймс Джойс

Виктор поерзал еще какое-то время, переворачиваясь с боку на бок, а потом, ворча, уселся на кровати, опустив ноги на мохнатый коврик. Его, как всегда мучила бессонница, причем – уже довольно давно. Он встал, проковылял к окну, и затем распахнул его настежь. Там в глухой ночи простирался темный бескрайний лес, полный своих, едва слышных и, порой, странных звуков. Не включая свет, Виктор нашарил на подоконнике сигареты и закурил. Усевшись на тумбочку, что стояла подле окна, он стал глядеть в небо, низко висящее над верхушками вековых елей. Попыхивая сигаретой в усеянное звездами небо, он попытался отыскать знакомые очертания созвездий. Раньше, много лет назад, он знал их все до единого. Он вполне мог отыскать даже такие блеклые группы звезд, как Жираф, Ящерица или Волосы Вероники, а теперь… Теперь все как-то поистерлось в памяти, расползлось, истончилось, образовав большие темные прорехи. Прежняя жизнь была сумбурной и сложной настолько, что глядеть вверх было попросту некогда.

Виктор докурил, затушил окурок в стеклянной пепельнице и затем, снова вернувшись к кровати, зажег свет. Он уселся на постели, подложив подушку под спину, и взял увесистый том какого-то неизвестного писателя. Попытки уйти мыслями в чужую жизнь результатов не давали: читать было настолько скучно, что мысли тотчас улетали куда-то в далекие воспоминания или же фантазии. Впрочем, сосредоточиться на содержании ему в последнее время не удавалось, кажется, ни разу. Книга была действительно написана из рук вон плохо, и собственно, для того он ее и держал на тумбочке, в надежде, что когда-нибудь удастся провалиться в настоящий глубокий сон, но, увы, вот уж года два, как ничего из этого не выходило. Сон, напротив, из раза в раз получался очень коротким и поверхностным и почти не приносил желанного отдохновения, не говоря уж о забвении. Года два… Виктор, собственно, так и не смог себе ответить, когда именно его посетила эта бесконечная бессонница: сразу после смерти Глэдис или же спустя какое-то время?

Глэдис долго болела, и ее уход не стал для Виктора жестоким сюрпризом, скорее – грустной новостью, которая, впрочем, как он себя часто уговаривал, имела, если так можно выразиться, и хорошую сторону: Глэдис, наконец-то, отмучилась. Сколько же можно… Даже если это и было наказанием свыше за какую-то неведомую провинность, так ведь и наказание обязано иметь границы! Нельзя же мучить человека бесконечно, если конечно, задача не наказать его, но – убить!

Когда он вывел для себя эту формулу, то почти сразу странным образом уверовал в переселение душ, поскольку христианская идея ада, как места бесконечных мучений казалась ему теперь нелепой даже с библейской точки зрения. Он также понял, что современная морально-этическая концепция воспринимает смерть, как безусловное зло, очевидно, как продолжение идеи о безусловной ценности человеческой жизни. Но в случае с Глэдис все было явно не так.

В общем, если тихий уход Глэдис и был частью его проблемы, то вряд ли главной, поскольку нельзя слишком долго переживать о том, к чему ты был, в сущности, постоянно готов. Хотя, конечно, это вовсе не значит, что он тотчас забыл о ней! О, нет, Глэдис ему по-прежнему отчаянно не хватало. Он тосковал по ней. Еще как! Первое время Виктор даже не раз плакал, и это, как ни странно немного помогало, поскольку в такие моменты глубокого отчаяния, он вдруг загадочным образом начинал чувствовать ее присутствие, где-то совсем близко.

Безусловно, одной из причин его бессонницы также были довольно прохладные отношения с дочерью, но что тут можно поделать было неясно, равно как и то – надо ли вообще что-то делать? Проблемы в отношениях с дочерью развивалось с очень давних пор, сегодня уже и не припомнить, когда именно все началось, да и закончилось ли – тоже уверенности не было. Надин была уже вполне взрослой, когда Виктор и Тильда – мать Надин – развелись. Надин восприняла развод родителей довольно спокойно и затем, наверное, около года продолжала поддерживать с Виктором весьма теплые отношения. Но Тильда, несмотря на то, что инициатором развода была именно она, вдруг почему-то встала на тропу войны. Она не поленилась и объехала всех друзей и родственников Виктора, не говоря уже о своих собственных. Она без устали напрашивалась в гости даже к едва знакомым людям, и затем с завидной последовательностью доносила до слуха всех желающих, какая Виктор невероятная сволочь. Она не стеснялась вытаскивать из прошлого довольно интимные истории их жизни, которые абсолютно никого не касались, нередко приукрашая свои россказни разного рода фантастическими подробностями. Виктор лишь посмеивался, но однажды вдруг про себя отметил, что остался совсем один. Практически все друзья как-то сами по себе исчезли с горизонта, никто уже не звал его ни на какие праздники или в походы, и, в конце концов, общаться уже стало решительно не с кем. Слава богу, в тот момент он познакомился с Глэдис, и все эти разводные перипетии стали понемногу забываться. Глэдис была удивительной женщиной, и главное – настоящим другом. Что бы ни случилось, она никогда его не пилила, как это обычно бывало в прошлой жизни, но они садились и начинали вместе искать приемлемое решение. Наверное, именно после женитьбы на Глэдис, начались первые размолвки с Надин. К тому времени она была уже замужем и ждала первенца, но к новой жене отца отнеслась почему-то с некоторой, немного подчеркнутой прохладцей.

Тильда к тому времени уже успела выйти замуж дважды, прожив с первым (хотя, технически – со вторым) супругом всего полгода. Очевидно, до нее стали доходить какие-то слухи о том, что Виктор вполне себе счастлив и отвечать ей подобными же подлостями вовсе не намерен. Возможно, это даже ее взбесило, поскольку, видимо, именно тогда, она и прибегла к самой «тяжелой артиллерии» – стала настраивать против него Надин. Во всяком случае, отношения с дочерью начали постепенно охладевать именно с тех времен.

Поначалу Надин просто перестала навещать отца в его доме, ссылаясь на невероятную занятость. Виктор не обращал внимания и на это, более того – регулярно навещал ее сам, сидел с малышом, когда требовалось, и вообще старался быть полезным. Затем Надин перестала появляться даже на праздники, и малыша Виктор теперь видел лишь, когда приезжал сам.

Она и это объясняла занятостью на работе, посещением каких-то курсов, которые якобы длятся не один месяц и прочими подобными же банальностями. Но как-то раз, притащив из магазина продукты для дочери и ее семьи, Виктор обнаружил на ее холодильнике прижатую магнитами фотографию: Надин с мужем и малышом сидят за столом с Тильдой и ее новым мужем. Кажется, это был день Благодарения. Но Виктор снова только хмыкнул и не стал брать в голову: ну, что ж ей к матери, что ли не ездить, в самом деле? Он тогда еще не понимал, что проблема сильно укоренилась и его место, место отца и деда непонятно по какому праву было отдано кому-то другому. Была ли это еще одна подлость Тильды или нет, он об этом не задумывался.

Затем все стало каким-то, не настоящим что ли… Шаг за шагом, Виктор, наконец, стал чувствовать, что никому не нужен в этом доме. Даже малышу. Он по-прежнему приходил, приносил внуку небольшие подарки, тот их брал, они целовались, и затем Грег – так звали малыша – убегал куда-то к себе и более уже не появлялся, разве что, когда Виктор собирался уходить, и Надин звала его попрощаться.

Постепенно Виктор тоже стал бывать в доме дочери все реже и реже. Не то, чтобы он обижался, и уж тем более – мстил Надин за охлаждение отношений, но он просто не видел смысла в своих визитах, да и по правде, в последнее время он стал чувствовать, что уже немного навязывает свои, так сказать – услуги. По праздникам он еще заезжал иногда, но и эти мимолетные встречи происходили все реже, и при этом становились все короче и короче.

Как-то раз, Виктор купил на распродаже костюм Санта Клауса и предложил прийти в нем и поздравить малыша с Рождеством. Надин вежливо отказалась, объяснив, что это не самая лучшая идея, поскольку Санта ведь является по ночам, а дети видят только подарки, а не его самого. Виктор не стал возражать, что она еще неделю назад фотографировала малыша на коленях Санты в каком-то торговом центре. Просто в тот же день Виктор подарил этот костюм «Армии Спасения».

Затем случилось скверное: Виктор сильно заболел. Боли в желудке были просто невыносимы, он долго лежал в госпитале на обследовании, у него всерьез предполагали рак. Мучения были настолько сильные, что Виктор даже терял сознание, но, тем не менее, от наркотиков он наотрез отказался, и терпел, вцепившись зубами в подушку. Две недели он почти ничего не ел и даже воду пил только, когда жажда становилась невыносимее боли. За время болезни он потерял почти десять килограммов веса. Надин знала, что он в госпитале, но не навестила его ни разу. Наконец, врачи нашли причину проблемы. Это, слава богу, оказался не рак, но тоже достаточно серьезная и относительно редкая болезнь, какая-то особенная разновидность язвы. Теперь раз в год он должен был проходить проверки, поскольку риск возникновения рака все еще висел над ним дамокловым мечом. Надин и в этих случаях его не только не навещала, но даже ни разу не поинтересовалась, как он себя чувствует. Она забывала об этом спросить даже в тех редких случаях, когда Виктор все же заезжал навестить малыша.

Наверное, внутри него росла какая-то большая тяжелая обида, это очень возможно, но сам себе в этом Виктор не признавался, старался вообще не думать о том, что с ним происходит. И, похоже, это «недуманье» ему неплохо удавалось. Дел и разных увлечений у него с женой было множество и потому время текло незаметно, пока вдруг оно внезапно не остановилось… У Глэдис обнаружилась какая-то редкая болезнь нервной системы, о которой Виктор прежде даже и не слышал. Просто у человека день ото дня перестает работать то та, то другая мышца, пока не наступает момент, когда человек уже не может даже дышать. И все это сопровождалось сильными болями во всем теле почти полгода. Именно столько врачи ей и дали… Виктор сидел с ней до последней минуты. Один-два часа в день она обходилась без наркотиков, и тогда он ей читал, рассказывал новости… А затем снова боли, капельницы, снующие врачи и медсестры…

Он уходил домой немного поспать, питался каким-то бутербродами из забегаловок, и все это – на бегу. Надин все знала, но никакого участия не предлагала. Через месяц, как Глэдис слегла, Виктор снова стал курить. Возможно, он начал бы и пить тоже, но на это элементарно не было времени.

В общем, в один день Глэдис не стало. Ее лицо было словно маска уже довольно давно. Мышцы лица и голосовые связки отказали первыми, и почти все эти страшные месяцы можно было только гадать, что именно она чувствует. Родственников у Глэдис не было, во всяком случае, Виктор никого из них не знал, друзей, как и сказано, не стало уже давно, а потому все было просто: попрощавшись с ней в госпитале, Виктор затем получил через несколько дней в похоронной фирме урну с ее прахом. Глэдис как-то просила, что если умрет раньше Виктора, чтобы тот развеял ее прах над океаном с борта их любимой лодки, что он и сделал, как только позволила погода.

Месяц Виктор ходил сам не свой, старался больше бывать на улице, насколько это было возможно. Поначалу он не мог спать в их кровати и по большей части проводил ночи в кресле возле телевизора, или же – на диване. Потом это состояние постепенно прошло, и он стал понемногу привыкать быть один. Быть одному днем оказалось не особенно сложно, нужно было лишь себя чем-то занять. Но вот ночное одиночество стало настоящей пыткой.

Затем подкатил его день рождения. Виктор ждал, что Надин позвонит, хотя она не поздравляла его уже года три подряд. Но тут был все-таки особый случай, и он где-то внутри надеялся. Но чуда не произошло. Надин, правда позвонила, но два дня спустя, коротко извинилась, сказала, что замоталась и затем сказала:

– Пап, ты объявись у нас как-нибудь, заодно заберешь подарок, я тебе тут купила кое-что ко дню рождения.

Разумеется, Виктор заезжать не стал. Во-первых, он вообще не любил подарки, да и сам день рождения. Все эти формальные картонные улыбки и тупые поздравления без малейшей попытки сделать их лично тебе, а не среднестатистическому жителю Земного шара. А во-вторых, он всякий раз потом долго мучился, пытаясь куда-то пристроить всю эту гору ненужных вещей. Единственно, чьи подарки он очень любил и бережно их хранил – это от Глэдис. Все они были сделаны с выдумкой и лично для него, а не потому, что вовремя подвернулась распродажа. Так прошло еще какое-то время, наверное, пару месяцев, и снова объявилась Надин:

– Пап, ты можешь мне помочь?

– Смотря, что тебе нужно, – спокойно ответил Виктор. Если раньше, когда-то давно, он не мог отказать дочери ни в чем, то теперь ситуация, пожалуй, сильно изменилась. Теперь он вполне мог сказать «нет», хотя в душе все еще был рад оказаться полезным.

– Да все просто, – затараторила Надин, – у нас тут намечается вечеринка, ну, у наших друзей годовщина свадьбы. Но они хотят провести ее на Медвежьем острове, ну ты знаешь, где это, да?

– Знаю, и что?

– Они заказали катер в эту пятницу на пять часов, а я работаю до семи, понимаешь? И отпроситься никак не получается.

– Понимаю, и что?– снова спросил Виктор, хотя он уже догадывался, к чему клонит Надин.

– Ну, ты не мог бы забросить меня на своей лодке к острову в эту пятницу? Пожалуйста.

– Хм… даже не знаю. У меня вообще-то с коленом стало хуже, я с палкой хожу…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду книга В.Шмакова «Великие арканы Таро» Москва 1916

Вернуться

2

В Таро, каждая карта именуется «арканом». Вся колода делиться на две неравные группы: старшие арканы (22 карты) и младшие (по 14 каждой масти – мечи, жезлы, кубки и пентакли)

Вернуться

3

Созвездие Южного полушария.

Вернуться

4

Звезда альфа в созвездии Киля.

Вернуться

5

Звезда альфа в созвездии Кентавра

Вернуться