Владимир Нестеренко
Сладкое слово – месть

© Нестеренко В. Г., текст, 2018

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2018

1

Крылья уносили Катю Луговую к счастью. Впрочем, она уже давно в нем купается. Просто крылья самолета несут туда, где будет поставлена твердая, жирная точка, закрепляющая счастье. И все же девушку смущал такой зигзаг судьбы, почему выбран этот заграничный и пугающий город?

Вовчик сидел рядом – сильный, самоуверенный, элегантный. Она мечтала о таком всю свою взрослую жизнь, и теперь нежно опекала его дремлющего, изредка бросая взгляды на соседей по салону самолета. Между кресел промелькнуло чем-то знакомое белобрысое лицо военного парня. Кате показалось, что он пожирал ее глазами с печальной безысходностью, и счастливо улыбнулась, горделиво сознавая свою притягательность. Потом она опять увидела этого парня в голубом берете. Он спускался по трапу самолета, оглянулся, их взгляды встретились! Надолго запомнились его восхищенные светлые глаза, но ей показалось, что в них пряталась затаенная грусть: он летел куда-нибудь на войну разрушать, а она, напротив, – заключать брачный союз, создавать семью.

Катя считала, что взрослая жизнь началась нынешней весной после восемнадцатого дня рождения, но стесненная школой. А вот после выпускного бала, точнее утром, когда парни и девушки стояли на набережной в самую короткую ночь года и встречали рассвет, она стала полностью раскрепощенной. Заря загоралась над городом, свежая, радостная, наполняла души и сердца ребят новым содержанием свободы и самостоятельности. В то же время печаль о беспечно прожитом и счастливом времени давала о себе знать. Катя все больше отдалялась от него с жаждой проникновения в свое будущее. Оно прорисовывалось очень слабо, в общих чертах нелегкого студенчества, борьбы за выживание, каких-то неизъяснимых тревог и возвышенных стремлений, благородных порывов и прекрасных надежд на глубокую любовь.

Только что потухла в небе последняя утренняя звезда, а Катя все всматривалась в небосвод, ловя этот ускользающий завораживающий свет, как мечту. Взгляд девушки был направлен через протоку, где неожиданно она увидела пловца. В зыбкой тишине уходящей ночи парень энергично измерял саженками водную гладь, нырял, отфыркивался, напоминая таинственного человека-амфибию, приплывшего сюда из фантастического мира Александра Беляева.

– Девчонки, смотрите, не иначе какой-то морж делает заплыв! – весело сказала Катя, показывая рукой на пловца. Ее звонкий голос, видимо, долетел до атлета, он повернул голову и пошлепал ладонью по воде, как бы приглашая присоединиться.

– Скорее пьяный, пошел он в баню, – заметил кто-то иронически, и пловец больше не занимал группу выпускников. Но Катя исподволь следила за ним. Вот он вышел на берег и пошел к черной машине, стоящей чуть в стороне от них. Это был атлетически сложенный высокий брюнет. Загорелое и влажное тело горело в лучах восходящего солнца. Он шагал из сказки и волновал. Катя проводила его долгим взглядом, и сердце томительно екнуло: он оглянулся и помахал ей рукой.

Кому же еще, если она – самая яркая звездочка среди своих подруг и следила за ним, но, к сожалению, плохо разглядела его лицо, все-таки расстояние не позволяло, и тоже помахала рукой в знак приветствия.

Машина простояла несколько минут и ушла, унося с собой частичку Катиного хмельного настроения, будоража сердце и кружа голову, словно залпом выпитое шампанское.

Одноклассники расставались с грустью. Сейчас разойдутся по домам, кто парами, кто в одиночку, больше в одиночку, она тоже. И все! Окончился мир иллюзий, наступает реальная самостоятельность. Друзья, конечно, будут встречаться. Но эти встречи видятся совсем не такими, какими они жили последний свой повзрослевший год. Они станут соперниками. Четверо ребят собираются поступать в университет на юридический факультет, трое хотят стать экономистами. Кто-то попытается прорваться в педагоги. Главное – продолжить образование.

Она не боялась этого соперничества, была одна из лучших выпускников. Волевая, умная, энергичная, с тонкими чертами лица, огромными сиреневыми глазами в омуте бархатных ресниц, с длинными белокурыми локонами. К сожалению или к счастью, ни в кого не успела влюбиться. Были, конечно, мальчишки, но проходные, как пешки, не ставшие фигурами. Сверстники Катю не устраивали, а мужской круг замыкался на своих мальчишках. Но она, как и каждая девушка, мечтала о любви, о счастье, не до конца сознавая, в чем оно заключается.

И вот теперь она знает в чем. Они летели в Стамбул, где все произойдет.

– Вовчик, я счастлива от твоего решения, но почему Стамбул? – спрашивала она не без волнения перед вылетом, находясь в его офисе.

– Катюша, мне жаль, что ты глуха к романтике, не веришь в волшебную сказку, – шутил он с серьезной миной на симпатичном лице и соблазнительной ямочкой на подбородке.

– Отчего же, наше венчание я считаю не сказкой, а романтической реальностью. Это для меня подходит больше, – волнуясь, ответила Катя и, видя его недовольно вытянутые губы, поцеловала и добавила: – Но ты, мой милый, волшебник, и нашу жизнь делаешь сказкой.

После той мимолетной встречи на набережной, Катя несколько раз приходила сюда, вспоминая его взгляд, верила в новую встречу. И она состоялась, его звали Владимир Корзинин. Купаться в реке в самое раннее утро года, объяснил он, у него традиция, ставшая культом. Десять лет назад, опьяненные выпускным балом и предстоящим расставанием, мальчишки его класса искупались в знак обновления их жизни и поклялись каждый год приходить сюда в этот час и совершать обряд омовения. Первые годы приходили все, потом строй парней поредел, и в это лето он купался один. Странно. Но эту традицию он связывал со своими успехами в жизни и бизнесе. Здесь же он встретил Катю, девушку, которая должна стать его женой.

Они знакомы почти год, и половину этого срока откровенно встречаются. Катя успешно училась на юрфаке, стипендии и маминой зарплаты, разумеется, не стало хватать на сносную жизнь двум женщинам. Владимир это видел, и весной предложил Кате сняться в видеоклипе, рекламирующем продукцию его фирмы. Катя согласилась. Красота и свежесть пленили, ролик получился отличный. Девушка впервые заработала приличный гонорар. Успех воодушевил, рисуя хорошую перспективу на этом поприще. Как бы продолжением начатого дела, Катя стала участницей конкурса красоты города. Не без пресса и денег Владимира она победила и стала фотомоделью. Фигура, рост, обхват талии и прочие конкурсные стандарты были идеальными, эрудиция подавляющая, знание языков, этики и этикета – все под предельную планку. По заверению судей и знатоков, красота у Кати продолжает расцветать изнутри, раскрываясь, как бутон тюльпана от солнечного света, показывая свое бархатное внутреннее очарование. Глядя на нее, в самом деле казалось, что не всю красоту и обаяние она показала, а есть в заначке такие оттенки, что затмят глаз любому мужчине. И что цвести девушка только начинает. Подойдет срок, и обольется она полным цветом своей красы, и люди насытятся от созерцания этой дивной картинки.

Владимир больше чем кто-либо понимал, что она не достигла полного расцвета, и стремился ускорить его своей любовью и своими деньгами, убежденный, что они все могут. Он любил Катю, хотя не совсем был свободен. Его благополучие зависело от головного шефа и его капитала. Эта зависимость была всегда, но наиболее гнет стал ощущаться в последний год, когда единственная избалованная роскошью дочь шефа повзрослела и в этом году неожиданно влюбилась в Корзинина. До появления Кати он умышленно часто гостил в особняке Ерошина, рисовался перед юной пантерой в роли молодого импозантного и преуспевающего бизнесмена, не предполагая, что совершил неосторожное движение навстречу будущей выпускницы школы и богатой невесты. Это движение поощрительно воспринял шеф, расширил его полномочия, после чего последовало заверение жениться на Мире, как только стихнут в душе невесты звуки выпускного бала. Но появление в его жизни Кати взбудоражило и вывело из равновесия его расчетливую, довольно холодную натуру. Он долго и настойчиво ухаживал за своей примой сначала только с одной целью: насладиться. Но девушка оказалась недоступной, самостоятельной и не допускала вольностей своего приятеля, хотя он видел, что здесь не приятельские отношения, а глубокие чувства. Он и сам поддался своему чувству, а не расчету, как в отношении Миры, удивляясь силе Катиного обаяния. Она долго мучила его и себя, но когда он, сдавшись, пообещал ей руку и сердце после осуществления проекта, где она должна завоевать право называться первой красавицей города, Катя уступила его любовному напору.

И вот теперь он летел с Катей в Стамбул, чтобы обвенчаться в православной церкви, а попутно устроить дела филиала своей фирмы и заработать кучу денег.

Объяснения Вовчика звучали вполне убедительно.

– Ты представляешь – венчание в древнейшей столице мира! – говорил он с пафосом пролетарского вождя. – Венчание в греческой православной церкви древнего Царьграда – разве это не романтично?! Еще как! И назовем этот полет нашим романтическим свадебным путешествием. – Он вскользь провел пальцем по ее рябиновым прелестным губам, как мальчишка, крутанулся вокруг себя на одной ноге и продолжил с не меньшей энергией: – Но мы убиваем и второго зайца – устраиваем дела нашей фирмы в этом экзотическом городе. Наконец, убиваем третьего русака: мне удалось заключить два контракта с твоим доминирующим участием в рекламе пляжной одежды, купальников сезона с эротическими картинками. Клипы с такой жемчужиной, как ты, разойдутся по Европе с космической скоростью, и ты получишь сумасшедший гонорар.

При упоминании «купальников с эротическими картинками» Катя непроизвольно сжала кулачки и нахмурилась, собираясь возразить, но Владимир энергичным жестом остановил реплику, вынул из стола папку с договором и добавил голосом, не терпящим возражений:

– Сейчас ты пробежишься по строчкам, подпишешь, затем мы немедленно отбываем в порт и – на крылья.

Катя уж не первый раз подписывала деловые бумаги, она пролистала контракт, подписала его с сознанием того, что у делового человека нового времени все должно подыгрывать его делу, как солисту подпевает капелла и подтанцовывают танцовщики. Все работают на него. В принципе она согласна: рука руку моет. Почему бы приятное дело не совместить с полезным, но «купальники сезона с эротическими картинками», дважды попадавшиеся в тексте, смущали Катю больше всего. Да, она выиграла конкурс красоты. В их миллионном городе при огромной конкуренции борьба шла, что называется, не на жизнь, а на смерть. С его помощью она победила и стала перспективной фотомоделью, но роль эротической героини не устраивает. Она не сможет раздеться на публике, даже в съемочном павильоне, и уж тем более находиться рядом с обнаженными красавцами. Главная причина такой сдержанности – крылатая любовь к Вовчику. Его возможная ревность при постоянных соперницах, первой из которых – дочь его шефа, пугала и настораживала.

О претензиях довольно смазливой Мирочки она узнала совсем недавно, причем в общих чертах, и не предполагала, что она для нее тот айсберг, на который напоролся «Титаник». Где-то подспудно тревога вспыхивала тусклой ракетой, но уверенный голос Вовчика заверял в своей самостоятельности и независимости, убаюкивая бдительность девушки.

– Помилуй, Катюша, я довольно взрослый мальчик, я как раз тот прибалтийский корабль, который так прекрасно себя чувствует после развала империи, – гордо заявлял он Кате на сомнения в адрес домогательства будущей выпускницы и богатой невесты. – И уж сам волен решать свои личные дела.

– Но почему все-таки Стамбул? Разве нельзя обвенчаться на родине и поехать в свадебное путешествие? – не унималась Катя.

– Я не хочу вмешательства в мои личные дела вездесущего шефа. Он пронюхает, и кто знает, что у него на уме. А так мы его поставим перед фактом. Вот тот козырный туз в нашей игре. Пойми и поверь.

– Что ж, логика всегда являлась сильным оружием деятельных мужей, – согласилась она, – но я не могу отказаться от счастья видеть на венчании свою маму.

Мама – родной, единственный человек на этом свете. Это не только кормилица, это друг, без которого она не может жить. Мама – это все самое дорогое, что у нее есть. Теперь вот появился Вовчик, но она без колебаний сделала бы выбор, встань вопрос ребром. Выбор остался бы в пользу мамы. Но, к счастью, вопрос так не ставился.

– Это не задача! Мои родные и твоя мама прилетят в Стамбул. Вот виза и заграничный паспорт. – Владимир извлек из кармана бумаги и махнул у нее перед глазами, и вновь спрятал. – Документы мамаше доставит и отвезет к самолету мой преданный водитель. Но язычок на крючок, а ротик на замочек! – доверительно улыбаясь, закончил Корзинин, поднимая кверху указательный палец. – Чтоб до шефа не докатилось.

– Такая постановка все решает, мой милый Вовчик! Но разреши мне позвонить маме и в двух словах объяснить ситуацию. Молчание ее страшно перепугает.

Он согласился на звонок, и Катя сообщила маме об их намерении, попросив пока никому ни слова. Мама обещала молчать как рыба. Все это она перебирала в памяти, глядя на своего дремлющего мужчину, заглядывая в иллюминаторы, через которые видна барашковая степь облаков. Она верила в свое счастье, потому что любила. В школе она придумала себе фразу: знания – воспитывают. И всегда убеждалась в правоте смысла этой короткой фразы. Чем больше она знала, тем солиднее видела себя в мыслях, чувствах, желаниях. Знания, которые она получила на первом курсе юрфака, подсказывали ей быть менее доверчивой, меньше руководствоваться чувствами, а больше логикой, фактами и законами. В данном случае причем тут законы, а логика у Вовчика железная, крепкая, как арматура. Она его любит, он тоже. Вот главный закон природы, из которого, как из горного источника, вытекает река жизни – замужество, счастливая семья с крикливыми карапузами, от которых без ума школьная подружка, первой из класса выскочившая замуж. Она тоже будет от них без ума. Она видит счастливую маму, молодую бабушку в сорок пять лет. Бабушку, которую она, в конце концов, просватает за какого-нибудь молодого дедушку, или того симпатичного хирурга, который несколько раз провожал маму домой, а она видела в окно. Ведь боязнь за судьбу единственной дорогой дочурки притупится, а тянуться на одну зарплату не придется.

Катя дала зарок, что позволит себе оказаться в «интересном положении» после венчания, вопреки данному ей обету родить лишь после окончания вуза и просьбы Вовчика не торопиться с этим делом. Она тайно выбросит из себя всякие спиральки сразу же по возвращении на Родину. Это решение – судьбоносное. Как и его согласие под ее напором – венчаться. Хотя никто не может знать своей судьбы. Разве она когда-нибудь думала о венчании в этом чужом городе? Но такова воля богов. Человек свыкся с неизвестностью своей судьбы, как свыкся с тем, что глаза его видят, а уши слышат. Обратное наполнит его душу тревогой, страхом и отчаянием. Покоримся же судьбе, умело управляя и ведя ее по благотворному руслу при помощи ума и своих способностей.

Катя верила в свой ум и в способности, верила в свою красоту и женское обаяние. Это ее соломоновы копи. Они уже принесли бесценный самородок – Вовчика, а с ним работу и деньги. И еще принесут много чего, главное, они принесли его любовь! А есть любовь – есть все: мир, жизнь, дети, счастье!

Где-то в глубине души Катя боялась своей красоты. Она знала, что красота женщины часто становится яблоком раздора. Красота царицы Елены породила Троянскую войну и гибель Трои. Катя надеется, что ее облик будет приносить только счастье и блаженство от любви и никаких маленьких войн среди мужчин не будет. У нее уже есть мужчина, с которым она скоро пойдет под венец.

И вот под крылом Стамбул, где им суждено стать мужем и женой.

Они прилетели поздним вечером. Город утопал в огнях, Катя раньше нигде не бывала, не видела крупных городов, ей интересно увидеть и старинную часть Царьграда с древними памятниками архитектуры, и современные высотные здания. Но что можно увидеть из окна такси? Вовчик пообещал показать ей достопримечательности из открытого лимузина. Она согласилась, предвосхищая восторг от будущей экскурсии, где гидом будет любимый мужчина. А сейчас им предстоит поселиться в прекрасном номере отеля с окнами на великолепный мост через Босфор, который светился огнями над проливом и притягивал взгляд неискушенного зрителя, каким была Катя. Утомленные дорогой и летней духотой, они долго полоскались под душем и, раскрепощенные, с жадностью занялись любовью. Им никто не мешал: ни звонки партнеров, ни родственников. Они были сокрыты расстоянием, находились здесь, можно сказать, инкогнито. И эта таинственность нагнетала особую страсть, словно они накануне расставания, которое отодвигается безумием любви, как зима отодвигается на полюс горячими ветрами.

Он любил ее, но знал правду наперед. Свою – в совершении будущей подлости, Катину – в беспредельной вере в его любовь. Она его правды, к сожалению, не знала. Но оба жили, казалось, по одной формуле: знание – воспитывает.

Он наблюдал за ней, за жадными действиями дикой жрицы любви. Она всегда была к нему жадной, здесь особенно.

– Я объявляю начало нашего медового месяца, – торжественно сказал он после первого безумия страсти и сытного ужина. – Пусть нам не мешают мои дела и твои съемки. Мы будем на них тратить минуты, на любовь – все остальное время.

– За исключением обряда венчания, – подчеркнула она.

– Обряд стоит особняком. Мы ехали сюда с запасом времени. Мы пойдем под венец, лишь когда обессилим от любовных игр.

– Я согласна, но боюсь, что сил моих хватит надолго.

– И славно, ничто так не подкрепляет силы, как взаимная любовь!

Это был рай любви, только не в шалаше, а в комфортабельном номере с видом на море, с кондиционерами, ванной, с джиннами, подающими ужин по первому желанию. Она бы с ним согласилась сотворить рай в шалаше у моря. Даже очень бы хотела, чтобы не расставаться, не идти на съемки рекламных сюжетов, а слышать шум реки или грохот прибоя, пение птиц, шелест трав и листвы, свист ветра и рев бури, раскаты грома. Она любила грозу. Буря взъерошивала душу, наполняла воздухом, словно гелием, который приподнимает тела над землей, и Кате хотелось лететь, пронестись по свету вместе с ураганом и опуститься в его объятия.

Она слышала, что в бурю любовная страсть особая. Две стихии вместе – одна в сердце, вторая – вокруг! Как хочется все это испытать. Наверное, действительно здорово. Все прекрасно, когда любишь, когда чувств – море!

Владимир утомился и, лежа на спине, чувствуя на своей груди тепло ее головы, запах мягких шелковистых волос, смежил веки. И то, что он тщательно скрывал от Кати, до мелочей проплыло в его сознании, унося в свой город, в особняк шефа.

В просторной гостиной полукругом стояла мягкая мебель, а множество кактусов, искусно расставленных женщинами, превращали помещение в своеобразную экзотическую оранжерею. Влад Борисович с бокалом красного вина в руке ходил по кругу, как разъяренный лев на арене цирка, и его рык разносился по всем этажам виллы, пугая домработниц. Не меньше трепетал от грозы и Корзинин, сиротливо примостившийся на мягкий сегмент кольцевого дивана.

– Ты увлекся этой сучкой! Не забывай, кто здесь правит бал! – Владислав Борисович не изменил своих манер в обращении с подчиненными со времен абсолютной партийной власти. – Не забывай, черт бы тебя побрал, кто всунул в руки жаровню, чтобы ты в нее сгребал угольки, на которых так хорошо жарится твое финансовое благополучие!

– Я не забываю, Влад Борисович, это всего лишь легкое увлечение. – Корзинин выглядел побитым щенком, его потускневшее лицо выражало глубокое раскаяние и непременное исправление.

– Не лги, черт бы тебя побрал, это увлечение длится почти год. О нем уже знает Мира. Пойди и успокой девушку.

Корзинин шевельнулся, чтобы встать и исполнить волю всемогущего шефа.

– Сиди, я не все сказал. Что ты ей будешь петь, твое дело. Но свою пассию убери из города. Я разрешаю любые меры, только без крови. Хватит, не те времена. Даю тебе сроку месяц, иначе останешься без штанов, черт бы тебя побрал! Когда ты научишься работать тонко, без следов? Не память о твоем отце, я бы с тобой не церемонился. – Отяжелевший животом шеф, словно беременная женщина, в расстегнутом пиджаке стоял в центре круга с бокалом любимого французского красного вина. Корзинин замечал его пристрастие к алкоголю, но это не его дело, тут такая головная боль с его дочкой, хоть стреляйся. Придется решать проблему с Катей испытанным методом. – Если у тебя не хватает масла в голове, как с ней обойтись, я тебе подскажу в деталях.

Владислав Борисович Ерошин был из тех хватких секретарей комсомола, которые при мощной поддержке перестроечной власти создавали совместные предприятия и тащили в свой огород, задолго до начала приватизации, колесную и гусеничную технику, захватывали торговлю оргтехникой, хлынувшей из-за границы неудержимым потоком, наживали баснословные барыши на перепродаже, открывали банки, гнали валюту «за бугор». Новые структуры обрастали, как броней, преданным директоратом предприятий города, привлекали для темных дел криминальные структуры, которые тоже рвались к захвату государственной собственности, но, чувствуя не уступающую твердую руку партийцев, годились больше для выполнения кровавых заказов.

Впрочем, мы не преследуем цель подробно рассказать о делах Владислава Борисовича, достаточно сказать, что он по-медвежьи подмял под себя едва ли не всю торговлю в городе, увеселительные заведения и поставил во главе рекламной фирмы сына своего бывшего патрона. Как известно, аппетит приходит во время еды, и если средства позволяют, стол пополняется новыми яствами. Финансы позволяли расширить ассортимент продукции фирмы. Деньги должны делать деньги. И выбор пал на красивых девушек, которые пользуются в зарубежных казино большим спросом. Базовыми и тайными поставщиками товара стали приюты и детдома. Выслеживались безродные девушки, охотно идущие на торговлю своим телом, с добротно оформленными документами их вывозили за границу в веселую жизнь. Никто их не искал, никто о них ничего не знал.

Корзинин не хотел оставаться без штанов, хотя сейчас лежал на широкой и шикарной кровати именно без штанов. Он невольно вздрогнул от грезившегося видения беседы с шефом, натянул на причинное место простынь, открыл глаза. Видение исчезло, а он почувствовал на лбу холодную испарину.

– Ты что, мой милый, замерз? – нежно спросила Катя, – так я тебя сейчас разгорячу.

– Разгорячи, лучше тебя это делать никто не умеет, – согласился он, – потому что от меня к тебе идет такая же волна любви, как и твоя. Они сталкиваются, это и есть наша страсть. Как это прекрасно! Неужели это может повторяться бесконечно!

– Да-да, мой милый, бесконечно. Я же прекрасная наездница! Не хватает только шпор, чтоб наддать скакуну!

– О-о! Твоя плеть в твоем теле, твои шпоры в твоей красоте, твой повод от узды в твоем темпераменте! Мы берем такие барьеры, какие не снились олимпийским чемпионам!

– Нас нельзя остановить, мы в урагане счастья!

Любой ураган когда-то смолкает и оставляет за собой разрушения. Ураган любви мог сделать его нищим. Он это знал, она – нет. Она не боялась простой жизни, какой жила вместе с мамой, он – боялся. Знания – воспитывают. Он прекрасно знал о своем безусловном банкротстве и разорении, если поступит против желания шефа. Эти знания воспитали в нем осторожного человека. Тот, кто лежал сейчас рядом с Катей, был оболочкой. Красивой, обаятельной, способной доставлять удовольствие, но оболочкой. Она не знала ничего этого и оставалась в дремучем лесу наивной веры и любви к монстру.

Ночи и утра как не бывало. Время превратилось в сплошной поток чувств и удовольствия. Но пришел день, и он, боясь потерять штаны, окунулся в дела. Разыскал своих партнеров рекламного бизнеса и представил им свою звезду. Те пришли в восторг и потребовали немедленной пробы в натуральном виде. Катя закапризничала. Пришлось уговаривать. Она согласилась предстать, в чем мама родила, только в профиль и в его присутствии. Он заволновался, зная, что от нее потребуется гораздо больше, чем она предполагает.

– Поначалу красотки почти все комплексуют, – успокоил его режиссер, – две-три съемки, и все пойдет как по маслу.

К черту всякое масло. Вот возьмет, решится и смажет скипидаром одно место киношникам, тогда будут знать, как приручать к эротическим съемкам его возлюбленную. Но решимость из-за потери штанов на людном бульваре не приходила.

Да, Катя была безупречна. Корзинину показалось, что у режиссера и оператора вожделенно загорелись глазки. В нем полыхнула ревность. Он не мог ее не ревновать, хотя знал, что произойдет дальше, коль появившиеся решительные мысли тут же показались ему бредом сумасшедшего. Он ревновал и терзался до слезного приступа и бешенства. На себя и на обстоятельства. Он – мелкая сошка. Он это знал, она не знала. Она верила ему безоглядно, без всякого анализа, хотя собиралась стать юристом. Законность и вера в любовь – вещи несовместимые. Катя знает, были времена большевистской инквизиции, когда человек не должен был доверять даже любимому. Слава богу, они канули в Лету, теперь можно положиться на слово друга. Но она жестоко ошибалась.

К съемкам приступили в этот же день после пробы. Неутомимый режиссер работал с Катей до самого вечера. Измученная прикосновением к своему почти обнаженному телу загорелого черноволосого атлета, бесконечно вздрагивая и сжимаясь, вынуждая режиссера делать дуль за дублем, она разбитая и опустошенная вернулась в отель.

– Милый Вовчик, безобидные эротические картинки с одеванием купальников превращаются в имитацию секса. Я не смогу продолжать съемки, – взмолилась она, – режиссер сказал, что завтра будут более откровенные положения и имитации. Я сгораю от стыда, я не могу выставлять на испытание нашу любовь. Откажись от съемок!

– Это невозможно, я подписал контракты с твоего согласия. С нас сдерут неустойку, как шкуру с живого человека.

– Я не думала, что все будет так откровенно. Ты обещал мне приличные композиции съемок. Этот атлет со своими телесами приводит меня в ужас. Я закрываю глаза, холодею, я упаду в обморок, пожалей меня и нашу любовь, она не выдержит такого испытания!

Катя стояла перед ним, обаятельная в своей женской беспомощности, прекрасная в гневе и мольбе, с надеждой и верой в его благоразумие и силу.

Но Корзинин беспомощно развел руками. Он знал, что испытания закончатся для нее поражением.

– Неужели ты не ревнуешь? Как после всего этого бесстыдства я пойду под венец в белоснежной фате? Это выше моих сил! – Она, как преданная невеста Христа, продолжала верить, что ее тело принадлежит только ему.

– Успокойся, моя дорогая, может быть, тебе придаст сил крупная сумма аванса, которую завтра положат на твой счет в одном из банков Стамбула? – Владимир искал аргументы, как лукавый ангел, спустившийся на землю с целью овладеть прекрасной дочерью человеческой.

– Нет, никакая сумма не может окупить нашу любовь! Я боюсь, эта пошлость перечеркнет все светлое и чистое, что есть между нами. – Катя заламывала руки, нервно меряя шагами уютный номер, с мольбой бросая на Владимира жгучие взгляды. Он сидел в кресле растерянный и подавленный.

– Поверь, мне тоже нелегко согласиться с мыслью, что тебя едва не лобзает этот красавец. Но это только имитация страсти. Ты актриса, ты должна играть, а твоя красота, твоя молодость стоят бешеных денег.

– И ты не можешь от них отказаться? Почему ты не дал мне прочесть сценарий клипов? Я бы отвергла эту эротику заранее. – Прекрасные Катины глаза, как море перед бурей, наполнялись свинцовой тяжестью.

– У меня сценария просто не было. Я доверился заверениям своих партнеров, что съемки пройдут на уровне демонстрации обнаженных фигур и безобидных объятий, – с обезоруживающей искренностью отвечал Владимир.

– Ты знал сумму гонорара? – В Катиных глазах и на губах плясало отчаяние.

– Да, но теперь она возросла втрое после того, как продюсер увидел тебя обнаженной, а я потребовал увеличить ставку. Как видишь, игра стоит свеч, – горделиво выпячивал грудь мужчина.

– Я жгу не только свое тело, но и душу. Я вижу, наш медовый месяц может оборваться, лишь только начавшись. – Она больше не могла сдерживать себя и зарыдала, бросившись на диван.

Он не остался безучастным и тут же присел рядом с ласками.

– Успокойся, моя любовь, не все так мрачно. Мы потребуем сократить эротические сцены, а я буду присутствовать в павильоне.

– Боже избавь, я теперь вовсе не смогу раздеться в твоем присутствии. Знать, что ты рядом, и видеть себя с обнаженным атлетом – выше моих сил! Я не гожусь в эротические актрисы.

– Хорошо, будем думать, как сделать, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. Мы не можем лишиться крупной суммы. Подумай и взвесь. Надеюсь, твои силы окрепнут, если я скажу о радостном деле.

– О чем же, говори быстрее!

– О, это весьма знаменательное сообщение!

– Милый, сжалься надо мной!

– Наше венчание назначено через неделю в соборе Святой Софии. К этому времени съемки с твоим участием закончатся.

– Это правда?!

– Завтра же я дам телеграммы с приглашением на венчание всем родственникам, кого мы с тобой определили перед вылетом и кому заготовили визы и паспорта.

– Какое счастье, но почему надо ждать неделю?

– Причин несколько. Твои съемки, второе, чтобы прилететь сюда, требуется время, не так ли, дорогая моя? Я вижу на твоем лице улыбку. Прочь тревогу, прочь волнения! Сейчас нам принесут ужин, и у нас снова целая ночь на двоих.

– Да-да! Ночь и любовь на двоих! Как это прекрасно!

Едва смолкли звуки ее голоса, как раздался серебряный звук колокольчика.

– Войдите, – громко воскликнул Владимир, и джинн из сказок Шахразады, в образе коридорного, вкатил в номер коляску, ломящуюся от богатого ужина.

– Кушать подано, сударыня, прошу за стол.

2

В то время как влюбленная парочка предавалась всем земным наслаждениям в роскошном номере с видом на пролив Босфор, в одной воинской части, расквартированной на Северном Кавказе, старший лейтенант Артем Белянин докладывал командиру о своем прибытии из краткосрочного отпуска. Это был молодой человек выше среднего роста, плечистый и крепкий, как скала, невозмутимый, как вождь индейского племени апачи. Но если бы кто-то наблюдал за ним с момента регистрации билета на самолет, идущий из сибирского города в Москву, то наверняка заметил бы едва уловимое волнение и неспокойный блеск в его бирюзовых глазах после того, как он увидел в очереди Катю Луговую.

Он сразу же узнал девушку, с первого взгляда, и с той минуты ее образ не покидал его горячее сердце. Первый порыв толкал его к ней. Чего проще – подойти представиться, сказать, что они соседи. Не только с одного двора, но из одного дома, который окольцевал собой одну половину микрорайона, а второй такой же замыкал его. Дома стояли напротив, и между ними – школа. В ней оба учились, ходили по одной и той же дорожке. Только он закончил это многолетнее хождение пять лет назад. Но он помнит быстроногую девчушку с огромной золотистой косой за спиной. Иногда веер локонов был схвачен у основания тугой резинкой. Но она была для него слишком юна, потому теперь, к сожалению, он не знал имени соседки. Это не страшно, сейчас узнает, расскажет, как много раз видел девочку давным-давно неоперившейся ласточкой, а сейчас в восторге от взрослой красоты и желает познакомиться, разделить в приятном общении часы совместного полета. Но его порыв к знакомству был оборван обращением к девушке высокого парня, что стоял сзади. Он слегка наклонился, зашептал ей что-то на ухо. Белянин видел, как она приветливо улыбнулась в ответ, одарила его нежным взглядом, не оставляя никаких сомнений в том, что кому-то еще она так же может подарить свою очаровательную улыбку.

Молодой офицер внутренне сжался, вмиг зачислив себя в сонм несчастных влюбленных, с иронической грустью усмехнулся, стараясь забыть молодую красавицу, то, как много лет бегал по одной дорожке, входил и выходил в одни школьные двери и теперь вот летит в столицу в одном самолете. Но как песчинка, попавшая в глаз, беспрестанно беспокоит человека, так и улыбка девушки, изящная, грациозная фигура беспрерывно волновали его сердце и воображение. Требовался искусный окулист, способный вынуть из глаза невидимую песчинку. Но Артем был уверен, что такого мастера не существует. Ему придется жить с этой песчинкой, напоминающей о существовании прекрасной девушки-соседки, и о том, что он не законченный сухарь, который так и не смогла разгрызть своими зубками ни одна из знакомых девчонок в его короткой, но бурной жизни, где чаще сталкиваешься со смертью своих товарищей, чем выкуриваешь сигарету.

– Вы вовремя явились, старший лейтенант, – пожал руку прибывшему офицеру моложавый полковник. – Принимайте свою роту и завтра ввяжетесь в локальную, но серьезную драку в составе всего полка. Желаю удачи!

Откозыряв всем штабникам и пожав руку, Артем Белянин получил от начальника штаба исчерпывающие сведения для выполнения поставленной задачи и ушел в расположение роты. В лихорадке подготовки к боевой операции молодой офицер вытряхнул из глаз любовную песчинку. Уж больно много вопросов пришлось решить за оставшееся время, и только глубокой ночью, в часы, выпавшие для сна перед парашютным десантом, мысль о соседке снова затеплилась в его голове. Он скорее удивился, чем обрадовался возвращению к образу понравившейся девушке и сожалел, что не знал имени той голенастой девчушки из подъезда и не узнает до следующего возвращения домой. Когда теперь подвернется оказия, как эта после ранения? К очередному отпуску соринка наверняка выветрится из его глаз, и все же интересно бы узнать имя. И он уснул, убаюканный этим желанием.

Назавтра Артем вспомнил о ней, когда, под завязку экипированный, поднимался по трапу в чрево самолета. Грезились улыбка, голос, шепот девушки, как шелест листвы. В том полете он дважды поднимался со своего места и уходил курить. Дважды видел ее, внимательно следящую за дремлющим черноволосым спутником с тонкими чертами лица, – прямая противоположность ему – белобрысому, коротко стриженному, обветренному, со строчкой пшеничных усиков, с грубоватыми чертами лица, с волевым очертанием губ и некоторой печалью в светлых глазах, в которых к тому же угадывалась растерянность. Но растерянность эта не являлась характерной чертой молодого человека, в иных условиях в них горели решительные и дерзкие огоньки, каковые сейчас плясали у Артема, как и у большинства его товарищей по оружию. И было бы смешно сейчас вспоминать о ней, еще более нелепо говорить дружку своему Витьке, командиру взвода и его заместителю, о той встрече с девчонкой из его двора. Но он поймал себя на мысли, что если сейчас ему не скажет, то не расскажет уж никогда. А скажет он ему о том, что хотя и не было никакой встречи, просто увидел взрослую однокашницу, она же вряд ли обратила на него внимание, занятая своим брюнетом, но сердце подсказывает, что еще не раз пересекутся их пути.

Витька плохо понимал Артема в гуле моторов, но тряс головой в знак согласия и нешуточного события в молодой и опасной жизни. Артем заглядывал ему в глаза и видел, что Витька к его словам относится вполне серьезно, без тени ехидства и розыгрыша, понимая, что этот прыжок может стать для каждого последним и тут не время для шуток. Витька и сам бы не прочь влюбиться в хорошенькую девчонку да закатиться с нею на юг в ближайший отпуск.

Их транспорт неожиданно обстреляли. Как выяснилось потом, это была группа боевиков, выдвинутая ночью в качестве авангарда. Густо расцвели белые цветки взрывов, и сейчас же самолет накренился, один из моторов зачихал, раздалась властная команда к высадке десанта и атаке на обнаруженного противника.

– Виктор, как связь? – проверил командир роты.

– Отличная, – услышал в ответ.

– Рота, вперед! – дал команду Белянин, поправляя свое любимое оружие при атаках с воздуха – гранатомет, удар которого дает шанс не быть подстреленным в полете в последние его секунды не только самому, но и соседям.

Это был девяносто девятый прыжок Артема Белянина в солнечное июньское утро с легким ветерком, тянувшим с гор в долину. Еще не раскрывая парашюта, он увидел в сумраке леса огненные вспышки автоматов и нескольких крупнокалиберных пулеметов. Он был, как всегда, тяжело нагружен, и предельная скорость полета давала лишь несколько секунд, чтобы сориентироваться над местностью. Выбрав цель, он дернул кольцо, управляя стропами, быстро отыскал пулемет, харкающий смертью, ударил из гранатомета по яростным вспышкам. Его поддерживала вся рота короткими автоматными очередями. Артем видел, что удар не совсем точен, но накрыл одного пулеметчика и прижал к земле соседних автоматчиков. А это спасло жизни его бойцам. Уже близка земля, Артем натягивал стропы, управляя парашютом, чтобы не угодить под прицельный огонь врага, и тут левую ногу обожгло. Острая боль в бедре и голени известила: «Все, кажется, отвоевался».

Падая, он слышал яростную стрельбу с обеих сторон, и от толчка о землю заскрипел зубами от сатанинской боли. Перед глазами сначала вспыхнула огненная стена, и тут же на него обрушилась чернота. Но сквозь нее до его слуха долетал густой треск автоматов, он машинально отбросил гранатомет и прохрипел своему заместителю:

– Витя, я ранен, командуй ротой! – и взглянул на ногу. Камуфляжная форма обильно увлажнилась в трех местах.

Он слышал команды Витьки, слышал, как бой уходил от него, и только достал медпакет, как к нему подполз санитар.

– Командир, я здесь, лежите спокойно, бой уходит в горы. Ваша граната накрыла пулеметное гнездо. Сейчас я распорю штанину и перевяжу, а потом в медпункт. Вас зацепило в трех местах.

– А, черт, кость целая?

– Трудно сказать, кажется, повреждена голень.

– А бедро?

– Кость бедра не задело, пуля прошла вскользь.

Санитар знал свое дело, поставив укол обезболивающего лекарства, принялся за обработку ран и перевязку. Через десять минут нога командира была упакована в бинты и шины. И будь у него костыли, ротный мог бы самостоятельно добраться до развернутого неподалеку медпункта.

– Дуй вперед, санитар, бой тяжелый. Я тут сам разберусь, – приказал командир роты.

Санитар ушел. Артем откинулся навзничь, насколько позволяли израненные бедро и нога, смежил глаза, слыша все удаляющийся бой, и снова увидел лицо милой землячки между черными пляшущими тенями и огненными вспышками автоматов, бьющих по нему из-за деревьев. Левой ноге почему-то всегда не везло. Она у него была толчковая, отжимался на ней на три-четыре раза больше чем на правой ноге. Потому, наверное, больше и доставалось. В детстве он сильно растянул ступню. Было это в пионерском лагере в конце военизированной игры синих и зеленых. Он в составе синих разведчиков выкрал знамя зеленых и уходил от преследования. В самый последний момент, в броске через речку, оступился. Прикусив губу от боли, нырнул, но знамя не выпустил. В воде его подхватили свои ребята. Неделю победитель ходил с шиной.

Второй раз получил серьезную травму на тренировке в ходе подготовки к юношеским соревнованиям самбистов. Третий раз – в одном из учебных прыжков в обстановке, приближенной к боевой. Тогда угораздило в кровь разбить ляжку. Напоролся на торчащую из земли арматуру. Но на нем все заживало, как на собаке. И снова в строй, и снова в бой. Сейчас нога повреждена сразу в трех местах. Какая рана наиболее опасная?

Его подобрали через полчаса, действие укола проходило, боль саднила в трех местах, особенно жгло в голени какими-то наплывами, то острыми, то тупыми, и Артем подумал, что рана нешуточная. Через несколько минут он оказался на операционном столе между белыми занавесками, и знакомый майор-хирург стал снимать окровавленные повязки. Артем косил глазом на раны, но, лежа на правом боку, ему не видно было перебитую кость пулей крупного калибра, он пытался спросить, что сталось с ногой?

– Все будет хорошо, – шаблонно отвечали ему, – все будет нормально, не беспокойся.

Такие ответы не устраивали. Он стремился приподнять голову и взглянуть на свою голень, в которой все так же вулканически пекло, зло и настойчиво запрещал отрезать перебитую кость. Но вскоре почувствовал, что сознание его проваливается в бездну, и он больше не ощущал боли, не слышал голосов, не видел лиц и самого света от ламп над столом.

Артем очнулся от гула работающего вертолета и понял, что его и еще кого-то везут в часть. Он не ошибся, вскоре они сели, и его первого понесли на носилках в походный палаточный госпиталь. Он видел, что за ним тянулись солдаты с носилками, на которых лежали его товарищи.

«Что с моей ногой?» – безутешно думал Артем, чувствуя в теле слабость, видя радужные круги перед глазами, за которыми маячил силуэт его соседки по дому, склоненный к дремлющему холеному парню. Артем впервые со злобой прогнал это мимолетное видение со светским львом. В том, что ее спутник именно таков, молодой офицер не сомневался. Иначе у того не было бы столь вызывающее лощеное лицо с бронзовым загаром. Костюм и белоснежная льняная рубашка стоили несколько его офицерских окладов, не говоря уже о перстне на изнеженной руке, которая не касалась курка автомата, не передергивала затвора, не хрустела от натуги на тренировках ведения рукопашного боя, не дергала за кольцо парашюта в затяжном прыжке над позициями врага. И когда он, рискует своей молодой жизнью, проливает задарма свою горячую кровь, совсем не вяжущуюся с патриотической зашитой Родины, этот денди, одетый с иголочки, обвораживает молодых девчонок с его двора, обладает ими и посмеивается над глупцами, дерущимися на Северном Кавказе за его спокойствие и многочисленные удовольствия. Бесспорно, Родина дважды хороша, если она дает возможность сытно есть и мягко спать. А у Артема Белянина или Витьки Кулешова? Артем сразу возненавидел эту холеную рожу и таких же рядом сидящих с ним надушенных дебилов, уже приобретших чопорность старых бывших вельмож с отрепетированными надменными взглядами и саркастической улыбкой, за которой сверкают белизной слоновой кости безупречные зубы. У них целы и руки, и ноги, органы пищеварения получают в назначенные часы добротную пищу и минеральные воды, а также кое-что покрепче с изысканным ароматом. Теперь у них богатейшие и широчайшие апартаменты, где голубеют плавательные бассейны и пышут жаром сауны. У них на решение всех проблем есть толстый кошелек…

«Так почему же за их покой я должен проливать свою кровь за нищенскую плату, – возопил внутренний голос раненого, – и теперь буду выброшен на улицу по инвалидности на такую же нищенскую пенсию? Так раскошельтесь, новоявленные господа, за мой ратный труд, чтобы и я мог надеть на свой палец и палец своей будущей избранницы по кольцу с бриллиантами, не бояться нищеты от постигшего недуга».

«Батюшки, – отвечал ему некто Неведомый насмешливым голосом, – да никто же не надевал на тебя силой погоны, не гнал в элитные войска, ты сам выбрал эту дорожку».

«Да, сам, но цена-то, цена моей крови почему так низка?»

«Бог воздаст, если не Отечество…»

«Полноте! Воспитывать в человеке патриотизм – главная задача государства, и оно преуспевало в свое время, но всегда отворачивалось от героев, когда они изнашивались».

«Помни, отречься от Отечества – отречься от себя. Малодушие – первая ступень к предательству».

«Прочь от меня, прочь, слуга дьявола! Мне теперь не до высоких материй».

«Подумай на досуге, – хладнокровно отвечал Неведомый, – если человек не может одержать победу над собой, то вряд ли он сможет одержать другие победы».

«Другие победы, другие победы», – застряла в мозгу у Артема лихорадочная мысль, и в его разгоряченном ранами сознании снова мелькнул образ молодой красавицы с его двора. Он вперил взор свой в этот облик и незаметно уснул под теплом чарующей улыбки.

Было бы скучно рассказывать о его лечении и выздоровлении. Достаточно сказать, что Артем не расставался со своим ангелом грез, это придавало ему силы, но и порой приводило в отчаяние из-за увечья. Раздробленная кость плохо срасталась, он перенес несколько операций, в итоге нога оказалась несколько короче правой, что приносило хромоту. Артем сердился, требовал новых операций с наращиванием кости, но в госпитале этим искусством владели плохо, требовались деньги, которых у боевого офицера не было. Обозленный на врачей и тех, кто вверг таких парней, как он, в гражданскую войну на Кавказе, Артем выписался из госпиталя и в чине капитана с орденом Мужества на груди был комиссован из армии.

3

Последний день съемок принес Кате лихорадочное торжество: она не перешла ту грань, за которой все эротическое превращается в пошлость. Девушка была счастлива, что так и не позволила победить в себе тот стыд, заложенный в женщине природой, не дала подняться росткам алчности, которые лезли через бетон ее упорства и здравого смысла, поощряемые Владимиром и организаторами съемок, предлагая ей крупные суммы гонорара ради двух-трех откровенных эротических сцен. Она продолжала видеть в себе человека, а не пошлую тварь, которую нельзя ни с чем сравнить, разве только с теми тварями, которых постигла Божья кара в Содоме и Гоморре. Она не знала, да и никто не знал, до какой степени опустились древние люди в этих библейских городах, но понимала, что предлагаемое ей и затем выставленное на публику в качестве эротических клипов гораздо ниже, чем деяния первых развратников на земле.

Стыдливость дана человеку для борьбы с собой, продолжала она свой внутренний монолог, больше для оправдания своих поступков перед Вовчиком, нежели признавая в этом чувстве свою суть. Порой ночное откровение в гостиничном номере ей казалось лишенным всякого целомудрия. Тогда она поспешно набрасывала на себя халат при ярком свете, чтобы пройти в ванную, стеснялась изучающего долгого взгляда своего любимого мужчины, и была убеждена в том, что если отобрать у человека стыдливость, то у него никогда не будет вот такой чистой любви, ибо любовь без стыдливости превращается в пошлую похоть. От этой мысли она пугалась, боясь скатиться в своей медовой неделе на край прозвучавшего в ее душе определения. И когда Вовчик убеждал в том, что съемки – всего лишь работа, за которую платят крупные суммы денег, все забудется, как только расстанешься с этими людьми, увидишь в руках солидный гонорар, она с мольбой смотрела ему в глаза и шептала:

«Мне стыдно не только перед людьми, но и перед собой. Иногда стыд за наготу окатывает меня холодным потом, и я вижу себя противной мокрой крысой».

Он не понимал душевной боли подруги и отвечал до обидной горечи: «Не забывай, дорогая, что этот холодный пот ты скоро вытрешь широким долларовым полотенцем».

«Я совсем не та легкомысленная девица из молодых актрис, готовых раздеться на Красной площади за миллион рублей, о которых полемически сообщала «Комсомолка»», – парировала Катя.

Все свои поступки Корзинин мерил в денежном эквиваленте. Катю это настораживало, но неискушенное сердце такую тенденцию относило не к характеру будущего мужа, а к борьбе за выживание в яростной схватке за раздел сфер влияния в новом российском мире. Старый, разумеется, она знала плохо, да, собственно, не так уж плохо, потому что мама с нею пришла оттуда с вечными долгами и неудовлетворенностью. Но скромная жизнь в своей колыбели выпестовала высокую нравственность. Этого отрицать она не могла. И напротив, видела, как свалившееся на людей богатство с легкостью прожигается в казино. Это тот фундамент, на котором зиждется безнравственность.

Катю бесконечно злило то обстоятельство, что, нагло обманув со съемками, продюсер постоянно стремится поставить Вовчика перед фактом выплаты огромной неустойки. Она полностью отметает вину своей порядочности. Утверждения Владимира о незнании тонкостей съемок Катю не убеждали, но обвинять если не в предательстве, то в подлоге любимого человека, с которым она вот-вот пойдет под венец, не хватало духа. Здесь, на чужой земле, она попросту боялась ссоры и далеко идущих последствий. Но как только она ступит на свою землю замужней женщиной, она сорвет с себя маску надуманной фотомодели, продолжит свое образование и полностью подчинится закону природы, который требует от человека размножения. Эта приятная миссия всегда вызывает у нее улыбку, будет выполнена, как в любом цивилизованном обществе, через любовь мужчины и женщины. Через ту любовь, какая существует между ними и которую подарил им Всевышний.

В это утро они долго нежились в постели, приняли душ, не торопясь позавтракали, строя планы на последний день перед венчанием. При упоминании о церкви и обручении, лицо у Кати порозовело, что не ускользнуло от Вовчика.

– Тебя заливает краска раскаяния за наши бурные ночи?! – рассмеялся он.

– Ты почти угадал, но больше, конечно, дневные упражнения. Представь, что о степени стыдливости можно судить по лицу, когда оно краснеет, а моя нравственность, я считаю, серьезно пошатнулась.

– Вот ты опять за свое. Так и выстраиваешь из меня монстра. Не порть с утра настроение, – рассердился Вовчик.

– Ну, ладно, мой милый, не дуй губки, дай я их поцелую.

Вовчик примирительно улыбнулся, отвечая на поцелуй.

Потом они наскоро позавтракали, и он отвез Катю в казино, где проходили основные съемки.

– Остался последний напряженный день, любовь моя, крепись, – сказал Владимир, и она заметила в его глазах не радость, а скорее грусть и затаившуюся вину перед ней. Катя, конечно, отнесла это именно к своему нервному напряжению и еще раз убедилась в его искренности и любви. – Оставайся здесь, работай, а я поеду встречать твою маму и своих родных. Будь умницей.

– В котором часу тебя ждать?

– Я приеду за тобой к концу съемок.

– Ты отвезешь маму в гостиницу? Я бы не хотела встречаться с ней в казино, – сказала она нейтральным голосом, поправляя широкий отложной воротничок его летней рубашки.

– Да-да, сразу отвезу всех в гостиницу. Я снял несколько номеров. – Он все также с затаенной грустью и долей вины за расставание смотрел в глаза любимой, жадно поцеловал в губы и ушел, не оглядываясь.

Катя провожала его взглядом, полным любви и нежности, пока он не скрылся за дверью, которую тут же запер на ключ дежурный швейцар-вышибала.

Съемки прошли в относительном приличии. Повторялись бесконечные дубли, и Катя устала от окриков режиссера, от беспрерывного раздевания, всевозможных поз сначала только со своими партнершами, затем с партнером. Она постоянно посматривала на часы, стрелки которых едва тащились по циферблату, умоляла себя сдерживаться, подчиняться желанию постановщика.

Наконец съемки закончились, усталая, издерганная Катя без аппетита пообедала в ресторане казино, который выглядел пустым и гулким, несколько зловещим с подобранными ядовитыми тонами красок портьер, стоек, столиков и молчаливых игровых автоматов, с наступлением вечера безжалостно обирающих посетителей. Потом она прошла в свою комнату, где отдыхала в перерывах между съемками, устало опустилась на диван и стала ждать возвращения Владимира, сожалея, что не договорилась с ним сразу после окончания работы самостоятельно уехать в гостиницу. Но ее сознание было переполнено торжеством своей победы над собой по поводу сдержанности на съемках, их окончания и завтрашнего венчания. В тиши комнаты она быстро успокоилась. В томительном ожидании желанных шагов в коридоре девушку стало клонить ко сну. Вскоре она удобнее устроилась на диване и погрузилась в крепкий и продолжительный сон.

Пробуждение Кати было тревожным. Она взглянула на часы, стрелки показывали восемь часов вечера. Это, безусловно, вечер, в окно падает косой солнечный свет. Она ужаснулась – проспала все на свете! Где же Вовчик, что с ним случилось, почему за дверью не слышно ни звука?

Катя подбежала к двери, пытаясь распахнуть, но дверь не поддавалась. Подергав за ручку взад-вперед, она поняла, что дверь заперта. Катя принялась колотить в дверь, призывая на помощь всех своих партнеров и партнерш, режиссера и его помощников. В ответ тишина, не слышно даже музыки, которая в этот час должна разрывать слуховые перепонки посетителям. Глухо, как в танке.

Она бросилась к окну и впервые за все время увидела за стеклом решетку. Лучи солнца скользили совсем в другом направлении, нежели, как обычно, в конце дня.

«Неужели сейчас утро? – похолодев, спросила она у немоты. – Что же происходит, почему меня заперли и нет Вовчика? Что с ним случилось? Попал в аварию? Если так, то почему ей ничего не говорят, и почему на настойчивый стук в двери никто не отвечает? Прилетела ли мама, где теперь она? Что будет делать в этом огромном незнакомом городе, не зная языка и нравов? Как же теперь пройдет венчание?»

Эта карусель вопросов завертелась в голове с лихорадочной быстротой. Они нарастали и нарастали, пугая, пробегая по коже ознобом, высевая на лбу холодную испарину. В пароксизме страха она растерялась и не могла сообразить, что же с ней происходит. Известно, что страх – одно из самых низменных и сильных чувств человека, истязает его, как несчастного раба плеть безжалостного надсмотрщика, и способен повлиять на низкие дальнейшие поступки, превратить личность в червяка. Страх приносит отчаяние, которое перерастает в малодушие и безумство, и только сильная воля способна остановить превращение человека в ничтожество. Катя обладала такой волей. Она собрала все свое мужество и, стараясь понять, что же происходит, сосредоточилась на одном вопросе: «Откуда взялась на окне решетка?»

Катя остановила свой взгляд на окне. Оно было гораздо уже, чем то, которое она видела на протяжении нескольких дней. Гораздо уже, только с одной створкой против двух широких. Да и комната, вытянутая кишкой, испугала так, что зашевелились волосы, а сердце ушло в пятки. Батюшки, и диван у стены! Тот, на который она опустилась после обеда, стоял совсем иначе, почти посередине комнаты, а два других, длинных и массивных, вдоль стен слева и справа. Что такое? Не галлюцинации ли у нее после столь напряженных дней работы и счастливых ночей в объятиях Вовчика? Или у нее что-то с рассудком? Но с чего бы? Вновь напугали продолжительный сон, запертая дверь, окно с решеткой и единственный диван вдоль стены!

Она находится совершенно в другом помещении. Ее опоили за обедом и во время непробудного сна перенесли сюда. В эту камеру с решеткой! Батюшки, у нее нет даже личной сумочки, в которой она носила паспорт, деньги и парфюмерию.

Ее похитили! В этой мусульманской стране, где до сих пор нечистоплотные люди торгуют женщинами! Вот почему не явился за ней Вовчик. Сигарету, которую она достала из чужой пачки и хотела выкурить, с отвращением отбросила: вдруг в нее подмешано какое-нибудь сатанинское зелье, а наркоманкой она становиться не хочет.

Катя снова бросилась к двери и стала неистово колотить в нее сначала своими маленькими кулачками, затем ногой. Дверь глухо стонала, и только. Тут Катя обнаружила в двери вырезанную форточку, прочно закрытую снаружи, подобие той, что приделана на дверях камер преступников. Чуть выше окошечка был глазок, тоже закрытый снаружи.

Худшие предположения подтвердились. Да, ее похитили!

Она тихо сползла на пол, уткнулась в колени в шелковых брюках и горько, безутешно взвыла волчицей, у которой перебили всех щенят.

Если бы Катя не была во власти отчаяния и рыданий, то она наверняка бы услышала, как к двери кто-то, грузно ступая, подошел, приоткрыл глазок и тихо произнес на турецком языке, обращаясь к обладателю мягких, почти неслышных шагов.

– Она все поняла. Плачет от отчаяния.

– Подождем, когда пройдет истерика, – был ответ на первую реплику. – Оберегай птичку, несущую золотые яички.

Мягкие шаги удалились, грузных слышно не было, очевидно этот человек уселся на стул в ожидании, когда время и слабость станут его союзниками и помогут подыскать ключ к пташке, чтобы она продолжала нести золотые яички.

Счастье человека изменчиво, как погода. Эту изменчивость Катя испытала на собственной шкуре.

Совсем недавно считала себя счастливейшим человеком. У нее есть любимый и любящий мужчина, с которым она сегодня должна пойти к алтарю и поклясться перед Богом в вечной верности. Зная, что колосс счастья должен стоять если не на золотых, то на серебряных ногах, но отнюдь не на глиняных, ибо от слез безденежья они будут размыты, она постаралась эти ноги сделать прочными. Катя видела своими глазами счет на триста тысяч долларов в одном из коммерческих банков города. Но разве подлинное счастье можно измерить банкнотами? Оно неизмеримо. Теперь его попросту нет, все улетело в тартарары. Осталась только неизвестность, та мука, которой пытают узников, засадив их в каменные мешки, подобные замку Иф.

Катина камера не в подземелье, в окно светит солнце, слышен гул улицы, но неизвестность от этого не исчезает, и она с изощренностью палача инквизиторов рвет в кровь Катину душу. Девушка поминутно смотрела на часы в надежде, что сейчас за полчаса, за пятнадцать, за пять минут до назначенного часа венчания раскроется дверь, в нее ураганом влетит Вовчик, схватит за руку, и они молнией полетят в церковь. Но проходили минуты, и стрелка неумолимо перевалила за желанную цифру, ставшую теперь роковой, а дверь не открывалась, коридор безмолвствовал, глуша ее беспомощный стук в двери, крики мольбы и проклятья. Пока приближался назначенный час венчания, Катя жила надеждой, что все образуется. Ведь надежда может быть самым сильным оружием в борьбе со злом, и она таковым оставалась до самой последней секунды. Но надежда стала сильнейшим ядом разочарования, когда минул долгожданный час. Она с ужасом осознала, что венчание не состоится, за дверью по-прежнему беззвучное молчание, словно там безвоздушное пространство. Но Катя знает, там есть коридор, потому что ее новые удары в дверь гулко разносились в пространстве какого-то помещения. Она из последних сил тарабанила в дверь каблуком, когда вместо двери открылось окошечко, а вместо Вовчика в нем оказался поднос с пищей и напитками.

Катя, стремительно выхватив поднос, чтоб не мешал видеть пространство и человека подавшего пишу, попыталась высунуть в отверстие голову, крича:

– Объясните, что происходит, почему меня заперли в день назначенного моего венч?.. – Катя не договорила, ее голову выпихнула из окошечка чья-то сильная и мокрая рука, дверка захлопнулась. Катя в сердцах грохнула поднос с пищей на пол, вновь стала стучать в дверь обеими кулачками изо всех сил.

– Негодяи! Вы похитили меня, вы убили моего мужа! Отвечайте, где я нахожусь, что вы задумали?!

За дверью безмолвствовали. Израсходовав силы, Катя снова опустилась в изнеможении на пол, увлажняя слезами коленки в шелковых брюках. Проплакав горючими слезами с полчаса и вылив из себя весь запас слез, Катя, вздрагивая всем телом, медленно продолжала осознавать свою катастрофу. Коварное пленение с беспощадной жестокостью аборигенов этой азиатской страны не несет ничего хорошего. В чем заключается худшее, она догадывалась. От этой догадки ей стало дурно, отвратительные картины насилия следовали одна за другой, ей не хватало воздуха, в горле пересохло и драло так, будто в него всыпали лопату горячего песка. Катя поискала глазами на столе графин с водой и не нашла, обшарила стены в надежде увидеть раковину с краном, наконец, двери в туалет. Ничего этого не было. Тогда взглянула на то, что недавно являлось обедом, теперь разбросанное по полу. Предусмотрительные тюремщики упаковали обед в пакеты, бутылка с минеральной водой оказалась нераспечатанной. Катя потянулась за ней, лихорадочно отвинтила пробку и с жадностью утолила жажду.

Это магическое действие, когда разволновавшемуся человеку предлагают выпить воды, и он после нескольких глотков успокаивается, отчего, Катя никогда этого не могла понять, так же отрезвляюще подействовало и на нее.

«Надежда на чудо так же опасна, как и бездействие, – стала размышлять она, – глупо полагать, мол, я надеялась и это свершилось. Только вера в свои силы даст тот рычаг, которым я открою дверь для побега. Надо поменять тактику. Истерикой ничего не возьмешь, она здесь бесполезна и равносильна просьбе о пощаде к палачу преступника, находящегося на эшафоте. Надо притвориться покоренной и выведать намерения похитителей. Только не переиграть, крупные преступники всегда хорошие психологи и могут раскусить мою пилюлю. Сегодня, пожалуй, ничего не надо есть, и как только окошечко откроется, тут же объявить голодовку. Этим скотам нужно мое изящное тело, чтобы зарабатывать. Они не станут надо мной долго измываться».

Катя пришла к таким выводам, когда лучи солнца последний раз оранжево блеснули в окне. Комната стала погружаться в зловещий сумрак, почти тут же улица засветилась огнями фонарей и реклам, беспокоя девушку своим фосфорическим светом. Найденное решение несколько ободрило узницу, но теперь тревога души перекинулась к маме. Где она, что с ней? Ублюдки, похитившие ее, наверняка ничего не знают о приезде мамы. Но если это сделали киношники, они схватят маму. Вовчик говорил им о предстоящем венчании, о приезде родственников и даже приглашал всю группу в церковь. Она это слышала, потому, может быть, ей было вдвойне стыдно сниматься в этих денежных клипах. Тревога за маму холодной сталью вошла в сердце и сидела там, отдаваясь болью.

4

В то время, когда Катя Луговая терзалась неизвестностью, запертая в комнату с решеткой, Корзинин благополучно возвращался в свой город. Он был печален, как полководец, выигравший битву, но оставшийся без армии. Катя осталась там, а он, как бесчувственный удав, спокойно заглотавший обезьянку, уполз переваривать пищу. В данном случае пищей является та сумма, что пополнила его счет от грязной сделки в казино, и, против обыкновения, не взбадривала, а укоряла. Все же он человек и любит Катю. Раньше новые счета, до которых никто не доберется, даже шеф, а в скором времени будущий тесть, приносили ему максимум удовлетворения, словно он побывал на Олимпе богов, и те его восхваляли за хваткость и всеядность в делах, приносящих прирост капитала. Но теперь сам Юпитер нашептывает ему на ухо: богатство не дает полного счастья, нередко оно является причиной своего порабощения.

Горькая правда. Ради денег он отказался от любимой женщины, обокрал себя, стал рабом своего богатства, подобно джинну, тупо твердившему Аладдину: «Я раб лампы». Даже самому не верится, что женщину, которую любил почти целый год, и она принесла ему океан удовольствия, продал жирному азиату. Корзинин малодушно оправдывал свой поступок давлением шефа и угрозой вытереть об него ноги, что значило потерять свой, пока еще неустойчивый бизнес.

В памяти, как в насмешку, всплыла когда-то прочитанная фраза древнего философа: «Поступки мудрых людей продиктованы умом; людей менее сообразительных – опытом; самых невежественных – необходимостью; животных – природой». В этой фразе, он чувствовал, как в зеркале отражается весь его характер. Но в чем тонкость, он что-то с трудом улавливал. Причисляя себя к когорте умных, начал разбирать цицероновскую фразу с конца.

Животные не могут совершать поступки, тут древний философ переборщил. Если собака укусила человека, то не назовешь ее нападение поступком. Мой же поступок совершен именно по необходимости, у философа такие поступки совершают самые невежественные люди. Чушь! Это я-то невежественный, сумевший сколотить, правда, при поддержке шефа, капитал в несколько миллионов долларов? Опыта как такового у меня в этом деле не было. Мудрость – вот путеводная звезда! В данном случае она заключается в том, что я вышел сухой из воды в щекотливой ситуации с Мирой. Ее соперницы нет, кровь не пролилась, отхвачен солидный куш. Катя, если будет умницей, только выиграет. Но вот относительно «умницы» у него серьезные сомнения. Видите ли, она не может раздеваться на публике и топтать свою любовь.

Корзинин тяжко вздохнул, вспоминая Катю и свой отвратительный поступок. Видит Бог, сердце обливается кровью. Через пару дней он вынужден будет лицемерить перед шефом и, стиснув зубы, тискать в своих объятиях его дочь. Она, конечно, молода, смазлива, но против Кати просто дурнушка. Однако пройдет неделя, и он свыкнется со сменой фигур. Словно в шахматной партии, вместо проигранной королевы он проводит пешку и водружает новую. Вот до каких сравнений он додумался, разве невежественный человек способен на такие красочные штрихи? Пусть этот истлевший философ застрелится своим афоризмом, он никуда не годится.

И все же тайное, некогда сотворенное Корзининым, а оно всегда было неблаговидное, никогда его не угрызало, тут же гнусная продажа в рабство любимого человека, пусть и по необходимости, продолжает грызть, как короед здоровую ткань дерева. Впору звать дятла, чтобы он выковырнул короеда.

Корзинин усмехнулся: найдется ли такой дятел? Нет, конечно. Разве можно долбить самого себя, если он уважает в себе именно такого решительного, жесткого человека? Дело сделано, контракт подписан ее рукой, и на этом точка!

Джип мягко подкатил к воротам особняка Ерошина, тяжелые створки разбежались по сторонам, и вот Корзинин бодренько выскакивает у крыльца, замечает на третьем этаже силуэт Миры, проходит в просторную гостиную, где его встречает нетерпеливо ждущий шеф.

– Она нейтрализована? – первое, что спросил Владислав Борисович.

– Да, Владислав Борисович, минимум на пять лет о ней не будет ни слуху ни духу, – уверенно заявил Корзинин без тени сожаления о недавней грусти.

– Ты все сделал, как нами продумано? Меня интересует ее мамаша. – Глаза Ерошина сомневались и пытались увидеть неискренность в оживленном поведении будущего зятя.

– Не беспокойтесь, такая сделка для нас не вновь, а мамаша будет регулярно получать денежные переводы от дочери.

– Ну-ну, можно закладывать тройку и вести невесту под венец?

– Да, для меня сейчас нет дела важнее венчания. Я спешу, с вашего позволения, нанести невесте визит.

– Сделай милость, Мира ждет. – Ерошин изобразил на хищных губах нечто подобие улыбки и проводил будущего зятя тяжелым и острым, как нож, взглядом, которым он мог убить любого малодушного человека.

5

Катя почему-то не решалась включить свет, а сидела на диване, сжавшись в комочек, думая о своей судьбе и маме, теряясь в догадках и предположениях. В этот вечерний час они с мамой завтракали. Обе обожали салаты из овощей, готовили их с настроением и нарастающим аппетитом. Часто обходились без горячего блюда, но салат из помидоров с огурчиками, с перцами, с обилием лука и укропа, заправленный то подсолнечным маслом, то сметаной, ели вволю. Потом пили чай с лимоном. Если не было лимона, то непременно со сливками, подолгу сидели в кухне, обсуждая события минувшего дня. В последние дни они часто говорили о Вовчике. Катя рассказывала маме о его делах, о своих успехах на конкурсе красоты, на съемках рекламных клипов, гордилась выплаченными деньгами, которые приносила домой и отдавала маме. Мама их не прятала, клала в антресоль, и они лежали там, дожидаясь своих трат. Кате не совсем нравилось, что мама очень сдержанно относилась к рассказам о Вовчике, порой даже робко высказывала неодобрение ее увлечением, поскольку человек этот был богат, а они жили скромно, на одну зарплату. Катя пыталась убедить маму, что идет новое время, нечего бояться работы, которая дает много денег, хорошую жизнь и независимость. Насчет независимости мама возражала смелее, полагая, что независимость эта кажущаяся, и не дай бог стать рабом денег. Катя не стала рабом денег, отвергая крупный гонорар ради рабского унижения на съемках. Дома да, она чувствовала себя свободной и опиралась на руку Вовчика. Теперь нет ни свободы, ни руки любимого, а есть щемящая боль неизвестности за себя и за маму.

Окошечко в двери неожиданно открылось, хотя Катя напряженно слушала тишину, ожидая шаги. Как и в первый раз, в проеме появился поднос с пищей. Катя остервенело швырнула содержимое на пол и крикнула:

– Я объявляю голодовку. Лучше я умру, чем сидеть взаперти. Ты слышишь меня, человек, доложи об этом хозяину! – закричала Катя на родном языке и тут же повторила свою угрозу на английском.

Угроза, вопреки ожиданию, возымела действие.

Окошечко не закрылось, и мягкий женский голос произнес на чистом русском.

– Хорошо, я доложу.

– Кто вы, умоляю, объясните, что со мной происходит?

– Ничего страшного. Мне запрещено разговаривать, – и окошечко закрылось.

– Так я голодую, – кричала Катя, – голодую, вы слышите! Я превращу себя в сухую доску, в скелет, в бабу-ягу, и ваш хозяин не заработает на мне ломаного гроша! Не думайте, у меня хватит на это духа!

Ответа Катя не дождалась.

Светлица, а темницей камеру Кати назвать нельзя, поскольку весь день в ней гуляло солнце, медленно погружалась во мрак вечера, потом ночи. Мрак этот был относительный: уличное освещение этого района города сверкало тысячами ламп, и свет настолько заполнял комнату, что все предметы хорошо просматривались, а у окна даже можно было читать. Под потолком висела одноламповая люстра, но Катя по-прежнему не хотела зажигать свет, чтобы не видеть себя жалкой и несчастной. Она не хотела своим видом и настроением преувеличивать свое несчастье, ведь не секрет, человек всегда склонен его раздувать, и наоборот, счастье всегда недооценивать. Склонная к философствованию, она соглашалась, что вязь радости жизни не может быть бесконечной и устойчивой, как курс валют, она подвержена инфляции и закономерно прерывается печалью. Если этого не происходит, значит, жизнь остановилась.

«Целый год я была безумно счастлива, – переводила она абстрактные размышления в плоскость реальную, – и вот полоса счастья прервалась. Больше мужества! Тогда найдется тот рычаг, который, подобно катапульте, выбросит меня из этой ловушки. Не зря же, черт побери, учусь на юриста и знаю десятки случаев пленения и столько же способов противодействия преступникам».

Но одно дело быть на свободе, и совсем другое – быть узником.

Катя больше не стала стучать в двери, подобрала бутылку с напитком, утолила вновь появившуюся жажду и принялась изучать решетку и ее крепление. Она была надежно вмонтирована в стену, без щелей и трещин. Через нее бежать невозможно. Правда, Катя не до конца утвердилась в мысли, что ей придется бежать. Как-никак у нее есть любимый человек, если он жив, он найдет ее. Деньги помогут. Только как узнать, что с ним случилось?

Мысли чертовым колесом крутились в голове, не давая уснуть. Сон облегчит страдания и приблизит новый день, в течение которого она дважды, а может, и трижды увидит, как распахивается окошечко для подачи пищи, и постарается увидеть своего тюремщика, перебросится с ним словом. Если это вновь будет женщина, то попробует слезами и мольбами растопить ее сердце. Хотя Катя не допускала, что в качестве стража к ней поставят сердобольную женщину, преисполненную добродетелями. Скорее, это черствая, злая баба с покореженной судьбой бывшей российской подданной. Тем не менее надежда на что-то оставалась, а будущее в надежде – всегда привлекательнее, чем будущее без надежды. В последнем случае оно видится всегда как худшее, чем прошлое. Убаюканная своими мыслями, девушка все же уснула, но сон был под перекрестным огнем тревог и кошмаров. Часто просыпалась, полусонная звала маму и своего милого Вовчика.

Утро не принесло Кате успокоения. Чудо не произошло, дверь так же не пропускала посторонних звуков, а в окно заглядывало веселое солнце. Катя собралась было снова колотить в дверь, но окошечко раскрылось, и в нем показалась верхняя часть красивого женского лица, на первый взгляд безучастного. Обладателю его, судя по всему, можно дать менее трех десятков лет.

– Успокоилась, дорогая Катерина? – спросило лицо, губ которого не было видно из-за невысокого, но широкого окошечка.

– Ничего не успокоилась, – торопливо закричала Катя, – голодовка продолжится до тех пор, пока меня не освободят из этой клетки и не объяснят, кто меня похитил, что сталось с моим мужем Корзининым Владимиром.

Про маму она говорить боялась, неизвестно, какие намерения у бандитов, разыщут бедняжку и будут ею шантажировать.

– Никто тебя, милашка, не похищал. Все идет, как записано в контракте, который ты собственноручно подписала. Здесь ты находишься ради профилактики.

– Какой контракт я подписала? Вы с ума сошли? Пусть придет сюда главарь банды похитителей, я спрошу у него: по какому праву он устраивает произвол над российской гражданкой? Мои друзья знают, что я в поездке в этот город, они начнут розыски, и вам достанется на орехи!

– Все так говорят, и я так говорила в свое время. Вот ксерокопия контракта, полюбуйся. – Бесстрастное лицо, источающее бархатный приятный голос, отодвинулось от окошечка, и в нем появилась ксерокопия каких-то документов. – Бери, читай, если у тебя память отшибло, а заодно и позавтракай, нечего дурить.

Катя, как змею стоголовую, с опаской быть смертельно ужаленной, взяла в руки бумаги и глазами, переполненными ужаса, в верхнем правом углу увидела свою подпись. Да, она подписывала в офисе у Вовчика договор на съемки рекламных роликов, которые не по ее желанию переросли в эротический фильм. Но это же не значит, что ее можно усыплять, похищать и держать пленницей в зарешеченной комнате. Договор выполнен, чего нужно этим людям?

Этим людям, значилось в контракте, нужно было, чтобы она в течение пяти лет работала на Алитета в качестве фотомодели, актрисы театра варьете, звезды казино у стойки и выполняла сексуальные заказы самых богатых людей города. За это ей будут платить… у Кати глаза наполнились слезами, и они заструились на цифры ее позора.

– Я вам не проститутка! – взвился Катин голос, полный негодования и отчаяния. – С чего вы взяли, что я подписала этот поганый контракт? Подпись наверняка поддельная. Лучше объясните, куда исчез мой муж, отдайте мои документы, и я полечу домой к маме.

– Подпись не поддельная, настоящая. Мой хозяин не любит иметь дело с полицией. Если ты хочешь знать правду о своем муже, я тебе скажу, хозяин разрешил. Но я бы предпочла на твоем месте не знать ее.

– Почему?

– Она слишком тяжела. Даже для меня.

– Мой муж погиб? – в ужасе воскликнула Катя.

– Если бы, – усмехнулось лицо в окошечке с таким презрением, что Катя содрогнулась. – Если бы, – повторила она после паузы, – то было бы гораздо лучше для тебя. Но он жив.

– Жив? Где же он, почему не приходит за мной? Вчера в храме Святой Софии нам был назначен час венчания, – потерянно сказала Катя, еще ни о чем не догадываясь, но уловила в глазах женщины за дверью неприкрытое удивление. – Говорите все, что вы знаете о нем, не рвите мне сердце!

– Даже венчание! – тихо пробормотала женщина. – Да он сам сатана!

Обостренный слух Кати донес слова незнакомки. Все, что будет сказано о нем, даже тише муравьиных команд при строительстве муравейника, она услышит.

– Что же вас так удивило? Вы не верите, что мы должны были пожениться?

– Вот именно, милочка. Как же надо влюбиться, чтобы совершенно потерять голову?

– Да, я безумно люблю своего Вовчика, я верила и верю ему, как себе.

– Любовь слепа, что тут поделаешь, – сочувственно вздохнула женщина. – Я опасаюсь за твой рассудок, милочка, если узнаешь правду. Тебе надо подготовиться, чтобы ее услышать.

– Да говорите же, не щадите!

– Нет, я не могу, я боюсь за твой рассудок. Хозяин меня съест живьем.

– Но ведь он разрешил! – в отчаянии воскликнула Катя, ломая руки.

– Разрешил, но ничего не знал о венчании. Мне надо с ним посоветоваться.

– Не уходите, скажите, кто вы и где я? Если мой муж жив, то где он, прилетел ли в этот город кто-то из родственников?

– О родственниках мы ничего не знаем, как и о венчании. Я работаю менеджером у Алитета, меня зовут Алевтина Валерьевна. Ты находишься в казино, только в другом его крыле. И последнее, Корзинин жив и находится в России.

– Его выслали под каким-то неблаговидным предлогом?

– Вот этого я не знаю, – с фальшивыми нотками в голосе отрезала Алевтина. – Мне надо увидеться с хозяином. Бери завтрак и не дури. Я вернусь. – Алевтина подождала, пока Катя приняла поднос с пищей, и окошечко захлопнулось.

Катя, можно сказать, в беспамятстве прошла к дивану, опустилась на него, как на ежа, и замерла с подносом на коленях, стеклянными глазами уставилась на окошечко в двери, откуда, как из ада, продолжали доноситься слова женщины о том, что Вовчик жив и находится в России.

Такого не может быть! Он убит. Его нет в живых, иначе бы он пришел за ней сразу же после съемок, и она не была бы похищена Алитетом, не заперта в клетку! Обилие той любви, которое вылил на нее Вовчик, не дает иначе толковать произошедшее, и эта женщина нагло лжет, что он жив и в России. Разве можно отказаться от такой любви, от той щедрости, с какой она дарила ему себя, всю до донца? Разве можно отказаться от тех минут блаженства, какое они получали вместе и получат еще в будущем? Немыслимо!

Только враг, злейший враг твой, которому ты не даешь жизни, может такое выдумать. Но видит Бог, она никому не делала зла. Попросту не способна сделать кому-то худо в своей юной жизни. Разве можно спуститься от мелкой зависти до такой ненависти, скажем, Алле, второй красавицы их города? Девушка после конкурса красоты питала к Кате неприязнь, но вскоре нашла очень интересную работу на телевидении, и они стали хорошими подругами.

Кто еще может быть ее врагом? Мира Ерошина строит козни? Но как она может достать их здесь, когда она в эти дни сдает госэкзамены, и сегодня у нее выпускной бал? Нет-нет, на такое коварство юные сердца не способны!

Неизвестно, сколько пробежало времени судорожного оцепенения Кати, не сводящей взора с рокового окошечка, как дверь распахнулась, и в комнату вошла элегантная и высокая женщина с лицом той, что говорила с Катей. Не на шутку встревоженная, она подсела к Кате, предварительно заперев дверь на ключ, мягко обняла за плечи и сказала тихим бархатным голосом:

– Катюша, успокойся. Я выяснила, твоего мужа действительно внезапно выслали из этого города. Поводом послужили съемки эротического фильма.

– Ну, вот видите, я же этого опасалась, – укоризненно произнесла она ледяным голосом. – Как я сопротивлялась, как возражала, и не напрасно. Я могу быть свободна?

– Ты очень ослабла, милочка, тебе необходимо подкрепить силы, поесть, принять успокоительные капли и выспаться.

– Я не приму от вас никаких успокоительных. Я уже была один раз околпачена снотворным обедом, хватит. Скажите лучше, прилетела ли сюда моя мама?

– Мы наводили справки, твою маму и родственников Корзинина, очевидно, не пропустили в самолет при регистрации в Москве. Полиция уже охотилась за Корзининым, а ты благополучно избежала ареста за производство порнофильма.

– Но ведь никакого порнофильма не было.

– Не знаю, не знаю, скажи спасибо, что сразу же после съемок тебя спрятал Алитет. Он успел разнюхать о гнусном доносе.

– Каком доносе? – не поняла Катя.

– Что в его казино идут съемки порно.

– Ерунда какая-то. Я повторяю, никакого порно не было. Мы снимали клипы даже на пляже при большой массовке.

– Там другое дело, там все было прилично, но в павильоне казино…

– Я об этом ничего не хочу слышать. Не впутывайте меня и моего мужа в грязную историю!

– Если он во что-то вляпался, так по своей вине. Знаешь, как это затягивает?

– Что затягивает? – насторожилась Катя.

– Легкие заработки на подобных фильмах.

– Да вы знаете о моем муже больше меня! – воскликнула пораженная Катя. – Он что, занимался съемками порно и их торговлей?

– Не будем уточнять, но я действительно в курсе того, от чего у тебя едва не случилось помешательство. Выпей эту таблетку, это безобидное успокоительное средство, вроде реланиума, только покрепче.

– Ни за что.

– Глупышка, я могу отщипнуть кусочек и проглотить, вот смотри, – Алевтина достала из кармана маленькие щипцы, откусила кроху и проглотила. – Пей, потом мы продолжим беседу.

– О чем?

– О том, милашка, чтобы мой хозяин не понес убытка от сделки совместной рекламы купальников и летней пляжной одежды, которые так прекрасно ты демонстрируешь, тебе надо кое-что отработать. Поверь, мы против тебя ничего дурного не имеем, вот твоя сумочка со всем содержимым.

Ничего нет доверительнее, как открытость. Катя схватила протянутую ей сумочку, открыла и увидела паспорт, визу, деньги и парфюмерию с сигаретами. Она выхватила из пачки сигарету и жадно закурила.

– Видишь, все нормально. Главное, не обольщайся по поводу своего Вовчика, как ты его зовешь. Он совсем не такой, каким ты его представляешь, – осторожно сказала Алевтина, внимательно следя за реакцией Кати на свои слова.

– Я вас не понимаю? – тут же взвинтилась девушка. – Я никому ничего не должна.

– Бизнес, милочка, штука коварная. Эта ноша не каждому под силу. У бизнесменов волчьи зубы, которыми они рвут своего соперника насмерть ради добычи.

– Причем тут наша любовь?

– Притом, милочка, что на любви-то и горят многие.

– Вы что-нибудь знаете о Мире?

– Кто она такая?

– Дочь шефа Вовчика. Она на него запала.

– Впервые о ней слышу, но могу предположить, что все эти события без влияния этой девушки не обошлись, если она на Корзинина имела виды.

– Вовчик потому решил здесь обвенчаться со мной, что не хотел огласки, но поставить своего шефа перед фактом.

– Вот ответ на вопрос! – обрадовано сказала Алевтина. – Эта змея все пронюхала и через папочку сообщила в полицию о съемках порноклипов. Все сходится.

Катя похолодела. Неужели она потеряет любимого человека? Алевтина заметила ее состояние.

– Не убивайся слишком, какие твои годы. С такими данными без любовников не останешься.

– Я не хочу любовников, я хочу любимого и любящего мужа и нормальную семью.

– Хорошо, спустим все на тормозах. Время – лучший лекарь. Прими таблетку, завтракай и отдыхай. Мне пора.

– Еще один вопрос, когда я могу покинуть эту тюрьму?

– Это решает мой хозяин. До встречи.

У Кати промелькнула дерзкая мысль, не зря же она училась на юрфаке и занималась в секции единоборств. Ей ничего не стоит скрутить Алевтину, отнять ключи и бежать. Но здравый смысл остановил страстный порыв. Ей же неизвестно, что там творится за дверью. Вдруг там притаился какой-нибудь лоб с дубинкой в руке, и попытка бежать нарушит тот тайный первоначальный план действий, какой созрел у нее после того, как она поняла, что ее похитили. Попытка бегства насторожит тюремщиков, ведь она мало чему поверила из слов Алевтины. Надо уметь держать удар и исподволь готовить побег, если принудят к работе в казино. А то, что это будет именно принуждение, Катя теперь не сомневалась. Она по-прежнему не знает, что сталось с Вовчиком, надо проверить факты, в конце концов, этот ход подсказывает изучение юриспруденции.

С такими мыслями Катя принялась завтракать. Но таблетку пить не стала. Она способна управлять собой без допинга.

6

Вера Андреевна Луговая всегда видела себя одинокой горошиной на обширном столе жизни, хотя у нее были все данные для того, чтобы эта горошина дала всходы многочисленной семейной поросли. Умна, красива, целомудренна, чего так не хватает людям в наш атеистический век, но горда до высокомерия, насмешливая однолюбка.

Сколько по ней сохло парней! Но человек в своей любви эгоистичен и жесток. Что поделаешь, так было и так будет. Невзаимная любовь приносит страдания. Страдали по ней, не находя участия, страдала она. Неписаный закон никто не властен отменить, как не отменишь смены дня и ночи.

Вера влюбилась в него на комсомольской конференции. Сначала был восторг от его пламенного выступления с трибуны, потом тихое признание того, что образ этого человека вошел в нее с такой силой, с какой пробивает трава асфальтовый панцирь. Он жил в ней дни и ночи. И Вера невольно стала искать встречи.

Это оказалось просто. В школьном комитете комсомола она отвечала за прием в его ряды, он курировал этот вопрос в райкоме. Подталкиваемая чувством, Вера со списком кандидатов пришла в райком, и они запросто познакомились.

Николай Васютин, конечно же, был женат, как и все серьезные люди его возраста. Вера молча страдала, не претендуя на взаимность. Можно было отказаться от этой комсомольской работы, попросить другую, но она предпочла оставить за собой право частых встреч в стенах райкома. Она была из тех стоиков, которые с презрением смотрят на раны и мужественно терпят боль. Сколько это могло продолжаться, она не знала. Гордость не позволяла открыть перед ним свои чувства, не только потому, что он женат, познал любовь и был матерый перед ее юностью, но главным образом из-за оскорбительного ровного к ней отношения. Но как бы она ни скрывала свои чувства под показной деловитостью при встречах, надо быть безглазым чурбаном, чтобы не заметить и не перехватить девичий искрометный, полный любви взгляд. Сначала он не подавал вида, но эта игра взглядов и недомолвок увлекла. К окончанию школьной учебы, уже не скрывая, ловил их, отвечая сначала воздушными поцелуями при расставании, затем поцелуями в щечку, целовать ручку в советской суровой действительности не принято, и однажды в притемненном коридоре обжег ей губы. Вера ахнула, сознавая себя осчастливленной и укрощенной.

Выпускные экзамены, а потом абитура прервали их встречи. Но магнетическая сила любви не ослабевала, и начавшееся студенчество, возобновившаяся комсомольская работа стали поводом для новых встреч. И однажды она не смогла устоять, зная, что он не даст никаких обязательств. Начался период той страстной обоюдной, но тайной любви, которой бы позавидовали шекспировские герои.

Связь их оборвалась сразу же, как только он узнал о ее беременности. Это случилось на третьем курсе института. К тому времени Николай перешел на работу в райком партии, ему светила карьера. Какая уж тут тайная любовь!

На всю жизнь Вере запомнилась их последняя встреча. Она, как шаровая молния, сожгла в ее сердце любовь и навсегда выжгла это чувство: он подло и трусливо совал во влажную от волнения руку деньги и умолял сделать аборт, но она отказалась. Тогда он стал избегать встреч с девушкой всюду и даже не пришел посмотреть на родившуюся дочь. Оскорбленная Вера поклялась не говорить дочери об отце, и всю материнскую любовь перенесла на малютку, как это делали здравствующие родители, с которыми она продолжала жить в трехкомнатной квартире. Старший брат давно покинул родительский дом жил и работал на Дальнем Востоке, изредка навещая стареющих предков.

Воспитание детей – это строительство такой крепости, через стены которой не проникнет в сознание ребенка ничего дурного. Вера всю жизнь придерживалась этой метафоры. По выражению Сухомлинского, ей удалось избежать третье бедствие человека – плохого дитя. Катя росла целомудренной девочкой и приносила в дом счастье. Так же хорошо училась, как мама, занималась спортом, причем девочку привлекали единоборства. Она ходила в секцию вплоть до выпускного бала, участвовала в городских соревнованиях. Вера поощряла увлечение дочери, а когда Катя надумала поступать на юрфак, увидела в этом знак провидения.

Дедушка Кати сумел заменить ей отца, и девочка не тревожила мать расспросами о своем папе. Но жизнь основательно износила стариков, и они друг за другом ушли в мир иной. Как ни страдала Вера от потерь, но неизбежность кончины помогает людям справиться с горем и продолжать жить теми же заботами и привычками, но с иным отношением к прожитому, к настоящему и будущему. Одиночество никого не красит, хотя Вера не считала себя одинокой. Она жила с дочерью, но безмужняя жизнь стала угнетать, потому что из сердца выветрилась та любовь, из-за которой она шла на будущие жертвы. Но ревизия своего поведения ничего хорошего не давала, кроме раздражения и замкнутости, которые замечала повзрослевшая дочь. Не мудрено было догадаться, что такое состояние матери связано с отсутствием в доме мужчины. Посыпались, как из рога изобилия, те вопросы, которых она всегда боялась, но ждала с неизбежностью приговоренного к смерти. Сначала это были робкие попытки выяснить, почему она выросла без отца. Вера Андреевна уходила от разговора, но он все-таки состоялся.

– Мама, ты мое божество, на которое я не устану молиться. Но скажи, кто мой отец? Я уже взрослый человек и пойму тебя, как всегда понимаю и люблю.

На дворе стояла весна, та пора, когда душа человека наполняется новыми чувствами, и как клейкая весенняя почка набухает, готовая лопнуть, если не поделиться с близкими людьми сокровенным. Они сидели в столовой за вечерним чаем, Катин вопрос прозвучал с той настойчивостью, на какую можно реагировать только адекватно.

– Катя, это не запретный вопрос, я его постоянно боюсь, но запретный ответ. – В глазах матери дочь читала страдания. – Прости меня, я поклялась никогда не рассказывать тебе о нем.

– Он настолько плох, что ты боишься своих воспоминаний?

– Да, и пощади меня.

– Хорошо, но скажи хотя бы, он жив?

– Он жив, но для меня мертв, как и для тебя. Разве ты несчастна, что воспитывалась без отца?

– Мне его заменяла ты, дедушка и бабушка.

– Вот и славно. Ты не раз убеждалась, что мое сердце – самый надежный твой друг, а моя любовь к тебе – тот теплый солнечный луч, который греет в любую стужу.

– Мама, все это так, и не подлежит никакому сомнению, но прости мое любопытство. Это была несчастная, безответная любовь или коварная ошибка?

– И то и другое. Но знай, я познала настоящую страсть и была тогда счастлива. И от этой любви родилась ты, моя красавица, моя умница.

– Слава богу, для меня это очень важно. – В глазах Кати светилось неподдельное удовлетворение, даже радость за маму.

– Ты влюбилась? – Вера Андреевна пристально всмотрелась в глаза дочери. – Да, я вижу, ты влюбилась.

– Да, мама. – Катя запылала лицом, как вечерняя заря, предвещающая бурю.

– Кто же он? – нервно спросила мама.

– Ему скоро тридцать лет, – от этих слов Вера вздрогнула, что не ускользнуло от дочери, и она торопливо добавила, – но не женат.

– Чем он занимается? – отлегло от сердца у матери.

– Он владеет рекламной фирмой.

– Он богат? – с тревогой спросила, как бы утверждая, мать.

– Почему такой напряженный голос? Тебе не нравятся богатые люди? – Катя похолодела от вопроса, заранее зная на него ответ.

– Да, доченька, современное богатство омыто кровью. Ты это должна понимать, и род твоей будущей работы, возможно, будет связан с такими людьми.

– Вот как ставится вопрос! – воскликнула пораженная Катя. – Я совершенно не задумывалась над тем, кто этот человек, когда в него влюбилась!

– Ну, хорошо, спасибо, что ты не таишь свою любовь от меня.

– Мама, как можно!

– Можно, дочь, можно, в любви советов не спрашивают. Но один я тебе дам: я не знаю, кто этот человек, думаю, ты меня познакомишь, но огради себя от последствий. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Больше, чем понимаю, и действую так, как ты советуешь.

– Ты была у гинеколога и приняла меры?

– Да, – краснея, ответила дочь, хватаясь за чашку с остывшим чаем.

– В таком случае я спокойна. Торопиться с ребенком не надо, только после серьезного шага, если он сделает. – Мама умоляюще смотрела на дочь, в ее прекрасные глаза и винила себя за эту красоту, боясь, что слишком яркое солнце безжалостно обожжет неопытного туриста, ввергнет его в страдания.

– Он сделает этот шаг, он меня очень любит, – страстно уверяла дочь сомневающуюся маму.

– Как его зовут?

– Владимир Корзинин, – с нежностью произнесла Катя, проверяя реакцию мамы, по которой можно судить, знакомо ли ей это имя, и не заметила никаких эмоций. – Как представитель бизнес-рекламы, он является одним из организаторов конкурсов красоты и предлагает мне участвовать в борьбе. Но почему ты побледнела?

– Я боюсь его богатства: оно не чистое. Да, я не сомневаюсь в том, что он богат, коль хочет стать твоим спонсором.

– Мама, ты все еще в плену советских предрассудков. Если я выиграю конкурс, стану фотомоделью, буду хорошо зарабатывать в его фирме.

– Ты строишь планы на будущее, это хорошо, но твои слова наводят на неутешительную мысль: жены богачей вряд ли работают на публику. Хотя я плохо знаю их мир.

– Вот именно, я могу назвать нескольких звезд эстрады, которые замужем за богачами.

– Не надо, я их знаю не хуже тебя, только сомневаюсь в их подлинном счастье. – Мать смотрела на дочь с тяжелой грустью.

– Ты не разделяешь его серьезные намерения? – с волнением спросила Катя.

– Не надо быть особенно проницательной, чтобы не догадаться о моих тревогах.

– Но Вовчик согласен на мне жениться.

– У вас уже состоялся разговор?

– Да, и буквально вчера.

– Поэтому ты осмелилась мне о нем сказать?

– Мамочка, не упрекай меня, пожалуйста. Разве меня можно не любить, разве я не мечта серьезного мужчины?

– Хорошо, но кто был инициатором разговора?

– Если честно, я просто ему намекнула, он все понял и после конкурса красоты обещал сделать мне официальное предложение.

– Как горько, что молодежь эти вопросы решает без родителей, не просят родительского благословения. Во всем сами с усами!

– Мамочка, нравы меняются, не делай трагедию, я тебя умоляю!

– Как будет выглядеть это официальное предложение?

– Мы обвенчаемся в церкви!

– Он набожный человек?

– Скорее всего, это дань моде.

– Пожалуй, это так. Но лучше, чем ничего.

– Мама, ты меня пугаешь. Когда-то это было единственное, что требовалось.

– Согласна, – в раздумье сказала Вера Андреевна, – может быть, это нелепый способ возвращения к Богу, но пусть будет такой, чем никакой. Я тоже купила молитвенник и украдкой от тебя читаю.

– И напрасно. В разумном поклонении Богу я не нахожу ничего плохого. Я против оголтелости, как и в любом из принципов, и в морали.

– Вот и у меня такое же мнение. Религия воспитывает, но никогда не должна доминировать. Выше всего я ставлю родительское воспитание, построенное на любви к детям, оно самое глубокое, след его виден до самых последних дней. Но мы отвлеклись. Когда же начнется конкурс красоты?

– На этой неделе. Следи за телеканалом РТР, – сказала Катя, вскочив с дивана, услышав дверной звонок.

– И последнее, прежде чем открыть дверь нашим гостям, скажи, когда ты меня познакомишь с Владимиром?

– Мамочка, как только я уговорю его.

– Хорошо, встречай, кто бы там ни был, я уберу со стола. – С этими словами, озабоченная беседой с дочерью, Вера Андреевна принялась за кухонную уборку.

7

Алевтина уходила от своей узницы не столько озабоченная участью девушки, сколько взволнованная совпадением собственной судьбы. Вместе с любовником, отчаянная детдомовская девчонка, миниатюрная и красивая, уже побывавшая в проходных мужских руках, окунулась в спасительный омут челночного бизнеса. Димка был пронырлив, как черт, знал заграничные рынки и базы, где брал по выгодной цене товары, и нагруженные, они летели в опустошенную Россию. Дефицит в товарах быстро наполнял карманы Димки, но не настолько, чтобы основательно встать на ноги и развернуться с торговлей стационарно. Вскоре лавина таких же челноков, как и он, стала рассеивать наметившийся успех. Предприимчивый любовник заметался, занервничал и однажды в казино у моря продал Алевтину в рабство Алитету.

Искать пропавшую детдомовскую Алевтину некому. Девчонка знала это прекрасно. Поплакав о своей свободе, со злостью на Димку, быстро смирилась со своей участью. Через год она прекрасно освоилась в новых условиях, изучила местный язык и челночную жизнь вспоминала не лучшим образом. Однажды Алевтина объяснилась с Алитетом в том, что бежать ей некуда, она одна, как перст, привыкла к жизни в казино, и стала просить некоторой свободы: совершать прогулки по городу без охранника. Алитет разрешил. С тех пор она зажила интереснее и стала пользоваться правом выбора клиентов. Разумеется, молодых и симпатичных. Так минуло несколько лет, и когда спрос на нее упал, Алитет сделал своей помощницей по гарему. Даже открыл ей счет в банке.

Просматривая свою жизнь в гареме казино, Алевтина с ненавистью вспоминала только о Димке, предателе и негодяе, но о таком образе обитания не жалела. Почти подзаборная жизнь после детдома, грязные подъезды и пачками пьяные мужики. Вот что осталось в памяти, пока смазливую и фигуристую ее не подобрал на пляже Димка, все с той же целью – переспать. Но она неожиданно ему понравилась своим умом, сообразительностью, потому взял в челночную поездку. Алевтина быстро поняла вкус в этой работе, никого не боялась, была не менее пронырлива, чем Димка. Но без коварства, хитрости и злобы. Даже стала строить мечты о будущей семейной жизни. И тут такой удар ниже пояса! Но все перемололось, перетерлось, зажило. Она теперь другой человек, родила сына от богатого человека и ни в чем не нуждается. Но Димка сволочь. Алевтина не могла простить его предательства. Оно до сих пор сидит в душе острым шипом, при встрече впилась бы Димке зубами в горло.

Как же тяжко придется соотечественнице, выросшей в счастье, если девушку так коварно предал любимый мужчина! У Алевтины в голове не укладывалось. Она ничем ей помочь не сможет, во всяком случае, нынче. Только сочувствием, но для Кати в данной ситуации оно гроша ломаного не стоит.

Сейчас вопрос стоит о жизни и смерти. Сознание девчонки держится на подпиленных костылях веры в любовь милого мужчины. Виноват во всем роковой донос! Толкни, то есть скажи правду – и вера обрушится. Тогда катастрофа, девчонка может запросто свихнуться от горя и отчаяния, если сразу узнает о подстроенной ловушке своим возлюбленным. Сыром в мышеловке, как ни кощунственно, послужила слепая любовь и предложенное венчание. Алевтина ужаснулась коварству и изобретательности Корзинина, которого хорошо знала и даже обслуживала во времена своей притягательности. Не ее дело, но он заслуживает хорошего удара ножом в горло. Алевтина мыслила категориями мусульманина.

Новую встречу с Алевтиной Катя ждала с нетерпением. Ей дважды приносила пищу молчаливая служанка, от которой Катя не могла добиться ни слова. Наступил час ужина, и девушка обрадовалась своей прежней тюремщице. Они уселись на диван как две подруги, и Алевтина без предисловий сказала:

– Сегодня ты выглядишь лучше. Дикий страх в твоих глазах исчезает. Тебе надо понравиться Алитету, тогда он не захочет продавать тебя в гарем другому, и ты останешься здесь.

– А как же контракт, хотя я ничего такого не подписывала? – воскликнула Катя, огорошенная неожиданным началом разговора.

– Эти бумаги – формальность. Они важны для Корзинина на тот случай, если твои родственники начнут розыски. Алитет может продать тебя по такому же контракту другому, вот и все. Только твоего согласия никто не спросит.

– У меня нет родственников, кроме мамы. Но я не знаю, в безопасности ли она?

– В безопасности. Спокойно сидит дома.

– Слава богу.

– Твои мольбы Всевышний может услышать и что-нибудь сделает для тебя.

– Вы верите в Бога?

– Я теперь поклоняюсь Аллаху, а он – всемогущ.

– Да-да, я согласна. Так вы уверены, что моя мама дома?

– Ни секунды сомнения. Сидит дома и даже не собиралась на венчание.

– Как, не хотите ли вы сказать, что она не поверила Корзинину? – ошеломленно воскликнула девушка.

– Он ее приглашал?

– Да, он показывал мне визу и заграничный паспорт. После нашего отъезда документы маме должен вручить личный водитель моего мужа.

– Бедная, наивная девочка. Тебе надо бы говорить: бывшего мужа. Думаю, ни паспорт, ни виза в руки твоей мамы никогда не попадали.

– Не передал водитель?

– Возможно. Я бы тебе сейчас советовала сосредоточить свое внимание не на выяснении вопроса о Корзинине, о несостоявшемся венчании, а на своем будущем без Корзинина.

– Без моего Вовчика я не смогу жить!

– Сможешь, когда узнаешь, что это за птица.

– Вы меня снова пугаете.

– Привыкай к страху. Под страхом я прожила почти всю свою жизнь, за исключением последних пяти лет.

– Вы жили в России?

– Да, воспитывалась в детдоме, потому, когда сюда была продана своим любовником, не так страдала, как ты. Я уже пошла по рукам, но тут подвернулся один челночник, приютил меня, пригрел, потом продал Алитету.

– Что вы говорите, какой ужас! – В глазах Кати показались горькие слезы страха, что не ускользнуло от внимания Алевтины, и по ее мнению гораздо лучше сухого, воспаленного низменного чувства.

– Как видишь, из этого ужаса я рано или поздно выбралась. Получила гражданство, у меня сын, квартира, работа.

– И вы ни о чем не жалеете?

– Это чувство мне почти не знакомо. Я могла запросто скатиться в тюрьму, но могла бы завести свое дело, если бы не предательство продажного любовника Димки.

– Не хотите ли вы сказать, – с остекленевшими глазами стала задавать новый вопрос Катя, проникаясь в страшную догадку в результате намеков и недомолвок Алевтины, – что и я продана? Но кем? Моими похитителями? Они обобрали Вовчика, воспользовались подписью на договоре, сляпали этот контракт и подсунули Алитету? Отвечайте, это так?

– Не совсем, но суть верна.

– Кто же эти негодяи? Вы, по крайней мере, знали своего палача и могли проклинать его имя. Скажите мне, кто они, чтобы и я могла молить Бога о наказании, могла бы проклинать!

Речь Кати была настолько страстна и гневна, что Алевтина содрогнулась от ее силы и в то же время с восхищением смотрела на взбунтовавшуюся девушку. Она поняла, дух у нее крепок, ей не грозит сумасшествие от предательства, хотя правда ляжет на нее жерновами и скорее пробудит жажду мести, прогонит всеподавляющий страх перед неизвестностью. Но все же она решила еще повременить с окончательным разоблачением Корзинина и направить струю гнева на своего хозяина.

– Я не знаю этих людей, но тебе может назвать их имена Алитет, если ты войдешь к нему в доверие своим послушанием. Мой совет повторю: постарайся ему понравиться и не отчаивайся. Из любой ситуации стремись извлечь выгоду. Тогда выживешь и добьешься своего.

– Вы правы. Чтобы узнать, кто меня похитил, я постараюсь быть послушной. Но мне будет нелегко. Если откровенно, боюсь сексуальных домогательств. Я воспитывалась в хорошей, любящей семье, моя мама добрейший человек и во мне души не чает. Я выросла целомудренной девушкой, мой Вовчик был первым и последним моим мужчиной. У меня нет ни малейшего сексуального влечения к другим. – Катя говорила с нежностью, когда это касалось своей семьи, с убедительной интонацией, когда сообщала о своей целомудренности, со скорбью и страхом – о своей будущей, как она догадывалась, сексуальной работе в казино, что Алевтина прониклась глубоким чувством уважения к несчастной жертве, какой была сама в свое время.

– Не отчаивайся, милашка, у нас много всякой работы. Если ты наделена артистическими способностями, будешь осваиваться в роли певицы под фанеру или танцовщицы. Но главное, ты должна понравиться Алитету во всех отношениях, буду откровенна, особенно в постели.

Катя в отчаянии схватилась за голову, закрыв руками лицо, и глухой стон вырвался из ее груди.

– Вовчик, приди ко мне на помощь! – прошептала она.

– Не искушай себя надеждами, он никогда за тобой не придет.

– Не верю, он так меня любит!

– Ну, хватит, милашка, я думала, ты более проницательная, – рассердилась вдруг Алевтина. – Мне пора. Завтра я, возможно, не появлюсь. Пищу принесут другие. До встречи.

Катя осталась одна. Закончился третий день заточения, о Вовчике ни слуху ни духу. Исчез без звука, словно в воду канул. Если крыло здания с этой комнатой примыкает к казино, то при желании рано или поздно он за ней придет. С его деньгами можно подкупить любого полицейского и обшарить все углы. Очень странно, что ее держат, по словам Алевтины, в стенах казино. Здесь что-то нечисто. Катя стала анализировать смысл всех бесед. Ей показалось, что Алевтина настойчиво внедряет мысль о том, что Корзинин нехороший человек. Снаружи привлекательный, такой милый, а внутри дерьмо.

Горькая мысль кольнула в самое сердце. Превозмогая гадкое настроение, Катя усмехнулась. Явно Алевтина что-то недосказывает, чего-то боится. Она уже стала азиаткой и научилась азиатским хитростям. Кате показалось, что женщина щадит ее. Не самолюбие. Плевать на него малознакомому человеку, не станет сострадать разрушенному венчанию. Боязнь болезненного разочарования в любви к Владимиру? Тоже чушь. Скорее всего, здесь кроется какое-то опасение. Как ей не хватает маминой поддержки, теплого слова ободрения. Глубже кого-либо она поняла бы горе дочери, сама испытавшая пропасть несостоявшейся любви.

Пытка неизвестностью продолжалась. Катя с нетерпением ждала новой встречи с Алевтиной, но прошло два дня, а она не появлялась. До каких же пор будет продолжаться заточение в одиночной камере, в которой нет даже нормального туалета, а стоит горшок? Катя с отвращением пользуется им. Нет ни одной книги, ни журнала для чтения и нечем убить время. Она как затравленная, подобно Эдмону Дантесу, посаженному без вины в каменный мешок, ходит из угла в угол. Книгу Дюма читала в детстве, видела фильм о мести графа Монте-Кристо, но тогда, разумеется, не могла со всей глубиной проникнуться в страдания бедного моряка. Теперь она знает, почем фунт лиха, как тяжко переживать обман, предательство, невиновное заточение. Ни одна метафора не может выразить всей душевной боли и возмущения. Если так будет продолжаться, она вновь объявит голодовку и уж не прекратит, пока не добьется ясности положения. Хотя куда уж яснее: от нее требуют покорности и омерзительной сексуальной работы.

«Мой совет повторю: постарайся ему понравиться и не отчаивайся. Из любой ситуации стремись извлечь выгоду. Тогда выживешь и добьешься своего», – много раз звучал в голове голос Алевтины.

Именно извлечь свою выгоду из всякого насилия, которое свершается над ней в этих стенах. Спокойно, идет психологическая борьба. Алевтина специально откладывает визит, ей умышленно не дают ничего читать, чтобы раздавить морально и добиться послушания. Это понятно. Надо сделать выбор: или борьба через унижения к свободе, или смерть!

Голодная смерть – это мучительно. Проще свить веревку из своей одежды и повеситься на решетке. И оставить в страданиях и горе маму?

Впервые Катя не назвала имя своего Вовчика, не поставила его рядом с мамой. Он смирился с ее похищением и, если верить словам Алевтины, спокойно посиживает в офисе, а вечерами ублажает в особняке Миру.

– А-а! – задохнулась от ревности Катя. – Вот чего добивается своим враньем Алевтина! Но зачем ей это? Может быть, для того, чтобы изгнать из сердца любовь к Вовчику, и тогда она сможет свободнее принимать Алитета? Жуткая мысль.

Катя вскочила с дивана и, как изможденный зноем зоопарка белый медведь, заметалась в клетке. Через несколько минут ненависти к лгунам и к Мире Катя повернула ход мыслей.

«Зачем Алевтине врать? Ясно, что Корзинин не пустился в поиски после высылки из страны. Он знает адрес, у него куча денег, нанять толкового детектива проще пареной репы, даже двух, трех, чтобы крутые ребята взяли за жабры и киношников, и самого Алитета. Но, как видно, он этого не делает. Смирился, оставил меня на произвол судьбы. Это похоже на предательство».

Катя ужаснулась, и в который раз жгучие слезы заструились по щекам.

Алевтина появилась вечером. Истосковавшаяся по живому человеку и живому слову, Катя бросилась к ней, как к родному человеку, и сразу же выплеснула свою думу с устоявшейся уверенностью на избавление.

– Алевтина, твой хозяин, как и все бизнесмены, любит деньги. У меня на счету в банке лежит приличная сумма, я хочу откупиться ею у Алитета. Скажи ему о моем предложении.

– Милашка, никакого счета нет, – бесстрастно сказала Алевтина, замечая горячее нетерпение в узнице, что говорило о том, что она созрела для продолжения разговора.

– Почему вы так уверены? – насторожилась Катя. – Я даже запомнила его номер. У меня прекрасная память.

– Выбрось из головы, тебя дурачили, я точно знаю.

Катя стояла перед Алевтиной, онемевшая от категоричного заявления. Девушке не хватало воздуха, к горлу подкатил комок удушья, на глаза навернулись слезы. Но Катя от нанесенного удара не разрыдалась, а собралась с духом, подавила минутную слабость и звенящим от напряжения голосом сказала:

– В таком случае у меня складываются очень нехорошие предчувствия относительно Корзинина.

– Вот ты его уже и не называешь Вовчиком и моим мужем. Это похвально.

– Это прискорбно и жутко, я кое о чем догадываюсь. – Катя отвернулась от своей тюремщицы, чтобы скрыть происходящую в ней борьбу жалости к самой себе и зарождающуюся ненависть к низким людям, заточивших ее в клетку.

Алевтина не мешала девушке горевать, обладая даром психолога, ждала естественного успокоения, которое последовало через несколько минут, и было более глубокое и непринужденное, если бы она расточала словеса соболезнования.

– Милашка, твой Корзинин такая же алчная пакость, как и мой любовник Димка. Только они разного масштаба. Чем масштаб крупнее, тем гнуснее и изощреннее поступки. Твой любовник тебя просто продал за большие деньги. Но человек должен радоваться жизни и в часы благополучия, и в минуты несчастья, потому что он продолжает жить. Заруби это себе на носу.

Катя зажмурилась от удара. Это был нокаут. Воздуха не хватало, если шевельнешься, задохнешься. Но нокаут пройдет, она это знала. И он прошел. Странно, готовность умереть, как несколько дней назад, не появилась, напротив, озарение правдой заставляло жить, бороться и отомстить. За подлость, за надругательство над святым чувством, за будущее над ней насилие. Пауза молчания затягивалась. Катя не смотрела на Алевтину, но почувствовала, как той не терпится услышать реакцию на свое сообщение.

– Ваша цель – подготовить меня к встрече с Алитетом? – наконец ледяным голосом спросила Катя.

– Да, я не скрываю этого. Как ты можешь отдаться другому мужчине, любя первого? Но поверь, я сказала правду. Никакого похищения не было. Все сделано с согласия и по предложению Корзинина. Уж я знаю этого субчика, его жадность, когда его обслуживала. – Алевтина увидела, как дрогнули побледневшие губы девушки, пересохшие от зноя ошеломляющей правды, как расширились в негодовании зрачки – характерный признак ярости и душевной боли и с расчетом делового игрока добавила. – Я скажу больше: чтобы усыпить бдительность твоей мамы и предотвратить немедленные розыски, отсюда будут ежемесячно уходить денежные переводы на ее адрес от любимой дочери с самыми разными приписками. Например, мамочка, не волнуйся, я работаю по контракту, целую, и так далее.

– Неужели я действительно дорого стою? – в ужасе спросила саму себя Катя.

– Стоишь. Твоя красота пленит многих толстосумов. Твой безупречный стан, как у леди Гамильтон, захотят обнять многие отцы города. Ты уже пленила Алитета. Потому, скажу тебе по строгому секрету, он оставляет тебя пока для себя. Ты будешь играть в казино, но в ином принадлежать только ему. Это твоя удача. Воспользуйся ею.

– Да, сети расставлены хитро и по-азиатски коварно, – тихо проговорила Катя и задумалась.

Облик человека не каждому дает право называться человеком, дикое его состояние привлекательнее в оценке его человечности, поскольку поступки диктуются необходимостью выживания и предсказуемы. Цивилизованный варвар непредсказуем и готов вырастить термоядерного комара, чтобы извлечь из него барыш, вплоть до уничтожения своего конкурента при помощи этого насекомого. Тем не менее человек всегда творец своего образа – привлекательного или отталкивающего. Крокодилова пасть или зев райской птахи одинаково требуют пищи. Борьба – малая или великая – все равно требует мужества и силы. «Мне предстоит борьба не только с противниками, но с собой. Одержу ли победу?» – вопрошала себя Катя.

– Надеюсь, ты поняла, что помощи ждать пока неоткуда, – прервала размышления девушки Алевтина. – Мама твоя временно нейтрализована. По контракту ты выйдешь отсюда через пять лет, за это время хитрецы что-нибудь придумают. У них большие возможности. Сейчас в России так много самоубийств от горя…

– Ради бога, только не это, только не это, я вас умоляю! – вскричала несчастная узница.

– Меня умолять бесполезно, я мелкая сошка. Алитет твой господин, его умоляй ублажением. Еще вопросы будут? – Алевтина встала, собираясь уходить.

– Дайте срок, я не могу сейчас видеть ни одного мужчину! Переведите меня в другую комнату, я не могу выносить этот горшок и мне надо принять душ.

– Деловой разговор. Сегодня же ты займешь лучшую комнату гарема Али. Там адаптируешься к новым условиям, хотя сломать себя легче именно в часы отчаяния.

– Нет-нет, ради бога, дайте отсрочку! – вскричала бедная девушка, глаза которой горели диким огнем отчаяния.

– Пусть будет по-твоему. Воля твоя для меня будет законом, – мягко сказала Алевтина и, не попрощавшись, вышла из камеры узницы.

Катя в отчаянии бросилась на диван. Обуревали разноречивые чувства. Страх за себя и за маму доминировал. К радости своей она чувствовала, как из сердца вытекала кровавым потоком страстная любовь к Корзинину. Так, во всяком случае, ей казалось в минуты отрешения, потом этот поток превратился в холодную струю кислорода, от которой во все стороны расплывались колеблющиеся волны, наконец, и они исчезли, и в сердце вошел холод. Но там, в глубине его, теплилась маленькая точка сладкого слова – месть. Катя еще некоторое время прислушивалась к своему сердцу, ожидая продолжения диалога, но ничего больше не услышала, кроме шороха страха перед будущим, в котором не было самых крохотных иллюзорных надежд на избавление от сексуальных пыток.

8

Новая камера невольницы утопала в роскоши, благоухала в зелени пальм, лотосов, причудливых кактусов, наполнена благовониями. Вдоль стен стояли диваны и столы, в центре, окруженная причудливой вязью гипюра, разлеглась широкая кровать с высокой головкой, в которой сверкало золотом рамы встроенное зеркало. Белоснежное покрывало, высокие подушки дополняли убранство этого ложа любви, на котором Кате суждено провести не один час в телесных страданиях и душевных муках.

Первым желанием, когда она осталась одна, было броситься на кровать и разорвать все ее убранство в клочья – совсем противоположные тем, какие вспыхнули две недели назад при виде подобного ложа в гостинице.

Но прочь воспоминания о гадком человеке. Преодолевая искушение на расправу с бесчувственными предметами, Катя бросилась к окну. Оно выходило на балкон, который также утопал во вьющейся зелени поверх остекленных крепких пластиковых рам.

– Все у него предусмотрено, побег и отсюда невозможен, – тихо пробормотала Катя, боясь своего голоса, дабы он не был услышан всякими подслушивающими устройствами. В том, что они тут есть, Катя не сомневалась.

Катя зорко осмотрела еще раз убранство своей камеры, и на кушетке увидела пухлый самоучитель нескольких языков. Больше никаких книг и журналов. Что ж, неделя отсрочки, которую она получила перед встречей с Али, пройдет в изучении языка. Это пригодится. Затем она вошла в ванную комнату, отделанную в голубой фаянс, и с наслаждением приняла душ.

Перемена места и душ всего на несколько часов успокоили нервы. Вопреки своему намерению убить время в занятии с самоучителем, это ни к чему не привело. Катя читала слова и не запоминала их, поскольку потрясение от предательства с дурманящим запахом ядовитого цветка болиголова свежо, а сердце продолжает кровоточить. Она пыталась заставить себя изучать язык, вчитывалась в слова, но по-прежнему они проходили мимо пораженного предательством сознания, и, раздражаясь, отшвыривала разговорник, часами тупо стояла у окна. Потом, не ощущая вкуса пищи, обедала, пыталась уснуть, но сон не шел. Она снова брала разговорник, вчитывалась в чужие слова, но они наплывали на нее жирными телами мужиков, стремясь раздавить ее, превратить в нечто безобразное и ей самой отвратительное. Захлебываясь в слезах, Катя бежала под душ, стремясь смыть с себя только что явившееся видение, и холодные струи успокаивали, укрепляли дух. Но лишь к концу недели ей удалось заставить себя заниматься, и несколько десятков слов запомнились.

Алитет появился в комнате без предупреждения, вечером. Он был человеком грузным, не склонным к безобразной полноте, но с солидным животом, характеризующим его малоподвижную жизнь на шестом десятке лет, высокий, с мощным торсом, с типичной смуглой физиономией южного человека. Большой орлиный нос показался Кате двумя тоннелями, по которым ходят игрушечные поезда, глаза внимательны, черные, не злые и не добрые. И, конечно же, элегантные тонкие усики над широким ртом придавали Али не только некоторую симпатию, но и похотливость.

Он прошелся по комнате, пристально всматриваясь во вскочившую с дивана Катю, и на хорошем английском языке сказал:

– Я – Алитет, Катя, но ты зови меня просто Али. – Он сделал паузу, остановился против девушки, стараясь подобрать живот, который несколько скрывала широкая белая в полоску рубашка, надетая навыпуск белых дорогих брюк, и подал ей влажную руку с длинными тонкими пальцами. – Ты боишься меня, верно?

Катя робко опустила на его руку свою, он наклонился и поцеловал сухими губами.

– Ты пуглива, как серна. Это хорошо. Я люблю скромность и согласен с вашим Плехановым, который говорил: «Почти всегда скромность прямо пропорциональна талантливости». Надеюсь, ты докажешь это работой в моем казино?

Катя молчала, ее лицо залила краска, что не ускользнуло от Алитета, он вскинул аккуратные черные брови и с восторгом сказал:

– Ага, замечательно! Стыдливость украшает женщину, я вижу, она у тебя есть – ты краснеешь! У тебя есть просьбы?

– Единственная – отпустите меня домой! – проникновенно сказала Катя, собирая в кулак всю свою волю.

– Я заплатил за тебя хорошие деньги, ты должна вернуть их мне и преумножить красотой своего тела, талантом актрисы. Разве ты не согласна?

– Я не согласна с рабством в конце двадцатого века, господин Алитет. Но у меня нет выбора.

– Ко всему ты еще и смела! – воскликнул Алитет. – У меня никогда не было таких наложниц. Браво! Ты будешь очень дорого стоить. Но пока ты будешь только моей. Сейчас принесут нам яства, выпьем за знакомство по вашему обычаю, а потом я посмотрю твое тело.

Алитет хлопнул в ладоши, в комнату бесшумно вошли две женщины, неся подносы с вином, фруктами и сладостями. Поставив их на стол, стоящий против кровати, служанки бесшумно удалились, а комнату заполнила тихая восточная мелодия.

– Прошу, – сказал Алитет, – будем угощаться. Я хочу убедиться, что ты владеешь искусством обслуживания так же хорошо, как прекрасна.

– К сожалению, этому я нигде не обучалась, – с дрожью в голосе сказала Катя, проходя к столу, – но я постараюсь.

– Постарайся, и ты не пожалеешь, – с веселым настроем сказал Алитет, и первый раз улыбнулся, обнажая ровные, как у певцов, зубы.

Не будем сообщать читателю, с каким трудом Катя справилась с обязанностями наложницы, ибо этот глубоко интимный процесс всегда происходит за закрытыми дверями, и вряд ли вы поверите в наш домысел в его описании. Лучше в меру своих способностей пусть каждый вообразит себе, как это могло происходить. Но скажем об очевидном. Спустя несколько часов к невольнице пришла Алевтина и увидела на ее шее и открытой части груди багровые синяки. Она ничего не сказала Кате по этому поводу, но объявила, что с завтрашнего дня девушку обязали репетировать танец и под фанеру песню одной турецкой кинозвезды. Кате надо очень постараться, чтобы не вызвать гнев господина Алитета.

9

Артему Белянину последнее время часто вспоминалась картина из детства. Он не помнил ни автора, ни точного названия, но она всплывала перед глазами, видимо потому, что отражала его состояние. Спартак, пораженный в бедро дротиком, стоял на одном колене и отражал натиск легионеров. Артем тоже поражен в бедро, во всю левую ногу, стоит на колене, хромоногий, уволенный из армии по инвалидности, и отражает натиск невеселых дум.

Думы разные, разумеется, о бытье-житье. Куда податься, где дорого продать себя, если только найдется покупатель на хромоногого офицера в отставке, за плечами которого девяносто девять боевых прыжков десантника, отлично владеющего оружием различного вида, а также рукопашным боем. Жилье – родительское. Этот пункт личной анкеты заставил холостяка вернуться под крышу дома своего в третий подъезд. Роль вышибалы в ночном клубе ему не нравится. Только на крайний случай. Личным охранником местного олигарха – ниже своего достоинства. Капитал, который собрался у него за службу под огнем, позволяет открыть торговую точку или шиномонтажку. Тут стоит подумать. Правда, есть у него корочки водителя, механизатора и вертолетчика. Но опять же, с хромой ногой в вертолетчики можно пробиться только в услужение частного лица, которому закон не писан. И жить на побегушках. Не пойдет. Если бы у него не оставалось в душе понятие о чести как о зеркале души, в котором видны все прегрешения совести, пожалуй, не церемонился, каким образом можно хорошо зарабатывать. Но честь – всегда святой родник, пить из которого можно только чистыми устами. Труд его на гражданке должен быть равен его чести. Поскольку государева служба отпадает, остается шиномонтажка.

Его родители одобрили намерение. Артем, не откладывая, стал изучать вопрос. Он оказался не прост: почти на каждой улице натыкался на вагончики с надписью «ремонт шин». Сунулся в администрацию района для открытия своего дела, столкнулся с такой махровой непробиваемостью, что его молодые нервы, правда, покоробленные гражданской войной на Кавказе, не выдержали, он едва не залепил в рожу одному клерку. Дело дошло до скандала, вызова милиции. Оперативником оказался, кто бы мог подумать, его одноклассник и друг Костик Шушанников, к которому он дважды заходил домой, но ни разу не застал. Он выдернул Артема из кабинета, сменился и увез в свой гараж, где они киряли с ним до полночи. Костик вник в суть вопроса и обещал посодействовать с выколачиванием места под шиномонтажку. Все вроде стало налаживаться, участок выбили на следующий же день. Застолбили. Но тогда же, во время дружеской попойки, Артем рассказал Косте о том, что влюблен в девчонку из их двора, а вот как зовут – забыл, а может, никогда не знал, потому что девчонка, когда они оканчивали школу, была шестиклассницей, а сейчас писаная красавица. Артем, конечно, не питает никаких надежд на взаимность, но хотел бы еще раз увидеть. Не знает ли Костик ту, о ком он ему талдычит битый час? Костик поднял его на смех, потому что не знать о Кате Луговой, которая нынче весной выиграла конкурс красоты, просто невежество. Единственное, что спасает Артема, так это служба на Северном Кавказе.

– Вот где сейчас Катерина, я не знаю, – сказал Костя. – Раньше жила с матерью в той же квартире в Солнечном районе. Но выяснить не трудно, она перешла на второй курс юрфака. Сгоняем завтра на факультет, и все дела. Я тебе обещаю как другу.

– Смотри, корешок, ловлю тебя на слове.

Иметь в сыщиках друга-одноклассника, да еще профессионала, – милое дело. В распоряжении не только он сам, но и его машина и время. В течение часа друзьям стало известно, что Екатерина Луговая, несмотря на месяц занятий в новом учебном году, на факультете не появлялась. От матери есть заявление с просьбой дать ей академический отпуск, и больше ничего.

– Что за чертовщина? – изумился Костя. – Такая серьезная девица, на «отлично» отпахала первый курс, вдруг исчезает, а за нее просит об отпуске мама. Ерунда на постном масле.

Парни вышли из приемной декана. Артем, подавленный известием, стоял рядом с другом в тиши коридора и молчал.

– Если беременность, могла бы и сама появиться. Но я же видел Катерину весной на конкурсе в купальнике. Рюмочка! Никаких следов. Вот что, гадать не стоит, дождемся перемены, отыщем ее группу и расспросим у студентов. Эти люди выдадут самую точную информацию.

– Верно, дружище, есть же у нее подружка, – воспрянул духом Артем. – Я тебе постеснялся сказать, что видел Катю в июне. Мы вместе летели в Москву. Ее сопровождал красивый высокий брюнет. Мне показалось, муж.

– Муж, не может быть! Я следил за Катериной из интереса, как за соседкой по дому и просто как за красавицей, и точно знаю, она замуж не выходила. Это был деловой партнер по бизнесу.

– Ты думаешь? – облегченно спросил Артем.

– Почему бы и нет, Катерина снималась в рекламных роликах, их же крутит местное телевидение почти по всем каналам. Неужели не видел?

– Видел, но в клипах ни имя, ни фамилии актеров не называют.

– Правильно, тот высокий и красивый брюнет вполне мог быть ее партнером, и летели они на новые съемки в столицу. Версия годится? – Костя старался выглядеть убедительным.

– Не совсем, почему же девушки нет на занятиях. Ради съемок рекламного клипа серьезные люди университет не бросают.

– Аргументы! Но вот мы и нашли аудиторию, дождемся звонка и все выясним.

Лавина студентов едва не опрокинула наших детективов, оглушила. Костя увязался за одной симпатичной девушкой, остановил ее, спросил о Кате Луговой.

– Вы, часом, не Катина подружка?

– Нет, минутой, не подружка, – съязвила та, – вон Леночка Селезнева – подружка. Лена, Лена! Селезнева! – крикнула девушка. – Задержись на минуточку, старший лейтенант, мальчик молодой, тебя хочет допросить.

– Не пугайте Леночку, – бросились за девушкой детективы, – всего парочку вопросов о Кате Луговой. Вы ее подружка?

– Да, а что? – окидывая оценивающим взглядом парней с ног до головы, словно цыган на покупке лошади, спросила Леночка. – С ней что-то случилось серьезное, и вы от меня хотите это узнать?

– Леночка, вы сама проницательность. Но мы не из уголовного розыска, и даже не из милиции, мы просто ее знакомые и хотели вас спросить, с чем вы связываете отсутствие Кати на занятиях?

– Тайна, покрытая мраком, – сказала Леночка.

– Но может быть, она делилась перед каникулами с вами своими планами?

– Ее секретные планы – выскочить замуж за Корзинина.

– И что же, она выскочила? – спросил нетерпеливо Артем.

– А вот этого я не знаю. Все было засекречено, закодировано. Спросите у мамаши. Мне пора на следующую лекцию, у нас с опозданиями строго. – Леночка помахала ручкой детективам и побежала за своими однокурсниками на третий этаж.

– Дела – как сажа бела, – протянул Костик, – этот Корзинин такой хлюст.

– Ты его знаешь?

– Не хотел бы, да служба заставляет. Его однажды накрыли с порнобизнесом. Торговал кассетами. Выскользнул из рук, как угорь. Есть подозрение, что он торгует смазливыми девочками, отвозя их «за бугор». Но это пока только подозрение.

– Как выглядит этот Корзинин? Высокий красивый брюнет…

– Да, и еще элегантно одет.

– Неужели это был он в аэропорту и в самолете с Катей? – с тревогой в голосе спросил Артем.

– Вполне возможно. У меня сегодня свободный день, как ты видишь, если желаешь, поехали к матери на работу, поговорим. Или займемся документами на шиномонтажку?

– Сначала о Кате, я чувствую, с ней случилась беда. Чутье разведчика не подводило, понимаешь, дружище?

– Еще бы, отличница курса не является на занятия в течение месяца! – сказал Костя, и друзья заспешили на выход.

Артем был бесконечно рад тому, что Костик оказался крепким плечом, каким был для него в десантной роте друг и его заместитель Витек. Они сблизились в полковой разведке. В горах Чечни не раз рисковали жизнью, выводили из-под внезапного удара друг друга и полк. Настоящая дружба – сокровище, которое не продается, но всегда используется во благо. Она не кандалы и тяжкое бремя, а гроздь винограда, которая чем спелее, тем слаще. В школьные годы Артем ощущал крепнущую спайку с Костей, но настоящая оценка была дана потом, во время коротких отпусков курсантов. Оба понимали, что тяга друг к другу у них из детства и юношества. Встречаясь, друзья всегда находили совместное интересное дело, понимая, что дружба мужчин – тоже любовь, но любовь не сердец, а душ. Они переписывались, но редко. Встреча – всегда восторг. Теперь оба видели, как дело берет крутой оборот, оно проверит, насколько их дружба прочна. Артем ни в себе, ни в Косте не сомневался. Только настоящий друг способен все выслушать до конца и понять. Костя выслушал и понял его боль. Мудрецы говорят, что дружба в молодости и в старости не равнозначна. Понятно, она крепнет делами, а не праздностью. Если глубина дружбы становится бездонной, как Мариинская впадина, значит, она искренняя, неразрушимая.

Веру Андреевну они застали на рабочем месте в управлении образования. Увидев интересующихся ею молодых людей, ожидающих в коридоре, одного в форме милиционера, второго в армейских брюках и легкой куртке, похолодела, по лицу побежали бело-красные пятна. Зрачки глаз расширились от страха: «Это от Кати», – первое, что она подумала, как и полагается горячо любящей свое дитя маме, которое находится неизвестно в каких руках и где.

– Вера Андреевна, я, Константин, и Артем живем в одном с вами доме, – как можно мягче и приветливее сказал Костя, – соседи.

Он сделал паузу, как бы давая собраться женщине, перепуганной появлением сыщиков. Такое объяснение он прочел на выразительном лице, не утратившем красоту, так схожее с дочерним, на которое Артем пристально уставился.

– И что же? – сглатывая комок страха, спросила Вера Андреевна. – Чем могу быть вам полезна?

Молодые люди переглянулись, как бы советуясь и подбадривая друг друга перед броском в неизвестность, но давая право это сделать каждому…

– Мы о вашей дочери… – открыл рот Артем.

– С ней случилось что-то ужасное, и вам это известно? – схватила за руку Вера Андреевна Артема.

– Нет-нет, Вера Андреевна, – пришел на помощь другу Костя, – мы от вас хотели бы узнать о ней что-либо.

– Ах, вот оно что! Вы не детективы, иначе не проявляли бы такое волнение, спрашивая о судьбе моей девочки. Но кто вы такие, и почему я должна посвящать вас в ее тайну?

– В ее тайну? – непроизвольно вырвалось у Артема, как стон раненого человека.

– Мы – друзья. Я – Константин Шушанников, – сказал Костя, – работаю в горотделе милиции и живу в вашем доме в седьмом подъезде. Вот мое удостоверение. Это Артем Белянин, офицер в отставке после ранения, и тоже живет в нашем доме в третьем подъезде. Нам кажется, с ней случилась беда, и если это так, то можем в чем-то помочь.

Костя пристально смотрел в глаза несчастной женщины и видел в них нерешительность для открытого диалога, но вместе с тем и желание его продолжать.

– Если вам здесь не очень удобно, давайте мы придем к вам после работы и все обсудим за чашкой чая.

– Да-да, – подхватил взволнованно Артем, – я видел Катю в самолете, когда после отпуска летел в Москву. Ее сопровождал высокий красивый брюнет. Вы знаете этого человека?

– Вы меня без ножа режете! – воскликнула сраженная «высоким брюнетом» несчастная женщина. – Конечно, здесь не место для такого разговора. Я принимаю ваше предложение, и если вы располагаете временем, я сейчас же отпрошусь, и мы поедем ко мне. – Вера Андреевна теперь умоляюще смотрела на молодых людей, боясь откладывать животрепещущий вопрос до вечера и долгожданного разговора.

– Да-да, мы едем сейчас же, – торопливо согласился Артем, зная, что ожидание разговора голодной волчицей будет грызть их встревоженные души.

Вера Андреевна поспешно направилась в приемную и вышла оттуда через минуту, готовая в путь.

В гостиной, куда Вера Андреевна ввела своих гостей, в глаза бросалась мебельная стенка времен перестройки. Первый взгляд падал на левый край, где стояли книги и огромный портрет Кати, сделанный фотомастером на конкурсе красоты. Девушка пленительно улыбалась своему зрителю, на лице не видно никакой косметики. На голове сверкала корона, усыпанная фальшивыми бриллиантами. Но не корона, разумеется, притянула взгляд Артема, а белозубая улыбка и нежный взгляд больших ослепительных глаз в омуте черных ресниц. Именно такие глаза и запомнились Артему с первого взгляда и не давали покоя, а теперь, он не сомневался, молили о помощи.

– Смотрите-смотрите, она умоляет о помощи, – воскликнул молодой человек, – между нами возникла симпатическая связь! Она обладает телепатией.

Взволнованная возгласами Артема, Вера Андреевна выбежала с кухни, где поставила чайник. Костя в изумлении смотрел на своего друга, не менее удивленный столь странной реакцией. Но он быстро нашел объяснение поступку и поверил, что Артем действительно влюблен по уши, и из этой любви его не вытащить никаким подъемным краном, и только Катино сердце способно на этот подвиг.

– Что вас так взволновало, Артем? – спросила Вера Андреевна, пожирая его почти такими же, как у дочери, глазами, только несколько выцветшими и печальными, подернутыми дымкой усталости. От этого пламенного взора молодой человек смутился, растерянно и, как бы оправдываясь, пробормотал:

– Красота вашей дочери, Вера Андреевна. Давайте продолжим наш разговор, чай подождет.

– Хорошо, что вас интересует? Присаживайтесь, – сказала Вера Андреевна, указывая на глубокие мягкие кресла из флок-велюра, и сама опустилась на диван.

– Скажите, где находится сейчас Катя, – спросил Костя, – и чем занимается?

– По всей вероятности, за границей, в одном старинном городе. Во всяком случае, оттуда на мое имя идут ее телеграфные переводы по тысяче долларов ежемесячно.

– Вы их получаете?

– Я их перевожу на сберкнижку.

– И чем же она занимается, она вам написала или позвонила?

– Никаких звонков нет, на телеграфном бланке денежного перевода есть очень лаконичная приписка: мамочка, работаю по контракту, не волнуйся, целую.

– О каком контракте идет речь?

– Я точно не могу сказать, но это контракт фирмы Корзинина, который подписан им и моей дочерью. Она якобы представляет там фирму в качестве фотомодели и снимается в видеоклипах, рекламирующих женскую одежду.

– Вы видели этот контракт?

– Его ксерокопию привез мне на работу личный водитель Корзинина.

– Корзинин – тот человек, о котором я в трех словах сказал вам в управлении, на что вы так болезненно отреагировали? – спросил взволнованно Артем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.