Дмитрий Красько
Отпущение грехов

А не спеши ты нас хоронить…

«Чайф»

Часть 1
Засланные кабанчики

1

Я осторожно приложил приклад к плечу, поворочался, удобнее устраиваясь на жестком гудроновом покрытии крыши, и затих, изучая в окуляр оптического прицела площадь, на которой должен был появиться клиент. Ложе удобно лежало в руке, на небе сияло солнце – еще не пекло, но приятно пригревало. Утренний воздух был свеж, не изгажен выхлопными газами десятков тысяч автомобилей, так что дышалось, за отсутствием смога, легко и непринужденно. Жизнь, в общем, текла своим чередом. Новый день, рожденный пару часов назад, уже вполне освоился в этом мире и настойчиво предъявлял на него свои права. Город проснулся и готовился к рабочей суете.

На площади Павших Героев тоже начал собираться народ. Впрочем, в какой мере определение «народ» можно было отнести к этим гражданам – вопрос серьезных и длительных дискуссий. Потому что площадь была местом деловых встреч вчерашней братвы и разнообразных блатных. Первые, сумевшие из сумрачных подворотен или с тюремных нар, где они верховодили лет десять-двадцать назад, подняться к самым вершинам жизни, встречались со вторыми, которых к этим вершинам вынесли блат, карьеризм и готовность вылизывать любую задницу – при условии, что та будет сверху. И те, и другие своей цели добились, и ныне величественно парили над головами простых смертных, изредка испражняясь на них, да облизывали сливки с заснеженных пиков судьбы. На площади они с гордостью делились впечатлениями о том, какого вкуса оказался очередной, зализанный на нет, пик. И договаривались о новых вершинах, которые нужно покорить.

Мой клиент тоже был представителем этого мира. Представителем, ярким до слепоты. Директор охранного агентства и, одновременно, депутат областного законодательного собрания. В середине девяностых его нынешние охранники под чутким руководством шефа обирали торгашей на рынках, потом стали крышевать фирмы и фирмочки. Но – все меняется, и ныне он легализовался. Настолько, что сумел пробраться в коридоры власти. Для меня такая пронырливость оставалась загадкой, которую я даже не пытался разгадать Мое дело было маленькое – я получил заказ на депутата-директора, и кроме этого меня ничего не волновало. Сто тысяч зеленью, из которых половина уже лежала на банковском счету.

«Мицубиси-паджеро» с госномером А-333-ГА появился на площади через двадцать минут. Тонированные стекла не позволяли разглядеть, кто есть кто в салоне, так что я напрасно накануне целый вечер просидел над пачкой фотографий, изучая физиономию клиента, запечатленную с разных ракурсов и в разные периоды жизни – чтобы уж наверняка избежать ошибки. Тот факт, что выбираться из машины никто не собирался, рушил все мои планы. Переговоры велись через приспущенное боковое стекло, к тому же с противоположной от меня стороны. Я кусал локти с досады да злобно матерился под нос. Безусловно, сам виноват – нужно было выбирать место и время, чтобы сработать наверняка. В моей профессии иначе никак. Я уважаю риск, но не тогда, когда его порождает глупость.

С другой стороны, как можно предусмотреть, в какой именно точке клиент бросит якорь – и, тем более, каким бортом он повернет ко мне свою машину? Площадь была велика, вероятность угадать стремилась к нулю, так что требовалось срочно изыскивать какое-то средство, чтобы выправить положение на месте.

Немного поразмыслив, я принял решение. Площадь Павших Героев – о, это чудо идиотизма! В самом ее центре возвышался фонтан – великолепный, завораживающий. Особенно в те редкие моменты, когда из него лилась вода. Но добраться до этого искристого великолепия, чтобы налюбоваться им вдоволь, простому смертному было очень и очень непросто – ее окружала широкая кольцевая трасса, на которую выходило аж восемь улиц. Соответственно, движение на кольце было дичайшим, а, поскольку правил никто даже ради приличия соблюдать не собирался, то внутренняя территория площади быстро стала достоянием счастливчиков, чьим жизненным кредо была наглость. Как раз этими качествами с избытком обладали любители встреч у фонтана.

Я переводил прицел с одного персонажа на другой. В перекрестье прицела попадали всё сплошь известные личности. По ним можно было писать историю города. По крайней мере, двадцати его последних лет.

Сделав, наконец, выбор, я нажал спуск. Раздался сухой щелчок – глушитель прекрасно справился с задачей.

Человек, ставшей моей первой на сегодня жертвой, медленно опустился на колени, а затем, не меняя скорости движения, ткнулся лицом в асфальт. Вокруг поднялась суета, быстро подтянулся народ, который братва. Блатные, не имевшие иммунитета к подобного рода заварушкам, наоборот, поспешили спрятаться в машинах.

Убийство на площади Павших Героев – нонсенс. Такого еще не бывало. Сегодня одним павшим героем стало больше. Спорю – послезавтра его похоронят на мемориальном кладбище рядом с каким-нибудь настоящим Героем Советского Союза. Отчего Герой перевернется в гробу, но кого это будет волновать?

Присутствовать при историческом событии хотелось многим. Один из сих честолюбивых вынул из кармана безразмерных желто-зеленых шортов сотовый телефон и отошел на десяток метров от толпы зевак. Я решительно не одобрил его намерение, прозрачное, как родниковая вода. По моему мнению, приглашать восхищенных зрителей было еще рано. Поэтому взял торопыгу на мушку и аккуратно уничтожил. С дырой в голове любитель телефонных разговоров растянулся на асфальте. Трубка отлетела в сторону. С этой стороны неприятностей можно было не ждать.

Второе убийство вызвало настоящий переполох. Одно дело, когда убивают конкретную личность и после этого воцаряется прежнее спокойствие. Совсем другое – когда отстрел методически продолжается и никто не знает, кого наметили следующий жертвой. Последнее обстоятельство особенно нервирует.

Завсегдатаи встреч у фонтана исключением не были. Блатные от греха подальше принялись разъезжаться с площади, внезапно ставшей ареной кровавых событий. Кое-кто из братков последовал их примеру. Но большинство тех, кто в лихие девяностые бандитствовал, бросились к новому трупу – они-то в свое время насмотрелись на подобное, так что теперь трупы вызывали у них не страх, а, наверное, ностальгию. И я молился, чтобы это чувство не миновало моего клиента.

Наверное, молитвы были услышаны. Его тоже посетили воспоминания молодости. А может, подвела привычка завсегдатая разборок – нагло лезть на рожон, чтобы опасность сама испугалась и освободила дорогу к счастью и процветанию. Как бы то ни было, а депутат-директор вылез из своего «Паджерика», и походкой хозяина жизни, который способен порвать любого, направился к толпе.

Дойти до нее он не успел. Я выстрелил ему в голову. Один раз. Этого оказалось достаточно. После чего не спеша разобрал винтовку, уложил ее в дипломат и, подобрав гильзы, покинул место дислокации. Торопиться было некуда. Пока менты пробьются к месту происшествия, пока разберется, что к чему, я успею добраться до дома, а может, даже душ принять.

2

Гламурный бармен нудно и настойчиво тер стойку бара, будучи, по привычке всех барменов земного шара, совершенно безразличным внешне. Выглядело это так, словно жизнь без клиентов ему не мила, чего он и не скрывает. Я задумчиво разглядывал парнишечку, прикидывая, как бы он смотрелся в образе, скажем, Андрея Болконского. Что ж, вполне. Тянул. Голубизна из него так и перла. Правда, не голубизна крови.

– Еще пива? – оторвавшись от своего увлекательнейшего занятия, спросил бармен.

– Давай сразу два, – благодушно согласился я. – Чтобы потом от работы не отрываться.

Он вспыхнул, и я понял, что его внутренний голос говорит гадости в мой адрес. Ну и пусть. Главное – не вслух.

Сам же слуга Бахуса и Диониса наполнил бокалы, вихляя бедрами подошел ко мне и поставил их на стол, едва не расплескав древний напиток по мраморной поверхности. Потом развернулся и направился обратно. Я с трудом удержался, чтобы хлопнуть его по попке. Но, сообразив, что это все-таки педик, а не женщина, передумал, поднял бокал и уставился в газету.

И, откровенно говоря, сделал это с удовольствием. Все-таки не каждый день о тебе пишут в прессе, посвящая огромные кирпичи на первых полосах. С фотографиями результатов работы. С подробным раскладом событий и попыткой разобраться в них.

Я внимательно просмотрел пять газет, но все они были либо безнадежно лживы, либо глупы, либо ограничивались простой констатацией фактов: там-то и там-то состоялось то-то и то-то, в результате чего перешли в разряд покойников те-то и те-то. Скучно, господа!

Взяв в руки шестую, я вздрогнул – не от страха, но от тошнотворного предчувствия опасности. Однако и это было много. Над материалом крупным планом шел снимок крыши. Того самого места, где я лежал накануне. С захватом части площади – так, что и младенцу становилось ясно, что стреляли именно отсюда.

Впрочем, подпись к фото не была столь категоричной, ограничиваясь лишь предположением: «Возможно, именно отсюда убийца сделал три роковых выстрела». «Возможно»! Подумать только! Хитрый парнишка – тот, кто написал статью. Я решил, что пришла пора прочитать ее самое.

«Вчера на площади Павших Героев произошло Событие. Именно так, с большой буквы. Чрезвычайное происшествие, в результате которого у фонтана остались трое известных в городе людей…».

Пробежав глазами вступление и общие фразы, даже не стараясь вникнуть в их смысл, я добрался, наконец, до сути и принялся вчитываться более внимательно.

«Первой жертвой оказался Владислав Конопат, предприниматель, владелец крупнейшей в городе сети табачных киосков. По некоторым данным, он прибыл на площадь, чтобы заключить договор об открытии еще ряда павильонов. Сделка сорвалась.

Вторым стал его партнер по переговорам, заведующий управлением муниципального имущества Леонид Ману. И, наконец, закрыл счет убийствам директор охранного предприятия и депутат областной Думы Василий Корниец, которого, по мнению очевидцев, погубило простое любопытство: он вышел из машины, чтобы посмотреть, что случилось. В результате чего и стал последней жертвой рокового утра.

Давайте же попробуем разобраться, как и почему были совершены убийства. Кому они были выгодны? Не секрет, что у каждого из погибших имелись – и в немалом количестве – влиятельные враги. Но сомнительно, что по первоначальному плану убирать собирались всех троих. Кто-то стал случайной жертвой.

Кто? Если принять во внимание тот факт, что Конопат и Ману вели переговоры о деле, вокруг которого крутились сотни тысяч, если не миллионы долларов, к тому же именно они оказались первыми убитыми, можно предположить, что покушение готовилось на них. А господин Корниец оказался лишь прикрытием. Джокером, призванным смешать карты правоохранительных органов, внести сумятицу в умы следователей. Либо просто стал последним приветом вошедшего в азарт убийцы.

Версия выглядит весьма правдоподобно, но попробуем взглянуть на дело с другой стороны. Что, если в мишени намечался именно депутат, а первые двое были убиты лишь для того, чтобы выманить его из автомобиля, в котором он находился? Я склоняюсь к мысли, что так оно и было на самом деле, а господа Конопат и Ману оказались лишь кровавой, но весьма остроумной выдумкой киллера. Действительно, зная об их встрече, он мог уничтожить обоих в полной уверенности, что пустит следствие в ложном направлении…».

Не знаю, как там на счет стиля и правильности построения материала, но голова у этого парня соображала – дай бог каждому. Я не стал читать дальше, поскольку уже вполне убедился в этом. Только подпись посмотрел.

Олег Ружин.

Естественно, мне это ни о чем не говорило. Хлебнув пива, я снова задумчиво взглянул на бармена. И наткнулся на двусмысленный взгляд, которым он соблазнял меня, кажется, уже изрядное время. Удивительно, но стоило ему встретиться со мной глазами, как он отвел свои. Соблазнять, стало быть, передумал. Отвернулся и, как ни в чем не бывало, снова принялся за стойку. К чему бы это?

– Как тебе это дело, Жора? – окликнул я бармена, опасаясь за каменную столешницу – ведь до дыр протрет, при таком-то усердии.

– Я не Жора, я Юра, – томно поправил он. – Какое дело?

– Да вот это, Жора! – я поднял газеты и потряс ими. – Тройное убийство с утра пораньше в самом центре города! Хоть библиотечку для юношества издавай – «Смерть замечательных людей».

– Громкое дело, – осторожно сказал Жора, который Юра. – Сразу видно, что профессионал работал.

– И все-то ты сразу видишь! – позавидовал я. – Может, имя профессионала тоже скажешь?

– Откуда мне знать? – он потупился и снова принялся тереть стойку. Скользкий тип, а на скользкие темы разговаривать не желает. Странно.

Поняв, что педик-бармен поводов для веселья больше предоставлять не собирается, я поднялся и вышел на крыльцо, прихватив с собой газету. В голове бурлило пиво, требуя почестей. Набрав на мобильном – чистом, а не том, по которому вчера общался с диспетчером; тот сразу после разговора отправился в мусоросборник, ибо в нашем деле даже такими мелочами пренебрегать нельзя – номер приемной, я спросил:

– Подскажите, как мне с Олегом Ружиным связаться?

– Тот же номер, только последняя цифра «восемь», – ответил безразлично-усталый голос, и в трубке послышались гудки отбоя. Очень невежливо, чего я совсем не ожидал. Но обижаться не стал, набрал номер еще раз, внеся поправку, и, услышав контрольное «Да?», произнес:

– Могу я услышать Олега Ружина?

– Слушаю вас, – ответила трубка, оказавшаяся замаскированным Олегом Ружиным. – Это я.

– Прекрасно, – я кивнул. – Спешу поздравить: материал получился отменный. Лучший среди всех газет.

– Ах, вы об этом, – сказал Ружин с восхитительной небрежностью и даже, кажется, зевнул. Мне стало слегка обидно, но, зная, что отыграюсь, я не расстроился. – Спасибо, конечно. Но, право, ничего особенного.

– Нет, в самом деле, – с нажимом проговорил я. – Делаю комплемент, как человек, знающий всю ситуацию досконально. Мозги у вас работают так, что позавидовать можно. Место на крыше, кстати, указано правильно. И рассуждения полностью верны. Мишенью действительно был Корниец. Так что два-ноль в вашу пользу. Хотя нет, два-один, ведь я не знал, что Ману и Конопат в связке. Случайность-с!

– Да?! – в трубке наконец разгорелось такое яростное удивление, что я сощурился от удовольствия – отыгрался! – Простите, а кто это говорит? Кто вы?

– Кто я? Автор драмы. Сейчас вот сидел в баре, пил пиво и читал газеты – что-то они там про меня насочиняли? Нарвался на вашу статью и решил поздравить. Блестяще! – и я отключился. Теперь у этого парня, журналишки, целую неделю мозги будут набекрень. Вряд ли он хоть раз говорил с профессиональным убийцей, только что выполнившим заказ. И уж наверняка ни разу не получал от таковых поздравлений.

Порадовавшись удачной шутке, я вернулся на прежнее место и снова принялся за пиво. Почему бы, в самом деле, не похохмить, когда работа выполнена, остаток гонорара вот-вот упадет на мой счет и жизнь, прекрасная, как эдельвейс, лежит у самых ног?

Входная дверь распахнулась под ударом чьей-то резвой ноги, и посетителей в баре сразу стало в шесть раз больше. Потому что внутрь ввалилась развеселая компашка о пяти головах. Две из них принадлежали местным проституткам не самого высокого пошиба, еще две – Джо и Карлику, гопникам, что жили в моем дворе и промышляли отжимом мобильных телефонов у неосторожных малолеток. Пятая, и последняя, была собственностью Ромео.

Этого я знал лучше всех, потому что не раз и не два имел удовольствие пересекаться с ним. Предводитель всей окрестной шпаны, успевший к тридцати годам отмотать три срока, в доказательство чего покрыл свою тощую тушку парой миллионов наколок. Толковых среди них не было, особо обидных я тоже не примечал. В основном они служили ему для украшения – довольно сомнительного, но ему нравилось. Как говорится, для кого-то конфетка – говно, а для него и говно было конфеткой.

По сути же это был мелкий фраерок, которому никогда не грозило стать крупным. Главным образом потому, что он никак не мог угнаться за своим языком. Более болтливой – и, что самое главное, не по делу болтливой – твари я в жизни не встречал. Чтобы произвести впечатление на юных лопоухих гопников, он зачем-то выставлял себя киллером, рассказывая о своих якобы выполненных заказах во весь голос – и неважно, где находился в момент рассказа. Пару раз я слушал о его похождениях, сидя за кружкой пива в этом самом баре. Причем находился столиков за пять от рассказчика, но Ромео не стеснялся, так что слышимость была прекрасной. Я буквально захлебывался пивом, когда он начинал вдаваться в подробности ликвидаций, настолько дикая чушь перла из его ротового отверстия. Но мелкота велась на эти рассказы, как мухи на запах туалета – им было даже лень подумать, что, будь Ромео реальным киллером, он ни за что не стал бы рассказывать об этом на каждом углу. А если бы рассказал, его в тот же день загребли бы, а еще через месяц – отправили лобзиком лес валить. И это в лучшем случае. В худшем – братва запаковала в деревянный макинтош и скормила голодным кладбищенским червям.

И вот этот самый Ромео решил как-то раз прокачать права в отношении меня. Понятно, что он ни сном, ни духом не ведал о моей деятельности. Заодно не знал и о моем славном спортивном прошлом. Поэтому был очень впечатлен, когда я отбил почки ему самому и трем дебилам, что таскались за ним в тот вечер. А когда намекнул (соврал, конечно), что в случае следующего наезда наведу на него настоящую братву, и вовсе как-то сразу и очень сильно зауважал меня. Даже хотел называть по имени-отчеству, будучи почти ровесником, но я посоветовал ему звать меня так, как все знакомые – Чубчиком. И – дополнительно – не гадить в том районе, где живет.

Ромео сделал вид, что внял моим советам, и теперь если безобразил, то по скромному – так, чтобы никто не видел. Меня он какое-то время старался избегать, но менее громогласным не стал, так что я волей-неволей продолжал слушать его байки – то на улице, проходя мимо какой-нибудь подворотни, где он тусовался со своими гопниками, то в кафешках, куда его тоже частенько заносило. Но, слыша голос, больше не видел самого рассказчика. Не понимаю, как ему с такими языком и бурной фантазией удалось сохранить в зоне почти все зубы.

Потом он постепенно осмелел – ровно настолько, чтобы, не скатываясь к панибратству, величать меня Чубчиком. Я таким раскладом остался вполне удовлетворен, так что даже снисходил до легких бесед с ним. Потому что серьезной все равно не получилось бы – Ромео был не тем человеком, с которым можно вести серьезные беседы.

Между тем проститутки и оба гопника, надрывая животы в нездоровом смехе, протопали в дальний угол бара, где, расположившись за столиком, принялись изгаляться над барменом в куда более извращенной форме, чем я десятью минутами раньше. Жора, он же Юра, красный, как некачественная сосиска, терпеливо сносил насмешки, ожидая заказа.

А Ромео, на беду, заметил меня. Впрочем, почему – на беду? Я был как раз в том настроении, когда хочется поглумиться над кем-нибудь. Над барменом я уже глумился, над неведомым журналишкой Ружиным – тоже. Хотя, знай заранее, что в баре объявится Ромео, то не стал бы тратить на них свое остроумие. Потому что лучше него на эту роль никто не подходил.

Он подошел к моему столику и, облокотившись на спинку соседнего стула, громко – потому что все делал громко, за что и огреб все три срока – поздоровался:

– Привет, Чубчик! А что это ты один отдыхаешь?

– А ты когда-нибудь видел, чтобы я с кем-нибудь отдыхал?! – я удивленно посмотрел на него поверх пивной кружки.

– Нет, – он смущенно кашлянул. – Я просто хотел тебе предложить, чтобы ты к нам присоединялся. У нас там девчонки.

– Вас там и без меня трое на двоих. Со мной получится по двое на каждую. Нет, Ромео, извини, я в два смычка исполнять не любитель. А ты вот лучше присядь-ка. – Он послушно опустился на стул, и я, понизив голос до заговорщицкого шепота, подвинул газеты в его сторону: – Слыхал, что вчера на площади произошло?

– Конечно, слыхал, – он держался очень уверенно. Так уверенно, как держатся люди, готовые пойти в тюрьму, взяв на себя чужую вину. Мне стало до жути интересно – неужели и впрямь такой мудак, что возьмет? И я спросил:

– Слушай, Ромео. Мои пацаны жопу рвут – не могут понять, кто это сделал. Так фартануло, так фартануло! Нам этот Конопат поперек глотки стоял. Ты же киллер, Ромео, сам рассказывал. Вы там, в своем цеху, наверное, все друг дружку знаете. И кто на какой заказ пишется, тоже знаете. Ты не в курсе, кто Конопата завалил? Слушай, а может, это ты?

Ромео, польщенный, что к нему за подобной информацией обратился сам страшный я, безразлично цокнул языком:

– Не. Это стопудово какой-то гастролер. Наших я всех по почерку знаю. Это не они, точняк.

– Жалко, – протянул я. – А я думал, это твоя работа. Так грамотно: три выстрела – три трупа!

– Я так не работаю! – вальяжно пояснил он. – Подумаешь – из огнестрела вальнуть. Мне бы чего позаковырестей – взрывчатку, отравить кого или самоубийство подделать. И красиво, и менты потом не найдут.

Я тихо, но очень довольно булькал в пиво, слушая его разглагольствования. Мог бы напомнить, что последнее отравление в нашем городе случилось при Екатерине Великой, когда купчиха Пастухова насмерть отравила своего мужа, трижды стукнув топором по башке. Но Ромео был недостоин такой информации, поэтому я вынул лицо из бокала и снова принял кислый вид:

– Может, я тебе тогда заказ подкину, а? Нам человечек один сильно мешает, убрать бы надо. Мы заплатим. Как думаешь, сколько тот гастролер получил, что вчера стрельбу на площади устроил?

– Ну, с полмиллиона, не меньше. Все-таки сразу троих мочить пришлось, – со знанием дела отозвался Ромео. Подумал и добавил: – Рублей, конечно.

– Значит, за одного раза в три меньше? Ну, мы тебе двести кусков отвалим, чего мелочиться. Ты только этого гаврика убери, а то мешает, зараза, в гланды пробрался! Аккуратненько самоубийство инсценируй – это в самый раз будет. Типа, шел по улице, устал жить и сиганул под троллейбус. Что скажешь?

– А почему под троллейбус?

– На всякий случай. Если что – потом током добьет. Не хочешь под троллейбус – пусть под трамвай сиганет. Или вообще с моста, как Ельцин. Ну, или придумай что-нибудь, ты же в этом шаришь.

– Нет, Чубчик, ты извини, – он смешался, – у меня сейчас вообще завал. Четыре заказа до конца месяца надо сделать, хочешь – верь, хочешь – не верь.

Я резко схватил бокал и опустил в него морду. Конвейер смерти, млять! Четыре заказа до конца месяца, но на пятилетку разнарядку еще не спустили. Нет, такого придурка я точно не встречал.

Ромео между тем поднялся и, как ни в чем не бывало, протянул мне руку:

– А может, пойдем за наш столик?

– Я же тебе сказал…

– Да ну! Не хочешь в два ствола – можно по очереди, как душа пожелает. Пошли! Там такие девки – мурашки по коже.

– Вали! – отмахнулся я. – Пять раз гонорея, два раза сифилис… Мне еще твоих мурашек по коже не хватало.

– Жаль, – с трогательной искренностью заметил он. – Если передумаешь – подходи, рады будем. – И, вновь обретя свой привычный разухабистый облик, пошел к своим. Те, оказывается, так и не сумели довести бармена до нервного срыва – Жора-Юра отделался быстро принесенным заказом, и, когда вся компания отвлеклась на водочку, слинял за свою любимую стойку, к своей любимой тряпочке.

Я снова принялся за пиво. Пил медленно, растягивая удовольствие. Пиво в этом баре действительно было великолепное, пить такое наспех – непростительный грех. Его надо было прочувствовать, прихлебывая маленькими глоточками. И я наслаждался процессом до тех пор, пока стул, на котором только что сидел Ромео, не обрел нового седока. Им оказался незнакомый краснорожий парень в теплом, несмотря на лето, пиджаке и солнцезащитных очках.

Он уставился на меня в упор этими самыми очками и молчаливо блестел зеркальной поверхностью стекол до тех пор, пока я, по-прежнему не торопясь, не опустошил бокал. Говорить, по всей видимости, пришелец не собирался.

Я сперва подивился такой откровенной наглости, потом рассердился, и, наконец, зло процедил:

– Пижон! В этом баре свободных мест – пруд пруди. Шагал бы ты, пока я тебе внутренности наизнанку не вывернул.

– Нервный, – констатировал он. И заговорил, словно только и дожидался того момента, когда я первым открою рот. – Тут дело вот в чем. Я – Олег Ружин, тот самый парень, которому ты звонил.

Я нахмурился. Ну да, звонил. Но на пиво ведь не приглашал. Какого черта приперся? Умудрившись на удивление быстро определить местонахождение? К тому же вычислить мою персону? Однако раскрывать карты раньше времени было глупо, поэтому я изобразил лицом недоумение и спросил:

– Ну да?! И когда это я тебе звонил?

Он посмотрел на часы, потом на меня, потом снова на часы и ответил, совершенно спокойно, к тому же не снимая очков:

– Примерно четверть часа назад.

– Шутишь? – я угрожающе прищурился.

– Нет, – он нисколько не испугался. Больше того – он усмехнулся. И весело сказал: – Я – автор статьи, которая тебе так понравилась. Надеюсь, ты еще не забыл моего имени?

Конечно, не забыл. Но излишняя догадливость Ружина, в отличие от его статьи, мне не понравилась. Не люблю слишком умных людей – они давят меня своим интеллектом, как танки.

– Объясняйся конкретнее, пижон, – посоветовал я. – Чтобы твою мысль можно было уловить. А то она так быстро носится туда-сюда, что ее даже разглядеть трудно.

– Хорошо, – согласился он. – Ты позвонил мне четверть часа назад, похвалил, сказал, что пьешь пиво в баре, и повесил трубку. Не спрашивай, как я узнал, откуда ты звонил. Узнал – и все. Просто ты совершил неосторожность, и я ей воспользовался. Мне захотелось пообщаться с достопримечательностью вчерашнего дня накоротке. Поэтому я сел в машину и приехал сюда. Увидел, что пиво пьет только один человек. Подошел к бармену, дал ему денежку и спросил: «Этот тип давно здесь сидит?». Бармен ответил: «С час», – «Газеты читал?», – «Много», – «По телефону разговаривал?», – «Утверждать не буду, но, по-моему, да», – «Кроме него кто-нибудь тут пил пиво за последние двадцать минут?», – «Он первый, кто заказал его за полтора часа». Тут мои сомнения рассеялись, я подошел к тебе и поздоровался. Просекаешь мою мысль?

– А ты наглый, пижон! – заметил я.

– Ну что ты, – он потупился с притворным смущением. – Я просто решительный.

– Не скромничай. Ты вот представь на минуту, что ошибся и я вовсе не тот, с кем ты, по твоему мнению, разговариваешь.

– Печальная картина, – развеселился Ружин.

– Теперь согласен, что наглый? Ты же можешь проще простого обидеть человека. Может быть, в этот момент ты сидишь и оскорбляешь меня. Тебе такое в голову не приходило, пижон?

– Чутье, – он дотронулся пальцами до кончика носа. – Оно говорит, что я не ошибаюсь. Это ты вчера учинил бойню на площади Павших Героев.

– Хорошо, – через силу согласился я. – Допустим, это действительно я расстрелял тех троих. Только допустим. Тебе-то какая разница? И чем ты это докажешь?

– А я не собираюсь ничего доказывать, – фыркнул он. – Мне это на фиг не нужно.

– А чего тебе на фиг нужно? Ты же ехал сюда не затем, чтобы полюбоваться моей красивой физиономией? И не затем, чтобы пороть всякую чушь. Так?

– Так.

– Тогда зачем?

Он хитро прищурился, и я насторожился. Какой-то подвох прямо-таки пер из него. Причем, изо всех щелей и отверстий.

– Предположим, как ты сказал, что это ты отправил на тот свет трех молодцов на площади. На двоих из них – Ману и Конопата – работает всякая шушера, и бояться ее тебе незачем. Зато у Корнийца на подхвате такие ребята, которым в руки лучше не попадаться. Они начнут копать и рано или поздно найдут, кто порешил их шефа. И тогда ликвидатору будет очень, очень плохо.

Глядя на него в этот момент, я усомнился в своем прежнем предположении – якобы этот человек раньше дел с киллерами не имел. Слишком уверенно держался, слишком многое знал, причем во всех направлениях, слишком верно прослеживал логику событий. Здесь пахло не просто шапочным знакомством с криминальным миром. Здесь пахло Организацией. Я, правда, пока не мог определить, по какую сторону закона стояла эта организация, но был уверен, что это выяснится в ближайшее время.

– Ты уже получил гонорар? – поинтересовался он наконец.

Настал мой черед хитро прищуриться. Не отвечая на вопрос, я поднял руку и щелкнул в воздухе пальцами. Рядом со столиком материализовался сексменьшинство Юра-Жора.

– Двойную пива этому парню, – я указал на Ружина, – и мне сто граммов коньяку.

Юра, который Жора, вернее, наоборот, исчез так же безмолвно, как и появился, и Ружин просиял:

– Намек понял!

– Дальше что? – усмехнулся я.

– А дальше все проще простого, – ответно усмехнулся он. – Если деньги у тебя на руках, тебе лучше уехать из города, пока по нему шныряют ищейки Корнийца. И чем раньше ты это сделаешь, тем лучше.

– В молоко, пижон, – возразил я. – Если они действительно начнут глубоко копать, то найдут искомое и за пределами города, и за пределами страны. Денег у них на это хватит, связей – тоже. А вот в самом городе вряд ли станут серьезно копать – фантазии не хватит предположить, что киллер рискнет здесь остаться.

– Хватит, – успокоил он. – Не такие они темные, как ты думаешь. И сначала перевернут вверх дном город. Хотя бы для тренировки. Но если ты смотаешься отсюда не откладывая, то, с твоими-то деньгами, вполне успеешь новые документы приобрести, а уж бороду отпустить – на это месяца хватит.

– Как просто у тебя все получается, – хмыкнул я. – Только, сдается, ты приехал сделать мне немножко другое предложение?

– Другое, – согласился Ружин и, дождавшись, когда педераст Юра, выполнявший заказ, отойдет подальше, сказал: – Только для начала я должен знать наверняка, что это ты вчера устроил стрельбу на площади. Уверен на девяносто восемь процентов, что прав… Только хочу оставшиеся два добрать. Просто скажи «Да». Или – «Нет».

– Да ты глуп, как железяка! – я хлопнул ладонью по столу. – Даже будь я тот самый киллер, мой ответ был бы «Нет», и ты это прекрасно знаешь! Вдруг ты микрофон куда-то припрятал? Пиджачище вон какой здоровый, а из-за пазухи что-то торчит.

Он отогнул полу пиджака, и я увидел, что из-под мышки выпирал вовсе не диктофон, а рукоять пистолета.

– Диктофон не кобура, но его тоже не так просто спрятать, чтобы запись получилась качественной, – спокойно заметил Ружин. – А у меня, как видишь, больше ничего нигде не торчит и карманы не оттягивает.

– Сзади, за пояс, – возразил я, – можно не только диктофон – музыкальный центр засунуть, и никто не заметит.

– Ага, – согласился он. – В трусы, между ног – тоже, – и все же спокойно, даже лениво, снял пиджак, нисколько не смущаясь тем фактом, что пистолет под мышкой стал виден любому желающему.

– Прикрой пушку-то. Зря ты тут выставку устраиваешь, – поморщился я, хотя где-то в глубине души начал восхищаться наглостью этого краснорожего парня.

– Почему? – спросил он. – Или ты хочешь сказать, что здесь собралось исключительно высокоинтеллектуальное общество, у которого вид оружия вызывает рвотные позывы? – Я промолчал, а газетчик заметил: – Зато теперь я от подозрений почти свободен. Брюки таким же образом снимать не собираюсь. Трусы – тем более.

– Ладушки, – поспешил согласиться я, пока он не выкинул очередной фортель. – Сознаюсь, это был я. И вчера на крыше, и сегодня – на другом конце провода.

– Все, – осклабился Ружин. – Мне хватает. Счет закрыт, свою сотню процентов я набрал.

– Рад за тебя, – поздравил я. – Выкладывай теперь свое предложение.

– Надо будет уехать из города, на это я уже намекал, – он расслабленно вытянулся в кресле и отхлебнул пива. – А там можно будет работать по профилю.

Я зло сверкнул на него глазами, во всяком случае, постарался сверкнуть именно так:

– Если это шутка, то не очень удачная.

– Кроме шуток, – заверил он. – Только заказчик не совсем обычный. Ты знаешь, что такое отдел по борьбе с терроризмом?

Знаю ли я? Еще бы. Конечно, знаю. До сих пор они мной не интересовались, но при определенных обстоятельствах, попутав мою деятельность с терроризмом, могли плотно присесть на хвост. И тогда мне небо с овчинку покажется. Это я тоже прекрасно знал.

– При чем здесь они?

– Это и есть заказчик, – Ружин поднялся, не торопясь надел пиджак и вернулся в сидячее положение. – Поэтому могу от их имени гарантировать тебе отпущение всех прежних грехов, а в случае удачного завершения работы – перемену имени и пластическую операцию, если пожелаешь.

– Нет уж, – буркнул я. – Мне мое лицо пока таким нравится. Так что обойдемся без операции. Имя я тоже хотел бы оставить при себе. А что касается отпущения грехов… – я задумался, потом покачал головой: – Хорошая, конечно, штука, но не звенит и не шелестит.

Газетчик, увлеченно сопевший в пивной бокал, отставил его в сторону и понимающе кивнул:

– На очень большие доходы можешь не надеяться, все-таки контора государственная. Но по сотне баксов получать будешь. За каждые сутки работы.

Я чуть не поперхнулся. Прекрасные новости, просто замечательные! Государство переводит киллеров на почасовую оплату! О таком мне даже в самых сладких снах не снилось. Чем-то напоминало недавний бред Ромео – о плане ликвидаций на месяц вперед. Но предложение было заманчивым.

И все же я решил поосторожничать и не кидаться к Ружину с распростертыми объятиями и улыбкой идиота. Нужно было обмозговать нюансы, постараться просчитать случайности. Ведь я такой осторожный и предусмотрительный.

Во-первых, где гарантия, что он не подсадная утка и не работает на ментов? Нет такой гарантии – кроме той, что слишком глупо для них все устроено. Гораздо проще было не рисковать своим человеком, в одиночку посылая его на стрелку, а заявиться в бар вместе с ним, надеть на меня браслеты – и дело с концом.

Нет, полиция здесь не при чем. Они действуют гораздо проще. Куда логичнее смотрелось предположение, будто парень работает на другой лагерь – друзей Корнийца. Этим, чтобы не светиться, выгоднее было обозначить меня, – что он, возможно, и сделал, усевшись рядом, – а потом тихо, мирно убрать по дороге домой.

Но и с подозрениями я решил повременить, а потому просто спросил:

– Ты тут обмолвился – мол, если работа завершится успешно. А что, есть возможность пасть смертью храбрых?

Ружин резко оттолкнул от себя пустой бокал, откинулся на спинку и презрительно усмехнулся:

– Боишься?

Я не ответил. А что можно было сказать? Нет, я не боялся. Но радоваться открывающейся перспективе тоже не спешил. Собственная безвременная кончина – она даже некрофилов не заводит.

– Говоря откровенно, – сказал газетчик, – у нас только два шанса из сотни, чтобы выбраться из заварухи живыми – если ты решишься сунуть нос в это дело. По шансу на брата.

– У нас? – уточнил я. – То есть, ты тоже в деле?

– Ну да. В деле.

– Послушай, пижон. Ты красиво носишь пушку. А пользоваться ей умеешь?

– Спокойствие, только спокойствие. Давай рассуждать логически. Если бы я был простым журналистом – пришел бы я к тебе с таким предложением?

– Сомневаюсь.

– Вот! Что из этого вытекает?

– Ну, пижон, ты вопросы задаешь! Откуда я знаю, что у тебя из чего вытекает? Я не доктор. Ты мне открытым текстом говори, ребусы разгадывать я не любитель.

– А если открытым, то я шесть лет служил в одной структуре… Скажем так, параллельной отделу по борьбе с терроризмом. Так что стрелять обучен. Насколько хорошо по твоим меркам – не знаю. Думаю, неплохо. Но выхватывать сейчас ствол и демонстрировать свое мастерство на бутылках не буду. Я слишком хорошо воспитан.

– Ладушки, – согласился я. – Можешь не делать этого. Тогда объясни конкретно, в чем заключается работа. Я, пожалуй, соглашусь на нее – что-то к добру потянуло.

– К добру – это хорошо, – закивал он. – Значит, ты для общества еще не совсем потерян. А работа… Ну, слушай, и пусть твои уши будут открыты, а скальп – еще долго обтягивать череп… Есть такая секта, называется «Вестники Судного дня». У нас все секты вне закона, но эти совсем подпольщики, потому что очень, очень лютые. Такие современные бородатые крестоносцы. У них в уставе прямо так и записано, что всякий иноверец, упорствующий в своем заблуждении, должен поскорее предстать пред судом божьим – чтобы убедиться, что правильный бог только один, остальные – самозванцы. А «всякий» в их понимании – это и мусульманин, и иудей, и буддист. Даже, между прочим, католик с протестантом. Они только православие приемлют, хотя православная церковь к ним никакого отношения не имеет.

– Что-то я не улавливаю, – с недоумением заметил я. – Контора нанимает нас, чтобы воевать с какими-то сектантами?

– Не с какими-то сектантами, – поправил меня Ружин, – а с серьезными религиозными экстремистами. Тебе нужно объяснять, что это такое? Это Талибан в Афгане, это ваххабиты в Чечне. Слыхал о таких?

– Ну?

– «Вестники Судного дня» – то же самое, только христианского разлива. Упертые фанатики. Я тебе уже говорил – они считают, что все иноверцы должны быть уничтожены. А знаешь как? Минируется церковь или синагога, а когда люди собираются на молитву, все взлетает в воздух. Поскольку души молящихся в этот момент обращены к богу, они предстают на его суд без хлопот и препятствий. Аминь. Ты в бога веришь?

– Хрен его знает. Я агностик.

– А я совсем не верю. Потому что атеист. Получается, мы с тобой тоже в группе риска. У атеистов и агностиков храмов нет, поэтому проживем дольше верующих. А вот когда они разберутся с ними, то примутся за одиночек вроде нас. Твое здоровье, – он поднял вторую кружку и сделал глоток.

– Чтобы со всеми иноверцами разобраться – серьезная организация нужна, а не вшивая секта, – возразил я. – Такую работу с кондачка не проделать.

– Вот! – Ружин удовлетворенно поднял палец. – Когда-то они были маленькой кучкой свихнувшихся фанатиков и на них не обращали внимания. Как на комара, который спит в углу и до поры, до времени не кусается. К тому же они упрятали свою штаб-квартиру куда-то глубоко в сибирскую тайгу, в глухую деревню, даже название которой не все знали. Террористическому отделу они тогда были неинтересны – там сумасшедшими не занимаются. А фанатики между делом вербовали себе сторонников в городах. И навербовали больше, чем дохрена – время нынче такое, многие захотели верующими стать, когда религия в общество вернулась, но краев при этом не знают. Да и во что именно верить – тоже не знают. А своей башкой думать не хотят. Готовы принять любую ерунду, которой их разные проходимцы пичкают. Вот «Вестники» этим и воспользовались. А когда решили, что сторонников достаточно – р-раз! и вышли из глубокого подпола. И разработали план войны с неверными. Даже учения провести успели. Ты, может, слышал – пара синагог и мечеть были взорваны, двадцать человек погибли.

– Какие недетские страсти! – поразился я. – А при чем здесь ты? Только не говори мне, что у отдела по борьбе с терроризмом закончились исполнители.

– Нет, зачем закончились? – удивился Ружин. – Их там еще, как собак нерезаных. Тут дело в другом. У этих «Вестников» оказалась вполне профессиональная верхушка. Они сумели подобрать себе таких помощников, которые полностью сдали им состав местного антитеррористического отдела. Если не полностью, то, во всяком случае, тех людей, которых нужно опасаться. Ребятам в отделе удалось достать кой-какие документы сектантов, и теперь они рвут волосы на заднице – все агенты засвечены, все исполнители сектантам известны в лицо. Нужны новые люди, о которых «Вестники» слыхом не слыхивали. А я вчера заглянул к начальнику нашего управления, – кстати, по поводу твоей стрельбы; уточнял, не был ли это терроризм, – и он предложил мне подключиться к работе.

– Так-таки взял и предложил?! – ахнул я.

– Не так-таки, а очень серьезно и со всей ответственностью! – Ружин не принял сарказма, нахмурился было, но, вспомнив, что я с ним никаких соглашений еще не заключал и ничем ему не обязан, утопил свою досаду в пиве. Потом вытер губы и напомнил: – Я ведь уже говорил, что работал в одной параллельной структуре… Ха! А как, ты думаешь, я сумел выяснить, откуда ты звонил? Ты лучше не задавай ненужных вопросов – тогда не будешь получать ненужных ответов. Лишняя информация – она, знаешь ли, спать мешает. Короче, он предложил, а я согласился. Только сразу условия поставил: группу набираю сам, при желании – каждому участнику изменение имени и внешности. Про четыреста баксов, правда, они первые заговорили.

– Какие четыреста баксов? Ты про сотню говорил.

– Операция рассчитана на четыре дня.

– Не жирно, – я хохотнул, вспомнив, какую сумму мне заплатили за Корнийца.

– Тебе хватит. Отпущение грехов гораздо больше стоит. А его еще заработать надо. Такие вещи за легкую прогулку не предлагаются.

– Здесь я с тобой соглашусь. А почему я?

– Понимаешь ли, я слегка поторопился, взяв на себя набор группы. Стал думать, кого пригласить – а в голове пустота. Трое сослуживцев от облучения померли, один удавился, еще один из окна выбросился. Двое в психушке. От них проку – как с козла молока. А тут ты позвонил, и я подумал – а почему бы нет?

– Действительно, – съехидничал я. – Почему нет? Только мне не особенно привычно в деревне работать.

– Ты не понял, – отмахнулся Ружин. – Они к началу войны ставку главнокомандующего поближе к линии фронта перенесли. В город. Так что деревня отменяется. Ну, как тебе предложение?

– Цепляет, – подумав, признал я.

– Значит, по рукам?

Я первым протянул руку и с удовольствием отметил, что Ружин облегченно вздохнул. Значит, действительно нуждался – не просто в напарнике, а именно во мне. Это была какая-никакая гарантия взаимопонимания.

– Тогда сегодня в восемь я жду тебя у входа на авиавокзал.

– Почему такая спешка?

– Черт! – он хлопнул себя по лбу. – Самое главное забыл. Начало войны назначено на ноль часов ноль минут через четыре дня, включая сегодняшний. Операция под кодовым названием «Пирл Харбор». Не очень оригинально, правда? Только сотня храмов уже заминирована, и неизвестно, каких и где. Так что простым разминированием предотвратить войну не удастся. Лихо?

– С размахом, – согласился я. – Собственно, в их лихости я уже не сомневаюсь. А меня как-то все больше и больше на добрые дела тянет.

– Значит, договорились? В восемь у авиавокзал. У тебя инструмент свой?

– Свой.

– Прихвати его.

– Кто нас с инструментом в самолет пустит? – удивился я.

– А кого мы спрашивать будем? – еще больше удивился он. – Нам аккуратно выделят отдельный борт, так что не переживай.

– Тогда нет вопросов, – я еще раз пожал его протянутую руку, после чего Ружин поднялся из-за стола и пошел к выходу, оставив меня допивать заказ, которого было еще – бокал пива и порция коньяку.

Мелко глотая благословенный богами и прочими потусторонними существами напиток, я думал о деле, в которое ввязался хоть и по собственной воле, но нежданно-негаданно.

Все выглядело как-то нереально. «Вестники Судного дня» со средневековыми кровожадными инстинктами. Наверняка все, как один, параноики. Мечети, кирхи и синагоги, готовые взлететь на воздух. Бред. Впрочем, моя собственная жизнь в глазах любого обывателя выглядела не меньшим бредом, однако я жил и не замечал в ней ничего противоестественного. Дело привычки.

Но чем больше я раздумывал над предложением Ружина, тем сильнее проникался мыслью, что в это дело ввязался напрасно. Непривычная работа в незнакомых условиях – хуже не придумаешь. Куда спокойнее оставаться в городе, пусть даже меня здесь ищут корешки Корнийца. В городе все привычно, здесь я каждую лазейку знаю. А это позволит выжить при любом раскладе.

Однако я уже дал слово, значит, не имел права отрабатывать назад. Дурацкая привычка лезть туда, куда собака нос не совала!

3

Возвращаясь домой, я внимательно поглядывал по сторонам. Между прочим, имел на это полное право – в конце концов, кто такой Ружин и с чем его употребляют, доподлинно еще неизвестно. Не факт, что автобиография, которой он разразился в баре, соответствовала действительности. Я под пиво о себе могу еще и не такое наплести. Очень удобно, когда нет возможности проверить твои слова на раз-два, а подогретая алкоголем фантазия фонтанирует.

Однако ничего подозрительного не произошло, и это в некоторой степени опровергало мои подозрения в отношении журналиста – вряд ли тот был связан с корешками Корнийца. Будь иначе, они не стали бы откладывать в долгий ящик наказание меня, виновника их последних треволнений – раз уж этот виновник был вполне конкретно обозначен их посыльным.

Впрочем, чтобы убедиться, что Ружин не враг, желательно было добраться до аэропорта, взойти на борт и сказать последнее «прости» городу, когда он поплывет под крылом самолета. А со стопроцентной уверенностью я смогу утверждать это лет через десяток, когда страсти улягутся и я, если останусь в живых, вспомню о приключении, лежа на тахте с зажатой меж пальцев рюмкой коньяка и поглядывая на экран телевизора сквозь полуопущенные веки. Вот тогда у меня уж точно никаких сомнений не будет, и я смогу с полной определенностью сказать: «Да, Ружин – честный малый». Или же наоборот.

Дорога в аэропорт тоже обошлась без приключений, отчего я, миновав прозрачные двери пассажирского терминала, испытал несказанное облегчение. Правда, с долей веселой обиды – словно город покидал не главный герой последних пары дней его жизни, а какой-нибудь заурядный обыватель. Ни салюта, ни цветов, ни шампанского. Нет в жизни справедливости.

Но окончательно разочароваться в жизни мне не удалось, поскольку кое-что в честь проводов все-таки было сделано. Рядом с Ружиным, которого я, едва ступив в огромный зал, с легкостью отыскал глазами, стоял какой-то тип. Он имел настолько неприметную наружность, что я готов был поставить на кон левую почку – товарищ представлял безжалостную и беспощадную госбезопасность.

– Вот, – представил меня Ружин, когда я присоединился к их компании. – Стрелок-любитель, поскольку удостоверение профессионала получить не удосужился. Мог бы стать олимпийским чемпионом, да постеснялся, ибо феноменальный скромник.

– Это сейчас что было? – поинтересовался я, но вместо ружинского голоса услышал хриплый баритон его спутника, который, окинув меня клейким взглядом, протянул:

– Та-ак! Выходит, это ты давеча на площади Павших Героев кровавую баню истопил?

– С чего ты взял? – грубо отозвался я. – Никакого отношения к тому делу не имею. Я вообще в тот момент в библиотеке был, книжку по домоводству читал.

Ситуация резко перестала доставлять удовольствие. Какого черта задавать подобные вопросы? Других тем для разговора не нашлось, что ли? Кто, вообще, этот тип и зачем он притащился сюда вместе с Ружиным? У них в конторе что – кончились более воздержанные люди? Да и сам журналист, признаться, утратил ту небольшую толику доверия, которое я начал было испытывать к нему. Что я знал о Ружине? Фактически ничего. Его слова могли быть правдой, но могли и не быть. Вообще, вся эта история могла оказаться тщательно спланированной и хорошо проведенной операцией. Если Ружин меня обманул и все-таки записал нашу беседу на спрятанный между ног диктофон, то можно было начинать планирование досуга на все оставшиеся годы. Исходя из обстановки, в которой эти годы пройдут – где-нибудь в «Белом лебеде» или «Черном дельфине». Дело даже не в записи нашего разговора – сама по себе она слабый аргумент. Дело в том, что я возымел глупость с доверчивостью теленка прийти в аэропорт с дипломатом, в который была аккуратно уложена винтовка. Та самая, из которой я накануне сделал три выстрела. Да и раньше, случалось, постреливал.

Я помрачнел. Это же надо оказаться таким идиотом – поверить государственным гарантиям, которые давал даже не государственный человек, а какой-то журналист! Это говорило о том, что Ружин умеет быть чертовски убедительным – не дай бог, в долг попросит, ведь все заначки ему отдашь! Но это ни в малейшей мере не оправдывало меня. Ведь я даже пальчики со своего «оленебоя» не стер. Притом, что прежде делал это регулярно – кто знает, как обстоятельства сложатся? А вот нынче расслабился. Доверчивость – мать всех бед. Моих, во всяком случае.

Исподволь оглядевшись по сторонам, я постарался прикинуть путь к отступлению. Думал, что делаю это незаметно, но гэбэшник быстро смекнул, что к чему.

– Не суетись, – насмешливо сказал он. – Никто тебя не тронет. Если бы это была засада, тебя повязали бы еще до того, как ты к нам подошел.

Возможно, он говорил правду. А может, просто замазывал глаза, опасаясь, что с моей стороны последует какой-нибудь фортель. На всякий случай я решил не расслабляться. Но Ружин неожиданно подмигнул:

– Спокойно! У этого дяденьки, – он кивнул на неприметного, – погоны полковника на плечах. Согласись, что при таких звездах глупо самому выезжать на операцию?

– Полковники тоже разные бывают, – проворчал я. – Некоторые и в генерал-полковниках жопу рвут, потому что адреналина хочется. А если он не из таких, тогда что вообще тут делает?

– Вас провожать приехал, – хмыкнул полковник. – Тебя дураком мать-природа сделала или это ты уже после, своими стараниями умудрился? Кто вам без меня самолет предоставит, кто разрешение на вылет даст?

– Ну, – кивнул я. – Без тебя мы – как водка без градусов: вроде, жидкая, а никому нафиг не нужна. Может, тогда скажешь, зачем здесь эти двое ошиваются? – мой указательный палец едва заметно указал в сторону расписания полетов. Там парочка таких же неприметных, как полковник, непрестанно отпихивала друг друга плечами (в целях конспирации, разумеется) и изо всех сил делала вид, что совершенно не интересуется происходящим.

– Это не мои люди, – холодно сказал полковник. – Это москвичи. Какого-то торговца антиквариатом сейчас брать будут. Больше я про них ничего не знаю. А если для тебя это так принципиально, то мои хлопцы – вон, – и он указал на закуток, где томились ожидающие. Там посапывало человек десять, вполне подходившие под определение «неприметный». Но я сильно сомневался, что все они проходили по тому же ведомству, что и мой собеседник. В этом отношении его можно было поздравить – подбор кадров великолепный. В толпе растворяются так же быстро и бесследно, как водка в пиве. И действуют с таким же подвохом.

– Охрана? – я, не сдержавшись, усмехнулся.

– Сопровождение, – строго поправил он.

– Один хрен.

– Отнюдь. – Полковник посмотрел на меня в упор, но я не испугался. Хотя повод был: в его глазах, за дымной поволокой безразличия, прятался рентгеновский аппарат, способный разглядеть подноготную всех и каждого, даже определить, какого цвета у меня трусы. – А у тебя хорошее чутье. Москвичей сразу вычислил. А ведь они профессионалы, побольше десятка лет службе отдали. Прямо-таки звериное чутье. Впрочем, за вашим братом такое частенько наблюдается. Благоприобретенное.

– Не «благо-», – возразил я и замолчал.

Неподалеку от расписания прилетов-улетов москвичи взяли в оборот какого-то типа с двумя чемоданами. Он тоже изо всех сил старался выглядеть средне, но у него это получалось из рук вон плохо. Столичные гэбэшники сделали вид, будто вдоволь насмотрелись на стройные ряды букв и цифр, и сначала один, а затем и второй направились в сторону объекта, не уделяя ему при этом никакого внимания. Они даже слегка отклонились в сторону – так, что тот ничего не приметил. Первый вообще отвернулся и уставился на часы, что подмигивали с табло прилетов, но, оказавшись за спиной ведомого, резко сменил курс и, зайдя с тыла, легко ударил гражданина по шее – в основание черепа. Не так, чтобы отправить в нокаут, но так, чтобы слегка оглушить и без помех вывернуть руки задержанного за спину. Тем временем к месту событий подтянулся второй, вынул из внутреннего кармана пиджака какую-то книжицу, сунул ее под нос задержанному и что-то произнес одними губами. Объект побледнел, как полотно, а гэбэшник, достав легкие резиновые перчатки, неспешно надел их и, подхватив с пола трофейные чемоданы, направился к выходу. Его напарник сказал что-то задержанному, – за дальностью расстояния неслышное, – и, получив ответ, отпустил вывернутые руки. Пленник оказался человеком понятливым и покладистым, послушно пошел рядом со своим неожиданным стражем – чуть впереди него и стой же скоростью, что и москвич, унесший чемоданы.

– А почему на проверке багажа не взяли? – спросил я.

– Потому что у него там свой человечек.

– Тогда чистая работа.

– Обычная работа, – снова поправил полковник.

– Все? – поинтересовался Ружин. – Вооруженное противостояние закончилось?

– А пусть он не лезет со своими дурацкими комментариями, – сказал я.

– Ты!.. – зашипел полковник. – По тебе «вышка» горькими слезами плачет! А ты стоишь здесь сытый, живой и свободный, и еще что-то пытаешься предъявлять! Урка хренов.

– Что – на личности перейдем? Ну, так я не урка. Зато за свою жизнь столько урок перебил – тебе и не снилось. За тебя пахал, полкан, понял, да?

– Идейный, падла?! – он яростно прищурился. – Скажи спасибо генералу – это он запретил вашего брата мочить, как бешеных собак! «Они мафию изнутри выгрызают!.. – передразнил он неведомого мне генерала. – Им бы даже помочь не мешало…». Тьфу! Моя бы воля – я бы на вас охотничью лицензию выдавал! С указанием конкретного адреса. Да мы про таких, как ты, «идейных», все знаем…

– Успокойся, Василич, – резко оборвал его Ружин. – Здесь не зал суда, да и ты не прокурор. Мы сейчас партнеры, не забыл? Он по вашему делу согласился на риск пойти, так уважай хотя бы это. А если решили оскорблять друг друга – то лучше сразу разойтись в разные стороны. Может, хоть более приятные воспоминания о знакомстве останутся.

Профессионал должен оставаться профессионалом в любой ситуации. Полковник не выдержал, вспылил и наговорил гадостей в мой адрес, но, будучи настоящим профессионалом, сумел признать, что повел себя глупо и по-детски. И даже попытался сгладить ситуацию:

– Прошу прощения. Накипело. Я работаю по другому профилю, но с киллерами тоже приходится частенько сталкиваться. Хотелось бы пореже. И я не могу их тронуть. Вот и сорвался. Действительно, прошу прощения.

– Все, забыли, – подвел черту Ружин.

Я ничего не сказал. Замкнулся в себе и ощетинился, как еж. Полковника, конечно, можно понять. Как человек здравомыслящий, я отдавал себе отчет, что мое ремесло при всем желании к благочестивым отнести невозможно. Неправедные деньги добывались неправедным образом и были обильно смочены человеческой кровью. Ожидать всенародной любви или хотя бы благожелательного отношения к себе при таком раскладе было бы глупостью. Но ситуация выглядела неоднозначно. Я мог быть по колено испачкан в крови, на моей совести могла быть не одна тысяча жизней, но оскорблять меня, когда между нами заключен пусть устный, но все же договор, полковник не имел морального права. В данном случае я был всего лишь вольнонаемным, и, если бы занимался, допустим, самогоноварением, а не убийствами, мне бы не предложили участвовать в этом мероприятии. А коль предложили, то, наверное, знали, с кем имеют дело. И нечего презрительно морщиться при моем появлении. Когда вызывают сантехника, ему не говорят, что от него дерьмом несет, потому что это и ваше дерьмо тоже.

– Забыли, – кивнул гэбэшник. Постоял немного, кусая нижнюю губу – досадовал на себя за то, что не смог сдержаться – потом бросил: – Ладно, пошли.

Куда пошли, объяснять не стал. Наверное, подразумевалось, что мы сами знаем, куда. Ружин, может быть, и знал, а вот я – нет. Даже не догадывался, пока мы не оказались на служебной территории. Здесь полковник нас оставил, жестом попросив подождать, и я спросил Ружина:

– Это он куда?

– Добывать нам борт. – Ружин, похоже, чувствовал себя вполне комфортно. Наша с полковником перепалка неприятных ощущений ему не доставила. Ну, погрызлись – и погрызлись, с кем не бывает. Тем более что он сам оказался как бы в стороне. Как бы не при чем. Загвоздка была в том, что именно его стараниями я вляпался в дурацкую спасательную авантюру. И, на мой взгляд, он мог более решительно встать на мою сторону. Это было бы справедливо. Но он повел себя, как импотент, и я даже слегка обиделся на него. Хоть и не настолько, чтобы перестать разговаривать. Во-первых, Ружин с куда большим основанием мог считаться моим союзником, чем ушедший полковник. А во-вторых, он все-таки оставался моим напарником – я, не смотря на стычку с комитетчиком, не собирался отрабатывать назад и в срочном порядке отменять участие в экспедиции. Потому что, поразмыслив, решил, что она нужна мне уж никак не меньше, чем я – ей. Если представилась возможность хоть немного очиститься от прежних грехов, упускать ее не стоило – иначе никогда не удастся избавиться от типов вроде полковника, осведомленных о моей жизни почти так же хорошо, как я сам. Они будут открыто плевать мне в глаза в полной уверенности, что имеют на это моральное право. Но индульгенция – это на перспективу. А в настоящий момент действительно лучше было убраться из города. Тем более – под прикрытием столь серьезной организации, которая к тому же будет тщательно прикрывать тылы в то время, пока я буду работать на нее. Собственно, я даже затруднялся определить, какая из этих двух причин сыграла решающую роль. Главное, что я в этот вечер был здесь, в аэропорту, вполне готовый к тому, что наобещал Ружин мне давеча в кафетерии.

Обладатель неприметной наружности и больших звезд на погонах задержался несколько дольше, чем предполагал я и, наверное, он сам. Скорее всего, именно поэтому через десять минут появился перед нами очень раздраженный и красный на лицо. Что-то у него было не в порядке с нервами. Может быть, в бытность лейтенантом или капитаном он и был хладнокровным майором прониным, но кабинетная работа заметно подорвала его психику.

– Седьмая полоса, – зарычал он на нас. – Вылет через двадцать минут. Чертовы живоглоты! Была авиация государственной от «А» до «Я» – никаких проблем не возникало. В любой момент, когда приспичит – обеспечат и предоставят. А сейчас все мастера стали пальцы выгибать. Как будто не понимают, что пальцы обломать недолго…

– Да что с тобой, Василич? – удивился Ружин. – Ты что-то сам не свой сегодня. Ведешь себя, как баба климактерическая.

– Не знаю я, Олег, что со мной, – полковник с досадой махнул рукой. – Наверное, в отпуск надо. В санаторий, нервы подлечить. Устал. Ладно, пошли к самолету.

Закоулки служебных помещений он знал, как свои пять пальцев. Вел нас уверенно, ничуть не сомневаясь, что выведет, куда нужно. За ним, с той же уверенностью в его познаниях, топал Ружин. Мне ничего не оставалось, как следовать за ними.

Ни за что бы не подумал, что оболтус, шарахавшийся взад-вперед у стеклянной двери, выводящей на летное поле, приходился нашему проводнику коллегой. С виду он больше походил на классического хиппи: щетина недельной давности, длинные – ниже плеч, – собранные сзади в пучок засаленные волосы. И, разумеется, потертые джинсы, даже с намеком на дырку в районе правой коленки. Тем не менее, их профессиональная связь с полковником сомнений не вызывала. Василич давно доведенным до автоматизма движением извлек из нагрудного кармана служебную корочку и сунул ее под нос волосатику. Но тот, даже не взглянув на ксиву, с самым серьезным видом приложил руку к непокрытой голове. Полковник рявкнул что-то на неизвестном языке, судя по тону – весьма гневное, и, печатая шаг, направился вглубь открытого всем ветрам бетонированного загона для самолетов. Может быть, ругался он и по-русски, да вот нервы, взведенные до предела, подвели, и слова скомкались в горле. Хиппи остался очень доволен произведенным эффектом и скалился ему вслед до тех пор, пока мы – сперва Ружин, затем я – не прошли мимо.

Самолет, выделенный под наши нужды, был небольшим – аккурат на двух пассажиров. Подошедший минут через пять пилот поинтересовался: «Вы летите?», сделав ударение на первом слове, и, будучи удостоен лишь немого кивка, – чего ему оказалось более чем достаточно, – шмыгнул в кабину. Подготовка много времени не отняла, и уже через несколько минут мы услышали:

– Все готово. Занимайте места согласно купленным билетам.

Полковник, все это время пялившийся в небо стеклянным взглядом, встрепенулся и обронил с губы одну-единственную, но странную до мурашек по спине фразу:

– Ну, с богом, товарищи!

4

– Тамбовский волк тебе товарищ, – зло сказал я, когда, готовый погрузиться в сумрак, но еще по-вечернему светлый город вальяжно, как знающая себе цену шлюха, разлегся под крылом нашего самолетика.

– Это ты о ком? – сквозь полудрему поинтересовался Ружин. Совесть его, наверное, была чиста, как у младенца, а при такой совести отчего бы не поспать – тем более, что равномерное гудение моторов убаюкивало? Зато я заснуть не мог. И дело было совсем не в угрызениях совести.

– Это я о полковнике.

– Зря ты о нем так, – лениво возразил он, приоткрыв левый глаз. – Василич на самом деле нормальный мужик. Ну, сцепился с тобой – это еще ничего не значит. Просто когда работаешь много и с напряжением, крыша начинает съезжать. И этот процесс от владельца крыши не зависит. А когда работа такая, как у него, крыша едет во вполне определенном направлении. Чего доброго, можно и пистолет выхватить, и пострелять в тех, кто тебе не приглянулся. Ему же со всякой шушерой дело иметь приходится – маньяками, садистами, шизоидами всех мастей. Ты уж его прости. Не сдержался человек. Этому, хочу заметить, и ремесло твое поспособствовало. Если бы ты на рынке лифчиками торговал, он бы на тебя ни за что не накинулся. Верь мне.

– Об этом я и сам догадался, не дурнее некоторых, – огрызнулся я. – Только если я согласился рисковать жизнью ради их интересов, то они и относиться ко мне должны, как к деловому партнеру, а не как к потаскухе, которая сделала вид, что дает по любви, а сама потом денег требует.

– Он тебе партнерство не предлагал, – напомнил Ружин, открыв уже оба глаза. – Это сделал я, согласись? – Поскольку спорить с таким утверждением было трудно, он не стал дожидаться ответа, сразу продолжив: – Они о нашем разговоре не знали. Но договор между мной и конторой уже вступил в силу – было обещано отпущение грехов всем участникам операции, безоговорочное и беспрекословное. Только несколько иное, чем я преподнес тебе. Имелось в виду, что они сквозь пальцы посмотрят на то, что мы наделаем в стане «Вестников Судного дня». А я, получается, их обманул – теперь придется прощать все, что ты натворил до. Но ведь нашу с ними договоренность можно истолковать и так, правда? Вот это Василичу и не понравилось, из-за этого он на тебя и взъелся. Ну, да ладно, я своего добился. А тебе совсем нет резона обижаться на него – он на земле, а ты в небе, и расстояние между вами увеличивается. Так что можешь закрыть глаза и спать.

– Черта с два, – прорычал я. – Как ты думаешь, смогу я заснуть, так и не выяснив все до конца? – Ружин молча пожал плечами – мол, не знаю, чужая душа – потемки. – Не смогу! Почему именно я? Ведь ты даже имени моего ни разу не спросил!

– А зачем? – удивился он.

– ?! – я ошарашено вытаращился на него. – Как бы тебе сказать… Вот я твое имя знаю – Олег Ружин. Доведись нам попасть в передрягу, я крикну тебе: «Олег, атас!», и станет ясно, что я к тебе обращаюсь. А вот каким макаром ты меня звать будешь, если приспичит?

– Чубчик, – Ружин спокойно назвал мою погремушку. – Мне и этого хватит. Думаю, других Чубчиков там не будет. Я же не идиот, я работал в солидной конторе, потом журналистом, так что, худо-бедно, научился задавать нужные вопросы нужным людям. Твое прозвище мне назвал бармен в «Медузе». Он большинство постоянных клиентов по кличкам знает, а вот с именами у него напряженка. Но мне твое все равно без надобности. Скорее всего, после операции ты предпочтешь переименоваться, так что, даже если мы будем продолжать знакомство, – что вряд ли, – то от твоего теперешнего имени мне никакого гешефта.

Я ошалело потряс головой, стараясь составить его слова в связную цепочку и, когда это случилось, предложил:

– Ну, хотя бы из вежливости. Слыхал про такую?

– Слыхал, – безразлично кивнул он. – Только у нас общество непритязательное, можно и кое-какие вольности себе позволить. Ты не против?

– Понимаю, – буркнул я. – Для тебя я такой же недочеловек, как и для полковника. Верно?

– Отчасти, – снова кивнул Ружин. Лицо его было все таким же сонным. И, похоже, ему было параллельно, оскорбляют меня такие слова или я на них плюю. Возможно, он любил резать правду-матку в глаза, но от этого смысл его речи не становился приятнее. – Человек для другого человека всегда немного недочеловек – из-за кучи недостатков, видимых со стороны. В чужом глазу соринку видно. А кроме того, согласись, раньше ты вел такую жизнь, что назвать тебя самым человечным человеком сложно. Ты уж не обижайся, но ты – наемный убийца, вполне созревший для пребывания в тюрьме фрукт. А люди с воли, сам знаешь, к уголовникам всегда относятся с предубеждением.

– Я не уголовник, – процедил я, сознавая, что во многом он прав и, тем не менее, сильно обидевшись на него. – У меня нет ни одной судимости.

– Ага, уже слышал. Зато ты преступник. И сам не станешь этого отрицать.

– Не стану. Только извини, пижон, какие на моем счету преступления? – я завелся. Ведь по всем законам природы надо обороняться, когда на тебя нападают. По делу или нет – другой вопрос. Но это было принципиальным. – Я, если и убивал, то только типов, которых в любой нормальной стране и без меня поставили бы к стенке.

– После суда, – возразил он.

– Может быть, хоть и не обязательно. Они за свою жизнь столько натворить успели, – в том числе, кстати, и убивали, – что по принципу «око за око» с ними просто нельзя было не рассчитаться. А суды в нашей стране самые гуманные в мире: если власть прикажет, или кто пасть денежкой заткнет, то никакой суд виновного виновным не признает. Так что брось эти разговоры. Я, можно сказать, выгребал дерьмо из сортиров нашего общества. Я социальный ассенизатор. Санитар человеческих джунглей. Понял?

– Понять-то понял, – ухмыльнулся Ружин. – А как же цивилизованные методы борьбы с преступностью, насилием и жестокостью?

– Ты дурака-то не включай! – меня не на шутку взбесила его упертость. – Сходи в министерства юстиции и внутренних дел, да спроси у них, как там эти методы поживают. А потом возвращайся, и мы с тобой на пару попробуем остановить этих «Вестников». Ну что, пойдешь?

– Может быть, ты и прав, – Ружин флегматично кивнул. – Только человек не может быть властен над жизнью себе подобного. Разве что в случае самообороны. Ты не подумай, что я ни разу в жизни крови не видел. Видел, и много. Наверное, поэтому у меня и мнение такое сложилось.

– Да пошел ты на хрен со своими проповедями и исповедями, – я махнул рукой. – Я убивал, но всегда только тех, кто заслуживал смерти. Любого спроси – пролил ли Чубчик хоть грамм лишней крови, и любой скажет, что нет. А если я тебе не нравлюсь, то нехрен было соблазнять меня на участие в этом деле.

– А может, я тебя потому и выбрал, что ты мне более или менее порядочным показался. С принципами, во всяком случае. Почему-то у меня сразу мелькнула мысль, что ты не откажешься поучаствовать. Даже за мизерные, по твоим понятиям, деньги – просто потому, что уничтожать сволоту разной масти для тебя стало делом чести.

– Все равно я недочеловек, – буркнул я.

– Да брось ты, – он поморщился. – Чем меньше ты своим поведением будешь напоминать об этом, тем быстрее другие забудут. И я в том числе. Хотя мне так и так придется заставить себя забыть, кто ты есть и чем ты занимался. Потому что, когда мы ввяжемся в драку, такие воспоминания до добра не доведут.

– А когда вернемся – вспомнишь? И полковник – вспомнит?

– Если вернемся, – поправил он. – За себя скажу определенно – вряд ли вспомню. Голова будет забита кучей новых впечатлений, мне будет не до твоего прошлого. А относительно полковника промолчу. Во-первых, мы его уже вряд ли увидим – ты, во всяком случае. Во-вторых, скорее всего, он своего мнения не изменит – что тебе будет по барабану, потому что ты будешь от него далеко. А в-третьих, твои грехи он так или иначе вынужден будет простить – договор есть договор.

– Что-то мне слабо верится в их честное слово, – ворчливо заметил я.

– А если не веришь, зачем прешься на край света?

Я замолчал. Вид при этом, наверное, имея страшно угрюмый. Но кто сумел бы сохранить радужное настроение в такой ситуации? У меня были причины согласиться с его предложением, я о них знал, но обнажать душу перед Ружиным не собирался. У него наверняка тоже были свои причины – не из чистой же любви к искусству он ввязался в это дело. Однако меня он в них не посвящал. Почему я должен поступать иначе? Хотя у него все-таки было передо мной заметное преимущество – мои мотивы лежали на поверхности.

Продолжать разговор с Ружиным не хотелось. В баре мне приглянулась его бесшабашность, граничащая с наглостью, но тогда и его отношение казалось куда более теплым, не чета теперешнему. Нынче же я опасался, что не сдержусь и дам волю раздражению, исподволь захватившему меня. Не будучи энергетическим реципиентом, и сам не собирался дарить кому-нибудь возможность напитываться моими эмоциями.

Самолет, мягко гудя моторами, вплывал в ночь. В воздухоплавании я полный дуб, и не скрываю этого. Для меня так и останется тайной за семью печатями, на чем аппарат держится в воздухе и как можно не сбиться с курса, когда вокруг кромешная мгла. Наверное, в кабине у пилотов есть куча приборов, помогающих придерживаться нужного направления – не знаю. Мне там как-то ни разу не привелось побывать. И сейчас я не собирался приставать к летчику с дурацкой просьбой поучить меня летному мастерству или хотя бы объяснить, для чего нужна вон та кнопочка или вот этот рычажок. Хотя, казалось бы, более удобного момента в жизни уже не представится – в самолете нас было всего трое, так что компанию можно было даже считать теплой, и пилот, скорее всего, снизошел бы до каких-то объяснений. Но я не питал легкомысленных надежд за пару часов, от силы, освоить это непростое ремесло, да и пилот всем своим видом демонстрировал, что в компаньоне не нуждается. Ему вполне хватало своих мыслей и манящих огоньков – над головой и под ногами.

Осознав, что никому в данный момент не нужен и неинтересен, я послал все к чертовой матери, вытянул ноги и, скрестив руки на груди, заснул назло всем.

5

– Я к конторе, в принципе, никакого отношения не имею, – говорил шофер, увозивший нас из аэропорта. Говорил, словно оправдывался, хотя никто ни в чем его обвинять не собирался. Но такова уж человеческая природа – загодя постараться оградить себя от подозрений в принадлежности к чему-то нечистому. В понимании нашего водилы – а если честно, то не его одного – таким нечистым были органы. Внутренних дел или госбезопасности – неважно, и то и другое одинаково бросало тень на человека.

– А к чему ты имеешь отношение? – лениво поинтересовался Ружин. – Тебя же нам навстречу кто-то направил?

– Шуряк мой направил, – кивнул водила. Он смотрел строго прямо перед собой – туда, куда ехал его старый, громыхающий УАЗ-469. На нас не оборачивался. То ли в целях конспирации, то ли стыдясь своего шурина – поди, угадай. – Он какая-то шишка в ФСБ, вот и попросил – мол, выручи, своих послать не можем, все под наблюдением, а за тобой, говорит, никто следить не будет. Да и правда – кому я нужен со своей развалюхой?

«Уазик» остановился перед гостиницей и дядька-водитель, обернувшись, передал нам толстый конверт и пару паспортов.

– На вас там номера забронированы: Иванов Иван Иванович и Николаев Николай Николаевич. А в конверте – деньги на первое время и какие-то сведения. Так мне шуряк сказал. Ну, покедова.

– Бывай, – кивнул Ружин. Мы с ним уже выгрузились из машины и стояли на площадке перед гостиницей. Рядом лежали пожитки – его объемистая, но наполовину пустая сумка, и мой дипломат. Ружин принял пакет, но вскрывать его до поры, до времени не собирался. Стоял и вертел по сторонам башкой, как эскимос, заснувший в родной Гренландии, а проснувшийся в неведомой Сахаре.

Впрочем, осмотреться и мне не мешало. Хотя бы для того, чтобы получить первое представление о городе, в который меня забросили судьба и собственная глупость (или все-таки не глупость?). Потому что, глядя из окна машины, впечатлениями не особо разживешься – ночь (а значит, тьма), плюс скорость и тряска, мешали этому.

А город был, собственно, как город. Не лучше и не хуже множества других городов России. Гостиница, к которой привез нас встречающий, располагалась, очевидно, рядом с деловым центром, потому что ночь здесь была изрядно искусана светом фонарей и реклам. И над самой гостиницей, по кромке крыши, сменяющимися желто-красно-зелеными огнями бежала надпись: «Сибирь». Сообразить, куда именно нас занесло, по этой надписи было невозможно. Такое название отелю могли дать даже на Кубани. Хотя бы ради экзотики.

– А они здесь оригиналы, – отметил Ружин. – Иванов Иван Иванович и Николаев Николай Николаевич. Такого, наверное, больше нигде не придумают. Дешево и сердито. И поди придерись. Имена не выбирают, также как папу с мамой. Если у родителей в голове одна сплошная вавка, тут уж ничего не попишешь. А предки этим пользуются, называя детей, как попало.

– Судя по именам, у наших предков с фантазией вообще напряг, – подтвердил я. – Судя по именам, они слово «что» произносят так же, как пишут.

– Ну, ты местных строго не суди, – попросил Ружин и, не глядя, поровну разделил между нами ксивы. – Может, им каждый день приходится столько имен выдумывать, что кроме этих у них ни хрена не осталось.

– Если у них ни хрена не осталось, – возразил я, – то чем они будут пользоваться завтра? По второму кругу пойдут?

– Все может быть. Ну что, айда устраиваться? Ночной город – штука прекрасная, за душу берет и дышать мешает, но что-то сыровато. Как бы дело радикулитом не закончилось. Тогда работники из нас будут никакие. Не находишь?

– Нахожу, – кивнул я. – Скрип в костях и отсутствие сгибаемости – неприятная вещь.

Подобрав багаж, мы вошли в холл и остановились, осматриваясь.

Здание было крупное и, по идее, сервис предполагался соответствующего уровня. Однако, кажется, звездочками «Сибирь» даже не пахла. Кажется, ее владельцам чувство тщеславия было незнакомо, как, впрочем, и многие другие чувства – опрятности, например, или тяги к совершенству.

Если судить по внутреннему виду фойе, ремонта здесь не делали с золотых брежневских времен. Оно так и стояло – облицованный деревом кусок ностальгии для тех, кто до сих пор носил в кармане партбилет советского образца. Под потолком висела огромная люстра, в полном соответствии с заветами Ильича II (экономика должна быть экономной), имевшая только с десяток рабочих ламп вместо запланированных полусотни. От этого проявления бережливости в помещении царил полумрак, который слегка скрадывал убогость и потертость обстановки, но до конца их все равно не скрывал.

– Да-а… – протянул Ружин. – Седая старина. Отстаете от веяний времени, дружище! – он склонился к окошку администратора. – Месяц ремонта – и вашу ночлежку можно превратить в «Англетер». Если, конечно, вам знакомо это название.

Администратор за стеклом – крупный и до ужаса сонный мужик – потянулся и, усмехнувшись, лениво заметил:

– Да знакомо, как же. Не пальцем деланы. А ночлежка у нас и без ремонта неплохо смотрится. Даже отдельные номера для особо умных имеются. Под вывеской два нуля.

– Издеваться над бедными путешественниками – грех, – убежденно заметил Ружин. – Их сначала нужно накормить, напоить, баню истопить и спать уложить. А иначе никак. Господь тебе этого не простит.

– Еще один двинутый? – здоровяк подозрительно нахмурил брови.

– Чего? – не понял Ружин.

– А вот чего, – администратор вынул из-под столика славной памяти табличку с надписью «Мест нет» и сунул ее Ружину под нос. – Все, свободен.

Ружин оторопел. Он уставился на табличку с видом полного непонимания, словно враз разучился читать. Я решил, что пришло мое время вмешаться, а потому наклонился к окошку и прошипел:

– Ты не барагозь. Мы с дороги, устали, спать хотим. А с этой писулькой ты, когда приспичит, в тот самый номер с двумя нулями сходи. Оно, конечно пластик, жопу оцарапаешь, но можно на дверь повесить, чтоб никто не беспокоил. А места для нас забронированы, так что твои намеки на счет «идите нах» здесь не прокатывают. Нах мы не пойдем. Мы здесь останемся.

– Как ваши фамилии? – недовольно спросил он.

– Иванов, – сказал Ружин. – Иван Иванович. К вашим услугам.

– Николаев, – сказал я. – Николай Николаевич. То же самое.

Будь у нас шляпы, мы бы их приподняли, как подобает. Но шляп не было, поэтому мы просто сунули ему паспорта.

Администратор удивленно посмотрел на нас, – не разыгрываем ли? – но, увидев, что мы серьезны, как наседки на яйцах, открыл журнал и принялся листать его. Найдя указанные фамилии, снова оценил визитеров. На сей раз к удивлению в его взгляде примешалось сочувствие – мол, надо же, как людям не повезло, с таким убогим фио-сочетанием жить приходится. Но вслух ничего по этому поводу не сказал. А по другому – сказал:

– Точно, заказаны, – и рассыпался в извинениях: – Вы на меня не обижайтесь. Просто в последнее время в городе этих сектантов развелось – плюнуть некуда. До дома добраться невозможно – обязательно остановят и обращать начнут. А тут вы со своим «Господь этого не простит». Вот я и подумал… – и он вернул нам документы, дополнив их пронумерованными ключами.

– А сейчас уже не думаешь? – поинтересовался напарник, принимая все это добро.

– Да нет, – здоровяк широко усмехнулся.

– А что ты сейчас думаешь? – не отставал Ружин.

– То ли гастролеры, то ли бизнесмены, – администратор пожал плечами. – Точнее не скажу: сейчас и те, и другие на одно лицо. Ваши номера на пятом этаже. Не люкс, но сойдут – одноместные. Думаю, не разочаруетесь. Глядишь, и мнение о нашей ночлежке переменится.

– Глядишь, и переменится, – согласился Ружин и, разделив ключи, протянул один из них мне.

– Надолго к нам? – на всякий случай уточнил администратор.

– Пока не выгоните, – вмешался я. – На недельку, а там видно будет. Ну ладно, счастливого тебе дежурства, а мы пойдем – спать охота, как из пистолета.

И мы, оставив здоровяка зевать за своим окошком, отправились по номерам. Начало шестого – самое время для сна.

6

Сон отпускал меня неохотно, потому что еще не успел взять свое. Оно, собственно, понятно – на часах было всего десять. Надо полагать, утра. В дверь настойчиво барабанили.

Я поднялся, шлепнул по животу резинкой от трусов, чтобы проверить, достаточно ли проснулся хотя бы для этого, и направился открывать. Что с того, что в семейниках? Я к себе гостей не звал, сами пришли. Нечего было поднимать человека из постели. Домашнего халата, извините, с собой не захватил.

Впрочем, в краску никого вгонять не пришлось. Стоявший на пороге Ружин, думаю, и не такие виды видывал. Хотя бы рассматривая свой автопортрет в ванной. В данный момент, однако, на него было приятно взглянуть. Не то, что на меня, чей внешний вид сильно пострадал в результате беспокойной ночи. Даже в зеркало смотреть не стоило – знаю по прежнему опыту, приходилось. Каждый раз собственное отражение вгоняло меня в жестокую тоску одутловатостью, синюшностью мешков и поросячьими глазками. Все это при том, что нижняя челюсть за ночь покрывалась темной щетиной – в беспокойные ночи та, кажется, растет на порядок быстрее и вид при этом имеет клочковато-запыленный. В общем, картина хуже «Герники» Пикассо.

Может быть, я и не вырос бы таким обормотом, если бы пример мне подавал такой благовоспитанный мальчик, как Олег Ружин. Глядя на него сейчас, я испытывал большие сомнения по поводу того, что он в детстве – в глубоком – хоть раз пописал, куда не следует. В пеленки или, к примеру, папе на живот. Такой он сейчас стоял оптимальный, как принц из сказки. Черные джинсы, неброская оранжевая рубашка, физиономия чисто выбрита, волосы на голове уложены один к одному. В общем, гроза женского общежития, любовник, ни разу не изведавший горечи отказа, рыцарь всей слабой половины человечества, обладающий горячим сердцем, умелыми руками и сладкими губами. Меня чуть не стошнило. Не люблю таких типов. Вчера Ружин мне понравился, ночью разонравился, сегодня, как мужчина на мужчину, я уже готов был коситься на него с определенным подозрением. Не знал, что он может бывать и таким. Я о нем вообще слишком мало успел узнать за недолгое время знакомства. И, с поправкой на это обстоятельство, не стал делать скоропалительных выводов, а просто спросил:

– Ты чего в такую рань?

– Какая рань? – удивился он. – Десять часов. Добрые люди в своих конторах по полкилограмма бумаги на брата извели, а ты все дрыхнешь.

– Какой бумаги? – не понял я.

– Неважно, – Ружин легко отбросил в сторону мой вопрос, и я догадался, что фраза о бумагах ему была нужна только для связки слов. – Давай-ка, Чубчик, приводи себя в порядок, принимай душ, если имеешь такую привычку, да подтягивайся ко мне в номер. Будем дальнейшие действия обмозговывать. Нам спать недосуг, у нас всего три дня на все, про все, помнишь?

Я сморщил лоб и действительно вспомнил. Где я, кто я и, главное, зачем сюда забрался. И понял, что Ружин прав – терять время действительно не стоило, если мы хотели что-то успеть. Три дня – это очень, до жути, мало, когда речь шла о таком деле, в которое впутались мы.

– Договорились, – кивнул я. – Через десять минут – у тебя. Как штык. Жди.

– О`кей, – он сложил пальцы правой руки на американский манер – большой и указательный образовали букву «о». Развернулся и пошел в свой номер, кривя ноги и подергивая задницей. «Он еще и ковбой!» – с тоской подумал я.

Фиг с ним. Ковбой он, журналист или вообще замаскированный балерун – неважно. Может, он просто ужасная чувырла, чудак на букву «м», каких сейчас развелось множество. Я не собирался производить анализ его психологического портрета хотя бы потому, что он еще не полностью прорисовался в моем мозгу. Ружин был разный. С одной стороны это не внушало оптимизма, потому что подсознательно я постоянно ожидал неадекватных поступков от подобных типов, но с другой… Чем черт не шутит – может, он действительно покажет себя стоящим партнером и работа с ним в паре окажется в удовольствие. И даже если он просто умудрится удержать пушку в руках, доведись нам попасть в передрягу – это уже плюс. С остальным я, возможно, управлюсь сам. Не впервой. Главное – чтобы смог подстраховать в случае чего. Главное – подстраховать. Большего от него не требовалось.

Я задумчиво закрыл дверь и прошел в ванную комнату. Привычку принимать по утрам душ я, как ни странно, имел. Наемные убийцы в некоторых вопросах – ну, прямо вылитые люди. Кое-кто из них даже зубы чистит. Но я не стал. Вместо этого, достаточно размякнув под струями теплой воды, решил побриться.

Зеркало меня не разочаровало, показав вполне ожидаемую картину. Морда опухла, будто я неделю не выходил из запоя по случаю безвременной кончины горячо любимой тещи, глаза заплыли, как у медвежонка Винни-Пуха, когда тот застрял в норе своего друга Кролика, немилосердно обожравшись меду. И под ними была такая синь, что в голову сразу лезли строки поэта Есенина. Синь воспевать он, помнится, любил.

Самое обидное, что я тут был совершенно не при чем. Не пил, мед не жрал, Есенина изучал только в школе. За что ты меня так, Боже? Обнажив станок, я принялся яростно намыливать помазком свежий – только что из упаковки – кусок мыла, ибо пену для бритья не признавал. Вообще, надо отдать хозяевам ночлежки должное. С виду она смотрелась – фигня фигней, но в номерах было не просто чисто и уютно, а даже по высшему классу. Так бывает, когда впервые смотришь на грецкий орех: ну, что хорошего может скрываться под этой волнистой, похожей на мозговые полушария, поверхностью? И лишь добравшись до сердцевины, начинаешь понимать – что.

Обретя неожиданный комфорт, я наслаждался им. Чувствовал себя если не нефтяным магнатом, то человеком однозначно состоятельным, который может позволить себе остановиться в хорошем номере хорошего отеля.

Только не надо презрительно кривить губы. Я не бедняк. Мое ремесло позволяет жить достаточно безбедно, и даже на широкую ногу, но все равно такого кайфа я никогда не испытывал. В моей четырехкомнатной квартире царил постоянный бардак, какой бывает у всех холостяков. Так что в новинку была не роскошь – чистота и уют.

Я старательно выскребал щетину из неглубоких еще морщин на щеках, кривлялся, строил самому себе рожи, стараясь потуже натянуть кожу. Бритвенный набор – единственное, что я захватил с собой. Зубную щетку можно купить и здесь, мыло будет ежедневно обновлять горничная. А вот другим станком я бриться не могу – не физически, а морально. Свой купил пятнадцать лет назад, с третьей получки, а работал тогда, извините, говночерпием, помощником мастера-ассенизатора. Что ж, все работы хороши и имеют право на существование. В этом я убедился на собственной шкуре, пройдя путь от простого помохи до специалиста экстра-класса. Правда, в несколько иной сфере.

Станок еще ни разу меня не подводил. С десяток раз за минувшие пятнадцать лет я пытался бриться чужим инструментом, но непременно резал кожу. С моим этого никогда не случалось. Поэтому я без опаски давил на него, стараясь снять даже мельчайшие пеньки волос. Что ж я, хуже Ружина, в самом деле?

И все-таки… Если он окажется совсем не таким человеком, каким показался при первой встрече? Если его выкрутасы в баре – лишь вспышка пофигизма или игра с самим собой? Мол, я еще и так могу! я и в самом деле смелый! Что, если у него не хватит пороху нажать на курок, когда запахнет жареным? Он хвастался, что в свое время трудился в какой-то особой структуре, но в чем заключалась его работа? Может, только и делал, что целыми днями пялился в экран монитора? Ружин был слишком разным, чтобы я мог ответить на мучавший меня вопрос однозначно. С одинаковым успехом представлялась как его виктория, так и конфузия. И определить, какая из появлявшихся в мозгу картин выглядела более реалистично, было невозможно.

Станок все-таки подвел. Впервые за полтора десятка лет. Он почему-то, почти сам собой, пошел в сторону, и на шее у меня заалела кровь. Порез оказался довольно длинным – сантиметров пять. Но, как и все его собратья, неглубоким. Угрозы для жизни не представлял, но я грязно выругался.

Черт с ним, с Ружиным. Если он в какой-то момент операции пойдет на попятный или решит как-то подставить меня, я просто пристрелю его, как делали заградотряды в Великую Отечественную. За трусость и бегство с поля боя. А сам продолжу действовать в одиночку. Обязательно продолжу – я вдруг понял, что в какой-то момент решил для себя этот вопрос окончательно и бесповоротно. Слишком безумной выглядела затея «Вестников Судного дня». Даже для меня. Я не мог оставить ей шанс на существование. И готов был идти по этому пути до той отметки, где либо будет красоваться надпись «финиш», либо – могильный камень с моим именем. А Ружин… Что ж, если в случае ликвидации его судьбой поинтересуются, скажу – издержки производства. В таком деле без них никак.

Но, однако, не есть хорошо, что станок впервые пустил мне кровь. То есть, как хищник, попробовал ее на вкус. Хреновая примета. Я агностик, но в приметы верю. Человек должен во что-то верить. Пусть даже в абсолютную чушь. А первый порез чушью не был. Я пользовался бритвой пятнадцать лет, превратив процесс бритья в настоящий ритуал. И вот – повод насторожиться: кровь. Первая кровь в этом деле. И – моя. Неприятно.

Настроение, и без того колыхавшееся в районе плинтуса, скатилось до уровня канализации. Я добрился наскоро, уже не выскабливая кожу, вытерся полотенцем, сполоснул лицо и снова вытерся – на сей раз досуха.

Из ванной вышел угрюмый, как Дед Мороз, у которого кто-то спер мешок с подарками. У меня не было пропавшего мешка, но у меня было такое ощущение, что кто-то спер мою удачу, что было гораздо хуже. Какое-то нехорошее предчувствие копошилось в душе, сбивая с толку и заставляя хмуриться.

Но – хмурься, не хмурься, а дело нужно делать. Я оделся, прихватил с собой дипломат и вышел из номера, приспособив на дверь табличку для уборщицы, извещавшую о том, что та может при желании выполнить свои профессиональные обязанности относительно комнаты.

Ружин открыл дверь сразу, стоило постучать. В том же наряде – хотя, конечно, глупо было ожидать, что он сменит его за четверть часа нашей, гм, разлуки. В руках дымилась чашка с чем-то горячим.

– Кофе будешь? – спросил он, развернувшись и направляясь вглубь номера.

– Буду, да, – сказал я, следуя за ним.

– И завтракать будешь, – скорее утвердительно, чем вопросительно заметил он. В желудке у меня сразу заурчало, и я кивнул:

– Буду.

– Я так и думал, что ты не успеешь заказать себе завтрак. Поэтому сделал заказ на двоих, – Ружин усмехнулся и отхлебнул из чашки. Впрочем, не такой уж он был пророк, каким хотел показаться. Ничего сверхъестественного не совершил, просто-напросто сделав логичное предположение. Любому, даже по пояс деревянному, понятно, что человек, проснувшийся пятнадцать минут назад и все время бодрствования посвятивший приведению физиономии в относительный порядок, ничего, кроме этого не успел бы – чисто физически. Хотя Ружину все равно спасибо. За заботу о моем желудке. Я так и сказал ему.

– Да не за что, – отмахнулся он. – По себе знаю: хуже нет, чем пустой желудок. Мысли в голову не идут, делать ничего не хочется. Так что прошу к столу, – и указал на сервировочный столик, стоявший посреди комнаты.

– Кто-то говорил, что дальнейшие действия обмозговывать будем, – усмехнулся я, усаживаясь, тем не менее, в кресло перед столиком.

– Какая мозготня может быть на голодный желудок, я же говорю! – хохотнул Ружин. – Ты меня как будто не слышал. Я так разлагался, такие мысли высказывал, а от тебя – как от стенки горох.

– Сам дурак, – беззлобно проворчал я. – Я тоже кушать хочу.

Честно говоря, любой человек, у которого в голове есть хоть кусочек мозга, а желудок не совсем ампутирован при невыясненных обстоятельствах, захотел бы кушать при виде того, что стояло на столике. Плов, окрошка, салаты, несколько творений, чьих названий я попросту не знал, но выглядевших жутко аппетитно. Пища, собственно, не жлобская – без лишних выкрутасов, – но весьма сытная и, главное, вкусная. Мне только показалось, что на двоих ее многовато.

– Еще кого-то ждем? – поинтересовался я.

Ружин уже уселся во второе кресло, легким автоматическим жестом подтянув джинсы, чтобы не оттягивались колени, и собрался было приступить к делу, но, услышав вопрос, уронил вилку и оторопело уставился на меня:

– С чего ты взял? Мы в этом городе новички, помнишь? Только сегодня ночью прилетели. Лично я еще не успел ни с кем познакомиться.

– Мало ли, – я пожал плечами. – Может, местный полковник к нам на завтрак пожалует, чтобы инструктаж провести.

– Нет, – он покачал головой. – Все необходимое они вчера в конверте передали. Им резону нет нас светить.

– А для чего тогда столько еды? – озадаченно спросил я.

– Как для чего? – Ружин был озадачен куда сильнее меня. – Кушать. А для чего еще может понадобиться еда?

– Не многовато на двоих-то?

– А-а! – он откинулся в кресле и расхохотался. – Ты об этом! Просто я люблю с утра плотно покушать. С обеда тоже. Да и вечером не против. Есть, говорят, такая болезнь – яма желудка называется. Не знаю, то самое у меня или нет, но проглот я знатный. Давай поспорим на тысячу долларов, что я слопаю все, что тут стоит?

– Включая тарелки и столики?

– Нет, кроме шуток, – Ружин прищурился, словно биатлонист на огневом рубеже, подцепил из своей порции плова кусок мяса и отправил его в рот. – Спорим?

– Да иди ты, – я решил, что связываться не стоит. – Сожрешь все, удовольствие получишь, штуку баксов поимеешь – кругом останешься в выигрыше. А я останусь голодный и без денег. Не пойдет.

– Как хочешь, – легко согласился он. – Тогда давай кушать.

Я кивнул и подвинул к себе тарелку с салатом – начать предпочел с чего-то легкого.

7

Ружин взял командование на себя. Я пока решил не возражать. Как-никак, все нити дела сходились к нему. Но в перспективе было все то же – убрать его, если придется, и сыграть в «сам себе велосипед». Однако, судя по тому, как мой напарник лопал – много и с аппетитом, – не придется. Исходя из старинной рабовладельческой приметы, вкалывать он должен был еще лучше.

Когда гарсон забрал сервировочный столик, загруженный выскобленными дочиста тарелками, Ружин разложил на диване какие-то бумаги, схемы и фотографии и поманил меня:

– Иди сюда. Будем мозговать.

Я пересел на диван. Мозговать – так мозговать. Все равно когда-нибудь придется этим заняться, раз уж мы притащились сюда. И я даже придерживался мнения, что чем раньше – тем лучше.

– Вот, – сказал Ружин, собрав фотографии и сунув мне в руку.

Я внимательно просмотрел их. Восемнадцать штук. Шесть человек. В разной обстановке и, надо думать, в разные годы. На каждого, получается, приходилось по три фото. Распределив персонажей по степени яркости произведенного на меня впечатления, я постарался проанализировать каждого.

Номер первый. Бородач в форме офицера ВВС. Впрочем, бородачом его можно было назвать с большой натяжкой – так, запущенная небритость. Скорее осознанная небрежность, чем борода. Этого трудно не запомнить при моей профессиональной памяти на лица. Первый снимок, где он стоял на городской площади в обнимку с каким-то типом еврейской наружности, был цветным и ясно показывал, что небритый летчик огненно рыж. Смещение цветов исключалось, потому что все снимки были сделаны если не на уровне высокого искусства, то вполне профессионально. Что же до художественности исполнения, то… Трудно ждать таковое от агента, которому ради каждой фотографии приходится выкладываться так, как гепард на охоте не выкладывается. На первом авиатор позировал, но явно не тому фотографу, чей снимок я держал в руках. Он смотрел чуть в сторону – градусов на десять. Видимо, агенты конторы изображали таких же праздношатающихся и от нечего делать фотографирующихся. Почему нет? Хорошее прикрытие.

Второе фото было черно-белым. Майор ВВС – здесь были видны звездочки на погонах – стоял строго в фас и мочился на колесо самолета. Наверное, готовился к полету. Я слышал, у летчиков есть такая традиция. Здесь хорошо были видны его глаза – почти безбровые. Если брови и были, то такие бесцветные, что на фотографии не просматривались. На фоне остальной тотальной рыжести безбровие майора выглядело почти уродством. Зато выигрывали глаза – без нависающих над ними бровей они так и перли наружу, и в этой их выпуклости было что-то демоническое. Фанатик в натуральную величину.

На третьей фотографии он был снят не в фас, а в профиль, и погоны имел еще капитанские. Разговаривал с каким-то солдатиком из обслуги, причем разговаривал явно матерно. Рот был широко распахнут, глаза горели. Солдатик, по привычке всех солдатиков на свете (поорет да перестанет), стоял потупившись и ни на что не реагировал. Единственной ценной вещью на снимке был капитанский нос. Невысокий, прямой. Скорее негритянского типа, чем европейского. Возможно, в детстве его ощутимо треснули по этой детали, оттого она и деформировалась.

Однозначно, этого типа я не забуду. Я отложил фотографии в сторону. Ружин, мельком глянув на них, прокомментировал:

– Генрих Засульский. Начальник боевой организации «Вестников Судного дня».

Я кивнул. Оказывается, у них и такая есть. Впрочем, вполне логично, раз сектанты собираются провернуть операцию общегосударственного масштаба. Мог бы сам догадаться, что за этим просматривается рука профессионального военного. Пусть даже и летчика. Впрочем, делать выводы из устной информации – не мой конек.

Вторая серия снимков резко отличалась от первой. Хотя бы тем, что все они были сделаны в один день, причем, скорее всего, даже в течение одного часа. Клиент был снят в трех разных ракурсах за рулем автомобиля. Фас, профиль и снова фас – на сей раз крупно.

Горбоносый блондин с такой же примерно бородкой, как и майор Засульский. Волосы коротко стрижены. Вероятно, очень засекреченный тип, раз пришлось обойтись только этой серией фотографий. Хотя, глядя на ленивые, полудохлые глаза, трудно было понять, зачем его так засекречивать. Типы с такими глазами обычно ни на что не способны.

Я показал фотки Ружину, и тот пояснил:

– Виктор Катаев. Есть подозрение, что он мозг всей организации. Звериное чутье – на опасность, на фотографов. В общем, отлично развито шестое чувство. Единственный человек, о котором почти ничего неизвестно – кроме имени. Он даже машину берет напрокат и по чужим документам, чтобы лишний раз не светиться.

Ну что ж. Тоже весьма колоритный тип, трудно забыть. А и забуду – при встрече вспомню. Я поехал дальше.

Еще один товарищ за рулем автомобиля. На двух фотоснимках. Довольно молодой и, в отличие от первых двоих, безбородый. На первой карточке он крутил баранку легковушки. Иномарка, точнее сказать невозможно. Дорогой прикид, модная прическа. На руке, что лежала на баранке – два перстня. Думаю, тоже нехилых бабок стоили. В остальном – невыразительная личность.

Я взял второй снимок, где он также сидел за баранкой, но и это в информативном плане мне ничего не дало. Здесь он держал руль вдвое большего диаметра, радостно улыбался, причем во рту не было ни одной золотой фиксы. Облачен в армейскую форму. Сержант.

Но черт бы меня подрал, если я знал, как закрепить его физиономию в памяти. Абсолютно не за что зацепиться. Темный блондин, или обладатель светло-русых волос, что, в принципе, одно и то же. Обычный рот, обычный нос, обычные глаза. Все обычное. Телосложение хорошее, если судить по третьему снимку, где он в самбовке плясал на ковре в обнимку со своим противником. Но ведь телосложением нынче никого не удивишь. В общем, выйди на улицу – и за десять минут насчитаешь десять парней, подходящих под схожее описание.

Я нахмурился. Такая внешность доставила бы удовольствие вчерашнему полковнику, но никак не мне. Это его агентство заинтересовано в вербовке ребят с неприметной наружностью; я предпочитал яркие, запоминающиеся физиономии. С ними как-то легче работалось.

В десятый раз пробежав глазами лицо, до тошноты обыденное, я снова не сумел найти зацепку. Хотя бы родинку. В детстве любил рисовать и даже учился этому, так что от родинки было бы довольно просто станцевать остальной портрет. Но ее не было, этой родинки. Не было ямочки на подбородке. Не было шрамов на щеках, на лбу, на бровях. Тем более не были ни усов, ни бороды. Невыразительный тип. Совершенно невыразительный. Я посмотрел на уши. И улыбнулся. Даже если он готовился в невыразительные с самого раннего детства, то уж никак не с пеленок. А его родители о грядущих мечтаниях чада не подозревали. И податливое детское ушко искривилось, пока он спал на нем, для мягкости подвернув под щеку.

Вот и зацепка. Искривленными ушами, конечно, тоже трудно удивить, но это уже что-то. От этого моя память может оттолкнуться. Остальное сплетется само собой.

– Леонид Цеховой, – сказал Ружин, увидев, чье изображение я отложил в сторону. – Служил в спецназе ГРУ. Три командировки в Чечню, три правительственные награды, ни одного ранения. Отцы-командиры характеризовали его, как хладнокровного и расчетливого бойца, которому вполне по силам примерить погоны лейтенанта, а дальше – и больше. Но он предпочел уволиться из армии, вернулся на родину и здесь стал сектантом. За неполные два года прошел путь от рядового члена секты до первого спеца-силовика, заместителя майора Засульского. Под его началом находится взвод из двадцати человек, называющихся «Карающей дланью». В их обязанности входит проведение карательных операций, точечных силовых акций, наблюдение за порядком, дисциплиной, субординацией во время крупных мероприятий, проводимых сектой. Хотя, насколько мне известно, таковых она еще не проводила. Значит, следует читать «проводимых внутри секты». Едем дальше?

Я кивнул.

Следующий снимок, хоть и цветной, опять демонстрировал умение сектантов обращаться с автотранспортными средствами.

– Черт! – мои нервы не выдержали. – Опять автолюбитель. Да это не секта, а клуб фанатов Формулы-1 какой-то. Почему и этот за баранку держится? Лучше бы за что другое держался!

– За что другое Засульский держался, – очень резонно возразил Ружин. – Просто их никак не получалось снять в более выгодной позиции. Они, сам понимаешь, не в студию пришли, за ними бегать приходилось. Причем, о некоторых сведения поступили совсем недавно, и фотографу пришлось брать задницу в горсть и носиться по городу в поисках объекта. Хорошо, что хоть такие снимки сумел сделать. Они же на месте не сидят, да и настороже постоянно. И потом, чем снимок человека за рулем отличается от снимка человека без руля? Только наличием руля. В остальном все то же самое. Так что расслабься.

– У меня от такого обилия машин может стереотип сложиться.

– Ничего, – сказал Ружин. – Переживешь.

– Легко сказать!

Профиль. Женоподобный мужичок. Восточного типа. Жиденькие усики, сбегающие от внешних уголков губ к самому низу подбородка. С этим порядок. Этого я не забуду. Пухленький, полуусатый. Азиат. Не их тех неприметных, что десятками по одному паспорту фейс-контроль в аэропортах проходят, но вполне себе броских, приметных азиатов. Я взглянул на две другие фотографии, демонстрирующие его в фас. На одной из них он сидел в бассейне в окружении двух голых девиц, которые терлись о его тело. Тот радостно лыбился. Я бы тоже так лыбился, трись об меня четыре упругие молодые титьки. На второй азиат был запечатлен рядом с Засульским и еще каким-то типом. Сидели на скамеечке на фоне живописной рощицы. Деревенский пейзаж. Очевидно, снимок того периода, когда «Вестники» отсиживались в тайге. Я отложил фотографии.

– С недавних пор мой внезапный однофамилец, Игорь Иванов, – сказал Ружин, изрядно удивив меня. – Якут. Не ломай голову – у многих якутов обычные русские имена и обычные русские фамилии. У этого тоже. Апологет учения секты. Написал два религиозных трактата и издал их ограниченными тиражами. Для сектантов они вполне заменили библию. Нечто вроде Геббельса.

Хорошее сравнение, нечего сказать. И еще неизвестно, кто должен обижаться – Геббельс или Иванов. Безусловно, якут был выдающимся человеком, если заслужил сравнение с самим министром пропаганды.

То, что находилось в пятой серии снимков, меня поразило. Точнее – первая карточка. Обыкновенная паспортная фотография. Хотя, собственно, чему удивляться? Нет ничего проще. Пришла человеку пора менять фотографию в паспорте, а их, кроме фотостудий, нигде не делают. Так что, хочешь, не хочешь, приходится идти туда. И не вина, а беда сфотографировавшегося, что следом зашел агент и предложил фотографу сделать на энное количество больше снимков, чем планировал заказчик.

С другой стороны, что лучше паспортной фотографии может передать, каков облик клиента с фасада? Да ничто. Достаточно крупное, достаточно четкое. Хотя яркий свет софитов может и спрятать, стереть некоторые хорошие, запоминающиеся приметы. Но только – если может. В данном случае не смог. И глупо было ожидать, что сможет, ибо на меня смотрела лохматая, почти как у болонки, физиономия – не разберешь, где зад, где перед. Все лицо поросло волосами. На лоб они свешивались до самых век, а сразу под глазами начиналась косматая борода. Только белки глаз да нос выделялись на этом лице. Но борода была столь могуча, что, стоя сбоку, нос разглядеть было невозможно. Так сообщала профильная фотография.

Это волосатое чудо, по сообщению Ружина, носило имя Гаврилы Сотникова, обращенного старовера, охотника-промысловика, личного друга главы секты, иногда выполнявшего роль ликвидатора. Для человека, с двухсот шагов бившего белку в глаз, задача несложная.

Именно в его деревенском домишке располагалась штаб-квартира «Вестников Судного дня» во времена глубокого подполья секты. За это время Гаврила Селиваныч так прикипел к ней душой, что не захотел расставаться, даже когда она перебралась в город. Впервые в жизни лесовик оказался в каменных джунглях. Не завидую. Впрочем – его дело.

Шестым и последним в пачке фотографий был, по заявлению Ружина, сам основатель и глава секты Константин Козодой, декан факультета философии в местном университете. Один из партнеров в процветающей консалтинговой фирме. Лауреат нескольких премий, почетный член и прочая, и прочая. Чего этому члену не жилось нормальной мирной жизнью – одному ему известно.

Член ходил в шляпе и имел усы. На первом снимке он был изображен при полном параде возле автомобиля ЗиС 101-Б, раритетной модели, в которой любил ездить Никита Хрущев в те славные времена, когда его штиблеты со стуком отскакивали от трибуны Организации Объединенных Наций. Эта модель каким-то чудом сохранилась у члена в гараже, возле нее он и был сфотографирован. Вид на этом снимке имел, как джентльмен удачи a-la Чикаго-1930. Во всяком случае, уже можно было строить кое-какие догадки относительно того, почему он решил внести разнообразие в свою тихую университетскую жизнь.

Второй снимок демонстрировал его, любвеобильного, сидящего за компьютером с какой-то студенткой на коленях. Вообще сектанты, как я заметил, вовсе не были пуританами. Ихний Геббельс купался в объятиях двух обнаженных девиц, а глава читал курс лекций по философии студентке прямо на ухо. И еще неизвестно, что делала его правая рука у нее под юбкой.

Внешность у основателя и главы была довольно запоминающаяся. По крайней мере, более оригинальная, чем у его подчиненного, главного боевика Цехового. Прямой греческий нос, хитрые, как у всех философов-словоблудов, глаза, коротко стриженные, жесткие, как проволока, волосы торчали в разные стороны. Очков не носил, но в остальном – обычный сорокапятилетний буквоед.

– Вот и весь их командный состав, – сказал Ружин.

– Что, шесть человек? – уточнил я.

– А мало?

– Не мало, просто спрашиваю.

– Ну, может, и не шесть, – он пожал плечами. – В любом случае, здесь все, кого сумели вычислить. Самое главное, что за информацию о каждом из них они ручаются.

– Тут информации – кот наплакал, – возразил я. – Когда мне заказывали клиента, то давали все данные о нем. Понимаешь? Все. Адрес, работа, привычки, семья, хобби, любовницы. В общем, все, чтобы можно было спрогнозировать, где этот человек появится в определенный день в определенное время.

– Ну, для начала, ситуация у нас несколько другая, – сказал Ружин, но я, несогласный, яростно помотал головой. Однако он не обратил на это внимания. – Нас не для того пригласили, чтобы мы тупо перестреляли этих шестерых. С таким делом можно управиться за пару часов, при этом обойтись без нашей помощи. Но все несколько тоньше – требуется вычислить, где находится командный центр секты или место, откуда будет подан сигнал о взрыве в молельнях. И, по возможности, обеспечить безопасность этих молелен на будущее. Я, во всяком случае, нашу задачу так себе представляю. Ты – не знаю. Но, если хочешь – вот тебе шесть папок. В них все, о чем ты говорил. В ФСБ тоже грамотные люди сидят, знают, что может понадобиться исполнителю. Так что, если есть желание – изучай. А то, что я сообщил тебе о каждом – просто краткая характеристика. Я думал, этого вполне хватит, пока мы будем разбираться с остальным.

Он замолчал и откинулся на спинку кресла. В его взгляде было нечто от врача-психиатра, завязывающего контакт с новым пациентом: все зависит от первой фразы. Скажет клиент глупость – и будет ясно, что надо держать ухо востро. Потому что за неадекватными ответами могут последовать неадекватные поступки. А скажет разумную вещь – значит, не все потеряно и с ним еще можно иметь дело. Во всяком случае, в ответах преобладает здравый смысл.

Такой настороженный, выжидающий взгляд и был у Ружина. Но я не стал заострять на этом внимание. В конце концов, он не психиатр, а я не пациент. Как бы ни выглядели со стороны, а мы равноправные партнеры и я имел не меньше прав на собственное мнение, чем он. Даже если наши мнения различались в корне. Но на всякий случай спросил:

– А что ты имеешь в виду под всем остальным?

– Все остальное. Ты что, думаешь, они передали только эти шесть наводок, зная, что у нас в запасе не больше четырех дней? Получается, даже три с небольшим. Нет, дорогой, ты не прав. Нам предоставили кучу другой информации.

– Когда успели?

– Вчера. Вернее, сегодня ночью. В конверте. Шофер передал. Ты что, не помнишь?

– Чушь, – отрезал я. – В конверте даже эта пачка фотографий не поместилась бы.

– Да брось, – он махнул рукой. – Просто ты не разглядел. Конверт передали мне, поэтому ты не обратил на него внимания.

– Может быть, – тут я не стал спорить. Кажется, Ружин был все-таки неплохим психологом. Во всяком случае, даже то, что он переменил тон в разговоре со мной – по сравнению с ночными откровениями в самолете – говорило в его пользу. Старается не разобщать дружный коллектив до начала матча. Что ж, правильно делает. Я решил поддержать сей почин. – А что там, в конверте, еще интересного припасено?

– Много разного, – хмыкнул Ружин и взял с дивана довольно объемистую стопку бумаг. Если все они, плюс фотографии, действительно были во вчерашнем конверте, я готов съесть собственные, недельной носки, трусы. Не может такая гора макулатуры уместиться в одном конверте, хоть режьте! – Да ладно, не напрягайся, – посоветовал напарник, приметив мое удивление. – Все это было здесь, в номере. Под шкаф липкой лентой приклеено. А в конверте лежали только деньги да записка, где эти бумаги находятся.

Он сунул руку в нагрудный карман и выудил оттуда несколько зеленых бумажек. Отсчитав половину, протянул мне. Я посмотрел на него.

– Двести баксов?

– Ну. Аванс. Половина от обещанного. По окончании операции – полный расчет и премиальные.

– Ага, – кивнул я, пряча купюры в карман. – Так что там интересненького?

– А вот, – Ружин отложил в сторону шесть скрепленных воедино пачек, пробормотав: – Досье на всех шестерых… – И, взяв в руки очередную, седьмую, протянул мне: – К примеру, история создания общины.

– Зачем ты ее мне суешь? – я отодвинул его руку. – Нашел археолога.

– Чего ты? – удивился и даже слегка обиделся он. – Очень даже занятная вещь. Наглядно демонстрирует, откуда берутся экстремистские религиозные организации. От самых, так сказать, азов.

– Да нет, спасибо, – вежливо, но твердо сказал я. В самом деле, нафига мне такие сведения? Докторскую по фанатиковедению я писать не собирался. Даже кандидатскую.

– Как знаешь, – он отбросил подборку к шести предыдущим и взял следующую. – Вот это, может быть, тебя заинтересует – как профессионального наемника, а значит, человека не без кровожадных наклонностей. Список всех выявленных на позавчерашний день членов секты. Как активных, так и пассивных. Первые отмечены плюсиками, вторые – ноликами. Три тысячи семьсот девяносто два человека.

– Можешь с этим списком ближайшую ходку в туалет совершить, – я поморщился. – Даже если я кровожадный, мне этот список будет без надобности. Повернется дело туго – я первым делом выстрелю, а уже потом буду фамилию-имя-отчество вычислять. Но никак не в обратном порядке.

– Наверное, ты прав, – согласился он. – Эта информация оперативникам полезна, да и то когда работы невпроворот, когда расследование за расследованием и постоянная потребность в новых нитях. Ближе к финалу эти сведения серьезно обесцениваются. А мы с тобой, получается, вообще перед самой финишной лентой.

– Ну, ты поэт! – похвалил я. – Хотя, по сути, верно.

– Ладно, давай о прозе. Список тебе не нужен, сектантов в алфавитном порядке ты отстреливать не собираешься. Что скажешь о схемах?

– Каких схемах?

– Да их тут целая кипа лежит. Я в них сам еще не до конца разобрался. Ну, вот эта… «Схема движения лидеров секты по маршруту «работа-дом». На кой хрен, интересно, нам это надо? Ага, вот… «Любимые места отдыха лидеров секты на карте города». Стиль хромает, но, полагаю, бумажка небесполезная. Цеховой – бар «Онтарио», кегельбан, гребная база «Юность»… Хм. А это? «Предполагаемое местонахождение штаба». Каково?!

Это действительно было уже интересно. Я быстро перебрался со своего места поближе к Ружину и уставился на карту-схему.

В руках напарника был обыкновенный план города, сделанный через кальку. Таким манером браконьеры до сих пор рисуют себе путеводители по охотничьим угодьям честных промысловиков. Огромная портянка размером примерно метр на метр. Полное собрание улиц (все подписаны), переулков и прочих достопримечательностей, имеющих шанс сойти за привязку к местности. Как то: кинотеатры, рынки, гостиницы, больницы, административные здания. В общем все, чтобы мы не заплутали.

Проку с этого, однако, было мало. Район, где предположительно располагался штаб, занимал площадь в четыре квартала в центре города. Прямоугольник со сторонами четыреста на двести пятьдесят метров. Многовато, хотя на схеме он, заштрихованный, был не особенно велик.

К этому прямоугольнику вели цветные стрелки, которые, согласно легенде карты, были не что иное, как отслеженные маршруты, по которым к этому месту приходили лидеры. У каждого, исходя из нарисованного, имелся не один путь, по которому он добирался до штаба, но их количество было все-таки конечным и даже, я бы сказал, умеренным. Три-четыре наработанные тропы, вдоль которых, скорее всего, стояли гвардейцы Цехового или Засульского – чтобы, значит, наверняка уж добраться в полном здравии. Все это выглядело очень мило и даже слегка солидно, но четыре квартала, покрытых мелкой штриховкой – это слишком. И Ружин был вполне со мной согласен.

– Молодцы! – протянул он. – Я в восхищении. Они целой конторой черт знает за сколько времени не сумели точно определить, где находится штаб-квартира. И думают, что мы за четыре дня сумеем сделать это?

– А у нас, похоже, выбора нет, – задумчиво сказал я. – Если мы хотим миссию удачно завершить.

– Миссионеры, – хмыкнул Ружин. – Хотя ты, собственно, прав. Да и не стали бы они нас приглашать, если б сами во всем разобраться сумели. Так что мы – их единственная надежда. Черт, аж мурашки от гордости повскакивали.

– Ага, есть повод. Если только они не перестраховались и не навербовали еще с десяток таких команд, как наша, – мысль пришла в голову неожиданно и не сказать, чтобы очень понравилась.

Ружин задумчиво посмотрел на меня, потом медленно покачал головой:

– Не-ет. Тут ты не прав. Они же профессионалы, понимают, чем это чревато. Когда несколько сильных групп занимаются одним и тем же делом, их пути рано или поздно пересекутся и начнется неразбериха. Чего доброго союзников с противником перепутают, так и до стрельбы недалеко. Или палки друг другу в колеса вставлять начнут, чтобы первыми к финишу прийти. Нет, это несерьезно.

Я согласился, что он рассуждал логичнее. Пораскинь я мозгами, прежде чем говорить – сам пришел бы к тому же выводу. Но мысль явилась внезапно, времени на ее обмусоливание не было, а анализировать на ходу я как-то не приучен. Экспромты выдавать – с нашим удовольствием, но не анализ. Зато Ружин явил мне еще одно доказательство того, что в перспективе напарник из него получится толковый. И это радовало.

– Что делать будем? – спросил я.

– Фиг его знает, – честно ответил он. – Погоди, тут под схемой еще какая-то бумажка. – Он поднял ее, развернул и прочитал вслух. Впрочем, после этого наше замешательство никуда не делось. Единственное, что мы поняли из записки – что агенты госбезопасности чернилами расписывались в своем полном бессилии в вопросах слежки за сектантами. Якобы, зайдя в любой подъезд любого дома в этих четырех кварталах, ведомые буквально растворялись в воздухе. Поскольку в штаб-квартиру доступ имели только избранные, слежка осложнялась еще больше. А избранные, словно издеваясь, каждый раз исчезали в новом месте, не давая применить метод двойной или тройной слежки, когда один агент сидит на крыше, другой караулит на заднем дворе, а третий, которому, собственно, следовало бы отдать приоритет, ведет объект до конца. Трижды гэбэшники предпринимали попытки увязаться за ведомым в наглую, о чем своевременно уведомлялось начальство, и трижды эти попытки заканчивались фатально. После этого испуганное начальство строго-настрого запретило использовать метод открытого хвоста, и сектор четырех кварталов так и остался Terra Incognita. Вот, собственно, и все, что мы узнали из последнего листочка.

– Не понимаю, – сказал Ружин, дочитав до конца. – Они либо тупые, либо им денег не хватает посадить на костюм объекта радиомаячок. И не надо хвостов – отслеживай путь на мониторе, и вся недолга.

– Радиомаячки можно глушилками забить, – возразил я. – И очень даже запросто.

– Можно, – не стал спорить он. – Если знать о слежке. К этому средству надо было прибегать с самого начала, когда сектанты еще ни о чем не подозревали.

– Кто знает, – я пожал плечами. – Сам говоришь, что эти «Вестники» не пальцем деланы, перво-наперво завели собственный архив, картотеку, досье на тех, кто мог им подножку поставить. Может, они и глушилку постоянно включают – просто из предосторожности.

– Все может быть, – согласился Ружин и неожиданно хохотнул: – Собственно, чего мы тут конторе косточки перемываем? Это ее работа. Ежели ее исполнители плохо с ней справляются, значит, хреновые из них профессионалы и скоро на обочине окажутся. Наше дело – придумать, что делать дальше.

– И как успехи? – саркастически осведомился я. – Уже что-то придумалось? Если такая махина, как ФСБ ничего не смогла придумать, то у нас двоих это тоже вряд ли получится. Я так думаю.

– Зря ты так думаешь, – Ружин был невозмутим. – Они, уверен, кое-что могли бы придумать, да в возможностях ограничены. Законы, гуманность, ненужный риск и прочая чепуха, которая на нас не распространяется, потому что мы ничем не связаны. Только я тоже пока ничего не придумал. Но это пока. Иногда дилетанту лучше видна ситуация, чем тому, кто влез в нее по уши. Я имею в виду – в ситуацию.

– Я понял, кто во что влез, – успокоил я. – Может быть, ты даже прав. Но у меня есть одна идея, и тебе она вряд ли понравится. Потому что ты человек миролюбивый, а эта идея кровавая. Я предлагаю выхватывать этих шестерых по одному и давить на них. Может, они и фанатики, но рано или поздно кто-то расколется. Хотя бы по закону вероятности – не могут все шестеро выдержать пытки.

– Пытки? – Ружин удивился.

– Ну да. А чего с ними цацкаться? – я пожал плечами. – По сравнению с тем фейерверком, что они собираются устроить, даже испанские сапоги у них на ногах будут смотреться обновкой от Пако Рабана. Это модельер такой известный. Вот я и говорю: пытать их, волков позорных, пока кто-нибудь не расколется и не выложит все, что знает. Не могут шестеро подряд…

– Они не подряд, – перебил меня Ружин. – Подряд было бы, если б ты взял полный список членов секты и наугад отобрал шестерых. А эти уже отобраны, уже избранные. Все равно, что футбольная команда. Туда ведь набирают не всех подряд, а только лучших. Поэтому они играют лучше, чем толпа с улицы. Вот и эти шестеро будут упираться сильнее, чем остальные сектанты. Нет, я думаю, ты не прав. Тут надо подходить с другого боку. Не лаской, конечно, но и не пытками. Пытки – это средневековье. Ты бы еще предложил их на кострах сжигать.

– А что… – одобрительно начал было я, имея в виду, что с подобными типами только так и следует обращаться. Выжигать, как в то самое Средневековье чуму выжигали. Но Ружин отмахнулся от меня, продолжив:

– Я считаю, что поможет только слежка. Не говори ничего, не надо. Сам знаю, что скажешь. Мол, контора на это дело уйму времени угробила, а ничего не добилась. – Я кивнул, подтверждая, что мои мысли угаданы верно. – Так я тебе скажу, что идти нужно слегка другим путем. Они не за теми следили. Пасли главных, упуская из виду второстепенных. А трупы оперативников – это чье произведение? Сомневаюсь, чтобы Иванов, Засульский или Козодой пошли на убийство. Цеховой или Сотников – те, может, и рискнули бы, хотя тоже вряд ли. Им статус не позволяет. В глазах закона они должны оставаться чистыми. Хотя бы поверхностно. А убивали гвардейцы Цехового – я уверен в этом. Вот за кем следить надо было! – Ружин вздел вверх указательный палец и многозначительно посмотрел на меня. – В этих бумагах есть информация, что гвардейцы тоже присутствуют на совещаниях в ставке, чтобы поддержать порядок и – на всякий случай – присмотреть, не подкрадывается ли кто к штабу с базукой в кармане. Просекаешь мою мысль?

– Вполне, – кивнул я. – Только, думаю, такая слежка тоже ничего не даст. Ты можешь отслеживать хоть любимого пса этого ихнего Геббельса Иванова, все равно у тебя ничего не получится, если за мопсом тоже присматривают. Откуда ты знаешь, может, у них в ходу система взаимного контроля? Пока внешняя линия отходит к штабу, внутренняя проверяет ее на наличие хвоста. А потом и сама отходит, и в этот момент их роли меняются. Ты же не знаешь этого наверняка. Но, если дело обстоит так, единственное, что тебе светит – это кусочек неба, пока не заколотят крышку гроба.

– Ты как недоеденный бублик, – поморщился Ружин. – Чем дальше, тем тверже и тверже. Фиг разгрызешь. Фиг переубедишь. Все равно я склоняюсь к своему мнению – слежкой можно добиться большего. Тем более что, если все пойдет нормально, они даже не заподозрят ничего, не насторожатся.

– Это если все нормально. А если нет, то в последнем акте тебя будет ждать кучка неприятных сюрпризов.

– А если мы будем действовать по твоему плану, то они насторожатся сразу же, – парировал Ружин.

– Ерунда, – я махнул рукой. – Несчастный случай. С кем не бывает.

– Если первый не расколется, то нам придется устраивать несколько несчастных случаев подряд, – возразил он. – И это уже не будет называться несчастным случаем, потому что цепь совпадений, тем более таких, большинством трактуется, как закономерность. Они догадаются, и тогда нам смело можно будет сворачивать манатки.

– А ты опять прав. Как-то не подумал об этом. Может, тогда разделимся и попытаем счастья в одиночку – ты будешь действовать по-своему, а я – по-своему?

– Не хотелось бы, – Ружин покачал головой. – Если уж играть одной командой, то от начала до конца. К тому же слежка вдвоем имеет кучу преимуществ перед слежкой в одиночку.

– Что ты зациклился на своей слежке? – разозлился я. В начале разговора, помнится, решил отдать командирские обязанности Ружину на откуп. Но теперь уперся рогом. Мне действительно не хотелось этим заниматься. Почему – бог знает, но не говорит. Душа не лежала. Предчувствие какое-то.

– Даже если действовать, как ты предлагаешь, все равно в две головы можно сделать гораздо больше, – уперся и он.

– Зато разделившись, мы сможем испытать оба метода! – я зло уставился на него, а он, с тем же выражением – на меня. Так мы и сидели, не моргая, с минуту. В номере царила отвратительная атмосфера борьбы нервов. Только у меня в этой борьбе была солидная фора – меня ничего не привязывало ни к этому городу, ни к шайке свихнувшихся фанатиков. Кроме, разве что, двухсот баксов да устного соглашения с Ружиным. Но деньги я мог сейчас же вернуть, не беспокоясь об их утрате, а устную договоренность к делу не подошьешь. Правда, этим я восстановил бы против себя весь аппарат госбезопасности и об отпущении грехов можно будет забыть. Но с той суммой, что была уплачена за ликвидацию Корнийца, я мог уехать далеко-далеко. К тому же у меня имелся солидный капитал в банке – депутат-директор, моя последняя жертва, была далеко не первой. Так что я мог позволить себе сделать пластическую операцию и без соизволения ФСБ, а потом смешаться с каким-нибудь диким племенем в амазонских пампасах, где меня уже никто и ни за что не найдет.

Ружин такого аргумента в споре не имел, и прекрасно осознавал это. Конечно, с моей стороны было не совсем честно вести игру именно так, но у меня было предчувствие – не связываться со слежкой, а предчувствиям я привык доверять. В конце концов, на кону не пуговица от штанов стояла – рисковать придется жизнью.

И Ружин уступил. Спустя минуту его взгляд погас и он, опустив глаза на досье секты, сказал:

– Добро. Не хочешь делать так, как я предлагаю – не надо. Но и я не хочу марать руки об эту мразь. В твоей игре тоже участвовать не буду. Значит, разделяемся. Только надо для начала определиться, кто кого на себя возьмет. Чтобы мы друг другу не мешали.

– А вот это верно, – поддержал я. Если мы поделим эту братию фифти-фифти, то на каждого выйдет по три фигуранта. Я посмотрел на Ружина и решил, что парень, несмотря на свой имидж – «оторви да брось» или весьма близкий к этому – на самом деле слабоват в коленках для настоящего дела. Умный, конечно. Возможно – бывалый. Но в нем нет той жесткости, жестокости, которая может потребоваться. И я решил облегчить его участь. – Давай порешим так: я беру на себя Засульского, Цехового и Сотникова. Они – силовики, по складу характера мне ближе. Родное, да? Вот я по-родственному и стану с ними разбираться. А ты – с остальными. Умишко у тебя есть, они тоже ребята неглупые, так что можете даже попытаться спеть квартетом.

Показалось мне или во взгляде Ружина действительно мелькнула искра благодарности? Не разобрать.

8

Вернувшись в свой номер, я первым делом устроил в нем погром. Перевернул вверх дном все, что переворачивалось. Не без причины. В голове крепко сидела мысль: раз был тайник у Ружина, то почему такому же не оказаться у меня? Вряд ли местные гэбэшники знали, кто из нас в какой комнате окажется, да и кто станет верховодить – тоже. Я вообще сильно сомневался, что мы им были известны – в целях конспирации, так сказать.

Неважно. Тайник действительно существовал. Даже не один. Первый – на том же месте и того же содержания, что и у Ружина. Ну, тут гэбэшники, надо отдать им должное, ни капли не рисковали: какому идиоту придет в голову светлая мысль ползать по гостиничному номеру на коленках, осматривая поддоны всей стоящей в нем мебели? Тем более что госбезопасность не сплоховала и пакеты, что у меня, что у напарника (коль скоро список сектантов включал всех выявленных по вчерашний день), были приклеены не за неделю, а перед самым нашим приездом. Так что никакая уборщица носу не подточит.

Бросив обмотанную целлофаном стопку бумаг на диван, я продолжил исследования. Где один тайник, там и второй. Почему нет? У Ружина просто не хватило фантазии заглянуть под диван, тумбу, другую мебель. Он оказался человеком дисциплинированным, и, коль скоро сказано, что все необходимое приклеено под шкафом, значит, так и есть.

Я с дисциплиной с детства не очень дружил, что нынче оказалось весьма кстати. Изрядно набив коленки в десятиминутном забеге на карачках, все-таки обнаружил то, что искал. А именно – двойное дно у кровати. Я, конечно, не подозревал, что это будет выглядеть именно так, но высматривал нечто подобное.

Дверь была заперта мной сразу по возвращении от напарника, поскольку перспектива быть застуканным за столь неприглядным занятием, как ходьба на четвереньках совсем не вдохновляла. По моему мнению, это существенно ниже моего достоинства. И, не рискуя вызвать недовольство какого-нибудь особо ретивого сотрудника гостиницы, который решил бы без стука вломиться в номер, я принялся решительно раскурочивать кровать.

Тайник был, что надо. Не знаю, почему гэбэшники не сообщили о нем Ружину в ночной записке. Возможно, рассчитывали сделать это потом, когда обстоятельства припрут нас к стенке и потребуется тяжелая артиллерия. Если же этого не случится, то они поимеют нехилую экономию. И оружия, и боеприпасов. Никогда их толком не поймешь, этих конспираторов.

Нам обеспечили великолепный запас прочности в огневом плане. Не знаю, как Ружин, а я явился в этот город всего с одной боевой единицей. Правда, это был мой «оленебой», нелегально приобретенный задолго до первого заказа на убийство для нечастых браконьерских вылазок, которые, по моим тогдашним прикидкам, нет-нет, а должны были происходить. И все же это была лишь мосинская винтовка на пять зарядов, к тому же после каждого выстрела патрон в патронник досылался вручную; древненькая модель, хоть и модернизировалась по мере сил: ствол, оптика, глушитель. Конечно, давно нужно было прикупить что-нибудь более современное, но я сросся с «оленебоем» примерно также, как с бритвой. Променять его на какой-нибудь карабин мне казалось почти кощунством. А теперь оказалось, что, случись дело посерьезней словесной перепалки, мы с «оленебоем» поимеем хороший шанс оказаться в глубокой заднице. Не очень-то приятная перспектива, но весьма вероятная в условиях борьбы с превосходящими силами противника, сиречь, «Вестниками». К тому же захват языка (чему я планировал посветить себя в ближайшее время) – это не одиночных клиентов за сотню метров отстреливать; тут придется в непосредственный контакт входить, а винтовка – не самый удобный вариант в условиях ближнего боя. Она, конечно, умела быть достаточно компактной, но лишь в то время, пока лежала в дипломате. А делала это только в разобранном состоянии.

Но содержимое тайника внушало уверенность, что никаких проблем у меня не возникнет. Потому что там хранился «калаш» в бесприкладном варианте, зато с парой десятков магазинов, россыпью валявшихся тут же; какой-то устрашающего вида шестиствольный пулемет, уменьшенная копия вертолетного (я даже не знал, что такие существуют, честно), по-моему, даже забугорного исполнения, и пяток лент к нему, уложенных в компактный ящик; несколько гранат – как ручных, так и подствольных, для «калаша». Немного в стороне от всего этого добра лежали шесть прямоугольных фиговин, которые я, немного поразмыслив, идентифицировал как мины. Я киллер бывалый, но такими адскими машинками, чего греха таить, пользоваться еще не пробовал. Но все-таки сумел вычислить, что это такое – рядом с минами лежало устройство, подающее импульс – уж не знаю, как оно называется. Маленькая такая штуковина, похожая на пульт автомобильной сигнализации – и примерно с таким же количеством кнопочек.

Нацепи я все это сейчас на себя – и стал бы до неприличия похож на иноземного коммандос. Это было бы круто, но в списке тайных эротических желаний сей пункт отсутствовал, и я решил воздержаться. Хотя мысль о том, какие выражения будут на лицах людей, снующих в холле гостиницы, повеселила. Но, что ни говори, город – не самое подходящее место для появления на его улицах типа в стиле «полный милитари». Впрочем, для легкой пехоты в тайнике тоже кое-что имелось – пистолет ТТ калибра 7.62 о восьми зарядах (коробочка с патронами прилагалась). И глушитель. Короче, полный джентльменский набор.

ТТ – классная вещь для ближнего боя и прочих неожиданностей, так что пришелся весьма кстати. И стал единственной вещью, которую я вытащил из тайника в это утро.

Еще там обнаружилась коробка с какой-то мелочевкой. Я поковырялся в ней, но сумел сделать лишь туманное предположение, что там к чему. Хотя, если исходить из наличия наушников, в коробочке хранились любимые Ружиным жучки-паучки. Проблема в том, что я не знал, как ими пользоваться. Как киллер, нужды в них прежде не испытывал, получая всю необходимую информацию о клиенте от заказчика – через диспетчера, само собой.

Впрочем, и сейчас они моего внимания не привлекли. Положив на место оргалит, я побросал сверху постельные принадлежности и довольно усмехнулся. Ощущение было такое, словно мне сообщили о дарованном небом коде неуязвимости. Хороший тайник.

Бежать и рассказывать о своей находке Ружину я не торопился. Не потому, что решил захапать все добро себе, – упаси бог, нет; поделюсь при первой же необходимости, – а потому что его в номере уже не было. Когда я уходил, он тоже собирался в путь – начинать операцию своими методами. Мы договорились, что обойдемся без созвонов – лишний и совсем ненужный риск засветиться. Кто знает, какими возможностями располагают сектанты? Судя по их предыдущим действиям, могли они немало. Лучше будем встречаться трижды в день и обмениваться новостями. Вернее, предлагал все это Ружин, я только кивал головой – спорить не имело смысла, слишком резонно звучали его доводы. Все равно я ничего лучшего предложить не смогу.

Утром – в номере Ружина для обсуждения планов на день; в обед – для корректировки оных и похвастаться друг перед другом, если случится, чем; ну, и вечером – для окончательной сверки результатов. После чего мы расходимся и перед сном каждый сам на сам производит анализ поступившей информации. Вечернюю встречу – а вместе с ней и ужин – решено было проводить в моем номере, а в обеденное время, по обоюдному согласию, встречаться в обозначенной на карте-схеме забегаловке «Зеленый луг». Главным образом, из-за ее местоположения – она находилась в квартале от гипотетической штаб-квартиры сектантов. В остальное время дня и ночи мы были предоставлены сами себе. Но трубками все же было решено обзавестись – на самый крайний случай, когда даже опасность засветиться покажется ничтожной по сравнению с реальными угрозами.

Такая вот у нас была договоренность. Ружин ушел выполнять свою часть задания, мне же предстояло подготовиться к моей.

Подойдя к дивану, я удобно вытянулся на нем и поднял увесистую папку бумаг, обернутых целлофаном. Скорее всего, то же самое, что и в номере Ружина – я был уверен в этом на девяносто процентов. И убедился в собственной правоте, сняв обертку и наскоро пролистав содержимое.

Быстро отложив в сторону то, что меня не интересовало – карту-схему, которую на всякий случай успел вызубрить наизусть, полный список членов, историю секты и прочую мутотень, включая три досье на лидеров, пасти которых предстояло напарнику, – я сразу перешел к тому, что вызывало наибольший интерес. То есть, к своим подопечным – Сотникову, Цеховому и Засульскому. Повторно рассматривать их фотографии не стал, – вдоволь налюбовался в ружинском номере, – а вот краткие досье решил изучить. Заочное знакомство с клиентом иногда означает большую половину общего успеха операции.

Из доставшегося на мою долю трио наибольший интерес вызывал Цеховой. Спецназовец, профессионал, трижды побывавший в Чечне и трижды награжденный за ратные подвиги. Но не это главное. Главное, и самое загадочное, с трудом поддающееся объяснению – почему такой человек, имеющий прекрасные задатки к карьерному росту, бросил службу ради сомнительной привилегии возглавлять боевую организацию «Вестников судного дня»? Притом, что на фанатика не походил вовсе. Но что-то же его на это подвигло. Вопрос – что?

Я открыл досье. На первой странице – примерно та самая информация, которой поделился со мной Ружин. Правда, слегка дополненная: дата и место рождения, место проживания. Женат; детей нет. Отсюда мне взять было нечего, кроме, пожалуй, домашнего адреса. Но и относительно него я был в полном неведении – пригодится или нет. Зайди речь, скажем, о Засульском, я мог бы с уверенностью сказать: да, это полезная информация, по указанному адресу обращайтесь с двадцати трех ночи до семи утра. Но это был Цеховой, молодой человек двадцати пяти лет от роду, никем и ничем не связанный. Жена – не в счет. Если он время от времени и ночует дома, это совсем не означает, что они живут, как полноценная семейная пара. В его возрасте такое случается сплошь и рядом; возможно, они только и ждут момента, чтобы разбежаться в разные стороны. Ладно, дальше видно будет.

Да, Цеховой, как профессионал у профессионала, вызывал у меня наибольший интерес. Ему я и решил посвятить сегодняшний день.

Перевернув первую, почти бесполезную страницу, я погрузился в то, что называется образом жизни. Вернее, в то, что сумел выхватить из него натренированный взгляд агента государственной безопасности.

Мне многое нужно было знать о Леониде Николаевиче Цеховом. Его поведенческую модель, привычки, способности скрытые и способности явные. В конце концов, за что он получал награды в чеченских скалах. За красивые глаза, говорят, их не дают, но все-таки бывает, бывает…

С Чечней, впрочем, проблем не возникло. В досье имелась характеристика из полка, в которой говорилось, что Цеховой за время несения службы в зоне боевых действий проявил смекалку, мужество, хладнокровие и выдержку. Все это, как я понял, он проявлял одновременно. Две первые награды получил еще в Первую Чеченскую за то, что во главе небольшого отряда из пяти человека обошел бандформирование какого-то очередного Сосланбека и неожиданным ударом с тыла вынудил боевиков очистить высотку, с которой те не торопясь вели отстрел желторотых юнцов, называвшихся гордо, но не вполне справедливо «Вооруженные Силы Российской Федерации». Начало 95-го. Осенью того же года Цеховой вторично попадает в Чечню и зарабатывает вторую награду. За мужество и героизм, проявленные в боях у селения Ачхой-Мартан. Подробности опускаются. Третью медаль он получил зимой 2003-го, уже будучи контрактником-спецназовцем, когда его взвод был почти наголову истреблен – «попал под шквальный минометный обстрел». Прапорщик Цеховой на своих плечах вынес из того ада трех своих товарищей.

Честь ему и хвала за это, кто же спорит. Там он проявил себя молодцом. Здесь у него начались определенные проблемы при адаптации к мирной жизни. Стоило его за это винить или нет, я затруднялся сказать. Я не мальчик и не вчера родился, и определенно знаю, как война может ломать психику человека. Особенно современная война, посредством человеческого гения превращенная в ад. Мне доподлинно известен случай, когда парень, орденоносец, через полгода после возвращения из Чечни пришел на дискотеку и швырнул в толпу колбасящейся молодежи гранату. Граната взорвалась. Вылетев из его рук, она не могла не взорваться. Потому что он получил орден именно за то, что лучше других умел стрелять и кидать гранаты. Погибших (бог в тот момент оказался начеку) было мало. Вернее, всего одна девчушка. Еще полтора десятка человек оказались на больничной койке, гадая, выживут или нет. И все потому, что у недавнего героя сорвало крышу.

Я лично знал многих, побывавших в Чечне, Афгане, на Таджикистанской границе. Да господи, за последние четверть века наши парни побывали в стольких горячих точках, что хоть в Книгу рекордов Гиннеса заноси. Многие из них, вернувшись, теряли сон, а если засыпали, то в песок крошили зубы, скрипя ими. Стоило этим юным ветеранам закрыть глаза, и перед ними снова возникали картины взрывов, шквального огня, охваченных пламенем бэтээров и людей – окровавленных парней, с которыми, может быть, еще полчаса назад долбили косячок. Такое не забывается. Тем более что пацанам было всего-то по восемнадцать-двадцать лет, а в этом возрасте даже у самых спокойных психика неустойчива. Так что трудно винить того парня, что швырнул гранату в толпу танцующих, трудно винить тех, кто скрипит зубами по ночам, а, проснувшись по утру, бежит за водкой – забыть! – и, напившись, теряют разум и хватаются за ножи. Если бы не ад в их душах, они вполне могли стать нормальными людьми, поступить в институты и выучиться на инженеров, врачей, учителей. Но спасибо родным правителям – они все сделали для того, чтобы цвет нации стал больным на голову.

Однако в случае с Цеховым такие рассуждения никуда не годились. Показав себя героем в Первую Чеченскую кампанию, он вызвал понятный интерес у вполне определенных людей, и ко Второй – уже не такой бездумной и бездарной – из него успешно сформировали камикадзе, смертника. Таких учат убивать и воспринимать смерть не то, чтобы безболезненно, но не реагируя на это эмоционально. Это очень важно, чувствуете? Зомби: вокруг могут снопами падать его товарищи, а он будет продолжать делать свое дело, не обращая на это никакого внимания. Такие подвержены ужасам войны куда меньше прочих. Они – роботы, запрограммированные на выполнение определенной задачи. Они не совершают ненужных убийств, потому что им нельзя отвлекаться от основной цели, и умирают, только когда этого требуют обстоятельства.

Цеховой же, не смотря на все лестное, что наговорили о нем отцы-командиры, в этот образ никак не вписывался. Он не хотел становиться роботом, но и человеком быть уже не мог. Его не смогли сделать запрограммированным зомби, но его сделали зверем, привив ему инстинкт убийцы. В той же характеристике отцы-командиры отмечали, что «в зоне боевых действий проявлял излишнюю жестокость, за что несколько раз получал взыскания». В чем выражалась эта «излишняя жестокость», там предпочли не упоминать. Но мне не нужны были дополнительные пояснения, я и без них знал, как это происходит – когда солдат, только что переживший ад боя, врывается в селение и, ничего не соображая, яростно продолжает стрелять – в женщин, в стариков, в детей. Они же одной крови с теми, кто только что стрелял в него, а значит – тоже враги. Они породили врагов, они были порождены ими, значит, их тоже нужно – в расход. Может быть, Цеховой проявлял свою жестокость и не так, неважно. Способов много – результат один. Он научился получать кайф, убивая, и в этом была его беда. Так пума, исхитрившаяся оказаться в центре стада, ломает хребты уже не затем, чтобы обеспечить себя пропитанием, но в азарте охотника, опьяненного кровью. Однако ни охотники, ни фермеры пум не любят, считая их вредителями и истребляя при первой возможности.

Я не сравнивал себя с Цеховым. Я знал разницу, я чувствовал дистанцию между нами. Он был маньяк. Если делать красивые сравнения, то он был пулемет «Максим», а я – ружье-одностволка. Он продолжал дарить смерть до тех пор, пока его гашетка была нажата, я же замолкал после единственного выстрела и ждал перезарядки.

Такие вот мы были разные. И все же было нечто, роднившее нас. Инстинкт зверя.

Я отложил бумаги о его армейской жизни в сторону. В общих чертах поведенческая модель Цехового была мной усвоена. Настолько, насколько это возможно не для профессионального психолога, но человека, кое-какой опыт в области практической психологии имеющего. Теперь нужно было разработать план операции под кодовым названием «Перехват», вычислить место и время, когда я мог бы повстречаться с этим героем нашего времени. Желательно продумать несколько вариантов на случай, если что-нибудь не срастется. День «Пирл Харбора» приближался, и я сильно подозревал, что все шестеро «лидеров» будут с каждой минутой нервничать все больше. Цеховой – в том числе. Не исключено, что он изменит своим привычкам – не специально, просто так получится.

Отложив в сторону сведения, которые по крупицам собирали доблестные гэбэшники, я нахмурил лоб. Не от огорчения. Каким бы смелым и находчивым бойцом не проявил себя в Чечне Цеховой, в мирной жизни он был самым заплесневелым консерватором. Это не касалось его личной жизни, – подьем-зарядка-завтрак-душ, – это касалось его привычек.

Он не работал. Да и трудно ожидать, чтобы человек, занимающий в иерархии секты такое место, работал еще где-то. У него без того дел было по горло, и это вполне серьезно. Но: понедельник – до обеда неизвестно где, с часу дня до половины третьего обедает в ресторане «Москва». Затем теряется в заштрихованном районе (кстати, подозреваю, что и с утра он пропадает там же), а с семи вечера в течение целых четырех часов торчит в кегельбане. В одиннадцать едет либо домой, либо к любовнице. Тут он позволял себе небольшую роскошь выбирать. Вторник, среда, четверг, пятница и суббота – все то же самое, за исключением одного – время с семи до одиннадцати вечера он проводил различно. В среду, пятницу и субботу хранил верность кегельбану, во вторник ехал в казино «Лас-Вегас», четверг оставался свободным днем – делал, что хотел. В воскресенье большую часть времени проводил на виду у всех, теряясь под штриховкой лишь на три часа – с двух до пяти пополудни. До двух он стабильно выгуливал свою жену в Парке культуры и отдыха, чтобы сохранить толику видимости счастливой семейной жизни, а с пяти делал, что попало, но чаще всего, опять же, ехал в казино «Лас-Вегас».

Я взглянул на часы. Там, в циферблате, имелась дырочка с буквами, и эта дырочка сообщала, что сегодня «fri». Я не особенно секу в английском, но этими часами пользуюсь уже полтора года, так что на зубок выучил, что fri – это пятница. То есть, ни понедельник, ни вторник, ни остальные дни недели мне не страшны. За основу бралась именно пятница.

Пораскинув мозгами, я решил, что рандеву неплохо продублировать раза три. Цехового об этом, правда, никто в известность ставить не будет, ну, да ему это и не к чему. Главное, чтобы я был в курсе.

Первая встреча – когда он будет выходить из ресторана «Москва» после обеденной трапезы. Вторая – по дороге от заштрихованного участка к кегельбану. И третья – на пути из кегельбана домой или к любовнице. Я очень и очень надеялся, что хоть раз, а мне повезет. Конечно, его будут ненавязчиво, но плотно опекать боевики из подчиненного подразделения, но я по себе знал, что это такое – постоянно находиться на взводе, все время быть готовым к прыжку. Все равно их внимание когда-нибудь притупится. Я имею в виду – в течение дня. Тогда состоится мой выход. И мне надо будет сделать только одно – не сплоховать.

Но на всякий случай под рукой должна быть винтовка. А как иначе? Если у меня ничего не получится с первого раза, я не собирался тратить на Цехового еще один день. Жирно будет. А как мне закамуфлировать убийство, я уже знал. Если выгорит с пистолетом – выстрелю, высунусь из окошка и прокричу с акцентом: «Привет из Ачхой-Мартана!» или еще что-нибудь в том же роде. Второпях, полагаю, никто и не разберет, чечен я или не чечен. А уйти от боевиков – дело техники. Не получится с пистолетом – завалю из винтовки. В таком случае о какой-то маскировке вообще беспокоиться не придется – работа дистанционная. Правда, хорошая задумка с местью злых чечен пропадет, но это уже, как говорится, необходимые издержки.

Отложив в сторону папку с досье, я поднялся и стал собираться. Много времени это не отняло. Деньги – в карман, пистолет – под брюки сзади, дипломат – в руку. Все свое ношу с собой.

Но перед уходом сделал еще один звонок. В справочную. Поинтересовался, где можно взять напрокат машину. Не зная города, к тому же пешком – это убило бы всякую надежду на успех еще до выхода из гостиницы. Но я вовремя вспомнил, что мозг всей организации любил разъезжать на машинах, взятых в прокате, и решил пойти его путем. Почему, собственно, нет? Не покупать же технику за свои кровные, раз уж заказчик на сей счет не обеспокоился.

Квакающий голос по ту сторону телефонного провода сообщил, что в их базе числятся три фирмы, специализирующиеся на такого рода услугах. Я попросил дать мне телефоны всех трех. Он не отказал. Перезвонив по указанным номерам, я выбрал то, что подешевле, – гарантиями качества мало беспокоился, раз машина будет нужна всего на три с половиной дня, – записал адрес и положил трубку. Вот и все. Можно приступать к делу.

9

Ружин действительно был благодарен Чубчику за то, что тот взял на себя силовиков секты. Конечно, этот жест напарника можно было расценить и как подачку, милостыню, как неверие в его, Ружина, силы. И плевать. Его мужское самолюбие ничуть от этого не страдало. Про себя он знал наверняка, что, ежели приспичит, то справится и с Цеховым, и с Сотниковым, и с Засульским – тем более. Но лезть на рожон самому, только чтобы кому-то что-то доказать – нет уж, увольте. Работать ассенизатором – это еще не значит постоянно купаться в дерьме.

Ружину достались мозговитые ребята, которым тоже пальца в рот не положишь, и все же поладить с ними было значительно легче, чем с контингентом Чубчика. Если и предстояли какие-то грозные баталии, то только интеллектуальные, а в этом смысле Олег ничего не боялся. Во всяком случае, надеялся на то, что бортовой компьютер у него работает не хуже, чем у этих самых мозговитых ребят.

Почему нет? Он несколько лет проработал в аналитическом отделе того самого Управления, что предложило ему нынешнее приключение, и был там правой рукой шефа едва не в прямом смысле. Научился плести интриги и распутывать их, собирать и дотошно сопоставлять факты, делая из них логически безупречные выводы, в мгновение ока выстраивать тактические комбинации и кропотливо создавать стратегические планы. Потом он ушел в журналистику, но и на новом поприще его ум не отупел от безделья. В конце концов, журналистика для Ружина сводилась к игре, в которой один человек своими вопросами – неожиданными и порой довольно заковыристыми – старается загнать в угол другого, чья задача, в свою очередь, заключается в том, чтобы с наименьшими потерями выйти из-под града журналистских вопросов. Возможно, понимание Ружиным работы газетчика было не совсем – или даже совсем не – верным, но ведь в конечном счете и жизнь для кого-то игра, а для кого-то нудная обязанность. Разве нет?

Направляясь к тому месту, которое на карте-схеме было покрыто мелкой штриховкой, он чувствовал себя вполне в своей тарелке. Сбор информации – дело привычное, чего уж там. Олег тоже взял машину напрокат, но, в отличие от напарника, не стал тратить время на телефонные разговоры, а спустился вниз и задал этот вопрос администратору. Тот долго жевал что-то, – то ли сопли, то ли жевательную резинку, – потом задумчиво посмотрел на интересующегося и спросил, сколько тот готов заплатить. Ружин назвал сумму, администратора она устроила и он неожиданно предложил свой автомобиль. Они ударили по рукам, по-быстрому оформили доверенность, и Олег на ближайшие четыре дня обзавелся колесами – стареньким «Ниссан Блюбердом», который был гораздо лучше, чем ничего.

В бардачке «Блюберда» покоился набор жучков. Их никто не подбрасывал, их из своего номера взял сам Ружин. И пистолет он тоже взял – ТТ, родной брат того, что обнаружил Чубчик. Ружин знал о тайнике, но, в отличие от напарника, искал его не по наитию, а руководствуясь вполне конкретными указаниями, которые тоже были переданы в записке.

Знать-то знал, но вот делиться этими знаниями с Чубчиком не торопился. Что-то останавливало. Да что греха таить – именно то, что напарник в недавнем совсем прошлом был ублюдком, за определенный кусок валюты лишавшим жизни любого, кого закажут. И что бы о себе не думал – я волк! я санитар леса! я очищаю мир от ненужных, заразных субъектов! – все равно останется в памяти народной совершенным сукиным сыном, наемным убийцей. Даже если за операцию по ликвидации секты его наградят орденом Славы в трех степенях.

Да, Ружин не совсем доверял ему. Хотя бы оттого, что вместо одного, заказанного, трупа на дымящемся от жары асфальте площади Павших Героев осталось лежать три жмурика. Кровь людская – не водица, чтобы проливать ее вот так, за здорово живешь. Пусть даже все трое были законченными подлецами и бандитами. И, если Чубчик решился убрать троих, значит, было в нем что-то неуправляемое, отмершее, дикое. Нечеловеческое.

Однако когда в редакции раздался звонок, Ружин сразу ухватился за возникшую внезапно идею – сблатовать киллера на совместную работу. Это приятно щекотало нервы, но дело заключалось не только, да и не столько, в этом. Главным было то, что Ружин не имел особого выбора. В баре он сказал Чубчику правду – из бывших сослуживцев, на которых надеялся вначале, не осталось никого, кого можно было бы привлечь к операции. А речь киллера ему понравилась. Звучало в ней, как это ни смешно, что-то благородное, справедливое, что ли. Вот он и решил съездить в «Медузу» и посмотреть, что это за тип. И не разочаровался. Скупой в движениях, уверенный в себе мужик лет тридцати с небольшим. Спокойный и рассудительный. Даже притом, что накануне перевыполнил план, он все же сумел остановиться после того, как добрался до объекта. Кроме того, оружием владеет превосходно – с дальнего расстояния троих насмерть уложить, затратив по патрону на брата – это не шутка. Это талант. Богом или чертом данный – другой вопрос.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.