Джонатан Эйг
Мухаммед Али: Биография

Посвящается Лоле

Jonathan Eig

ALI: A LIFE

Originally published in the United States of America by Houghton Mifflin Harcourt Publishing Company

©2017 by Jonathan Eig

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Пролог: Майами, 1964

Раунд 1. Претендент: Кассиус Клей

Длинный черный «Кадиллак» скользит вдоль покачивающихся пальм и останавливается перед общественным центром «Серфсайд». Полуденное солнце играет на хромированных бамперах автомобиля. Из него выходит Кассиус Клей. Одетый в сшитую на заказ джинсовую куртку, молодой боксер щегольски размахивает тростью.

Он оглядывается – не заметил ли его кто-нибудь?

Еще нет.

Он выкрикивает: «Я величайший человек в истории! Я король!»

Клей высокий и невероятно привлекательный, неотразимая улыбка сияет на его лице. Он обладает магическим притяжением, которое моментально располагает к нему людей. Звучат гудки. Машины на Коллинс-Авеню останавливаются. Женщины выглядывают из окон отеля и выкрикивают его имя. Мужчины в шортах и девчонки в обтягивающих брюках собираются, чтобы посмотреть на этого хвастливого боксера, о котором они столько слышали.

«Порхай как бабочка! Жаль как пчела! – кричит он. – Руки работают, видят глаза! Ар-р-р!»

По мере того как толпа зевак растет, на место прибывает начальник полиции и пытается увести Клея с улицы на парковку, где от него будет меньше проблем. Газетный фотограф направляет на него камеру, но вместо того чтобы улыбнуться, Клей раскрывает рот в карикатурном вопле. Он замахивается левой, и удар останавливается в нескольких дюймах от камеры.

«Я хорош собой и быстр как молния, – говорит он со своим очаровательным южным акцентом уроженца Кентукки. – Мне всего лишь двадцать два, но я заработаю миллион долларов!»

Раунд 2. Чемпион: Сонни Листон

Левая рука Сонни Листона – таран, а правая – кувалда. Бум! Бом! Бум! Бом!

Он лупит грушу так сильно, что стены ходят ходуном, а руки спортивных журналистов подпрыгивают, пока они выдумывают всё новые красочные синонимы для слова «страшный».

Листон – один из самых грозных противников не для одного поколения боксеров. С его кулаками в пятнадцать дюймов каждый и выпяченной вперед грудью, как перед танка M4 «Шерман», он выглядит бесстрашным и необузданным.

Необузданным настолько, что однажды затеял драку с копом, избил его до потери сознания, стащил у него оружие, спрятал его тело в переулке и как ни в чем не бывало пошел своей дорогой, нахлобучив фуражку полицейского и улыбаясь.

Листон не просто побеждал своих оппонентов – он ломал их, унижал и преследовал в ночных кошмарах.

Сонни Листон был проклятием Америки, черной угрозой, которая уходила корнями в самые ужасные расистские стереотипы белых. И его это полностью устраивало.

«На свете есть хорошие и плохие парни, – сказал он, сравнивая мир с фильмом о ковбоях. – Считается, что плохие парни должны проигрывать. Я изменил это правило. Я победитель».

Узнав, что молодой человек, с которым ему предстоит сразиться за титул чемпиона в тяжелом весе, стоит снаружи общественного центра, где он тренировался, Листон вышел под лучи солнца, чтобы посмотреть на возмутителя спокойствия. Он отмахивается от вытянутых рук фанатов и направляется прямо к Клею, пока не приближается к нему почти на расстояние удара.

Листон останавливается и улыбается.

«Клей, – сообщает он репортеру, – он всего лишь маленький мальчик, которого нужно отшлепать».

Раунд 3. Священнослужитель: Малкольм Икс

В тесном и мрачном номере отеля неподалеку от Международного аэропорта Джона Кеннеди в Нью-Йорке тридцативосьмилетний Малкольм Икс рассказывает свою историю репортеру. Малкольм высокий и худой человек с волевым подбородком. На его носу сидят очки в роговой оправе. Даже улыбка не сглаживает суровое выражение его лица.

По ходу своего рассказа Малкольм отмеряет комнату шагами, присаживаясь только для того, чтобы нацарапать очередную заметку на салфетке. Ему не терпится дожить до седин, чтобы выпустить свою автобиографию. Недавно его исключили из «Нации ислама» из-за неповиновения Элайдже Мухаммаду, лидеру этого радикального движения, и он до сих пор не знает, примут ли его обратно. Несколько месяцев до этого Элайджа Мухаммад поручил своим приближенным не комментировать убийство президента Кеннеди из уважения перед скорбящей нацией, но Малкольм не смог удержаться от высказываний, заявив, что убийство было ожидаемым ответом на насилие Америки во Вьетнаме, Конго и на Кубе. «Я вырос на ферме, – сказал Малкольм, – и меня никогда не расстраивали цыплята, вернувшиеся на насест; они меня всегда радовали». Но были и другие факторы, другие силы, которые вносили раздор между Малкольмом и его учителем.

Малкольм узнал, что несколько женщин, которые работали в «Нации ислама», зачали детей от Элайджи Мухаммада. После того как он рассказал другим членам организации о возмутительном поведении их лидера, это привело Мухаммада в такую ярость, что до Нью-Йорка дошли слухи, будто лидер «Нации» распорядился заткнуть Малкольма Икса навеки.

Всю свою жизнь Малкольм выживал. Он пережил бедность, тюрьму, поножовщину. Он планировать пережить и это.

Именно здесь начинается его борьба за выживание: в гостиничном номере возле аэропорта, в работе над своей автобиографией. Слова придают ему силу. Малкольм не собирался позволить Элайдже Мухаммаду, Федеральному бюро расследований Джона Эдгара Гувера, белым СМИ или кому-либо еще заклеймить его. Он опишет себя и свое новое мировоззрение своими собственными словами и на своих условиях. В Америке зарождается великая революция. Господствующие порядки подвергаются нападкам с яростью, невиданной со времен Гражданской войны. Чернокожие мужчины и женщины пробуждаются и борются за власть. Наступают долгожданные перемены, и Малкольм полон решимости способствовать им – если потребуется, то насильно. И плевать, что скажет Элайджа Мухаммад или кто-либо еще.

В два часа ночи Малкольм покидает отель и едет домой в Куинс. Агент ФБР следит за каждым его движением. Позже в тот же день Малкольм, его жена и три дочери сели на самолет, чтобы отправиться в их первый семейный отпуск. Это тоже было частью плана Малкольма. Он хочет, чтобы мир увидел, что он не безумец-террорист, но отец, муж и слуга Божий, который верит, что Америка может и должна измениться. Он планировал сделать фотографии и путевые заметки для газеты и опубликовать их в очерке под названием «Малкольм Икс, семьянин».

Когда самолет сел в Майами, Малкольма с его семейством ждал автомобиль, чтобы доставить их в мотель для черных в Майами-Бич. Согласно информатору ФБР, за рулем был Кассиус Клей.

Раунд 4. Претендент: Кассиус Клей

Клей кричит, словно одержимый демонами: «У тебя нет ни единого шанса, тебе ни за что меня не одолеть, и ты это прекрасно знаешь!»

Утром перед боем соперники встречаются с прессой, демонстрируют свои могучие тела и встают на весы. Комната для взвешивания пропахла сигаретным дымом, запахом тел и дешевого одеколона. Репортеры еще никогда не видели, чтобы профессиональный спортсмен вел себя так возмутительно. Кто-то даже решил, что Клей окончательно потерял рассудок в страхе перед Сонни Листоном.

Помещение наполнилось гомоном голосов, но громче всех говорит Клей.

«Ни единого шанса! Ни единого шанса!» – кричит он, не обращая внимания на организаторов, которые угрожают оштрафовать боксера, если он не утихомирится. Как и Малкольм Икс, Клей не собирался плясать под чужую дудку. Вопреки всему он добьется успеха и бросит вызов всем, кто вздумает контролировать или эксплуатировать его.

Клей указывает на Листона, заявив, что он готов сразиться с чемпионом прямо сейчас, в эту же секунду, без перчаток, без рефери, без гонорара и болельщиков – один на один. Его лицо выражает абсолютную серьезность. Скинув белый халат, он демонстрирует свое высокое поджарое тело, рельеф брюшных и грудных мышц. Он делает резкий выпад в сторону Листона, но члены его окружения хватают и удерживают его.

Может быть, Клей не сошел с ума. Может быть, он инстинктивно знает или усвоил это в детстве, когда был жертвой издевательств со стороны своего жестокого отца: самое худшее, что может сделать загнанный человек, это показать свой страх.

«Я ВЕЛИЧАЙШИЙ! – кричит Клей. – Я ЧЕМПИОН!»

Раунд 5. Чемпион: Сонни Листон

Листон предупреждает оппонента о кратко- и долгосрочных последствиях своего сокрушительного удара. Посвящая репортера в ужасающие подробности, он вставляет костяшки одной огромной руки в канавки между костяшками другой и читает лекцию: «Разные части мозга расположены в маленьких чашечках, как я показываю. Если получите сильный удар – бац! – мозг выпрыгивает из этих чашек и вы теряете сознание. Затем он возвращается на место, и вы приходите в себя. Но когда это случается несколько раз, а порой хватает даже одного достаточно сильного удара, мозг занимает неправильное положение в этих чашечках. После этого вам понадобится помощь других людей, чтобы обслуживать себя».

Кассиус Клей мог продержаться пару раундов, но Листон обещал, что рано или поздно он прижмет своего оппонента к стенке. Когда это случится, он вмажет так сильно, что мозг Клея выскочит из черепушки.

Раунд 6. На ринге

Серый дым висит под ослепительно белыми огнями ринга, искажая все пространство вокруг. Репортеры стучат по своим портативным печатным машинкам и смахивают сигаретный дым с галстуков. Представители прессы не вели споров о том, кто этим вечером одержит победу. Единственный вопрос, который, казалось, всех волновал – покинет ли Кассиус Клей ринг без сознания или мертвецом.

По крайней мере, небольшой процент собравшихся в «Конференц-центре Майами-Бич» понимали, что их ожидает нечто большее, чем боксерский поединок. Они чувствовали, что под безмятежной гладью американской жизни начали бурлить решительные и свободолюбивые силы, а Кассиус Клей был вестником грядущих перемен, радикалом в облике американского спортсмена. «Он дурачит их, – сказал Малкольм Икс перед боем. – Люди забывают, что шуту не под силу прикинуться мудрецом, но мудрец может прикинуться шутом».

Малкольм всматривается в огни ринга с первого ряда, где вместе с ним сидят певец Сэм Кук и боксер Шугар Рэй Робинсон. Поговаривают, что Малкольм планирует переманить Кассиуса Клея в лагерь черных мусульман.

На первом ряду расположился бывший чемпион-тяжеловес Джо Луис. Он наклонился к микрофону и комментировал происходящее для фанатов, которые увидят бой в черно-белом цвете на экранах кинотеатров по всей стране. Луис, в свою бытность на ринге известный под псевдонимом «Коричневый бомбардировщик», был величайшим боксером-тяжеловесом своего поколения – чернокожий мужчина, который заслужил уважение белых американцев за свою службу во время Второй мировой войны, одолев немецкого боксера Макса Шмелинга в 1938 году, а также за свое смирение, ведь даже будучи чемпионом, Луис всем своим поведением показывал, что не является ровней обычным белым американцам.

Клей выходит на ринг и сбрасывает свой халат, демонстрируя белоснежные атласные шорты с красными полосками. Он танцует на своих длинных проворных ногах и колотит по воздуху, чтобы расслабиться. Листон вынуждает Клея подождать, а затем тяжелой поступью, медленно и бесшумно, ступает по арене и выходит на ринг.

Мужчины обмениваются взглядами.

Прозвенел гонг.

«Это был единственный раз, когда я испытывал страх на ринге», – скажет Клей много лет спустя, уже после того как он стал троекратным чемпионом в тяжелом весе; после того как он объявил о своей приверженности «Нации ислама» и взял себе имя Мухаммед Али; после того как он стал самым презираемым человеком Америки, а затем в мгновение ока превратился в одного из главных любимцев американцев; после того как он успел примерить на себя все роли, от уклониста до американского героя; после того как он стал одним из величайших в истории боксеров-тяжеловесов: боец с непревзойденным сочетанием скорости, силы и выносливости, одаренный причудливой способностью поглощать боль и держаться на ногах; после того как он стал самым известном человеком на планете, «самим духом двадцатого века», как выразился один писатель; после того как болезнь Паркинсона и порядка 200 000 ударов по голове и корпусу лишили его тех самых качеств, возвысивших его до статуса легенды: скорости, силы, очарования, высокомерия, острого языка, грации, брутальной мужественности и мальчишеского блеска в глазах, в котором читалось желание боксера быть любимым, несмотря на все свои возмутительные выходки.

Слава Кассиуса Клея красной нитью прошла через эпоху борьбы чернокожих за свои права, холодную войну, войну во Вьетнаме, террористические атаки 11 сентября 2001 года и вплоть до XXI века. Он станет свидетелем того, как его дом в Луисвилле, где он провел свое детство, превратится в музей, а в другой стороне города возведут еще один музей, побольше, чтобы увековечить его наследие для следующих поколений. Его жизненный путь будет вдохновлять миллионы, даже если одни будут обожать его, а в другие – ненавидеть.

Бо́льшая часть жизни Клея пройдет в муках социальной революции, чей огонь он поможет разжечь, освещая путь своим чернокожим собратьям, которые заявили о своих правах и заставили расистское общество пересмотреть свои устои. Клей обретет славу в эпоху, когда слова и образы начнут молниеносно облетать земной шар, позволяя людям заявлять о себе так громко, как еще никогда раньше. Об Али будут слагать песни и стихи, снимать фильмы и ставить спектакли, вновь и вновь рассказывая историю его жизни, которая чаще будет напоминать помесь правды и вымысла, нежели правдивое отражение глубокой и тоскующей души, все это время бывшей у всех на виду. Его жажда страсти была неутомима, вовлекая его в отношения с бесчисленными девушками, включая четырех жен. Он получал деньги, о которых когда-то могли мечтать лишь нефтяные бароны и магнаты недвижимости. Его необычайное богатство и доверчивый характер сделали его легкой добычей для скользких жуликов. Он зарабатывал на жизнь, безжалостно издеваясь над своими противниками, прежде чем избить их на ринге, но стал всемирным символом терпимости, доброты и пацифизма.

«Я Америка, – хвастливо провозгласил Клей. – Я та ее часть, которую вы не знаете. Но вам придется смириться со мной. Черный, уверенный, дерзкий; мое имя – не ваше; моя религия – не ваша; мои цели – мои собственные; привыкайте ко мне».

Необычайный талант к боксу вознес его на вершину мира и стоял за многими противоречиями в его жизни. Но горькая ирония заключается в том, что именно этот великий дар низверг его на самое дно.

В первые секунды боя Листон наносит мощные удары левой и правой в надежде на быстрый нокаут. Клей уворачивается, ныряет и отклоняется назад, словно у него резиновый позвоночник. Листон выпрыгивает вперед, заставляя Клея отступить к канатам, где крупные «силовики» обычно уничтожают подвижных противников. Но как только глаза Листона широко раскрылись в ожидании убийства, Клей скользит вбок, и левый хук Листона со свистом проносится мимо, попадая в воздух.

Клей танцует кругами, быстрый и легкий, словно колибри, а затем внезапно выбрасывает левый джеб прямо в лицо Листона. Удар достигает цели. Разом закричали тысячи голосов. Листон предпринял еще один мощный удар правой, но Клей ныряет и скользит влево, полностью его избежав. Он выпрямляется и энергично наносит еще один джеб прямо в цель, а затем еще один.

До конца раунда осталось меньше минуты, когда Клей нанес сокрушительный удар справа, вся мощь которого приходится на Листона. Клей танцует, затем на мгновение ставит ноги на землю и высвобождает пулеметную очередь быстрых ударов, правый-левый-правый-левый-левый-правый. Каждый удар попадает в цель.

Внезапно все меняется. Толпа ревет. Листон закрывается в защите.

Клей наглядно демонстрирует то, что он знал уже давно: дела говорят громче слов.

А главным делом Клея, безусловно, была борьба.

Часть 1

1. Кассиус Марселлус Клей

Его прадед был рабом. Его дедушка в споре из-за четвертака всадил пулю в сердце человека и отсидел в тюрьме за убийство. Его отец был пьяницей, любителем помахать кулаками в баре, бабником, который устраивал побои жене и в пьяном безумии порезал своего старшего сына. Таковы были корни Мухаммеда Али, одного из самых знаменитых и влиятельных людей нашего времени, который родился, как он сам говорил, под рабским именем Кассиуса Марселлуса Клея-младшего.

Джон Генри Клей, прадед Мухаммеда Али, считался живой собственностью своего рабовладельца и правительства Соединенных Штатов. Высокий, сильный и привлекательный мужчина с кожей кремово-коричневого оттенка принадлежал семье Генри Клея, американского сенатора из Кентукки, одного из самых темпераментных и противоречивых политиков своей эпохи. Генри Клей провозгласил рабство позором нации, мерзостью, которая развратила души хозяев и рабов, «великим злом… самым черным пятном в истории нашей страны».

Сенатор Клей смело выступал против рабства и основал «Американское общество колонизации» с целью перевозки рабов из Америки обратно в Африку. Вместе с тем его семья в Кентукки продолжала владеть множеством мужчин, женщин и детей африканского происхождения.

Когда в 1846 году сын сенатора Клея, Генри-младший, отправился в Мексику на Американо-мексиканскую войну, он взял с собой молодого раба по имени Джон. По словам членов семьи Мухаммеда Али, этим рабом был Джон Генри Клей, прадед Али. Потомки Мухаммеда Али также утверждают, что Джон Генри Клей был незаконнорожденным сыном Генри Клея или Генри Клея-младшего. Если взглянуть на фотографии белого Генри Клея-старшего и черного Джона Генри Клея, то между ними можно заметить сходство, но до сих пор не было никаких попыток доказать их родство с помощью генетических тестов. Браки, рождения и смерти редко регистрировались среди рабов. Еще реже белые мужчины признавали отцовство детей, зачатых с черными женщинами, многие из которых были плодом не любви, а насилия. Имена ничего не доказывали. Имена были собственностью хозяев, а не рабов, и выполняли ту же функцию, что и клеймо для скота. Имена рабов менялись по прихоти или на аукционе. Часто, когда раб обретал свободу или сбегал из неволи, он праздновал это событие, выбирая себе новое имя. «Именно благодаря нашим именам мы впервые ощущаем себя частью мира», – подметил афроамериканский писатель Ральф Эллисон.

Первого января 1847 года Генри Клей-младший прислал письмо из Мексики своему сыну в Кентукки. В нем говорилось: «Джон поздравляет тебя с Рождеством. Он все еще со мной и оказался очень хорошим мальчиком. Он благодарит Бога за то, что цел и невредим, поскольку несколько его темнокожих компаньонов были убиты мексиканцами». Вскоре после написания письма Генри Клей-младший был убит, когда он вел свой полк в атаку. Джон Генри Клей вернулся в Кентукки все еще в статусе раба.

Точная дата его освобождения неизвестна. Согласно переписи Соединенных Штатов за 1870 год Джон Клей был женатым человеком, разнорабочим, отцом четырех детей и владельцем предприятия стоимостью в 2 500 долларов. С женой Салли у них было девять детей, включая Германа Хитона Клея, дедушку Мухаммеда Али, рожденного в 1876 году в Луисвилле.

Герман Хитон Клей бросил школу после третьего класса. Из него вырос красивый сильный и высокий мужчина. В 1898 году он женился на женщине по имени Присцилла Натер. У них родился мальчик, но брак не продлился долго. 4 ноября 1900 года, играя в кости в переулке Луисвилла, Герман Клей стащил у мужчины четвертак и отказался вернуть его. Позже в тот же день Герман заблаговременно сказал своему брату Кассиусу, что любому, кто побеспокоит его по поводу денег, «не поздоровится». Герман со своим братом стояли возле телефонного столба на углу Шестнадцатой и Харни, когда они увидели Чарльза Дики, друга того человека, которого ограбил Герман. Дики был двадцатипятилетним неграмотным поденным рабочим. Зажав в руках трость с тяжелой ручкой, он приблизился к братьям Клей. Герман Клей держал при себе пистолет, а Кассиус блеснул ножом, чтобы Дики мог его видеть.

Дики спросил, зачем Кассиусу понадобился нож.

«Этот нож был у меня еще до того, как ты пришел», – сказал брат Германа.

«Должно быть, ты задумал что-то неладное…» – ответил Дики.

Согласно свидетелям, это были его последние слова. Герман Клей достал свой пистолет 38-го калибра и выстрелил прямо в сердце Дики. «Смерть была мгновенной», – писали в газете «Louisville Courier-Journal».

Герман сбежал с места преступления, но его быстро поймали. Он был осужден за убийство и приговорен к пожизненному заключению. Вскоре после оглашения приговора Присцилла подала на развод. Клей добился досрочного освобождения, проведя шесть лет в государственной тюрьме во Франкфурте, штат Кентукки. Три года спустя, 30 декабря 1909 года, он женился на Эдит Грейтхаус. Они воспитывали двенадцать детей. Их первый ребенок, Эверетт Клей, зарезал свою жену бритвой и умер за решеткой. Их второй ребенок, Кассиус Марселлус Клей, родившийся 11 ноября 1912 года, стал отцом Мухаммеда Али.

В двадцатом веке рабство алело ярким шрамом на семье Клеев. Для них это время ассоциировалось с конкретными людьми и конкретными историями. Кассиус Марселлус Клей-старший унаследовал свое имя от двух человек: одного черного, другого белого. Чернокожим Кассиусом Клеем был его дядя, который стоял рядом с братом Германом в тот день, когда он застрелил человека. Белым Кассиусом Клеем был двоюродный брат сенатора Генри Клея, родившийся в 1810 году. Белый Кассиус Клей был адвокатом, солдатом, издателем, политиком и противником рабства. «Для тех, кто уважает законы Божьи, у меня есть этот аргумент, – сказал он однажды, достав Библию в кожаном переплете. – Для тех, кто верит в законы человека, у меня припасен этот аргумент. – Он выложил копию Конституции штата. – И для тех, кто не верит ни в законы Божьи, ни в законы человека, у меня остался последний аргумент». С этими словами он положил на стол длинный охотничий нож и два пистолета. Был другой случай, когда Клея пырнули ножом в грудь во время дебатов с кандидатом— сторонником рабства – на государственную должность, но он не только пережил атаку, но и нанес ответный удар.

Белый Кассиус Клей считал, что порабощение было ужасным злом, и призывал к постепенному освобождению всех рабов. Пускай он не освободил всех рабов, которые принадлежали его поместью, смелые взгляды сделали его героем для многих чернокожих. Этого хватило, чтобы бывший раб по имени Джон Генри Клей назвал одного из своих сыновей Кассиусом; Герман Хитон Клей, рожденный спустя десятилетие после окончания рабства, поступил так же; и Кассиус Марселлус Клей, родившийся в 1912 году, вновь передал имя своему сыну, родившемуся в 1942 году. Имя не утратило своей исторической актуальности, ведь последствия рабства и расизма продолжали греметь по всей стране: реконструкция, «раздельные, но равные права», появление Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, Великая миграция американских негров[1], появление дерзких боксеров Джека Джонсона и Джо Луиса, борьба Маркуса Гарви за независимость чернокожих, Вторая мировая война, Джеки Робинсон и зарождение движения за гражданские права XX века.

2. Самый громкий ребенок

Отец Мухаммеда Али дрался, только когда был пьян.

Кассиус Марселлус Клей-старший был человеком хорошо известным и не особенно уважаемым среди своих соседей в черном районе Вест-Энда в Луисвилле. Кэш, как все его называли, бросил школу после восьмого класса и зарабатывал на жизнь росписью вывесок.

В возрасте, когда большинство мужчин остепенялись и создавали семьи, Кэш щеголял в блестящих белых туфлях и узких брюках и танцевал всю ночь напролет в прокуренных джаз-клубах и забегаловках с музыкальными автоматами в окрестностях Вест-Энда и Маленькой Африки. Он был примерно 180 см ростом, мускулистый, с темной кожей и тонкими усиками. Полушутливо женщины Вест-Энда называли его «Темным фронтоном». Кэш Клей гордился своей внешностью, своим мощным телосложением, роскошным вибрато своего мелодичного голоса и красивыми рекламными щитами и вывесками, которые он рисовал для местных предприятий, большинство из которых принадлежало чернокожим: «Три комнаты мебели Кинга Карла» на Маркет-стрит; «А. Б. Харрис, M. D., роды и женские недуги» на Думеснил-стрит; «Барбершоп Джойса» на Тринадцатой-стрит. Помимо этого он изображал библейские сцены на стенах церквей. Оплата за работу в церкви могла составлять двадцать пять долларов плюс бесплатная курица на обед, что вряд ли можно было назвать солидным заработком, однако это кое-что значило для чернокожего человека на юге страны, который нашел свой собственный путь и обеспечивал себя своими руками и талантом, не ища одобрения белого человека. Кэш слышал, как его отец Герман увещевал об унижениях и опасностях, связанных с работой на белых. Герман говорил, что чернокожим всегда лучше быть самим по себе.

Кэшу было далеко до славы и даже еще дальше до богатства, но своим ремеслом он обеспечивал себе независимость, а также некоторое общественное признание, которым он, безусловно, наслаждался. Его нанимали не только за отличную работу, но и за его коммуникабельность. «Когда Кассиус работает над вывеской, ему по сто раз на дню приходится останавливаться, чтобы поговорить с прохожими на улице», – сказал Мел Дэвис, который нанял Кэша, чтобы тот нарисовал вывеску для его ломбарда на Маркет-стрит. «Лучшего кандидата на эту работу не найти, но вам вряд ли бы захотелось нанимать Кассиуса на условиях почасовой оплаты».

Кэш всем сердцем верил, что дорогу к славе и богатству ему преграждало не отсутствие таланта и образования, но сама Америка Джима Кроу[2], говорил он, ссылаясь на так называемые законы Джима Кроу, которые потворствовали расовой сегрегации на юге Соединенных Штатов.

В трезвом состоянии Кэш был невероятно забавным малым, который то и дело мог разразиться смехом или несколькими строфами из репертуара Нат Кинг Коула. Когда он пил (джин был его излюбленным напитком), то становился громким, отталкивающе самоуверенным и зачастую жестоким. «Боец из него был никудышный, – сказал один из его друзей. – Но стоило ему перебрать, как он бросал вызов любому».

Кэш не спешил сбрасывать обороты, а учитывая его характер и непостоянные заработки, женщины явно не ждали от него серьезности и ответственности. Казалось, что Клей никогда не угомонится, всю жизнь будет пить и преследовать женщин, но судьба решила иначе, и он женился. Однажды, возвращаясь домой с работы, Кэш увидел девушку на другой стороне улицы. «Вы очаровательны, леди!» – окликнул он ее согласно истории, которую позже расскажет своим детям.

Одесса Ли Грейди была светлокожей и смешливой девушкой с округлой фигурой, посещала Центральную среднюю школу в Луисвилле. Она была внучкой Тома Морхеда, светлокожего афроамериканца, который боролся на стороне Союза в гражданской войне и дослужился за год службы от рядового до сержанта. Морхед был сыном белого кентуккийца, который женился на рабыне по имени Дина. Ее другим дедушкой, возможно, тоже был белый человек, ирландский иммигрант по имени Эйб Грэйди, однако доказательства, подтверждающие ее ирландское происхождение, кажутся весьма шаткими.

Когда незнакомый мужчина окликнул ее на улице, Одесса, еще совсем юная девушка, скорее всего ничего не знала о дурной репутации Кэша Клея. Добросовестная ученица и прихожанка, она была не из числа тех девушек, что веселятся в ночных клубах.

Одессу любили за трудолюбие и мягкий характер. Она выросла в Эрлингтоне, маленьком городке в западном штате Кентукки. После того как ее отец-шахтер оставил семью, Одессу отправили в Луисвилл к одной из ее тетушек. Чтобы покупать одежду, Одессе приходилось после занятий в школе работать поваром для белых семей. Никто ни разу не слышал, чтобы она роптала на судьбу. Тем не менее для девочки-подростка, живущей в большом городе, вдали от своей матери и отца во время Великой депрессии, ранний брак с красивым и уверенным в себе зрелым мужчиной, который получал неплохой доход, казался ей соблазнительным предприятием. После того как Одесса забеременела, их женитьба оставалась лишь вопросом времени.

Кэш и Одесса во многом были противоположностями. Он был раздражительным, она была нежной. Он был высоким и сухощавым, она была низенькой и полной. Он выступил против несправедливостей расовой дискриминации, она лишь улыбалась и тихо страдала. Он был методистом, который редко посещал церковь, она была баптисткой, которая никогда не пропускала воскресную службу в церкви «Гора Сион». Он пил и поздно возвращался домой, она оставалась дома, готовила и убирала. Тем не менее, несмотря на все их различия, Кэш и Одесса любили посмеяться, и когда Кэш дразнил ее, рассказывал ей истории или начинал петь, Одесса без остатка отдавалась своему красивому звонкому смеху, благодаря которому она получила свое прозвище Пташка.

Вероятно, они встретились в 1933-м или 1934 году, учитывая, что, по воспоминаниям Одессы, на момент знакомства ей было шестнадцать, но пара обвенчалась только в 1941 году. Свадьба состоялась 25 июня в Сент-Луисе, когда Одесса была примерно на третьем месяце беременности. 17 января 1942 года на свет появился их первенец. Малыш весом 2,9 кг родился в городской больнице Луисвилля намного позже запланированного срока. Одесса сказала, что перенесла мучительные и длительные родовые муки, которые закончились только после того, как доктор использовал щипцы, которыми обхватил мальчика за большую головку и извлек его из материнской утробы. Щипцы оставили небольшую прямоугольную отметину на правой щеке мальчика, которая останется там на протяжении всей его жизни.

Кэшу приглянулось имя Рудольф в честь голливудского актера Рудольфа Валентино, но Одесса настаивала на том, чтобы ребенок унаследовал имя своего отца. «Самое красивое имя, которое я когда-либо слышала», – сказала она. Это имя уходило корнями в боль народа и конкретной семьи. Новорожденного мальчика нарекли Кассиусом Марселлусом Клеем-младшим. В свидетельстве о рождении имя было написано с ошибкой – «Кассуис», – но его родители либо не обратили внимания, либо попросту не удосужились это исправить.

Кэш и Одесса поселились на 1121-й Вест-Оук-стрит, в квартале от дома, где проживала Одесса, в квартире, которую они, вероятно, арендовали за шесть или семь долларов в месяц. В свидетельстве о рождении ребенка указывалось, что Кэш Клей работал в компании Southern Bell Telephone and Telegraph, а это означало, что он настолько был обеспокоен будущим своей семьи, что в первый и последний раз в своей жизни устроился на стабильную работу.

Кассиус-младший был самым громким ребенком в больнице, как сказала журналистам его мать много лет спустя. «Он так истошно вопил, что мог завести всех остальных детей в палате, – сказала Одесса. – Вот лежат они себе спокойно, а потом Кассиус как заорет и заплачет, и в следующее мгновение уже каждый ребенок в палате начинал плакать».

Менее чем через два года после рождения Кассиуса-младшего у Одессы и Кассиуса-старшего родился еще один сын. На этот раз Кэш добился своего, и они назвали ребенка Рудольфом Арнеттом Клеем. Семейство Клея переехало в коттедж на 3302-й Гранд-авеню, в луисвиллском районе Вест-Энд. Это был крохотный домик площадью не больше семидесяти четырех квадратных метров, с двумя спальнями и одной ванной комнатой. В какой-то момент Кэш покрасил коттедж в розовый цвет – любимый цвет Одессы. Кэш также выкопал пруд с золотыми рыбками и устроил огород на заднем дворе. Позже он сделал небольшую пристройку к задней части дома, чтобы у мальчиков было больше места для игр. Кассиус-младший и маленький Руди жили в комнате шириной около 3,5 метров и 6 метров в длину, на стенах белые обои с красными розами. Мальчики спали бок о бок в односпальных кроватях. Кровать Кассиуса стояла у окна, откуда всего в двух метрах можно было видеть дом соседей.

Их жилище было скромным, а бо́льшая часть одежды покупалась в секонд-хенде, включая обувь, которую Кэш укреплял картонными подкладками. Несмотря на это, мальчики Клея никогда не ходили в школу обессиленными или голодными. Их дом насквозь пропах краской из-за большого запаса банок и кистей Кэша. Но его зачастую перебивал аппетитный аромат стряпни Одессы. Она делала чили, готовила жареную курицу с зеленой фасолью и картофелем, она смешивала капусту с морковью и луком и жарила ее в масле, пока аромат не наполнял дом и не начинал валить из окон, привлекая внимание сыновей во дворе. Она пекла шоколадные пирожные и делала банановый пудинг. Однажды семья завела домашнюю курицу, а потом – черную собаку с белым хвостом по имени Расти. Когда дети подросли, у Кассиуса и Руди были игрушечные поезда, мотороллеры и велосипеды.

Часть дорог в Вест-Энде была грубо вымощена, а некоторые дома возле коттеджа Клеев были всего лишь лачугами. Но такое соседство было куда лучше, чем Маленькая Африка неподалеку, где все еще оставались уличные уборные и немощеные дороги. Большинство из соседей Клея в 1940-х годах были люди с хорошим достатком: сантехники, школьные учителя, водители, железнодорожные грузчики, автомеханики и владельцы магазинов. «Конечно, мы знали все жителей в округе, – вспоминает Джорджия Пауэрс, которая выросла на Гранд-авеню с Клеями и стала не только первой женщиной, но и первой афроамериканкой, избранной в сенат штата Кентукки. – Было тринадцать учителей и три доктора – один был доктором медицинских наук, другой был дантистом, и еще один был доктором философии. Джозеф Рэй был банкиром, он проезжал мимо в своем черном кадиллаке, касался своей шляпы и говорил: “Здравствуйте, мисс Джорджия”. Через меня он словно бы передавал привет всей округе».

Темнокожие дети из Вест-Энда прекрасно знали, чем чреваты прогулки по бедным и опасным районам, таким как Маленькая Африка или Смоук-Таун. Их не нужно было лишний раз просить держаться подальше от районов белых. В Вест-Энде царило чувство безопасности. «Наше детство не было тяжелым, – вспоминает Алиса Кин Хьюстон, которая проживала неподалеку от Клеев. – У нас были работа, банки и фильмы. Только когда мы побывали снаружи, до нас дошло, как сильно отличался мир, в котором мы жили».

Одесса Клей вспоминает первые годы своего сына в биографии, которую она от руки написала на линованном тетрадном листе своим чудесным почерком, но допустив при этом множество ошибок в написании, пунктуации и невпопад выписывая слова с заглавной буквы. Эти воспоминания она написала по просьбе одного журнала в 1966 году. «Для меня Кассиус младший был необыкновенным по сравнению с другими Детьми и остается необыкновенным по сегодняшний день, – писала Одесса. – Он был непоседливым молышом. Когда мы гуляли в коляске, он всегда поднимался и хотел увидеть все вокруг. Он пытался говорить в самом раннем возрасте. Он был таким старательным, что научился ходить когда ему было 10 месяцев. Когда ему был год от роду ему нравилось, когда Кто нибудь его убаюкивал, а если нет, он сидел в Кресле и билса головкой о спинку Кресла пока не заснет. Ему не нравилось когда его одевали или раздевали. Он всегда плакл. С самого детства он хотел сам кормить себя. В возрасте двух лет он всегда вставал в 5 утра вытаскивал все Из ящика камода и оставлял вещи посреди комнаты. Ему нравилось играть в воде. Он очень любил говорить и есть, ему нравилось карабкаться. Он не играл со своими игушкоми. Он вытаскивал все Кастрюли и сковородки Из Шкаффа и барабанил по ним. Он стучал по всему что угодно и добивался ритма. Когда он был совсем маленьким Ребенком он ходил на цыпочках, Таким образом у него были Очень развитые стопы, и поэтому он такой быстрый».

В детстве Кассиус любил есть, но ненавидел, когда его кормили с ложечки. Он сам хотел разделаться с едой; чем больший беспорядок ему удавалось устроить, тем лучше. Он обладал волчьим аппетитом и рос большим, сильным и невероятно игривым мальчиком. Он никогда не ходил, когда мог бегать, и, по словам Одессы, так спешил жить, что заболел ветрянкой и корью одновременно. Его первым – и единственным – словом в течение многих месяцев было «Джи» [(англ.) Gee – «Ух ты»]. Он смотрел на свою мать и говорил: «Джи! Джи!» Он смотрел на своего отца и говорил: «Джи! Джи!» Он показывал пальчиком на еду и говорил: «Джи! Джи!» Когда он чувствовал, что пришла пора менять подгузник, он объявил об этом: «Джи! Джи!» Немудрено, что Одесса и Кэш стали называть своего маленького мальчика «Джи» или иногда «Джи-Джи». Одесса также назвала своего сына «вуди бэйби», но прозвище «Джи» закрепилось за ним не только в годы детства среди домашних, но и во всем Вест-Энде на протяжении всей его жизни.

Кассиус жаждал приключений. Он заползал в стиральную машину, забирался в раковину и гонял курицу по двору. В возрасте одного-двух лет он отвесил свой первый сильный удар, случайно стукнув маму по лицу и повредив зуб, который позже удалил дантист. К тому времени, когда ему исполнилось три года, Кассиус был уже слишком большим для своей детской кроватки. Водители автобусов настаивали на том, чтобы Одесса платила за проезд своего ребенка, предполагая, что мальчику было по меньшей мере пять-шесть лет, когда как в действительности ему было всего лишь три или четыре года, и он все еще имел право ездить бесплатно. Но тихая и миролюбивая Одесса всегда безропотно платила водителю.

Одесса с самого начала понимала, что оба ее сорванца были развиты не по годам, но именно Кассиуса меньше всего заботили правила и не пугали наказания. Мятежный дух и развязность он унаследовал от отца, а душевность и щедрость от матери. Когда у Руди возникали проблемы, Кассиус предупреждал своих родителей, что Руди его ребенок и что он никому не позволит его отшлепать, после чего он за руку волок брата в их комнату.

Терпение не было его сильной стороной. Когда Кассиус начал посещать начальную школу для черных «Вирджиния-стрит», Одесса каждый раз снаряжала ему с собой обед. Но мальчик, который совсем недавно позавтракал, умудрялся съедать обед еще по пути в школу. Другие дети на его месте беспокоились бы о том, что проголодаются раньше времени, но не Кассиус – во время обеда он уговаривал друзей поделиться с ним едой. Чтобы пресечь это, Одесса прекратила снабжать Кассиуса обедами и вместо этого давала ему деньги на горячий обед в школьной столовой. Однако Кассиус был неисправим. На деньги матери он покупал ланч у своего друга Тудди и лакомился им по дороге в школу.

К тому времени, когда ему было семь или восемь, Кассиус был лидером группы мальчиков, которые всегда находились в поиске приключений. Одесса могла выглянуть через сетчатую дверь и увидеть своего старшего сына, который стоял на бетонном крыльце, словно политик на трибуне, оглашая своим юным последователям программу на день. Как только Руди Клей достаточно подрос, он стал тенью своего брата и главным его конкурентом. «Мы были как близнецы», – вспоминает Руди. Ради забавы Кассиус придумал игру: он стоял в небольшом промежутке в два метра между своим и соседским домами и позволял Руди бросать в него камни. Руди старался изо всех сил, пока его старший брат подпрыгивал, нырял и метался. Мальчики играли в шарики, кости и прятки, и Кассиус почти никогда не давал своему младшему брату одержать верх. Когда они играли в ковбоев и индейцев, Кассиус всегда был ковбоем.

Мальчиков дразнили не только потому, что они были шумными и привлекали к себе внимание, но также из-за их необычайно больших голов. «У этих детей были просто огромные головы, скажу я вам, – вспоминает их тетя Мэри Тернер. – Бывало, сидят они на краю обочины, играют в шарики или в какую другую уличную игру, как внезапно к ним подкрадывалась парочка ребят и сталкивала их головы вместе, бац! Затем эти ребята давали деру, а Руди и Кассиус гнались за ними. Им казалось, что это было ужасно весело. Но после того как мальчики немного подросли, эти шутки прекратились. Кассиус и Руди могли справиться с большинством ребят в районе, потому что были очень быстрыми и большими. В конце концов их тела выросли настолько, что их головы перестали казаться такими уж большими».

Вскоре пришел черед Кассиуса и Руди издеваться и мучить младших ребят. Они отжимали велосипеды у маленьких детей и катались на них целыми часами. «Они не были злодеями, – сказала их тетя. – Но им казалось, что лучше их не сыскать на всем белом свете. Кассиус думал, что ни у кого нет такого хорошего брата, как Руди, а Руди был того же мнения о Кассиусе».

Друзьям, которые росли вместе с Клеями в Вест-Энде, Кассиус запомнился как быстрый бегун и хороший, но не особо одаренный атлет. Плавать он совсем не умел. Он мог согласиться сыграть в софтбол или регби, но особой страсти к этим видам спорта не испытывал.

«Этот Джи везде совал свой нос и все время втягивал меня в неприятности, – вспоминает его одноклассник Оуэн Ситгрейвс. – Мы любили прятаться в переулке за цветочном магазином Кинслоу и выкатывать на пути машин старые покрышки. После того как покрышка застревала под машиной, мы прятались в другой части переулка, дворами оббегали пару домов и возвращались, чтобы насладиться зрелищем. Из машины вышла женщина и сказала: “Мальчики, я заплачу вам два доллара, если вы достанете эту покрышку из-под машины”. С помощью домкрата из ее багажника мы вытащили старое колесо из-под ее колымаги». Как-то раз Оуэн и Кассиус нашли старую футболку на улице, заполнили ее грязью, а затем зашвырнули в открытое окно проезжающего автобуса. «Там был парень в белоснежном костюме, должно быть, он собирался на свидание. Он выскочил и преследовал нас до перекрестка 34-й и Вирджинии вплоть до Коттер-Хоумс, но мы были быстрее… Я так сожалею об этом, его костюм был безупречно чистым».

Кассиус всегда любил устраивать веселые и жестокие розыгрыши. Он срубил отцовское сливовое дерево. Однажды он настолько хорошо изобразил звук сирены, что водители съехали на обочину и вытянули шею в поисках полицейской машины. Он сорвал помидоры с семейного огорода и пулял ими через забор учительского дома, забрызгивая гостей на вечеринке учителя на заднем дворе. Он привязал шнурок к шторам в спальне своих родителей, провел его через холл в свою комнату и, дождавшись, когда родители улягутся спать, начал шуршать занавеской. Он укрывался простынями и выскакивал из темных углов дома, чтобы напугать свою мать. Никакие выговоры или наказания не могли вразумить его.

«Каждый день я устраивала им тихий час, – вспоминала Одесса, – и однажды он сказал Руди: “Знаешь что, Руди? Мы слишком большие, чтобы спать днем”. И тогда тихому часу настал конец».

Когда выходки мальчиков заходили слишком далеко, Одесса отправляла их в ванную, где Кэш по очереди закидывал Кассиуса и Руди на свое колено и устраивал мальчикам порку. Эти наказания не производили на Кассиуса никакого эффекта. «Кассиус-младший всегда шел первым, получал взбучку, уходил и уже задумывал что-то новое! – смеется Одесса, рассказывая эту историю журналисту Джеку Олсену, который взял у нее интервью для серии сюжетов в Sports Illustrated в 1966 году. – Он был очень необычным ребенком».

Описывая свое радостное детство, друзья Кассиуса иногда не упоминали о бесчисленных случаях расовой дискриминации и предрассудков, которые пронизывали саму ткань их жизни. Отчасти это может быть связано с тем, что друзья и соседи Кассиуса Клея воспринимали дискриминацию как нечто должное – настолько глубоко она укоренилась в их повседневном быту. Возможно, другая причина крылась в том, что чернокожие люди в Луисвилле в конце 1940-х и начале 1950-х годов считали, что им живется лучше, чем другим афроамериканцам. Им повезло жить в городе, где в ходу был «более вежливый расизм», как выразился историк из Луисвилла Том Оуэн.

Несмотря на то что большинство кентуккийцев симпатизировали Конфедерации, штат Кентукки не отделился от поддерживавшего рабство Союза во время Гражданской войны. В промежутке между 1865-м и 1930-м в Луисвилле не было зафиксировано случаев линчевания или конфликтов на расовой почве. Начиная с 1870-х, в отличие от многих других городов на юге страны, темнокожим жителям Луисвилла было дано право участвовать в выборах, и с тех пор они никогда его не лишались. Белые общественные лидеры Луисвилла выражали регулярную и, на первый взгляд, искреннюю озабоченность условиями жизни своих чернокожих соседей и щедро выделяли свои собственные средства на поддержку афроамериканского населения. Разумеется, взамен эти белые лидеры, подобно своим предкам-рабовладельцам, ожидали, что черные покорно, без шума и борьбы примут свой статус людей второго сорта.

Некоторые из лидеров белого сообщества заявляли, что без должного руководства и поддержки негры Луисвилла вернутся к своему варварскому африканскому образу жизни, а многие белые жители Луисвилла вовсе считали сегрегацию делом естественным и неизбежным. Однако были и те, кто отличался более прогрессивными взглядами и искренним желанием помочь. Роберт Бингем, владелец издания Louisville Courier-Journal, был членом местного филиала Городской лиги и Комиссии по межрасовому сотрудничеству[3]. Лидеры еврейских общин, включая семью члена Верховного суда Луи Брандейса, работали с волонтерскими организациям, которые оказывали помощь жителям черных районов. Выдающиеся белые адвокаты из Луисвилла боролись против жилищной дискриминации по отношению к темнокожему населению города.

Черные и белые журналисты, которые посетили город в 1940–1950-х, почти единогласно заметили, что чернокожему населению Луисвилла живется лучше, чем их собратьям на Дальнем Юге и во многих городах северных штатов. Вместе с тем они, как правило, забывали упомянуть (поскольку это воспринималось как нечто само собой разумеющееся), что у чернокожих людей не было равноправного доступа к жилью, школам, рабочим местам и здравоохранению. Они не удосужились упомянуть об этом, поскольку подобная ситуация была в порядке вещей по всей стране. Например, афроамериканцы могли покупать одежду в крупных городских магазинах, но им запрещалось ее примерять. Журналисты также не упомянули, поскольку это было очевидно, что многие из зажиточных белых людей, которые помогали черным, прежде всего хотели предотвратить волнения среди афросообщества. Молодой Кассиус Клей не мог не заметить, что существовало будто бы два Луисвилла: один для черных, другой для белых. Черным был запрещен доступ к лучшим школам, лучшим магазинам и лучшим больницам, как, впрочем, и к большинству загородных клубов и банков. Лишь некоторые из крупных городских кинотеатров обслуживали черных посетителей, но даже тогда им приходилось довольствоваться самыми дальними местами.

«Пташка, – спрашивал Кассиус свою маму, когда они направлялись в центр города, – где работают цветные люди? Пташка, что они сделали с цветными людьми?»

Ответ лежал на поверхности: в годы после Второй мировой войны экономика Луисвилла процветала, предлагая населению тысячи новых рабочих мест. Табачные, ликеро-водочные и шинные заводы предлагали стабильную работу, хотя чернокожим за ту же работу платили меньше, чем белым работникам, не говоря уже о том, что им постоянно отказывали в повышении по службе. В 1949 году среднегодовой доход чернокожих рабочих в Луисвилле составлял 1 251 доллар, в то время как средний доход белого человека был почти вдвое больше – 2 202 доллара. Чернокожим поручали не только низкооплачиваемую, но и более грязную и опасную работу. Нередко темнокожие мужчины прислуживали белым в качестве официантов, кэдди[4] и чистильщиков обуви. Часто покорность была не просто требованием к работе, но необходимым качеством для выживания. Для чернокожих женщин перспективы были еще хуже. Малая толика из них работала секретарями, парикмахерами или школьными учителями, но 45 процентов всех чернокожих женщин Луисвилла зарабатывали на жизнь так же, как Одесса Клей – пешком или на автобусе они добирались в зажиточные районы, где проводили свои дни, занимаясь уборкой и готовкой для белых семей. Благодаря объедкам, которые белые хозяева великодушно разрешали забрать домой, Одесса кормила собственную семью, а заработанные деньги не только помогали ей оплачивать счета, но также шли на покупку молитвенников для церквей.

Согласно воспоминаниям матери, Кассиус быстро пришел к неутешительному выводу, что мир был создан для белых людей. Он понял это задолго до того, как смог осознать это, наблюдая за тем, как его мать возвращается домой, измученная заботой о белых семьях, а затем собирается с силами, чтобы, наконец, позаботиться и о своей собственной.

Бывало, когда Кассиус-младший был ребенком и все еще разбирался, как общество разделяло людей по цвету кожи и сколь большое значение имели эти различия, он спрашивал свою маму, была ли она черной или белой. В конце концов, ее кожа была намного светлее, чем у ее мужа. Одесса была недостаточно бледной, чтобы сойти за белую, но она и не пыталась. Оттенок ее кожи и гены ее белых предков мало что значили в повседневной жизни. По законам Кентукки и Соединенных Штатов Америки семья Клеев была черной – или «цветной», если использовать термин, который был тогда в ходу, – и расовая сегрегация определяла, где они могли есть, покупать товары, работать, учиться, жить, как к ним будут относиться в случае нарушения закона или в случае подозрений в правонарушении, с кем они могли обручиться, как с ними будут обращаться в случае болезни и где их похоронят, когда они умрут. Кассиус знал, что ему разрешалось играть в парке Чикасо, парке Баллард и на площади Бакстер, но не в парке Ирокез, парке Шауни, парке Чероки, парке Треугольник, парке Победы или на площади Бун.

Признаки неравенства были повсюду. В Луисвилле соотношение убийств среди чернокожих в середине 1950-х годов составляло примерно пятьдесят шесть на тысячу человек, а для белых – три человека на тысячу. Для чернокожих смертность от естественных причин была на 50 процентов выше, чем для белых. Но если перечисленные примеры дискриминации не особо волновали молодого энергичного мальчика, выросшего в Вест-Энде, то один наглядный случай как никогда задел его за живое. «Фонтейн Паром Парк» был самым популярным парком аттракционов в городе и находился в пределах пешей доступности от дома Клея на Гранд-авеню, но пускали туда только белых. В летние уик-энды тысячи жителей Луисвилла приезжали туда на машине, пароме или троллейбусе. Для темнокожих детей, которые жили в соседних кварталах, было настоящей пыткой видеть перед собой все это великолепие. Афроамериканские соседи «Фонтейн Паром Парка» могли слышать грохот американских горок и испуганные крики посетителей. До них доносились запахи фритюра, жареного теста и копченой говядины, а каждый вечер они наблюдали за парадом загорелых семей в «универсалах», выезжающих из парка. Им ясно давали понять, кто имел право веселиться, а кто нет.

«Мы стояли у забора, – говорит Руди Клей, – но не могли пройти внутрь».

Маленьким мальчиком Кассиус Клей-младший плакал в своей постели, недоумевая, чем цветные люди заслужили такие страдания. Он спрашивал, почему все прихожане их церкви черные, в то время как изображения Иисуса были белыми, включая портреты, сделанные его отцом.

Молодой Кассиус Клей узнавал о дискриминации и от своего деда, Германа Хитона Клея, который угодил в тюрьму за убийство на пороге нового столетия. Герман хвастался, что в молодости был талантливым бейсболистом, настолько талантливым, что мог бы играть профессионально, если бы не одно «но»: для черных Высшая лига была закрыта. Герман Хитон Клей, Кэш Клей и Кассиус Клей-младший – все они понимали, что должны жить с последствиями рабства в стране, построенной на костях рабов; что их лишили работы и даже их личностей, и что рабство оставило в наследство уродливую кастовую систему, которая уготовила для черных и белых американцев совершенно разные пути, по крайней мере в обозримом будущем.

Герман умер в 1954 году, когда его внуку было двенадцать. В том же году Верховный суд США вынес решение по делу «Браун против Совета по образованию», постановив, что Конституция США запрещает сегрегацию в государственных школах. Реакция южных штатов была незамедлительной и жесткой. Некоторые штаты пошли на хитрости, чтобы отказаться от финансирования смешанных школ. В Миссисипи белые бизнесмены и политики организовали Совет белых граждан, чтобы противостоять новому закону и отстоять превосходство белых. Лидеры Ку-клукс-клана призвали своих сторонников противостоять «смешению» белой расы, которое наступит после отмены сегрегации в школах. Летом после громкого решения Верховного суда четырнадцатилетний Эмметт Тилл из Чикаго приехал навестить своих родственников в штат Миссисипи, в крохотный городок Мани, население которого составляло пятьдесят пять человек. Согласно статистике, которую местные власти начали вести с 1882 года, в Миссисипи были линчеваны более пятисот чернокожих. Губернатор штата недавно запретил афроамериканцам принимать участие в голосованиях. Мать Тилла, обеспокоенная отъездом сына на юг летом 1955 года, предупредила его, как важно вести себя подобающим образом с белыми жителями Миссисипи. Он должен отвечать им «да, сэр», «нет, сэр» и быть тише воды, ниже травы, чтобы избежать проблем.

Но как и Кассиус Клей-младший, который был всего на шесть месяцев моложе его, Эмметт Тилл мог показать характер и пропустил предупреждения матери мимо ушей. Однажды в Мани Эмметт стоял возле продуктового магазина и показывал друзьям фотографию своей белой подруги из Чикаго. Один из ребят поспорил, что Эмметт не осмелится войти в магазин и заговорить с белой кассиршей. Эмметт принял вызов. Выйдя из магазина, он, по сообщениям очевидцев, бросил кассирше: «Пока, детка». Несколько дней спустя муж кассирши и еще один мужчина ворвались в дом дяди Тилла и вытащили Эмметта из кровати. Его ударили рукояткой пистолета и заставили просить прощения. Когда Эмметт отказался подчиниться, его убили выстрелом в голову. С помощью колючей проволоки убийцы привязали к его шее лопасть винта от хлопкоочистительной машины и сбросили его тело в реку Таллахатчи. Тело Эмметта Тилла обнаружили и подняли со дна реки спустя три дня. Полностью белой коллегии присяжных понадобилось всего шестьдесят семь минут, чтобы оправдать обвиняемых. «Если бы мы не отвлекались, чтобы выпить лимонаду, – сказал один из присяжных, – это дело не заняло бы столько времени».

Мать Тилла настояла на церемонии прощания с открытым гробом, чтобы мир увидел изуродованное лицо ее маленького сына, а журнал Jet опубликовал фотографии с похорон, которые намертво запали в сознание многих чернокожих американцев. Тилл стал мучеником движения за гражданские права и вдохновил неописуемое множество активистов. Вскоре после суда над убийцами Тилла чернокожая активистка из Алабамы по имени Роза Паркс отказалась уступить свое место белому пассажиру в автобусе, спровоцировав мощную волну протеста.

Кэш показал своим сыновьям фотографии изуродованного лица Эмметта Тилла. Посыл был ясен: вот что сделает с тобой белый человек. Вот что может случиться с невинным чернокожим, невинным ребенком, единственным преступлением которого был цвет его кожи. Америка, по мнению Кэша Клея, была несправедливой и никогда не изменится. Его собственная карьера была тому доказательством. У него был талант, чтобы стать великим художником, не так ли? Тем не менее в возрасте почти сорока лет ему приходилось рисовать вывески для магазинов за скудную плату, без шансов вырваться из тесного четырехкомнатного коттеджа, где жила его семья. Кэш говорил своим мальчикам, что лишь деньги могут дать черному человеку шанс на равенство и уважение.

Кассиус Клей-младший как губка впитывал слова своего отца. В тринадцать лет он не говорил об изменении мира или улучшении состояния своего народа. Не говорил о получении образования и стремлении сделать что-то значимое в своей жизни. Как и его отец, он говорил о зарабатывании денег.

– Почему я не смогу быть богатым? – спросил он однажды своего отца.

– Глянь сюда, – сказал отец, дотрагиваясь до руки мальчика цвета грецкого ореха. – Вот поэтому ты никогда не разбогатеешь.

Однако рано или поздно каждый сын приходит к выводу, что может превзойти своего отца, отказываясь довольствоваться положением, которое устраивало его предков, и решив, что ужасные призраки прошлого не имеют над ним власти. Кассиус Марселлус Клей-младший не был исключением. В раннем возрасте он говорил о том, что будет владеть домом за сто тысяч долларов на холме с дорогими автомобилями в гараже, личным шофером и шеф-поваром, который готовил бы ему изысканные блюда. Он поклялся купить один дом для своих родителей и другой для своего брата, а на случай непредвиденных обстоятельств он хранил бы в банке четверть миллиона долларов.

Летом 1955 года, в то самое роковое лето для Эмметта Тилла, он придумал, как сможет зарабатывать деньги.

3. Велосипед

Одним октябрьским вечером 1954 года двенадцатилетний Кассиус мчался на велосипеде по центру Луисвилла, усадив брата на руль, вместе со своим другом, который крутил педали рядом, как вдруг внезапный дождь заставил мальчиков броситься на поиски убежища. Они спрятались в аудитории «Колумбия», на Южной 4-й улице, 324.

В зале проходила выставка достижений бытовой техники, которую спонсировала городская газета для чернокожих Louisville Defender. Это был зал чудес, до краев наполненный последними новинками мира бытовой техники. Посетители получали шанс выиграть призы, в том числе духовку «Волшебный шеф-повар», паровой утюг «Гувер» и граммофон «Виктор». В 1950-х годах, когда экономика стремительно развивалась и новые технологии облегчали домашние дела, такие как глажка и уборка, афроамериканские семьи стремились приобрести те же самые удивительные устройства, которые белые семьи рекламировали по телевидению и в журналах. Кассиуса не интересовали бытовые приборы, но экспозиция предлагала убежище от дождя и бесплатные попкорн и конфеты, которые мальчики с удовольствием слопали.

Дождь шел весь день и продолжился до семи вечера, когда Кассиус, Руди и их друг наконец покинули зал. Но выйдя на улицу, они обнаружили, что их велосипеды пропали. Ребята начали бегать вверх и вниз по улице в поиске воров. Кассиус начал плакать, «напуганный тем, что с ним сделает отец», как он признался позже.

Велосипед Кассиуса был рождественским подарком: красно-белый «Швинн Круизер Делюкс» с хромированными крыльями и ободами, с белыми полосками на шинах и большой красной фарой в форме ракеты. Он стоил пятьдесят долларов, что эквивалентно примерно пятистам долларам сегодня. Клеи не могли позволить купить новые велосипеды для обоих своих мальчиков, поэтому Кассиус и Руди должны были делиться друг с другом, о чем Кассиус старательно забывал. Для мальчика, который жил в одном из самых маленьких домов в своем квартале, носил одежду из секонд-хенда и был одним из самых худших учеников класса, не проявившим себя ни в одном популярном виде спорта, велосипед представлял уникальную значимость: для Кассиуса он был, вероятно, единственным символом статуса.

Кто-то посоветовал разъяренным мальчикам сообщить об украденном велосипеде полицейскому, который оказался в подвале здания, где проходила выставка. Они рванули обратно и спустились по лестнице. Там они встретили Джо Элсби Мартина, белого лысого патрульного из Луисвилла, а по совместительству тренера по боксу. В тот день Мартин был не на дежурстве.

В подвале он тренировал группу из черных и белых боксеров-любителей, по большей части подростков. Спортивная секция открыла Кассиусу новый мир и пробудила в нем новую страсть. Большая комната с низким потолком, резкий запах пота, глухой стук перчаток, которые лупили по боксерским грушам и телам. Место, где юноши могли проявлять жесткость с позволения и под чутким присмотром взрослых. В этих стенах переставал существовать внешний мир с его несправедливыми правилами. Все это очаровало Кассиуса Клея. Его так сильно захлестнули эмоции, что позже он вспоминал: «Я практически забыл про велосипед».

Кассиус был вне себя от ярости (Джо Мартин сказал, что мальчик был «горяч и взрывоопасен, как динамит») и сказал, что хочет найти человека, который украл его велосипед, и устроить ему хорошую взбучку.

Мартин спокойно выслушал его. Он был добродушным человеком, который бо́льшую часть времени проводил, вытряхивая монеты из парковочных счетчиков. Коллеги-полицейские в шутку называли его «сержантом», потому что за двадцать пять лет службы Мартин так и не удосужился сдать экзамен на звание сержанта. Он довольствовался своей дневной работой, а вечером учил ребят драться. Мартин также был продюсером местной телевизионной программы для боксеров-любителей, которая называлась «Чемпионы завтрашнего дня» и выходила в эфир днем в субботу на луисвиллском канале WAVE-TV.

Мартин взглянул на Кассиуса, на его сорокакилограммовое тело, и спросил: «Ты вообще умеешь драться?»

Кассиус отрицательно покачал головой. Он дрался со своим братом и время от время ввязывался в потасовки с ребятами на улице, но ему еще не доводилось размахивать кулаками в боксерских перчатках.

«Тогда почему бы тебе не записаться на тренировки?» – сказал Мартин.

Судьба – это сочетание случая и выбора. Случай привел молодого Кассиуса Клея в спортивную секцию Джо Мартина, но вернуться туда уже было выбором самого мальчика.

Кассиуса пленил не только спорт. Он всегда был уверен в своих силах, в своей внешности и неизменно жаждал внимания. Он уже понял, что школа не приблизит его к богатству и славе, а бокс… Бокс всегда манил людей, стремящихся найти выход из затруднительного положения.

Кассиус так и не вернул свой велосипед и не получил от родителей новый взамен украденного. Вместо этого родители купили ему мопед, на котором он носился повсюду, лавируя между машин на большой скорости. Это было куда лучше велосипеда, ведь тут даже педали крутить не нужно. Годы спустя, когда история о молодом боксере облетела весь мир, о покупке нового мопеда предпочитали умалчивать. Легенда об украденном велосипеде производила на публику более сильное впечатление, но и мопед мог кое-что рассказать о семье Клея. Этот подарок означал, что провинившегося сына не наказали за потерю дорогого велосипеда и не заставили принудительно отрабатывать, пока Кассиус не накопит достаточно денег на покупку нового. Вместо этого родители купили мальчику кое-что получше, наводя биографов на мысль, что ответственность была не самой главной ценностью в семье Клея. Вскоре после инцидента с велосипедом Кассиус сидел дома и смотрел телевизор, как вдруг на экране появился Джо Мартин с боксером-любителем из числа «Чемпионов завтрашнего дня». Этого хватило, чтобы Кассиус вернулся в спортзал. Во время второго визита он вышел на ринг «с каким-то боксером из числа старших ребят», как он вспоминал в своей автобиографии 1975 года, и отхватил от него по полной программе: «через минуту мой нос начал кровоточить. У меня заболел рот, у меня закружилась голова. Наконец кто-то вытащил меня с ринга».

Когда звон в голове утих, Кассиус начал работать с Мартином, изучая, как ставить ноги, как поворачивать корпус под углом к противнику, где держать руки, чтобы защитить голову, как уклоняться от ударов, как наносить левый джеб, перекрестный удар, апперкот и хук.

Примерно через месяц, 12 ноября 1954 года, он вышел на ринг, чтобы принять участие в своем первом настоящем любительском поединке: три раунда, по две минуты каждый, против белого мальчика примерно его возраста по имени Ронни О’Киф. Бой показывали по телевидению в эфире передачи «Чемпионы завтрашнего дня». Каждому мальчику заплатили по три доллара. Боксеры были в перчатках массой четырнадцать унций и без шлемов. «Эти парни самоотверженно ринулись в бой», – вспоминает Джо Мартин. По раздельному решению судей Кассиус был выбран победителем боя.

В выступлении молодого бойца не было и намека, что на ринг вышла будущая легенда бокса. «Он был самым обычным», – сказал Мартин. Но вскоре Мартин начал подмечать в юном бойце любопытные врожденные таланты. Прежде всего Кассиус был проворным, с быстрыми руками, ногами и отличными рефлексами, которые помогали ему избегать ударов. Казалось, он не знал усталости. Когда его били в голову, он быстро восстанавливался от смятения. Вместо того чтобы бежать от боли или страха, он давал сдачи, силой воли подавляя миг слабости.

Но бокс пробудил в Кассиусе нечто совершенно новое: амбиции. Его отец брал его с собой на работу, учил сына смешивать краски и рисовать аккуратные буквы, следя за тем, чтобы каждое слово располагалось точно на своем месте, но у мальчика не хватало терпения для столь кропотливой работы. Вдобавок ему не передалась даже крупица таланта отца, чтобы нарисовать сносный пейзаж или портрет. Кассиус-младший хорошо играл в шарики и уворачивался от камней в драках, но с такими навыками он вряд ли бы далеко пошел. Школа, определенно, не разжигала в мальчике страсть. И вот впервые в жизни он хотел заниматься чем-то помимо шалостей. Бокс стал хобби, ради которого он был готов трудиться и жертвовать, хобби, благодаря которому он попал бы на телевидение, где его увидят бог знает сколько людей.

Вскоре история об украденном велосипеде Кассиуса Клея станет олицетворением решительности боксера и демонстрацией удивительной силы его величества случая, который свел мальчика с тренером. Но в истории скрыт и куда больший смысл. Если бы Кассиус Клей был белым мальчиком, кража велосипеда и его знакомство с Джо Мартином в равной степени могли бы увлечь его как карьерой в правоохранительных органах, так и боксом. Но Кассиус, который уже обладал глубоким пониманием расового неравенства Америки, знал, что работа в полиции не сулила светлых перспектив. Взаимоотношения белой Америки и чернокожих людей будут волновать Кассиуса Клея на протяжении всей его жизни.

«В двенадцать лет я хотел стать большой знаменитостью, – скажет он много лет спустя. – Я хотел прославиться на весь мир». Журналист спросил, почему именно Клей хотел быть известным? Поразмыслив, Клей ответил на вопрос с более зрелой точки зрения: «Чтобы я мог бунтовать, отличаться от всех остальных и показать всем, что нет нужды быть дядюшкой Томом[5] и целовать сам-знаешь-что, чтобы добиться успеха… я хотел быть свободным. Я хотел говорить то, что хочу сказать… Идти туда, куда хочу пойти. Делать то, что хочу делать».

Для молодого Кассиуса было важно понимать, что бокс не только разрешался, но и всячески поощрялся обществом, более-менее уравнивая его с белыми ребятами, вместе с которыми он ходил на тренировки. Каждый день по пути в спортзал Кассиус проходил мимо дилерского центра «Кадиллак». Он наверняка думал, что лишь благодаря боксу сможет оказаться за рулем одной из этих больших машин, красующихся в витрине. Бокс предлагал путь к процветанию, который не требовал умения читать и писать. Боксу его учил не кто-то, а белый человек по имени Джо Мартин. Бокс сулил уважение, славу и деньги.

Бокс возносил черных на небывалые высоты, что было несвойственно для 1950-х, когда афроамериканцы были почти изолированы от политической жизни и экономических благ. Бокс больше, чем другой спорт, позволял чернокожим атлетам на равных сражаться с белыми спортсменами, в открытую показывать свою силу и даже превосходство и получать равное вознаграждение. Как писал Джеймс Болдуин[6] в своей книге «В следующий раз – пожар», многие чернокожие из поколения Клея считали, что получение образования и откладывание денег никогда не принесут им уважения. «Требуются рукоятка, рычаг, средство устрашения, – писал Болдуин. – Было ясно как божий день, что полиция будет вытирать о тебя ноги, пока им это позволено, и что все – домохозяйки, водители такси, лифтеры, посудомойки, бармены, юристы, судьи, доктора и бакалейщики – при любом удобном случае безнаказанно будут выплескивать на тебя свой гнев. Ни идеи гуманизма, ни христианская любовь никогда не заставят этих людей обращаться с тобой так, как они хотели бы, чтобы обращались с ними; только страх перед твоей силой заставит их вести себя должным образом или хотя бы сделать вид, что уже неплохо». Рукоятка. Рычаг. Средство устрашения. Для молодого Кассиуса Клея бокс был воплощением всего этого.

В качестве упражнения он начал бегать. Он мог заниматься бегом до или после школы, но Клей решил поступить иначе. Он бежал в школу. Спустя много лет в своей автобиографии он описывал упражнение «погоня за автобусом». Обычной погоней дело не ограничивалось. Сначала он с другими детьми из своего района дожидался автобуса в Гринвуд-авеню. Затем, когда дети садились в автобус и тот начинал свое неспешное движение на восток от Гринвуда, Кассиус в своей школьной униформе и школьных ботинках пускался в погоню под лучами солнца, которые били ему прямо в глаза. Когда автобус останавливался на светофоре или забирал новых пассажиров, вместе с ним останавливался и Кассиус. Когда его друзья сходили на 28-й улице, он вместе с ними ожидал автобуса до Честнат-стрит и с приездом транспорта снова пускался в погоню. Он быстро бежал по изношенным, покрытым кочками и колдобинами дорогам, мимо домов, которые, казалось, стояли лишь благодаря облупившейся краске, пока на горизонте не появлялись очертания центра Луисвилла с его большими банками, новыми блестящими автомобилями и неоновыми кинотеатрами. К этому моменту пот тек с Кассиуса в три ручья, а его рубашка прилипала к спине. Но дети в автобусе понимали, что Кассиус бежал не только ради тренировки, но и для того, чтобы привлечь к себе внимание. Он не бежал на полной скорости и даже не пытался обогнать автобус, ведь он с легкостью мог выиграть гонку, если бы не останавливался, чтобы развлечь своих друзей всякий раз, когда автобус тормозил на остановке. «Иногда он зацеплялся за окно и проезжал зайцем пару кварталов», – вспоминает Оуэн Ситгрейвс. Его пальцы крепко держались за оконную раму, а ноги болтались в дюймах от дороги. Тогда Кассиус смотрел на лица своих друзей и улыбался. «Ему приходилось быть начеку, ведь водитель автобуса в любой момент мог выглянуть из окна и заметить его», – смеясь, добавил Ситгрейвс.

Кассиус выглядел как жеребенок: стройный, длинные руки и ноги и вывернутые внутрь колени. Но он был полон решимости стать больше и сильнее. На завтрак он выпивал литр молока, смешанного с двумя сырыми яйцами. Он заявлял, что газировка так же вредна для спортсмена, как алкоголь или сигареты, и поклялся никогда не употреблять их. Возможно, что этим аскетизмом он пытался доказать свое превосходство над отцом, который пил почти каждый день и имел репутацию лодыря. Подсознательно он понимал, что в дисциплине скрывался источник силы, недостающей Кассиусу-старшему. Или, может быть, как вспоминал его брат Руди, ему просто нравилось любоваться своими мышцами перед зеркалом.

«Было почти невозможно выбить его из колеи, – сказал Джо Мартин. – Он попросту был одним из самых трудолюбивых ребят, которого мне доводилось тренировать».

Кассиус наслаждался вниманием, которое принесло его увлечение боксом. Внезапно он обрел индивидуальность. Ему было чем похвастаться: он был спортсменом, он гонялся за автобусом и хлебал чесночную воду, потому что она якобы способствовала низкому кровяному давлению. Вскоре он начал рассказывать незнакомцам (поскольку друзья уже были в курсе), что он намеревался стать не просто профессиональным боксером, но чемпионом мира в тяжелом весе. Должно быть, это звучало столь же нелепо, как если бы он провозгласил, что хочет стать президентом Соединенных Штатов.

Он начал обходить жителей города перед своими боями в пятницу, чтобы привлечь побольше зрителей. Что еще удивительнее, он делал это по собственной инициативе.

«Я Кассиус Клей, – говорил он, – Сегодня по телевизору будут показывать мой бой. Надеюсь, вы посмотрите на меня». Однажды, обойдя уже половину города со своей агитационной кампанией, он постучал в очередную дверь, и ему открыл Джо Мартин. Они посмеялись над этим, но Мартин отметил про себя упорство мальчика. «Несомненно, Кассиус верил в себя», – сказал Мартин.

* * *

В 1954 году бокс был центральной частью американской культуры. Для любителей спорта ни одно соревнование и рядом не стояло с борьбой за титул чемпиона в тяжелом весе, и ни один спортсмен не заслуживал большего уважения, чем лучший боксер-тяжеловес. Только лучшие из лучших заслуживали того, чтобы называться «чемпионами» до конца своей жизни. Боксер-тяжеловес был подобен богу, являлся олицетворением мужественности, храбрости и гнева, на него весь мир смотрел с восхищением и уважением – если только он не был чернокожим, в этом случае все становилось куда сложнее.

На момент, когда Кассиус Клей был еще мальчиком, титул чемпиона в тяжелом весе принадлежал Рокки Марчиано. У боксера были сплющенный нос, бычья шея, широкие плечи, лицо, над которым, кажется, постарались кулаки бесчисленных соперников и сама природа. С ростом 180 сантиметров и весом около 85 килограммов Марчиано нельзя было назвать великаном, и особой скоростью боец тоже не отличался, зато он умел безжалостно набрасываться на свою жертву, обрушивая на нее всю мощь своих кулаков, отправляя в нокаут девяносто процентов своих противников. Марчиано (настоящее имя – Рокко Фрэнсис Маркеджиано) был именно тем боксером, за которого так любили болеть американцы. Он был сыном итальянских иммигрантов, набравший свою мышечную массу, выкапывая рвы и перетаскивая лед. Во время Второй мировой войны он два года отслужил под флагом Соединенных Штатов.

До Марчиано титул чемпиона в тяжелом весе на протяжении пятнадцати лет удерживал чернокожий боксер. Марчиано завоевал титул, одержав победу над Джерси Джо Уолкоттом, который отобрал чемпионство у Эззарда Чарльза; тот, в свою очередь, получил титул после ухода Джо Луиса из спорта и застолбил свои права на чемпионство, победив Луиса, когда тот вернулся в бокс в 1950 году.

Джо Луис удерживал титул чемпиона в супертяжелом весе в течение двенадцати лет – дольше, чем любой чемпион в истории спорта, – и за эти двенадцать лет он стал самым популярным чернокожим в истории Америки. Впервые он обратил на себя внимание поклонников бокса в 1934 году в возрасте двадцати лет. Красивый тихий парень со светлым оттенком кожи, которого промоутеры изо всех сил старались представить публике как правильного, вежливого «негра», который с уважением относится к белым.

Луис любил свою мать и Библию: так говорили его промоутеры и писали белые журналисты. Чтобы удостовериться, что этот могучий боец сохранял безобидный образ за пределами ринга, менеджеры навязывали Луису строгие правила: никаких фотографий в обществе белых женщин, запрет на посещение ночных клубов в одиночку и никаких насмешек над проигравшими противниками; ему запрещалось поднимать руки в знак победы и хвастаться своими талантами в интервью. Он не был «Самбо», улыбчивым и пресмыкающимся шутом из шоу менестрелей, но вместе с тем его нельзя было назвать человеком свободной воли. Он был хорошим парнем, афроамериканцем, который знал свое место и ценил возможности, великодушно предоставленные Америкой белых.

Экономика США находилась в глубокой депрессии. В Европе набирал обороты фашизм. Стране нужен был новый герой бокса, а Луис обладал силой и талантом. Перефразируя строчку «My only sin is in my skin» из песни «Black and Blue» Луи Армстронга, еще одного чернокожего, который заслужил всенародную любовь благодаря своему лояльному отношению к белым американцам: его единственным грехом был цвет кожи. Америка ожидала от Джо Луиса такого же поведения. Ему разрешат сражаться, удостоят титула чемпиона и даже позволят ему уничтожать белых соперников на ринге, пока он помнит о превосходстве белой расы; до тех пор, пока он помнит, что его положение американского героя было временным. Чернокожие, такие как Джо Луис и Луи Армстронг, должны были стать представителями своего народа, и эта роль возлагала на них непосильное бремя. Какие афроамериканские черты они должны были олицетворять? Только те, которые хотели видеть белые люди? Как они должны были служить символами, при этом сохраняя свою индивидуальность и свободу высказывать свое мнение? До Джо Луиса другой черный боксер, Джек Джонсон, уже потерпел неудачу на поприще черного посла в белом мире. Когда Джек Джонсон начал сражаться и побеждать в конце 1890-х, история бокса еще не знала ни одного черного чемпиона в тяжелом весе. Сама мысль об этом оскорбляла многих белых. «Любой, кто выйдет на ринг с ниггером, потеряет мое уважение», – сказал Джон Салливан, последний чемпион-тяжеловес эпохи без перчаток.

С появлением Джека Джонсона и других черных бойцов возникла угроза не только для белых чемпионов, но и для устоявшегося отношения к черной расе. «Мы находимся посреди растущей угрозы, – писал Чарльз Дана, редактор New York Sun в 1895 году. – Черный человек стремительно занимает лидирующие позиции в спорте, особенно в области кулачных боев. Мы находимся в разгар восстания черных против превосходства белых».

Джек Джонсон был ходячим ужасом, который бросал сторонников превосходства белой расы в холодный пот. Он был большим, черным и воинственным. Когда над ним насмехались, он насмехался в ответ. Он бросил вызов сложившемуся порядку вещей и был достаточно умен, чтобы понять, насколько это возмущало власть имущих. Он предсказывал результаты своих боев. Он издевался над своими противниками. Каким-то образом, несмотря на все болезненные уроки американской истории, Джонсон пришел к выводу, что его цвет кожи и происхождение не обязывали его преклоняться и раболепствовать перед белыми господами. В 1908-м, после цепочки убедительных побед, Джонсон заслужил право сразиться с чемпионом, белым боксером канадо-немецкого происхождения по имени Томми Бернс. Джонсон дразнил Бернса, перед тем как отправить его в нокаут в четырнадцатом раунде. После этого начался неустанный поиск белого боксера, который бы восстановил естественный порядок вещей, но Джонсона было тяжело одолеть. В 1910 году, когда он одолел Джима Джеффриса, которого окрестили «белой надеждой», афроамериканцы по всей стране начали праздновать, но их радость омрачилась нападениями со стороны белых банд.

Джонсон удерживал титул почти семь лет, и чем больше он выигрывал, тем смелее он становился, будто звание чемпиона мира в тяжелом весе действительно доказывало его превосходство. Он носил дорогие драгоценности, шубы в пол и выступал в водевилях. Он дерзил своим критикам. Он открыто общался с белыми женщинами, от проституток до состоятельных замужних дам, и в конце концов три раза женился исключительно на белых женщинах. Джонсон стал самым знаменитым и самым презираемым чернокожим своего времени. Его выгнали из страны, а когда он вернулся, его посадили в тюрьму по сфабрикованным обвинениям в перевозке женщины через государственную границу в «аморальных целях».

Джек Джонсон на своем примере показал, что бокс занимал особенное место в американском обществе – это был алтарь, где не действовали привычные правила и убеждения. В 1910 году на боксерском ринге темнокожий мог вмазать по черепу белому, избежав при этом линчевания или тюрьмы. На боксерском ринге один человек мог запросто убить другого, избежав при этом обвинения в убийстве. Джек Джонсон показал, что на этом алтаре будут приносить жертвы во имя будущего Америки.

В последующие годы темнокожие американцы станут более открыто выражать свой протест против сегрегации Юга и дискриминации Севера, а также против бесконечных оскорблений и лицемерия американских догматов о равенстве людей. Тем не менее потребуется еще полвека, чтобы другой черный боксер смело бросил вызов расистской системе. Когда его время наконец придет, этого бойца тоже будут критиковать за его возмутительное поведение и отсутствие смирения. Этот боец тоже подвергнется наказанию со стороны своего правительства и станет мишенью для ярости своих белых соотечественников.

«В детстве мне нравился имидж Джека Джонсона, – сказал Кассиус Клей. – Я хотел быть сильным, грубым, надменным ниггером, которого бы ненавидел белый человек».

4. Райские деньки

Одной жаркой августовской ночью 1957 года офицер Чарльз Калбфляйш из полицейского управления Луисвилла отреагировал на сигнал о домашнем насилии с 3302 Гранд-авеню в районе Вест-Энд в Луисвилле. По прибытии Калбфляйш обнаружил Кассиуса Клея-младшего с окровавленной ногой. Долговязый пятнадцатилетний мальчик сказал, что отец порезал его ножом, его слова подтвердила мать.

Когда много лет спустя Калбфляйш давал интервью на эту тему, он не сказал, что спровоцировало нападение. Он не мог вспомнить, был ли порез на икре или на бедре, на левой или правой ноге. Он помнил лишь, что рана была несерьезной и не требовала наложения швов. Учитывая, что случаи домашнего насилия с участием чернокожих семей практически никогда не доходили до суда, белые полицейские решили, что арест Кассиуса Клея-старшего будет пустой тратой времени. «Сначала они готовы убить друг друга, – рассказывал Калбфляйш, вспоминая домашние ссоры между чернокожими мужчинами и женщинами, – а когда приходила пора идти в суд спустя пару месяцев, они уже забывали про свои обиды».

К этому времени полиция Луисвилла уже хорошо знала Кэша Клея. Им неоднократно доводилось приезжать на вызовы Одессы, когда она жаловалась на пьяные побои мужа. Несколько раз они арестовывали Кэша за вождение в нетрезвом виде и за нарушение общественного порядка после его ночных попоек в злачных местах Dreamland или Club 36. Но ему удавалось избежать тюрьмы во многом благодаря своему белому адвокату по имени Генри Садло, который по совместительству был членом боксерской комиссии штата. Разумеется, в жизни Кэша были и другие случаи конфликтов с полицией, и примеры неподобающего поведения, ускользнувшие от внимания общественности. Прежде всего Кэш Клей был пьяницей и бабником. «Он приударил за моей тетей, – сказал Говард Брекенридж, который проживал в районе Маленькой Африки Луисвилла. – Раз уж на то пошло, он ухлестывал сразу за обеими моими тетушками». Кэш Клей любил приударить за самой пышной женщиной в баре, но зачастую все заканчивалось дракой с самым крупным и сильным мужчиной в помещении.

Все три дня, что Кассиус страдал от пореза на ноге, он не появлялся на тренировках. Его тренер Джо Мартин почуял неладное. «Наконец, – сказал Мартин, – он пришел, перебинтованный на месте пореза. Я спросил, что случилось, а он рассказал историю о том, как упал на бутылку с молоком». Мартин был копом, поэтому Кассиус не мог одурачить его. Позже в этом же году Клей рассказал Мартину правду: это отец порезал его, когда он попытался разнять дерущихся родителей. «Я еще задолго до этого знал, что паренек до смерти боялся своего старика», – сказал Мартин.

По прошествии многих лет Кассиус и Руди рассказывали журналистам, что провели счастливое детство в счастливом доме, не избалованные деньгами, но и не голодные. Они знали о неконтролируемых вспышках гнева своего отца, но не боялись его. Они упоминали, что иногда отец устраивал драки и отводил их в ванную, где «порол» их за разные проступки, но братья не считали такое наказание чем-то из ряда вон выходящим. Руди вспомнил, что у отца было по крайней мере двое детей, зачатых вне брака, и что Одесса знала об их существовании. По воспоминаниям Руди, самый громкий скандал разразился, когда Одесса всыпала Кэшу, узнав об одной из его интрижек. Но чтобы отец бил мать – такого он не припомнил.

«Каждый день был как в раю, – сказал Руди Клей спустя многие годы. – Небесная благодать!»

Кассиус, который всегда охотно беседовал с журналистами, никогда не вдавался в подробности своих отношений с отцом. Был ли отец причиной, почему он воздерживался от употребления алкоголя? Увлекся ли он боксом, потому что чувствовал себя дома в опасности? Он никогда не затрагивал подобных тем.

Клей лишь ограничивался фразой: «Все, что могу сказать, – у меня было хорошее детство».

В 1959 году Кассиус Клей не попал в номинацию «Лучший спортсмен школы» в альбоме выпускного класса Центральной средней школы, которую он посещал. Эта честь досталась звезде баскетбольной команды Вику Бендеру, другу Кассиуса. Несмотря на то, что он был выше и намного быстрее большинства своих одноклассников, Клей мало интересовался командными видами спорта и не присоединился ни к одной популярной команде своей школы. Как он объяснил много лет спустя: «Пожалуй, единственным спортом, который я рассматривал, был американский футбол, но мне он не нравился, потому что в нем невозможно выделиться: приходится с ног до головы обвешиваться экипировкой, из-за которой зрители не могут тебя толком разглядеть». Бокс стал его жизнью, его религией, главной причиной, по которой он просыпался по утрам. Он выполнял упражнение «бой с тенью» прямо на переменах, нанося удары, которые останавливались в дюйме от шкафчиков, расставленных вдоль стен школьных коридоров. На уроках он рисовал картинки боксерских рингов, боксерских перчаток и курток, наподобие тех, что носили игроки футбольной команды его школы, но украшенные словами «Золотые перчатки»[7] или «Чемпион мира в тяжелом весе». Он раздавал одноклассникам автографы: «Кассиус Клей, чемпион мира в тяжелом весе».

Однажды, когда Кассиус витал в облаках, его окликнула учительница и велела ответить на вопрос, который мальчик прослушал.

– Кассиус, – сказала она, – ты вообще слушаешь?

– Да, – соврал он.

– Тогда ответь на вопрос, – сказала учительница.

Тишина.

– Кассиус, что ты собираешься делать со своей жизнью? – спросила учительница.

Кассиус продолжал молчать, но трое мальчишек из класса подняли руки, и один из них выпалил:

– Кассиус умеет драться!

После решения Верховного суда по делу «Браун против Совета по образованию» губернаторы некоторых южных штатов объявили, что будут игнорировать или даже препятствовать появлению смешанных классов из темнокожих и белых детей в общеобразовательных школах. Протест набирал обороты с молчаливого согласия президента Дуайта Эйзенхауэра. В ситуации, когда ключевые посты в обществе занимали белые лидеры, интеграция чернокожих тормозилась, напряжение росло, вспыхивали протесты, и многочисленные афроамериканские сообщества захлестнула волна насилия.

Но Луисвилл избежал этой участи.

Осенью 1956 года, за год до того, как Кассиус Клей поступил в Центральную старшую школу, смешанные классы были введены в школы Луисвилла без явного ожесточенного сопротивления. Школьный инспектор постановил, что 46 000 учеников общеобразовательных школ (27 % из которых были черными) должны посещать образовательные учреждения, которые расположены ближе всего к месту проживания, независимо от того, была ли эта школа для черных или для белых. Это значило, что большинство школ оставалось сегрегированными, поскольку львиная доля районов была заселена либо черными, либо белыми. Это правило также содержало лазейку: если родители не хотели, чтобы их ребенок посещал школу, где он будет составлять расовое меньшинство, они могли запросить перевод в другое образовательное учреждение. Другими словами, детей не принуждали посещать школу, в которой преобладали ученики отличного цвета кожи. Лидеры афроамериканских общин выступили против этой лазейки, но школьный инспектор был непреклонен, и черное сообщество смирилось с таким положением дел. Нехотя и со скрипом, но процесс интеграции смешанных школ продвигался.

После начала учебного года в сентябре 1956-го, в день, когда пятьдесят четыре из семидесяти трех школ города перешли на формат смешанных классов, газета New York Times докладывала из Луисвилла: «Белые и негритянские дети вместе шли по школьным коридорам. Они торжественно в унисон декламировали Клятву верности флагу. Ученики разного цвета кожи бок о бок сидели за партами, а когда первый день учебы подошел к концу, они весело бросились вниз по ступенькам. Кажется, что расовые конфликты остались в прошлом».

Год спустя, осенью 1957 года, в белой Центральной старшей школе в Литл-Роке, Арканзас, члены Национальной гвардии штата наставили штыки своих ружей на пятнадцатилетнюю чернокожую девочку, которая хотела попасть на занятия, и оттеснили ее в сторону злой толпы, рвущейся растерзать ее на части. После трехнедельного противостояния в город прибыли вооруженные федеральные войска, чтобы обеспечить безопасность девочки и восьми других чернокожих учеников, впоследствии прославившихся как «Девятка из Литл-Рока». Этот случай облетел передовицы мировых газет. Но в Луисвилле царило спокойствие.

Ранние попытки обеспечить интеграцию чернокожих в Луисвилле не увенчались особым успехом. Хотя белые родители не возражали отправлять своих детей в школу с черными детьми, им не хотелось, чтобы их чад обучали чернокожие учителя. Лидеры афроамериканцев протестовали, но школьный инспектор был непреклонен, настаивая на том, что образование от афроамериканцев может пагубно сказаться на белых детях. Один из учителей истории Кассиуса Клея, чернокожий по имени Лиман Джонсон, начал кампанию против школьного округа с целью изменить сложившуюся ситуацию. После двух лет протеста округ согласился набрать десять чернокожих учителей из числа тех, кто производил «хорошее впечатление» и не был «слишком агрессивным в расовых вопросах», на места в преимущественно белых школах.

Даже в миролюбивом Луисвилле белые лидеры смирились, что больше не смогут рассчитывать на покорность и равнодушие афроамериканцев. Жертвы рабства и сегрегации обрели небывалую уверенность, когда закон встал на их сторону. В 1955 году Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения подала петицию о десегрегации в 170 школьных советов в 17 штатах. В некоторых общинах сопротивление белых усилилось, а межрасовые конфликты обострились. Приобрели популярность Открытые расистские советы белых граждан. Главным оружием чернокожих мужчин и женщин в борьбе за свои права были бойкоты. Тем не менее школа, которую посещал Кассиус Клей, по-прежнему оставалась преимущественно черной в течение нескольких последующих десятилетий.

Со времен своего основания в 1882 году, в те дни известная как Центральная средняя школа для цветных, эта школа была гордостью афроамериканского сообщества Луисвилла. В 1952 году в школе Кассиуса был проведен ремонт на четыре миллиона долларов. Внушительное здание из красного кирпича – 111 кабинетов, включая бассейн, радиостанцию и библиотеку с двенадцатью тысячами книг, – неплохо бы смотрелось и на территории университета. В дополнение к математике, естественным наукам и английскому языку ученики могли посещать занятия по химчистке, работе с листовым металлом, радио, ремонту электрооборудования, сантехнике, драпировке, косметологии, обслуживанию кафе-кондитерских, кулинарному мастерству и управлению закусочными.

Ничего из перечисленного не интересовало Кассиуса Клея.

«Он был глуп как пробка», – вспоминает спустя годы Марджори Миммес, одна из его одноклассниц на год младше Кассиуса, с которой он недолго встречался.

«Не самый смышленый парень», – сказал его друг Оуэн Ситгрейвс.

«В школе я сидел рядом с тощим парнем в очках и списывал у него», – признался Кассиус годы спустя, комментируя свой подход к учебному процессу.

В январе 1957 года, когда он был зачислен в младшую среднюю школу Дюваля, Кассиус прошел стандартный тест на коэффициент интеллекта и набрал восемьдесят три балла, что было ниже среднего. За первый год обучения в центральной школе он получил шестьдесят пять баллов по английскому языку, шестьдесят пять по американской истории, семьдесят по биологии и семьдесят по искусству. 31 марта 1958 года Клей ушел из школы, не окончив десятый класс. В школьных документах не нашлось объяснения этому поступку, хотя, вероятно, виной были плохие оценки и напряженный график тренировок.

Для перехода в следующий класс требовалось набрать минимум семьдесят баллов, а значит, Клей провалил два предмета и едва сдал два других. Этой же осенью он снова зачислился. Плохие оценки отчасти объяснялись его активной боксерской деятельностью. В 1957 году Кассиус принял участие по крайней мере в двенадцати любительских боях. Несмотря на проигрыш в трех из них, всем любителям спорта Луисвилла стало очевидно, что парень обладал огромным потенциалом боксера.

Хотя с орфографией и пунктуацией дела у него обстояли получше, чем у родителей, Кассиус испытывал трудности с чтением и письмом. Годы спустя члены его семьи скажут, что у Кассиуса была дислексия – «очень запущенный случай», по словам его четвертой жены, Лонни, – но во время его молодости этот диагноз был еще малоизвестен. Даже такая тривиальная вещь, как статья в спортивной колонке, казалась для него серьезной задачей, занимая в два-три раза больше времени, чем следовало бы. С математикой Кассиус тоже не дружил, особенно если задачи содержали одновременно слова и цифры. Единственное, что ему нравилось в школе, так это общество ребят. Внимание – вот чего он жаждал больше всего на свете и был готов на все, лишь бы его получить.

«Бокс, – вспоминал он, – позволил мне почувствовать себя другим. Дети часто надо мной смеялись: “Он возомнил, что станет бойцом. Черта с два у него выйдет”. Но мне всегда нравились внимание и слава… Привлекать внимание, устраивать шоу, я люблю это больше всего. И очень скоро я стал самым популярным парнем в школе».

Однажды он пришел в школу разукрашенный губной помадой и изображал из себя девчонку. В другой день он устроил розыгрыш, притворяясь, что колотит друга головой о шкафчик, пока до других детей не дошло, что это трюк. Он носил свои деньги в монетнице, аккуратно сложив банкноты, в то время как никто другой из парней в здравом уме не осмелился бы щеголять с таким аксессуаром. Он называл себя «красавчиком» – словом, которое мальчишки почти никогда не применяли по отношению к себе. Когда Кассиус не гонялся за школьным автобусом, он рассекал на мопеде. Если во время этого он замечал девочек, то последний поворот проделывал на такой высокой скорости, что те визжали и закрывали глаза в ожидании аварии, которой никогда не случалось. Это было чистой воды ребячеством, но для Клея, который стремился завоевать расположение одноклассников, а не учителей, это было делом первоочередной важности.

«Я не знаю никого, кому бы не нравился Кассиус Клей», – сказал его одноклассник Вик Бендер.

Возможно, с помощью этих выходок он пытался компенсировать свои проблемы с чтением. Кассиус не только заставлял людей смеяться, но также научился внимательно слушать и считывать настроение окружающих, очаровывать, сглаживать острые углы юмором и, когда ничего другое не помогало, кулаками. Ученые еще не до конца разобрались в этом вопросе, но для некоторых людей дислексия может стать преимуществом. Исследования показали, что чтение перестраивает мозг, учит нас блокировать окружающий мир, заставляя забыть некоторые из визуальных способов восприятия информации. Возможно, поэтому некоторые дислексики обладают исключительными талантами к визуализации, глубже и детальнее, чем другие люди, понимают формы и траекторию движения объектов. Возможно, поэтому Кассиус Клей так мастерски мог предугадывать удары противника и уворачиваться от них. Его мозг не очень хорошо фокусировался на словах и предложениях, которые нужно было обрабатывать в определенном порядке, но был поразительно хорош в противоположном: быть готовым ко множеству событий одновременно и подмечать вещи, которые выглядят странно и неестественно. Вздернутая бровь, смена траектории движения плеча, судорога в мышце – для него это были потенциальные зацепки при встрече с очередным противником на ринге. Скоростная работа мозга помогала Кассиусу держаться на безопасном расстоянии. Возможно, читатели из дислексиков выходят никудышные, но из них получаются отличные охранники: они могут считывать настроения в людном месте, даже если с трудом понимают, о чем толкует человек напротив. Они улавливают закономерности и видят возможности там, где другим это не под силу. Ученые полагают, что дислексия часто встречается среди шоуменов и людей с выраженными лидерскими качествами, особенно среди тех, кто показывает предрасположенность к креативному мышлению, выделяется из толпы и умеет видеть картину целиком.

В июле 1958 года в возрасте шестнадцати лет Кассиус начал хвастать, что собирается бросить вызов самому отмороженному парню во всем Вест-Энде и, возможно, даже во всем Луисвилле. Злодея звали Корки Бейкер. Если Кассиус на тот момент зарекомендовал себя в роли боксера-любителя, то Бейкер был легендой, самым сильным и злобным парнем в округе. Его имя произносили шепотом, если он показывался неподалеку в поисках драки. Корки Бейкер носил кожаную куртку, был дерзок и заставлял даже взрослых мужчин переходить на другую сторону улицы, чтобы ненароком не попасться ему на глаза. «Он был просто зверь, – вспоминает местный житель Говард Брекенридж, ровесник Бейкера. – Однажды я видел, как он поднял автомобиль».

Кассиус Клей знал, как боксировать, но Корки Бейкер знал, как драться, и был тяжелее Кассиуса на 20 фунтов.

– Ты спятил, если собираешься выйти с ним на ринг, – сказал Кассиусу его друг Джон Пауэлл в 1958 году.

– Я надеру ему зад, – ответил Кассиус.

Подготовка к бою была грандиозной. Весь Вест-Энд стоял на ушах. «Это событие взбудоражило маленький город, почти как легендарный бой между мной и Джо Фрейзером годы спустя, – скажет потом Клей. – В своем роде эта битва имела для меня такое же большое значение».

Когда начался бой, Бейкер кинулся на оппонента с безумием убийцы и напором разъяренного быка. Кассиус отвешивал левые джебы и ускользал от ударов противника, пока тот окончательно не выбился из сил. Нос Бейкера кровоточил, а под его глазом красовался свежий фонарь. «Это нечестно!» – выкрикнул Бейкер в середине второго раунда, перед тем как, пошатываясь, покинуть ринг.

«Мужик, – сказал Джон Пауэлл Кассиусу после боя, – теперь ты самый крутой из всех моих знакомых».

В промежутке между двенадцатью и восемнадцатью годами, начиная с ноября 1954-го, когда у него состоялся первый любительский бой, и заканчивая летом 1960-го, Кассиус Клей 106 раз принимал участие в любительских боксерских матчах, согласно записям, которые вел Джо Мартин. Некоторые исследователи ставят эту информацию под сомнение. В своей автобиографии легендарный боксер сказал, что участвовал в 167 любительских боях. По последним проверенным данным рекорд Кассиуса составлял 82 победы (из них двадцать пять нокаутами) и 8 поражений. Вероятнее всего, в этот список не попало несколько боев.

Даже если отбросить точные цифры, ясно, что Кассиус Клей дрался на постоянной основе, в среднем раз в три недели, и побеждал намного чаще, чем проигрывал. Он бы дрался чаще, если бы не вынужденный четырехмесячный перерыв по наставлению доктора, который услышал шумы в сердце у боксера. В дополнение к организованным боям Кассиус готовился к соревнованиям, принимая участие в спаррингах по меньшей мере три-четыре раза в неделю.

Руди также занимался боксом, и братья нередко участвовали в соревнованиях вместе, хотя никогда не дрались друг против друга. «По правде говоря, – сказал Вик Бендер, боксер, который дружил с обоими братьями Клей, – нам казалось, что Руди обладал большим потенциалом, чем Кассиус. Он был немного сильнее». Кэш и Одесса Клей ходили практически на каждый бой своих мальчиков. Для взрослого человека есть что-то пугающее в том, чтобы видеть, как худой нескладный мальчик-боксер по звону гонга превращается в жестокую машину для убийств с дикими глазами и клокочущими гормонами.

В день боя Кэш кричал и улюлюкал, колотил руками по воздуху, в то время как его сыновья размахивали кулаками на ринге, а Одесса, зажмурившись, стонала. После драки Клей отправлялся домой, где съедал мясной рулет или большую порцию домашнего чили Одессы со спагетти, а на десерт была не менее огромная порция ванильного мороженого.

Чем больше Кассиус дрался, тем ярче проявлялся его неповторимый стиль. Некоторые бойцы рвутся на оппонента, чтобы обрушить на него мощные удары, но Кассиус предпочитал нарезать круги вокруг противника, нанося удар и уворачиваясь, отклоняя голову назад вместо того, чтобы нырять под удары. Прыжки и танцы не спасали, когда противник оказывался в непосредственной близости от него. Однако Кассиус понял: если ему удастся соблюдать дистанцию и постоянно двигаться, то он сможет избежать урона. Пожалуй, главным его талантом был глазомер: немыслимым образом ему удавалось оставаться в недосягаемости противников, а затем приближаться ровно настолько, чтобы нанести ощутимый удар. Позже Клей сказал, что обладал «встроенным радаром». «Я знаю, насколько нужно отклониться назад, когда нужно нырять или войти в клинч. Я понял, что это целая наука – изнурять своего противника. Я научился держать голову в досягаемости удара, заставлял моего оппонента наносить удары, уворачивался, держа глаза открытыми, чтобы ничего не ускользнуло от моего внимания, затем шаг в сторону, вправо или влево, мой джеб доставал его снова и снова, потом возвращаю голову в досягаемость удара. Боец тратит много энергии на удары в пустоту. Когда мощнейшие удары не достигают цели, это подрывает дух».

Такой подход таил свои опасности. Бойцов учат держать руки на уровне головы, чтобы блокировать удары, но Кассиус держал лицо открытым, соблазняя своих противников перейти в атаку, от которой он уворачивался, полагаясь исключительно на свои рефлексы. Кроме того, соблюдая дистанцию, Кассиус почти вычеркнул из своего арсенала удары в корпус. Он редко подступал близко и бил противника по ребрам. Он редко наносил удары, вкладывая в них всю массу своего тела. Али сражался как истребитель, а не как танк, рассчитывая на скорость, ловкость и хороший прицел.

Несмотря на то, что Кассиус Клей был быстр и пропускал меньше ударов, чем большинство молодых бойцов, его скорости не хватало, чтобы увернуться от всех мощных атак, направленных в его сторону. 4 февраля 1955 года, всего через три месяца после своего первого любительского боя и спустя три недели после своего тринадцатого дня рождения, Кассиуса одолел молодой боец по имени Джеймс Дэвис. Летом того же года он победил одного боксера по имени Джон Хэмптон и проиграл ему на следующей неделе. 30 августа 1957 года пятнадцатилетний Кассиус избил семнадцатилетнего бойца из Луисвилла по имени Джимми Эллис, который в будущем ненадолго станет чемпионом мира в тяжелом весе. В поединке восемь дней спустя Клей, страдающий от пореза над глазом, проиграл в первом раунде против бойца по имени Терри Ходж. Через месяц после этого Кассиус снова сразился с Джимми Эллисом и снова проиграл, но в этот раз мнение судей не было единодушным.

По мере того как он набирался опыта и бросал вызов старшим боксерам, а его появления на телевидении принесли ему кое-какую местную славу, уверенность Кассиуса начала расти как на дрожжах, и вскоре молодой боксер уже пророчил себе победу в национальном чемпионате «Золотые перчатки», после чего он стал бы профи и затем чемпионом мира в тяжелом весе. Друзья Клея уже устали от его фантазий, но ему было все равно. В школьной столовой он брал сразу два подноса для обеда, который включал шесть бутылок молока и целую гору сандвичей, а если кто-то вздумал обвинить его в обжорстве, он говорил, что тренируется.

«Я начал заниматься боксом, поскольку верил, что это самый быстрый способ для черного человека пробиться в этой стране, – сказал он однажды. – Я особо не блистал в школе, из меня не получился бы футболист или баскетболист, потому что тогда мне пришлось бы пойти в колледж, сдавать экзамены, получать диплом. Боксер может просто пойти в зал, потренироваться, стать профессионалом, научиться побеждать в бою, и вот ты уже на ринге. Если ты достаточно хорош, у тебя получится заработать больше денег, чем спортсмены с мячом заработают за всю жизнь».

Кассиус продолжил посещать занятия в Центральной школе, но пропуски были для него в порядке вещей, учитывая плотное расписание боксерских турниров. Он находил время на подработку: приглядывал за детьми своих соседей и занимался уборкой в библиотеке Назаретского колледжа Луисвилла, где однажды одна из монахинь застала его спящим в дальней комнате.

Джо Мартин со своей женой Кристи возили свою команду юных боксеров на соревнования в Чикаго, Индианаполис и Толедо. «В те дни черным ребятам был запрещен вход в рестораны, поэтому я не брала с собой вообще никаких мальчиков, – рассказала Кристи Мартин репортеру. – Я заходила туда одна и заказывала, что они хотели, сколько бы гамбургеров ни запросил каждый парень, а затем приносила все в машину. С Кассиусом очень легко было найти общий язык, с ним было всегда просто договориться. Очень вежливый малый».

Кассиус был не просто вежливым – в небольших компаниях он становился застенчивым, особенно в присутствии девочек. Но когда дело касалось бокса, он, несомненно, чувствовал свое превосходство. Он рано усвоил, что уверенность это мощное оружие. Уверенность делала его больше и сильнее, чем он был на самом деле, и порой это сбивало с толку его соперников. На соревновании в Луисвилле, когда ему было только двенадцать, он зашел в раздевалку команды гостей и начал задирать бойца по имени Джордж Кинг, которому был двадцать один год, женатый парень с ребенком. «Я выше тебя, – сказал Кассиус. – Думаешь, ты сможешь одолеть меня? – Он пронзил воздух двумя быстрыми ударами. – Думаешь, ты сможешь остановить этот джеб?»

Он сочинял стишки, которые позже станут его визитной карточкой. Например, этот был напечатал в газете Louisville Courier-Journal:

Этот парень не жилец,
Стукну раз – ему конец!

В феврале 1957 года, когда Кассиусу было пятнадцать лет, признанный боец в полутяжелом весе Уилли Пастрано приехал в Луисвилл из Майами для участия в бою против Джона Холмана. Вечером, когда Пастрано находился в своем номере отеля, Кассиус позвонил ему из вестибюля. Трубку взял Анджело Данди, тренер Пастрано.

«Алло, – сказал Кассиус, – меня зовут Кассиус Марселлус Клей. Я обладатель “Золотых перчаток” Луисвилла… Я стану олимпийским чемпионом, а затем чемпионом мира. Я бы хотел встретиться с вами».

По телевизору не показывали ничего интересного, поэтому Данди и Пастрано разрешили Кассиусу подняться к ним в комнату. Кассиус спросил, может ли к нему присоединиться его брат.

Кассиус и Руди провели четыре часа в компании Пастрано и Данди, и все это время Кассиус задавал вопросы о тренировках и боксерских техниках. Позже Кассиус спросил, может ли он выйти с Пастрано на ринг, и Пастрано с Данди согласились. У Пастрано, уроженца Нового Орлеана, было за плечами более пяти лет опыта профессионального бойца, а через несколько лет он стал победителем чемпионата мира в полутяжелом весе. Но он пожалел о своем решении выйти на ринг с подростком Кассиусом Клеем.

«Он ударил меня множество раз, а мне совсем не хотелось, чтобы меня опозорил какой-то любитель, – сказал Пастрано. – За пределами ринга он не казался таким уж опасным, но когда ты встречаешься с ним лицом к лицу, он обрушивает на тебя эти длинные джебы, они получались у него так быстро и так просто».

Год спустя, 25 февраля 1958 года, Кассиус Клей прибыл в Чикаго, чтобы принять участие в самом важном на тот момент бое своей жизни – турнире «Золотые перчатки». Около 250 лучших бойцов из двадцати штатов приняли участие в десятидневном турнире. Бои проходили на стадионе Чикаго, который когда-то был одним из самых больших крытых стадионов в мире и является тренировочной базой хоккейной команды «Чикагские черные ястребы». Кассиус уже дрался перед большой аудиторией в Луисвилле, и его выступления показывали по телевизору, но столь масштабную сцену он видел впервые. Для бойца нет ничего более волнительного, чем важный бой на большой арене, сигаретный дым в воздухе, крики и стоны, толпа, которая требует свежей крови.

После победы в первом раунде шестнадцатилетний Кассиус встретился с Фрэнсисом Терли, молодым работником ранчо из Раундапа, штат Монтана. Не особо высокий – метр семьдесят – Терли все-таки был крепким орешком. В своем первом бою на турнире он левым джебом разбил в кровь нос своего противника в первом раунде, а затем избил его, прижав к канату, и выдворил с ринга в третьем раунде. Терли и Кассиус обменивались более-менее равным количеством ударов в первом раунде, но во втором Терли заметил, что Кассиус держится на расстоянии, переносит вес на правую ногу и делает выпад, чтобы нанести удар. Тогда Терли, правильно рассчитав время, воспользовался брешью в обороне и обрушил на соперника яростный поток ударов, от которых толпа взревела, а Кассиус рухнул на мат.

Все же Кассиус нашел в себе силы подняться, превозмогая гул толпы и звон у себя голове, а затем сбил Терли с ног ударом справа, впервые продемонстрировав свою способность восстанавливаться после ударов и продолжать борьбу. В заключительном раунде Кассиус танцевал вокруг соперника, полностью уворачиваясь от атак Терли, и судьи присудили победу юному боксеру из Луисвилла.

Кассиусу потребовалась еще одна победа, чтобы побороться за звание чемпиона в полутяжелом весе. Его оппонент в полуфинале оказался не из слабых: Кент Грин, который был не только на два с половиной года старше Клея, но и на 9 фунтов тяжелее его.

Ночью перед боем Кассиус и еще один боец из Луисвилла покинули отель «Сент-Клер», поймали такси и попросили водителя отвезти их куда-нибудь, где можно снять проститутку. Таксист отвез их на пересечение 47-й улицы и Калумет-авеню на Саут-Сайде, где к парням быстро подошли две женщины, одна чернокожая, другая белая, и озвучили цену в «семь баксов и два сверху» – семь долларов за секс и два за комнату. Кассиус выбрал черную женщину, которая в его глазах выглядела лет на тридцать. Она отвела подростков в здание неподалеку и вверх по шаткой лестнице, мимо стен, исписанных граффити.

– Хочешь, я устрою тебе кругосветное путешествие? – спросила проститутка у Кассиуса, ведя его к постели.

– Что такое кругосветное путешествие?

– Это когда всего понемногу.

Как он будет вспоминать годы спустя: «Она обхватила меня обеими руками и прижала к себе. “Просто толкай”, – сказала она. Паника исчезла, и внезапно я почувствовал себя мужчиной. “Двигайся вверх и вниз”, – сказала она. Я двигался вверх и вниз, вверх и вниз, пока наконец она не спросила: “Ты скоро? Поторопись. Ты еще долго?” Но я продолжал двигаться вверх и вниз. Она сказала что-то вроде: “Ну же! Ты еще не достиг оргазма?” Я понятия не имел, что она имела в виду. “Ты не чувствуешь удовольствия? Щекотки?” Я сказал: “Нет”. Больше нечего было сказать».

«Она оттолкнула меня, тогда я поднялся и принялся поспешно натягивать на себя штаны. Она поднялась и включила свет. Я вскрикнул: “Подожди! Подожди!” – И тут же снова вырубил свет. “Да что с тобой не так?” – закричала она. Я объяснил: “Я еще не оделся”. Я не мог смотреть на нее».

На следующий день, когда турнир продолжился на стадионе Чикаго, Кассиус использовал джеб – свой самый эффективный удар, – чтобы удержать от себя Кента Грина. Джебы достигали своей цели и больно били, но этого было недостаточно: Грин принимал удары и продвигался вперед. Приблизившись к Кассиусу, он превратил бой в настоящую мясорубку, где преимущество было на стороне более сильного и крупного бойца. Ко второму раунду Кассиус полностью отказался от джеба и попытался уравнять шансы с Грином хуками и апперкотами. Они шли нос к носу, обмениваясь мощными ударами. Вскоре Кассиус устал, а Грин продолжал наносить сокрушительные удары. Наконец, рефери остановил бой, объявив Грина победителем техническим нокаутом.

«Парню влетело будь здоров», – вспоминает Мартин.

После боя Клей плакал в раздевалке.

На следующий год Кассиус вернулся в Чикаго, чтобы принять участие в междугороднем турнире «Золотые перчатки». В семнадцать он все еще был худощавым, нескладным, с плоской грудью и торчащими ребрами, но он вырос до шести футов [≈ 183 см] и весил более 179 фунтов [≈ 80 кг].

Кассиус выступал за команду Чикаго, куда входили боксеры из двадцати штатов, пробился до финала в категории полутяжелого веса, где встретился с Тони Мэдиганом, двадцатидевятилетним уроженцем Австралии, одним из самых прославленных борцов в полутяжелом весе, который представлял свою страну на Олимпийских играх в 1952-м и 1956-м, а затем переехал в Нью-Йорк. Несмотря на свой возраст и опыт, Мэдиган оставался любителем. Их бой 25 марта 1959 года проходил перед толпой из семи тысяч человек и транслировался на всю страну сетью ABC. Фаворитом матча был Мэдиган.

Даже в категории до 175 фунтов многие боксеры были силовиками, то есть рассчитывали на силу удара, а не на подвижность. Мэдиган не был исключением. У него был сильный удар справа, и он дрался, словно это был не боксерский поединок, а пьяная потасовка в баре: прятал голову и до победного размахивал кулаками во все стороны. Как правило, на полу оказывался его противник. Мэдиган вышел победителем в 94 из 99 боев.

Но когда прозвенел гонг, стало понятно, что этот бой станет необычным как для Мэдигана, так и для фанатов бокса, которые собрались у черно-белых телевизоров или набились в дымный стадион, где наблюдали за привычным зрелищем двух силачей, схлестнувшихся в битве. Джебы Клея сверкали с молниеносной скоростью, а сам боксер так быстро порхал по рингу, что короткорукий Мэдиган просто не мог до него дотянуться. Когда Мэдиган попытался прорвать оборону Клея, тот нанес удар слева в макушку противника и отскочил. После трех или четырех левых ударов Мэдиган все еще заставлял себя двигаться вперед, а Кассиус остужал пыл боксера-ветерана сильным ударом справа. Вскоре глаза Мэдигана распухли, а лицо покраснело.

По мере того как более взрослый боксер ослабевал и терял скорость, стараясь сдерживать боль, Кассиус прекратил свои танцы и начал атаковать противника более серьезными ударами. Год назад ему не хватило сил, чтобы остановить Кента Грина, который победил благодаря своей грубой силе, но теперь Кассиус был сильнее. Единственной надеждой Мэдигана было нокаутировать своего противника, но каждый раз, когда он собирался это сделать, Кассиус исчезал из зоны поражения удара. По итогам боя Кассиусу удалось одержать убедительную победу.

В начале 1950-х годов бокс испытывал серьезный спад популярности. С восстановлением экономики США у молодых людей появились лучшие варианты для работы. Миллионы ветеранов Второй мировой войны поступали в колледжи или на курсы профессиональной подготовки. По мере того как население страны переезжало из городов в пригородные районы, боевые секции начали исчезать, и все меньше людей посещали боксерские бои. Афро- и латиноамериканцы постепенно занимали место ирландских, еврейских и итальянских боксеров. В целом количество профессиональных боксеров в Соединенных Штатах сократилось на 50 %, и если бы не телевидение, то спад оказался бы еще более стремительным. В середине 1950-х годов бокс по-прежнему можно было наблюдать по телевизору почти каждый вечер, и по рейтингам он соперничал с популярнейшим сериалом «Я люблю Люси».

Из всех боев, что транслировались 25 марта 1959 года, поединок с Кассиусом Клеем был самым захватывающим. Фанаты ожидали увидеть, как с молодым боксером жестоко разделается его более взрослый и тяжелый оппонент. Но вместо они стали свидетелями первого настоящего триумфа будущей легенды. На следующий день в газетах по всей стране был опубликован доклад от Associated Press:

В среду вечером Нью-Йорк второй раз подряд одержал беспрецедентную победу над Чикаго на междугородном турнире «Золотые перчатки», но все внимание было приковано к Кассиусу Клею, который сражался за команду Города ветров.

Клей, 17-летний ученик старшей школы из Луисвилла, штат Кентукки, доказал, что для своего возраста ему хватило сноровки и проницательности, чтобы за три раунда поставить убедительную точку в матче.

Мир начал замечать таланты молодого бойца, как тот всегда и предсказывал.

5. Пророк

Как правило, перед выходом на ринг боксеры берегли силы, собирались с мыслями, слушали последние наставления своих тренеров, молились или испытывали приступ рвоты. Однако к Кассиусу Клею это не относилось: он был на ногах, дрался с тенью, травил анекдоты, хвастался и любовался своим отражением в зеркале, будто бы безделье было единственным, чего он по-настоящему боялся. Спустя годы он признался друзьям, что испытывал страх перед каждым боем. Если так, то ему прекрасно удавалось его скрывать. Страхи бойца исчезали вместе со звоном гонга.

В 1959-м, перед его боем с Тони Мэдиганом, который показывали на всю страну, Клей не мог усидеть на месте, действуя на нервы другим бойцам. Он находился в Чикаго за триста миль от дома, и ему хотелось чем-нибудь себя занять. Не хотят ли другие парни что-нибудь провернуть? Он продолжал задавать этот вопрос, пока не получил ответа, который хотел услышать.

«Мы тренировались вместе, – сказал Уилберт «Скитер» Макклюр, боксер-подросток из Толедо, – и я помню, как Кассиус упрашивал всю команду: “Ребята, улицы просто кишат хорошенькими девочками, и мы должны с ними встретиться”». Некоторые из ребят боялись самостоятельно исследовать закоулки Чикаго. Другим хотелось отдохнуть перед предстоящими боями. Но Клей не унимался: «Ну же, давайте наденем наши куртки участников “Золотых перчаток” и покрасуемся перед девчонками». В конце концов старший наставник боксеров сдался и организовал вылазку в старшую школу «Маршалл» в Вест-Сайде.

«Милые девочки устроили нам экскурсию, – вспоминает Макклюр. – Затем мы отправились на обед в столовую, где нас поджидало еще больше милых девочек. Куда ни глянь – везде красотки. А тот самый парень, который большего всего подмывал нас на это дело, просто сидел и все время пялился на поднос с едой. Он и слова не проронил».

Некоторые из ребят, которые познакомились с Клеем на этих боксерских турнирах, находили его невероятно забавным; их не отталкивало хвастовство Кассиуса, которое они воспринимали в шутку. Других же возмущала его заносчивость. Никто не помнит, чтобы он поднимал темы политики, расы, мировых новостей или культуры. Он хотел драться. Он хотел стать великим. Он хотел стать знаменитым и богатым. Он хотел хорошо провести время. На этом всё.

С 1958 года Клей три раза побывал в Чикаго. Именно Чикаго открыл ему дверь во взрослую жизнь и окунул в суету мегаполиса, попутно показав новые грани расового вопроса. Ни для Клея, ни для вновь прибывших людей из южных штатов, приехавших сюда в поисках лучшей жизни, Чикаго не стал Землей обетованной. Между черными и белыми семьями сохранялась глубокая пропасть по уровню достатка и условиям жизни. Для черных по-прежнему были закрыты многие вакансии, заведения, клубы и целые районы. Как писал социолог Гуннар Мюрдаль в 1944 году, в северных штатах «в целом почти все выступают против дискриминации, но в то же время почти каждый практикует дискриминацию в своей частной жизни». Тем не менее Чикаго подарил Клею его первый сексуальный опыт и первую известность в крупных СМИ. Чикаго укрепил его уверенность на боксерском ринге и показал, что Клей мог сражаться против лучших бойцов в стране, и уже это, как ничто другое, заставило Клея поверить в свои силы. Пускай сегрегация в Чикаго и был сильна, но в этом городе чувствовалась свобода, которой не было в Луисвилле. Дело не только в том, что Кассиус находился за многие мили от своих родителей – он был на Севере, в городе, где многие черные с Юга осознали, что могут более открыто выражать свои взгляды. Здесь темнокожие могли ходить по тротуару, не уступая дорогу белому человеку, и спокойно сидеть рядом с белой женщиной в буфете. Здесь молодой человек, как Кассиус Клей, мог вести себя дерзко, не боясь жестокой расправы.

Ко всему прочему, именно в Чикаго Кассиус Клей повстречал человека, который оказал колоссальное влияние на его жизнь.

Элайджа Мухаммад называл себя пророком «Нации ислама», религиозного движения, исповедующего идеи черного национализма и сепаратизма. «Нация ислама» базировалась в чикагском Вест-Сайде, где обитала львиная доля темнокожих жителей города. В мечетях и переулках последователи Элайджи Мухаммада проповедовали идею о превосходстве черных, которая начала находить отклик в сердцах молодых афроамериканцев в 1950-х, по мере того как в них закипала ярость, подогреваемая сегрегацией и насилием на расовой почве. Последней каплей стала расправа над Эмметтом Тиллом. Если европейцы и белые американцы поклонялись белому Христу, а буддисты в Китае почитали Будду, который имел азиатские черты, то почему негры не поклонялись негритянскому богу? Этим вопросом задавался Элайджа Мухаммад. И если имена европейцев и китайцев уходили корнями в их культуру и наследие их предков, то почему чернокожие Америки до сих пор используют имена, дарованные рабовладельцами, которые, словно фермеры, клеймили таким образом свой скот? Это были условия, навязанные белыми без согласия пострадавших, условия, при которых темнокожие мужчины и женщины перманентно низводились до позиции неполноценных, условия, которые могли изменить лишь жесткие требования со стороны чернокожих.

Членам «Нации ислама» было недостаточно того, что суд постановил сегрегацию незаконной в школах, в поездах, автобусах и на пляжах. Это ничего не значило до тех пор, пока c афроамериканцами обращались, как с людьми второго сорта, и они куда с большей вероятностью, чем белые соседи, могли угодить в тюрьму, остаться безработными, оказаться на низкооплачиваемой вакансии, бездомными или голодными; у них было больше шансов умереть молодыми, быть убитыми полицией или линчеванными толпой.

В 1950-х народы Африки наконец-то освободились от оков колонизации. Неужели афроамериканцы останутся последним живым напоминанием о расовом унижении и покорности? Элайджа Мухаммад заверял своих сторонников, что черные избегут этой участи. Если верить его пророчеству, скоро возникнет новая нация свободных афроамериканцев, которая займет одну пятую территории Соединенных Штатов. Тысячи чернокожих американцев – особенно наиболее обездоленные группы, включая заключенных и безработных, которые составляли ядро последователей «Нации ислама», – находили утешение в словах Элайджи Мухаммада. Мухаммад не принимал пацифизм, свойственный лидерам движения за гражданские права, таким как Мартин Лютер Кинг-младший, и отвергал политику Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, которая ратовала за постепенные изменения в американской судебной системе.

Элайджа Мухаммад родился в сельском районе Джорджии под именем Элайджи Пула в семье издольщика в 1897 году. В 1923-м Пул, как и многие другие, переселился на север, обосновавшись в бедном районе Детройта, где экономические условия были немногим лучше, чем в Джорджии. Пул много пил и полагался лишь на правительственную помощь, но однажды он увлекся учением таинственного проповедника по имени Уоллес Фард Мухаммед, чернокожего мужчины, который ходил от дома к дому и продавал одежду, якобы похожую на ту, что носили чернокожие на Среднем Востоке. Фард заявлял, что происходил из Мекки, но в действительности никогда там не был. Он представлялся самыми разными чудаковатыми именами, в том числе мистером Фардом Мухаммедом, мистером Ф. Мухаммедом Али, профессором Фордом и мистером Вали Фардом. Какое бы имя он ни выбрал, Фард понимал, что покупатели хотели больше услышать о местах, куда уходили корни их народа, где чернокожие были гордыми членами большинства, где они молились не Иисусу, а богу по имени Аллах, где они гордились цветом своей кожи и историей своего происхождения.

Вскоре Фард начал организовывать собрания по всему сообществу, называя себя пророком и рассказывая слушателям, как они могли бы улучшить свое здоровье, избегая определенных продуктов. По мере роста своей популярности Фард все больше критиковал христианскую Библию и «голубоглазых дьяволов» – выходцев из белой расы. Фард сказал, что черные люди вырвутся из нищеты и будут процветать, если вернутся к древнему исламскому наследию и примут философию чистоты, независимости и добросовестной работы. Они сформируют свою собственную, независимую нацию. «Планета-мать», парящая в космосе и телепатически управляемая черными пилотами, уничтожит Землю, и в живых останутся лишь те, кто уверовал в его послание. По словам Фарда, это катастрофическое событие, скорее всего, должно было произойти в 1966 году.

Как бы странно это ни звучало, но его философские взгляды были отнюдь не новы. Выдающийся афроамериканский просветитель Букер Талиафер Вашингтон и бесчисленное множество других чернокожих лидеров давно проповедовали идею о важности нравственности и трудолюбия. В 1920-х годах Нобл Дрю Али (урожденный Тимоти Дрю из Северной Каролины) основал Мавританский научный храм Америки, где учил, что все цветные люди изначально были мавританами или мусульманами. А борец за права черных Маркус Гарви разжигал воображение бесчисленных мужчин и женщин своими речами о негритянской гордости и призывами покинуть Америку и вернуться в Африку.

Фард назвал свою новую религиозную группу «Нацией ислама». За несколько лет он основал Храм ислама и Университет ислама, оба в Детройте, и собрал вокруг себя около восьми тысяч последователей. Элайджа Мухаммад стал одним из первых членов религиозного течения. В 1934 году Фард назначил Мухаммада главным посланником ислама и наделил его полномочиями управлять организацией. Вскоре после назначения Элайджи Фард исчез, и о нем больше никто не слышал. Элайджа Мухаммад почти единолично продолжил учение Фарда, обожествил своего наставника и значительно расширил охват «Нации ислама». Во взглядах Элайджи Мухаммада иронично сплелись как американские, так и принципиально консервативные элементы, даже если они включали истории о космических кораблях. Он призывал чернокожих людей перестать ждать помощи от белой Америки. Единственный выход, по словам Мухаммада, заключался в том, чтобы чернокожие шли своим путем: открывали собственный бизнес, совершали покупки только у черных бизнесменов и в конце концов сформировали бы собственную страну.

К 1955 году «Нация ислама» разрослась так сильно, что привлекла внимание Федерального бюро расследований, где организацию назвали мусульманским культом, или МК, дав ему характеристику «выраженного антиамериканского и жестокого культа». Справка, которую получали оперативные сотрудники ФБР, гласила:

1. МК это фанатичная негритянская организация, которая на первый взгляд продвигает принципы ислама, но на самом деле пропагандирует ненависть к белой расе. Службы, проводимые в храмах, лишены какого-либо подобия религиозных учений.

2. С точки зрения организации МК – это собрание независимых храмов, связанных непрочными личными отношениями между главами храмов и штаб-квартирой культа в Чикаго, штат Иллинойс.

3. Хотя МК и является крайне антиамериканской организацией, в настоящее время она недостаточно велика и не способна нанести серьезный ущерб стране, однако ее члены могут совершать отдельные акты насилия.

4. Цели и задачи МК направлены на свержение нашего конституционного правительства, поскольку члены культа считают его инструментом белой расы; следовательно, до тех пор, пока эта группа придерживается подобных идей, она будет оставаться под наблюдением ФБР.

Рост популярности «Нации ислама» был не только заслугой Элайджи Мухаммада – этому способствовало и растущее недовольство среди чернокожих американцев. «Без несовершенства западного общества, – писал Луис Ламакс, один из первых журналистов, который задокументировал историю «Нации ислама», – не появилось бы и черных мусульман». Аналогично идеи черных мусульман не нашли бы отклика в сердце Кассиуса Клея, если бы не расизм, который он воочию видел в детстве, сердитые крики его отца, которые сотрясали стены их маленького дома, образ Элайджи Мухаммада, который казался мудрой, мощной и трезвой альтернативой его пьянице-отцу, и шокирующая смерть ни в чем не повинного Эмметта Тилла.

Кассиус Клей поддался чарам двух самых значимых явлений в его жизни: первым был бокс, жестокий по своей сути, но суливший славу, богатство и уважение. Вторым было учение Элайджи Мухаммада, афроамериканца, который гордился своим цветом кожи, и будущего правителя мира, готового прибегнуть к насилию и пойти наперекор белой Америке, чтобы добиться власти.

Из своей поездки в Чикаго на турнир «Золотые перчатки» в 1959 году Кассиус привез домой виниловую пластинку. Некоторые журналисты утверждают, что это были записи выступлений Элайджи Мухаммада, но, скорее всего, на пластинке была песня «A White Man’s Heaven Is A Black Man’s Hell» («Что для белого рай, то для черного – ад») за авторством и исполнением чернокожего активиста Луиса Фаррахана, также известного под именем Луис Икс. Она длилась больше десяти минут и занимала обе стороны пластинки на 45 оборотов. Под приглушенное музыкальное сопровождение в стиле калипсо Луис Икс скорее не пел, а декламировал что-то похожее на проповедь:

Почему нас называют неграми?
Почему мы глухи, глупы и слепы?

Песня призывала слушателей задуматься над этими вопросами. Почему все человечество развивалось, пока чернокожие люди оставались на обочине прогресса? Почему с черными обращались так плохо? Почему они лишились своих имен, языка, религии?

Для многих афроамериканцев «White Man’s Heaven» послужила своеобразным приглашением в «Нацию ислама». Эта песня звучала из музыкальных автоматов многих кафе и ресторанов, принадлежавших черным, и продавалась в музыкальных магазинах, которыми владели чернокожие. На протяжении многих веков белый человек насаждал свою религию африканцам, зачастую делая это под предлогом освобождения. Но песня призывала детей рабства переосмыслить отношения с христианской церковью и по-новому взглянуть на себя. В словах песни отражалась философия Элайджи Мухаммада, который, как и Луис Икс, учил молодых людей, что они обладают гораздо большими талантами, чем предписывал им белый человек, поработивший их предков. Элайджа проповедовал, что у них были свои история и религия, что они могли вырваться из системы и унизительных ритуалов, которые сначала низвели их до положения рабов, а затем до статуса второсортных граждан.

По рассказам тети Клея, парень неустанно слушал пластинку, пока не достал всех в доме и окончательно не «промыл себе мозги», бесповоротно изменив свою жизнь.

Одержав победу над Тони Мэдиганом в национальном турнире «Золотые перчатки» в полутяжелом весе в марте 1959 года, Клей стал кем-то вроде боксера-любителя на полную ставку. В апреле он победил в соревнованиях Любительского спортивного союза США (ЛСС) по единогласному решению судей, одолев Джонни Пауэлла.

В мае он потерпел самое серьезное поражение за свою любительскую карьеру – большинством голосов победу присудили бойцу-левше Амосу Джонсону. Это поражение закрыло для Кассиуса путь на финал Панамериканских игр. Джо Мартин не переставал восхищаться, как Клею удавалось стоять на ногах и спокойно вести бой, несмотря на хорошую взбучку, которую устроил ему Амос Джонсон.

«Кассиус хорошо знал, как надо драться, если попал в беду, – рассказал Мартин репортеру. – Он никогда не паниковал, никогда не забывал, чему я его учил. Получив удар, он не сходил с ума и не бросался в атаку, как поступают некоторые ребята. Бывало, он пропустит хороший удар, а затем, боксируя, находит выход из ситуации… Лишь однажды я видел, как он упал без чувств, и это случилось в спортзале во время тренировки с боксером-любителем по имени Вилли Моран. У Морана был удар что надо… Короче говоря, в тот день он раскатал Кассиуса в лепешку. Помнится, на тренировке Клей рассказывал мне, что хочет мопед, а затем, когда сознание вернулось к нему, он сказал: “Мистер Мартин, куда уехал мопед, который меня сбил?” У него на уме был мопед. Я впервые видел, чтобы его оглушили. Ему было тогда лет шестнадцать, и его это не волновало. На следующий день он вернулся к тренировке с Мораном».

В 1959 году каждый уже знал, что череп служит вместилищем для мозга, но мало кто думал, к каким последствиям могут привести систематические удары по голове. Наоборот, способность выстоять перед ударом была олицетворением мужественности и дорогой в светлое будущее для такого юного бойца, как Клей.

Весной 1959 года Клей почти все время посвящал боксу, в среднем принимая участие в трех турнирах ежемесячно. Большинство соревнований проходило в выходные, но это не мешало Кассиусу пропускать множество дней учебы. Друзья больше не видели, как он гоняется за автобусом по пути в Центральную среднюю школу. Отныне Кассиус и Руди практически всегда занимались пробежками в Чикасо-парке и на близлежащих беговых дорожках. Братья оставались неразлучными: они разделяли комнату, обеды и режим тренировок. Руди принимал участие в соревнованиях практически так же часто, как его брат. Несмотря на то, что Руди показывал хорошие результаты, братьям и тренеру было очевидно, что из двоих Кассиус подавал больше надежд. Все дело было в таланте, а не в старании и силе. Кассиус обладал даром, которого был лишен его брат. «Он соображал быстрее, чем я, – сказал Руди. – Бокс это схватка двух умов».

Быть младшим братом Кассиуса Клея – непростая роль. Из двоих братьев Кассиус был лучшим спортсменом, более популярным, более забавным и харизматичным. Похоже, Руди Клей смирился со своим положением, подобно тому, как актер второго плана принимает свою судьбу, пока вся слава достается главной звезде фильма. Руди понимал, что во многом уступал брату, и просто наслаждался участием в шумном карнавале, которым была жизнь Кассиуса Клея. Руди был самым близким соратником своего брата: Кассиус никогда не носил часов, потому что Руди всегда был рядом, чтобы сообщить ему точное время. Кассиус дал своему брату обещание: если ему подвернутся деньги, женщины, путешествия, слава – он разделит это с братом до последней капли.

К 1960 году Кассиус вырос до шести футов и одного дюйма [≈185 см] и весил около 180 фунтов [≈ 81,6 кг]. В марте он вернулся в Чикаго, чтобы вновь принять участие в соревновании «Золотые перчатки». В этот раз он выступал в категории тяжеловесов, а не полутяжеловесов, чтобы избежать возможного боя с Руди, который также принимал участие в соревнованиях. Победив в Чикаго, Кассиус отправился в Нью-Йорк, чтобы сразиться с обладателем «Золотых перчаток» по имени Гэри Джоиш, который был тяжелее Клея почти на сорок фунтов. Сначала Клей начал прощупывать Джоиша своими джебами, а затем поразил его молниеносными хуками. Он наносил удары так быстро и стремительно, что Джоиш потерял возможность сопротивляться, а вскоре уже не мог устоять на ногах. К третьему раунду рефери решил, что Джоиш не может продолжать бой, и объявил Клея победителем.

В первой половине 1960 года Клей дрался по расписанию, которое вполне могло подойти горячему молодому профессионалу. В апреле он снова победил в национальном турнире Любительского спортивного союза в полутяжелом весе и принес домой трофей самого лучшего боксера соревнований. «Не сводите глаз с Клея, – писал спортивный промоутер и журналист Хэнк Каплан после турнира ЛСС. – Он самый многообещающий боксер-любитель в стране. У него не особо сильный удар, но он проворен и показывает быстрые комбинации».

Победа в чемпионате ЛСС дала Клею все шансы на участие в предстоящей олимпиаде. Но вместо отдыха он вернулся в Луисвилл, где продолжил драться и побеждать.

«Забудь об Олимпиаде, – сказал он Джо Мартину. – Я готов стать профессионалом».

6. Я молод, и мне плевать

Историки скажут, что 1959 год ознаменовал конец десятилетия «американской невинности». Это были времена, когда дух одержал победу над плотью, эра, которая запомнилась розовыми «Кадиллаками», «драйв-ин»-кинотеатрами и ресторанами, прилизанными рок-н-ролльщиками, вездесущим бейсболом и рейдами студентов за трусиками в женское общежитие. Все это переливалось яркими цветами, словно в голливудском фильме о юности.

Клея, который на тот момент заканчивал учебу в школе, совершенно не волновали тревожные слухи о войне, равно как и акция четырех чернокожих первокурсников Сельскохозяйственного и технического колледжа в Гринсборо, Северная Каролина. Студенты вежливо попросили кофе в закусочной «Вулворт», а затем, когда им отказали в обслуживании, сели там же в молчаливом протесте. Их действия всколыхнули волну сидячих демонстраций в семи других южных штатах. Вскоре в апреле 1960 года группа решительно настроенных темнокожих ребят сформировала Студенческий координационный комитет ненасильственных действий. Они участвовали в «рейсах свободы», направленных на борьбу с сегрегацией в автобусах, а также во множестве других протестных акций в защиту гражданских прав. Самодисциплина и храбрость этих молодых бунтарей могли найти отклик в сердце Кассиуса Клея, но на тот момент парня не интересовала политика. Он был молод, красив и талантлив. Все его внимание было сосредоточено на боксе, девочках, машинах, деньгах и своем отражении в зеркале.

Когда один репортер обвинил Клея в самодовольстве, это, по-видимости, задело парня.

«Нет, – возразил он, – я просто молод, и мне плевать».

Однажды Кассиус посетил школьное шоу талантов в своей школе. Когда шоу закончилось, он заметил свою бывшую одноклассницу по имени Арета Суинт и поздоровался с ней. Арету исключили из школы в прошлом году после того, как она забеременела и родила мальчика. Она оставила ребенка дома с матерью, чтобы сходить на шоу талантов и повидаться со старыми друзьями. Когда выступления подошли к концу, Клей предложил Арете проводить ее до дома.

Большинство парней не хотели встречаться с девушкой, у которой был ребенок, пусть даже речь шла о такой красотке, как Суинт. Еще больше их настораживало, что отец ее ребенка отбывал срок в тюрьме. Но Клею не было до этого дела. Ему всегда нравилась Суинт, и он был не из тех, кого волновали подобные мелочи. После шоу Клей проводил Суинт до дома на Бичер-террас. Девушка наслаждалась компанией Клея. Ей нравился его заразительный смех. Несмотря на хвастливость, Кассиус показался ей простым и робким. Суинт знала, что Клей был звездой школы. Все девочки восхищались его спортивными успехами, его эффектной фигурой с длинными мускулистыми руками, которые он при любом удобном случае старался демонстрировать, надевая обтягивающие белые рубашки с коротким рукавом. У него были красивая кожа и темно-карие глаза, а также маленькая щель между верхними передними зубами, и это несовершенство делало его еще более очаровательным. «Он был лакомым кусочком, – сказала Суинт, позже изменившая свое имя на Джамилю Мухаммад. – Он притягивал девочек как магнит». Но Суинт больше привлекала личность Клея, а не его внешность.

«Особенно мне в нем нравилось, – сказала она, – что он мог заставить забыть тебя обо всем плохом, даже если у тебя неудачный день. Он всегда на позитиве, всегда шутит. У него волшебное чувство юмора».

В тот вечер, когда Клей и Суинт дошли до Бичер-террас, они вместе поднялись до квартиры Суинт на втором этаже. Когда они подошли к двери, Клей наклонился для поцелуя. Суинт закрыла глаза, а затем послышался грохот. Но поцелуя не последовало. Когда Суинт открыла глаза, она увидела Клея, живой клубок из рук и ног, у подножия лестницы.

У него закружилась голова.

Он смущенно посмотрел на Суинт. «Никто не поверит в это», – промолвил он.

Весну и лето 1960 года Клей и Суинт провели вместе, хотя Клей был слишком занят боксом, а Суинт – своим малышом, чтобы их отношения переросли в нечто более серьезное. Клею нравилось играть с мальчиком Суинт, Аланом. У малыша была плюшевая колли, и Клей, бывало, обматывал леску вокруг шеи игрушки, прятал ее под ковром, а затем заставлял собаку гулять по комнате.

«Каждая минута с ним была наполнена весельем, – сказала Суинт. – Вот таким человеком он был».

Клей постоянно твердил о своем намерении стать профессионалом, но пока оставался в лиге любителей. В мае 1950 года молодой боец приехал в Сан-Франциско, чтобы побороться за место в олимпийской сборной Америки. За возможность побывать на Олимпиаде соревновались восемьдесят молодых претендентов. Десять из них – каждый в своей весовой категории – попадут в команду и поедут на Олимпийские игры в Рим. Но прежде чем поучаствовать в отборочных соревнованиях, Клею пришлось преодолеть свой панический страх перед перелетами.

Кассиус Клей-старший боялся авиаперелетов, и во время первого полета молодого боксера из Луисвилла в Чикаго в 1958-м или 1959-м стало ясно, что фобия отца передалась сыну. В своей биографии 1975 года Клей описывал такую неистовую турбулентность, что «некоторые сиденья срывало с винтов на полу». В своих воспоминаниях Джо Мартин рисует во многом схожую картину: «Нас мотало во все стороны, на пол посыпались вещи, представляете? И вот самолет начал снижаться, а моторы загрохотали и взвыли. Я правда подумал, что нам конец… Посадка была такой жесткой, что винты моего кресла повылетали из пола, а на моем животе осталась черная отметина от ремня. В это время Кассиус Клей молился и кричал. Парень был до смерти перепуган».

Год спустя после этого травмирующего опыта Клей заявил Мартину, что пропустит отборочный тур в Сан-Франциско, если туда можно добраться только на самолете. Если бы он победил в Сан-Франциско, это означало бы, что ему предстоял еще один полет в Рим, а затем еще один обратно в Соединенные Штаты. Клей настаивал, что ему лучше поскорее стать профессионалом и распланировать бои в городах, куда он мог добраться на машине, автобусе или поезде. Он сказал, что его целью было стать самым молодым чемпионом-тяжеловесом в истории бокса. Клею было только восемнадцать, а значит, в запасе у него оставалось три года, чтобы побить рекорд Флойда Паттерсона, который стал чемпионом в возрасте двадцати одного года и десяти месяцев.

Мартин хотел, чтобы Клей полетел в Сан-Франциско и обеспечил себе место в команде. Он заверил своего ученика, что самый быстрый путь на чемпионат тяжеловесом лежит через олимпийское золото.

«Клей принял важнейшее решение, – писал Дин Игл, спортивный колумнист Louisville Times, одной из газет его родного города. – Если бы он не полетел сейчас, то ему еще долго пришлось бы колесить на автобусах, перед тем как он добился бы какого-нибудь успеха в профессиональном боксе». Далее Игл заметил, что с недавних пор бейсбольные, баскетбольные и футбольные команды начали путешествовать на самолетах, и цена страховки авиакомпаний свидетельствовала о низких рисках авиаперелетов. За 25 центов авиапассажир мог оформить страховку с размером страховых выплат в 7 500 долларов; следовательно, шанс погибнуть в авиакатастрофе составлял около 30 000: 1.

«В конце концов Мартин убедил Клея полететь, но перед этим Кассиус забежал в военный магазин, купил парашют и носил его прямо в самолете», – вспоминает сын Мартина, Джо Мартин-младший. Когда по пути в Сан-Франциско самолет попал в зону турбулентности над Индианой, Клей скорчился в своем кресле и начал молиться.

Клей с легкостью прошел первые раунды квалификационных состязаний, но в финальном раунде он столкнулся с опасным противником, за которым тянулся кровавый след из поверженных бойцов до самого Сан-Франциско. Аллен «Джунбаг» Хадсон, ветеран войны из Лонг-Айленда, боксер-тяжеловес с самым свирепым хуком на турнире и характером под стать. Его прошлый соперник продержался лишь тридцать две секунды.

Хадсон вселял ужас на ринге и за его пределами. Но даже если он заставил Клея понервничать, тот ничем не выдал своей тревоги. Перед боем парни решили перекинуться в карты. Очень скоро безобидные шутки между Кассиусом с Хадсоном переросли в ругань и лай. Томми Галлахер, боец-любитель и будущий тренер, вспоминает, как резко заскрипели стулья, боксеры выпятили грудь и взметнули кулаки. Согласно Галлахеру, виновником конфликта был Клей. «Это был самый несносный парень на свете, – вспоминает Галлахер. – Забияка! Хулиган! Он был выходцем из среднего класса. Он не вырос в черном гетто, но вел себя до ужаса отвратительно. Вообще-то, мне кажется, он до смерти перепугался и не знал, что делать».

Джулиус «Джули» Менендес, главный тренер олимпийской сборной по боксу 1960 года, вмешался в конфликт, велев юношам надеть перчатки и выйти в ринг, если они хотят драться. Так они и поступили. За день до запланированной встречи Клей и Хадсон сразились перед горсткой своих сверстников и тренеров. Бой, в котором на карту была поставлена только гордость.

«Неприятно признавать это, – сказал Галлахер, – но [Клей] выбил из него дерьмо».

В день их официального боя на стадионе «Кау-Пэлас», исход которого определял, кто из них отправится на Олимпиаду в Рим, Хадсон и Клей лаяли друг на друга с неслыханной для любительского бокса яростью. Это был судьбоносный момент для Клея, который на протяжении всей своей карьеры дразнил своих противников, убежденный в том, что хвастовство и дурные манеры подрывали их самообладание. Вдобавок это было прекрасной иллюстрацией того, что бокс, даже любительский, питался гневом: это была битва, и каждый боксер, который когда-либо выходил на ринг, стремился доказать свое превосходство, использовать слабость соперника, выбить челюсть, сломать нос, повредить глазницу, свернуть череп, вырубить свет.

Несмотря на вспыхнувшую вражду между двумя бойцами, Клей сохранял спокойствие в первые минуты матча, нанося удары и двигаясь, словно разведчик, перед тем как пуститься в полномасштабную атаку. Ловко танцуя, он уворачивался от ударов Хадсона. Перемещая свою руку то вперед, то назад, Клей оставался вне досягаемости грозного левого хука своего соперника. В Хадсона прилетел удар, но это его не остановило, и он продолжил с силой прорываться через джебы Кассиуса, избивая тело молодого бойца. По прошествии двух раундов оба бойца стояли на ногах, но Клей лидировал по очкам, а это означало, что Хадсону понадобился бы нокаут в третьем и последнем раунде, чтобы обеспечить себе место в олимпийской команде.

Прозвенел гонг, бойцы встретились в центре квадратного ринга и уже не разменивались на сантименты. Темп ускорился. Хадсон нанес два левых удара. Клей увернулся от обоих и несильно ударил Хадсона правой. На это Хадсон ответил своим мощным правым, который пришелся по корпусу Клея. Кассиус обрушил на противника град джебов. Хадсон чуть было не достал Клея левым хуком, но удар лишь слегка задел его лицо. Бойцы вошли в клинч и начали пихаться. Рефери разнял их, и тогда случилось то, на что рассчитывал Хадсон и к чему совершенно не был готов Клей. Хадсон преодолел слабый джеб Клея и зарядил еще один левый хук – именно он поразил Клея в подбородок, развернув его голову и шею. Кажется, Клей даже не увидел приближение удара. Его зад первым грохнулся о настил ринга. Это был быстрый, громовой удар, сопровождаемый ревом толпы. Но Клей вскочил на ноги, прежде чем рефери начал отсчет, и начал энергично кивать и говорить, пытаясь прогнать туман из головы и убедить рефери, что с ним все в порядке, что он готов к бою, что он еще не побежден.

Рефери схватил Клея за перчатки, посмотрел ему в глаза в поисках следов сотрясения и объявил, что бой продолжается.

Хадсон двинулся на Клея, пытаясь прикончить своего младшего противника, но его пыл остудили два сильных удара. Теперь Клей оставил свои танцы и уже не гнался за очками, им завладели адреналин и жажда крови. Уклонившись от удара, Клей отпрянул корпусом назад и нанес мощный правый хук – один из тех, что он редко использовал, поскольку этот прием оставлял его открытым для ответных ударов. Но он не только идеально нанес этот удар – ему удалось поразить Хадсона, который на мгновение потерял равновесие. В то время как Хадсон попытался найти опору, Клей прыгнул вперед и разрядил еще один сокрушительный правый, который впечатался в челюсть Хадсона. Удар повернул его голову на 180 градусов и отбросил лицом в канаты в углу ринга.

Хадсон поднялся на ноги, но уже не мог перестать шататься. Рефери объявил о завершении боя. Высоко подняв руки над головой в форме буквы V, Клей радостно прыгал по рингу, в то время как Хадсон обмяк в своем углу и заплакал.

Это было самое жестокое противостояние, которое видел Сан-Франциско в ту неделю. Молодой Кассиус Клей стал победителем и, вполне возможно, главным претендентом Америки на олимпийское золото в Риме.

После завершения отборочных соревнований Клей попросил Джо Мартина одолжить ему денег на поезд. Когда Мартин отказался, возразив, что он уже заплатил за самолет, Клей заложил свои золотые часы – один из призов турнира – и отправился домой на поезде.

Клей как раз успел на выпускную церемонию Центральной средней школы. Однако за считаные недели до этого еще не было известно, получит ли он аттестат об образовании. Бо́льшую часть старших классов он провел вдали от школы, участвуя в боксерских турнирах по всей стране. Даже когда он посещал занятия, его успеваемость оставляла желать лучшего.

Некоторые члены преподавательского состава настаивали, что Клей не заслуживает аттестата. «Он был не очень прилежным учеником, – сказала Бетти Джонсон, одна из учителей школы. – Он ходил в школу только потому, что был обязан это делать». Однажды в старших классах Клей вручил своей учительнице английского языка сочинение об Элайдже Мухаммаде и «Нации ислама». Любое выполненное задание от Клея стало бы настоящим праздником для педагога, но, по воспоминаниям Бетти Джонсон, эта учительница была «убежденной христианкой, и упоминание о сепаратизме или о воинственно настроенных чернокожих пугало ее». Учительница английского намеревалась завалить Клея на экзамене, но учтивый и уважаемый директор школы Этвуд Уилсон произнес на собрании преподавателей речь, которая войдет в историю Центральной средней школы под названием «Предмет нашей гордости». Уилсон понимал беспокойство некоторых членов преподавательского состава, которые думали, что выдача аттестата Клею будет плохим примером для молодых спортсменов, которые могут решить, что школьные занятия не имеют значения, если они умеют быстро бегать, метко бросать мяч или больно бить кулаками. С другой стороны, сказал Уилсон, Кассиус Клей однажды может прославиться, заработав больше денег, чем все преподаватели школы вместе взятые. Если это произойдет, то каждый из преподавателей и администрации школы будет хвастаться тем, что знал и учил его. Это стало бы самым большим предметом их гордости. В этом случае Уилсон не хотел, чтобы его запомнили как человека, который выгнал Кассиуса из школы.

Клей закончил школу. Он стал 376-м из 391 выпускников и получил «справку о посещении». Это был документ самого низкого уровня, предоставляемый выпускникам, но его было достаточно, чтобы войти во взрослую жизнь.

7. Герой Америки

Перед тем как отправиться в Рим, Кассиус Клей вместе со своей олимпийской сборной провел пару дней в Нью-Йорке. Дик Шаап, репортер из газеты Newsweek, прибыл в отель, где остановились боксеры, и пригласил Клея и троих его товарищей по команде на обед. Шаап, который знал всех в округе, хотел пойти в Гарлем, чтобы встретиться с легендой бокса Шугаром Рэем Робинсоном.

Клей был взволнован. Он преклонялся перед Робинсоном и адаптировал под себя его боксерский стиль. Клей был крупнее Робинсона, но полагал, что сможет сражаться с той же скоростью и талантом. Он также восхищался умением Шугара Рэя привлечь внимание, его большой свитой, с которой боксер повсюду путешествовал, и «Кадиллаками» невероятных расцветок, которые боксер менял как перчатки. В Америке было всего несколько чернокожих мужчин, которые выставляли напоказ свои богатства и славу так же экстравагантно, как это делал Робинсон, и Клей намеревался пополнить их число. Шаап, Кассиус и еще три боксера втиснулись в такси, чтобы доехать до ресторана Шугара Рэя на углу Седьмой авеню и 124-й улицы. Но приехав на место, они не застали там Робинсона, поэтому было решено прогуляться по Гарлему. На углу Седьмой авеню и 125-й улицы с импровизированной трибуны выступал член «Нации ислама», одетый в костюм с галстуком. Он призывал чернокожих мужчин и женщин покупать товары только у чернокожих торговцев, чтобы поддерживать свой народ и гордиться этим.

«Он не вляпается в неприятности?» – спросил Клей Шаапа.

Во время прогулки Клей подметил важную деталь антуража «Нации ислама». В Гарлеме уже давно стояли импровизированные трибуны, многие из которых располагались на этом же самом углу. В основном спикеры доносили схожую мысль о важности отделения черных с образованием своей собственной экономикой. Больше всего иногородних гостей, таких как Клей, удивляла сдержанная реакция полиции на этих уличных проповедников. Всем было известно, что копы арестовали активистов за гораздо менее резкие высказывания, чем те, что позволяли себе члены «Нации ислама».

Ораторы «Нации ислама» говорили о власти. Они предлагали доказательство, божественное и историческое, что белые люди были дьяволами и обречены на падение. Сам Аллах открыл это Своему Пророку, Достопочтенному Элайдже Мухаммаду. Толпа с надеждой в глазах внимала словам проповедников.

Шаап счел молодого боксера чересчур доверчивым. По его словам, Клей был «таким внушаемым… что я с легкостью мог бы обратить его в иудаизм». Однако, будучи белым человеком, Шаап не мог понять, почему чернокожий парень с юга так воодушевился, когда услышал божественное объяснение несправедливости, царившей в его жизни; когда узнал, что существует причина, по которой чернокожие так долго подвергались гнету, и что эти страдания скоро закончатся. Как писал Джеймс Болдуин, послания Элайджи Мухаммада производили сильный эффект, потому что отражали исторические страдания чернокожих и предлагали способ положить им конец, наделяя последователей «Нации» «непоколебимой гордостью и безмятежностью, защищающих их, словно сияющий щит».

Но Клей приехал в Гарлем не затем, чтобы услышать слово Достопочтенного Элайджи Мухаммада – здесь он намеревался встретить пророка другого порядка. Когда Шугар Рэй Робинсон наконец подъехал на своем пурпурном «Линкольне Континенталь», Шаап познакомил юных олимпийцев с человеком, которого многие считают величайшим боксером всех времен и народов. Присущая Клею дерзость мигом улетучилась, и он смиренно сделал шаг навстречу своему кумиру.

Робинсон подписал фотографию для одного из молодых боксеров, пробормотал что-то невнятное другому, а затем откланялся. «Его типичная надменность и презрительность», – прокомментировал Шаап. Клей удостоился лишь кивка в свою сторону.

«Это был так больно, – вспоминал он много лет спустя. – Если бы Шугар Рэй только знал, как сильно я любил его и как давно следил за его карьерой, тогда, быть может, он не поступил бы так… я дал себе слово: “Если я когда-нибудь стану знаменитым и фанаты целый день будут ждать моего автографа, я точно буду относиться к ним иначе”».

Когда Клей прибыл в Рим, он вел себя словно коронованная особа, перед которой верные подданные раскидывали лепестки роз. Он вошел в Олимпийскую деревню, будто его объявили здешним королем, а все остальные пришли лишь за тем, чтобы отпраздновать его восхождение на трон и восхититься его красотой и грацией.

Журналистам он представлялся как Кассиус Марселлус Клей VII, вероятно, надеясь, что его родословная могла восходить к римскому гладиатору или королю. С фотоаппаратом вокруг своей шеи Клей носился по деревне «дружелюбный и игривый, словно щенок», как вспоминал репортер, чью камеру и позаимствовал Кассиус. Он увлеченно делал снимки, а затем вернул камеру, чтобы попасть на групповые фото.

«Сделал сегодня сорок восемь фотографий», – сказал он перед тем, как отвлечься, чтобы запечатлеть группу иностранцев. Он жестами расставил людей для кадра, а затем вернулся к интервью. Он завладел вниманием группы русских и тут же заставил их улыбаться и обниматься.

«Нужно выучить язык, – сказал Кассиус. – Меня застали врасплох. Все, что я знаю по-итальянски, это bambino».

Клей строил глазки многим привлекательным женщинам – «лисички», как он называл их. Особенно ему приглянулась выдающаяся американская легкоатлетка Вильма Рудольф. Он встретился с певцом и актером Бингом Кросби и прогулялся с ним рука об руку, а затем сфотографировался с Флойдом Паттерсоном, боксером-чемпионом в тяжелом весе и золотым медалистом Олимпийских игр 1952 года. Клей обратил внимание репортера, что он был немного выше Паттерсона и обладал более длинными руками.

«Увидимся с тобой через два года», – сказал Клей, намекая, что он был готов сразиться с чемпионом. Репортеры умалчивают, последовал ли ответ от Паттерсона, но можно с уверенностью утверждать, что хвастливость молодого боксера пришлась по вкусу далеко не всем. Отчасти людей ранило, с каким выражением Клей отпускал свои шутки. Другие спортсмены травили с улыбкой на лице, но физиономия Клея оставалась серьезной. Он никогда не пытался смягчить эффект своих слов.

Клей впервые побывал за пределами Соединенных Штатов, и впервые его окружало столько знаменитостей и спортсменов мировой величины. Очутившись в этом новом мире, он попытался дистанцироваться от своего прошлого. Однажды вечером он пошел на танцы со спортсменами из других стран, а на другой день присоединился к группе ребят, которые отправились на площадь Святого Петра, чтобы посмотреть на папу Иоанна XXIII. Почему бы и нет? Никому не было дела, что он черный, что он с трудом мог читать, что он был юн и происходил из скромной и необразованной семьи. Его никто не знал, поэтому он мог переписать свою историю с чистого листа.

«Почему люди не могут быть такими дружелюбными всегда?» – спросил он репортера из его родного города.

Для журналистов Олимпиада была не только прекрасной возможностью как следует погулять на представительские расходы – Олимпиада также позволила писакам, которые редко выходили за рамки конкретных спортивных тем, рассказать о чем-то более масштабном и значимом. Олимпийские игры стали лучшей в мире сценой, на которой можно было наблюдать взаимодействие разных народов, рас, религий и идеологий. В 1960 году, в разгар холодной войны, соревнования в Риме воспринимались через призму смертоносной борьбы между коммунизмом и капитализмом, которая разрывала весь земной шар. Важную роль на Олимпийских играх 1960 года сыграли американские женщины: во-первых, женщины боролись за равные права; во-вторых, сборная США надеялась, что женщины смогут обеспечить Америке преимущество над Советами, когда дело дойдет до общего медального зачета. Олимпиада в Риме способствовала и другим культурным сдвигам. Именно там случился первый допинговый скандал, первая коммерческая телевизионная трансляция и выступил первый бегун, которому заплатили за то, чтобы он носил определенную марку спортивной обуви.

Десятиборец Рафер Джонсон, возглавивший делегацию США на Параде наций на Олимпийском стадионе, стал первым чернокожим спортсменом, который нес американский флаг на олимпийских соревнованиях. Выбрав Джонсона, американцы намеревались сообщить миру, что Америка – страна свободы и возможностей. Но критики США все равно возразили, что Джонсон и другие темнокожие американцы, как и прежде, сталкивались с дискриминацией у себя на родине. Европейские журналисты были удивлены, увидев столько черных спортсменов в американской команде. Двенадцать процентов мужчин и двадцать пять процентов женщин в американской команде были чернокожими. В Олимпийской деревне столовые и общежития американской команды были общими для белых и черных, но просьбы белых спортсменов, которые настаивали на белых соседях по комнате, обычно удовлетворялись.

Двадцать четыре года назад пропагандистская машина Гитлера обвиняла Соединенные Штаты в использовании низших «черных недолюдей», таких как легкоатлет Джесси Оуэнс, в соревнованиях с так называемой расой «ариев» Гитлера. Но теперь, как никогда, смешанная команда из белых и черных спортсменов была предметом гордости американцев.

Клей приковал к себе внимание прессы не только из-за своего веселого характера, но также потому, что он был воплощением духа Игр 1960 года. Он был дерзким и самоуверенным – качества необычные для молодого чернокожего спортсмена. Он открыто говорил о своем стремлении стать профессионалом и разбогатеть, что тоже было неслыханно. И он не боялся говорить о политике, даже если не совсем понимал, о чем идет речь.

– Существует ли кризис, связанный с неграми в Соединенных Штатах? – спросил иностранный репортер у Клея перед началом соревнований.

– Ох, тут есть некоторые проблемы, – сказал он. – Но нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить. И США до сих пор – величайшая страна в мире.

Когда советский репортер начал допытываться у него, правда ли, что чернокожие в Штатах не могли посещать те же рестораны, что и белые, Клей ответил честно. Он сказал, что это действительно так и что нередко черным людям проблематично поесть в американских ресторанах, но это не единственный показатель величия нации. Жизнь в Америке все равно была прекрасной. В конце концов, как он выразился, «мне не приходится сражаться с аллигаторами и жить в хижине».

Клей всю свою жизнь боролся за внимание и искал самую высокую трибуну, чтобы забраться на нее и во весь голос сообщить миру, что он особенный и людям лучше обратить на него внимание. Если бы в возрасте восемнадцати лет он оказался в армии, поступил в колледж или работал на фабрике, вряд ли бы кого-нибудь волновали его взгляды на расовый кризис в Америке. Его дерзость могла бы аукнуться ему выговором – или чем-нибудь похуже – от сержанта-инструктора, учителя, бригадира или сердитого белого полицейского. Не будь Клей знаменитым спортсменом, ему, возможно, пришлось бы держать свой бунтарский дух при себе.

Невозможно было представить лучшего времени и места для молодого человека, который торопился стать звездой. Разумеется, чтобы завершить свой путь к славе, ему еще предстояло сражаться и выигрывать, и боксеры, с которыми ему суждено было встретиться, были отнюдь не такими дружелюбными, как репортеры.

До начала соревнований журналисты называли Клея лучшим боксером довольно заурядной американской команды. Дэн Даниэль, легендарный спортивный обозреватель New York World-Telegram, предсказал, что никто из девяти американцев, скорее всего, не станет профессиональным боксером. «Если и есть среди наших бойцов претендент на победу в Риме и потенциальная звезда, – писал Даниэль, – то это 175-фунтовый Кассиус Клей из Луисвилла… Некоторые утверждают, что Клей в лучшей форме, чем [Флойд] Паттерсон, когда тот завоевал медаль в среднем весе на Олимпиаде 1952 года в Хельсинки… Тем не менее Клей оказался в самой сложной из десяти весовых категорий, представленных на соревнованиях в Италии».

В своей весовой категории полутяжелого веса Клею предстояло встретиться с тремя лучшими, по мнению многих журналистов, боксерами-любителями. Среди них были Тони Мэдиган, австралиец, с которым Клей встретился полтора года назад в Нью-Йорке; русский Геннадий Шатков, обладатель золотой медали Олимпиады 1956 года в Мельбурне в среднем весе, и главный претендент на золотую медаль, поляк-левша по имени Збигнев Петшиковский («какой-то парень с пятнадцатью буквами в имени», – так Клей в шутку отозвался о Петшиковском), у которого за плечами были 230 боев и победы на европейских чемпионатах.

Начался первый бой. Клей в белой майке с номером 272 на спине выпорхнул из своего угла ринга, танцуя, отвешивая джебы и двигаясь так быстро, что создавалось впечатление, будто его двадцатичетырехлетний соперник из Бельгии Ивон Бекот дерется с воздухом. Бекот бил, промахивался, оглядывался в поисках Клея, снова бил и вновь промахивался. Стоило Бекоту поднять голову, как Клей тут же атаковал его левым джебом. В конце первого раунда мощный джеб Клея сбил бельгийца с толку. Во втором раунде Клей перешел к решительным действиям и послал Бекота в нокдаун своим левым хуком, который был таким быстрым, что мало кто из зрителей смог его увидеть. До конца второго раунда Бекот получил настолько серьезные повреждения, что рефери остановил бой.

В ходе следующего боя Клей подбил оба глаза русскому золотому медалисту Шаткову и заработал себе легкую победу. Затем следовал матч-реванш с Тони Мэдиганом. После их встречи в Нью-Йорке Мэдиган признался, что Клей принадлежал к категории тех бойцов, которых он страшился. «Он высокий и очень подвижный, с быстрой левой рукой, – сказал Мэдиган. – У меня не хватает ловкости, чтобы дать достойный отпор таким бойцам. К сожалению, мне не под силу подстраивать свой стиль боя под такие обстоятельства».

В Риме Мэдиган не пытался изменить свою тактику. Он опустил плечи и осторожно прощупывал Клея, позволяя тому бить длинными быстрыми джебами, а сам целился тяжелыми хуками в корпус и голову Клея. Бойцы шли ноздря в ноздрю, но единогласным решением судьей Клей был выбран победителем. Теперь ему предстояло схлестнуться с Петшиковским в борьбе за золото.

Клей, должно быть, вспомнил о левше Амосе Джонсоне, когда узнал, что в финале ему суждено встретиться с Петшиковским. Годом ранее в Висконсине, на Панамериканских играх, Джонсон устроил Клею худшую взбучку в его жизни. С тех пор Клей провел непрерывную цепочку из сорока двух побед. И вот судьба снова подкинула ему не только очередного левшу, но и одного из лучших боксеров мира в лице Петшиковского.

«Только меня бесят эти леворукие боксеры?» – спросил Клей спортивного обозревателя Рэда Смита. Смит уверил его, что многие спортсмены согласятся, что для боксеров-левшей уготован отдельный котел в аду.

Клей не показывал своего волнения. Тренеры упрашивали его больше времени проводить в спортзале, но Кассиус был слишком занят автографами и фотосъемкой. Утром он пробегал пару миль, но кроме этого он не видел нужды для тренировок. Либо он был готов, либо нет.

Прозвенел гонг, и Клей приступил к работе. Ступив на ринг, боксер добровольно теряет контроль. Он тренируется, учится, отдает всего себя. Возможно, он разрабатывает стратегию, план нападения. Возможно, он молится. В урочный час он перелезает через канат и встречается лицом к лицу со своим противником, который также тренировался, учился, посвящал себя этому делу без остатка, возможно, молился и разрабатывал стратегию, призванную на корню пресечь чужие шансы на успех. Начинается бой, а вместе с ним и сомнения. Случиться может все что угодно: победа, поражение, даже смерть. Великие бойцы уходили в небытие. Они не думают об этом. Они мчатся навстречу судьбе.

Клей сделал шаг вперед и направил на Петшиковского всю свою скорость и энергию, но при этом он отличался от того подвижного ловкого боксера, за которым зрители в Италии наблюдали на протяжении всей недели. Клей не сказал, решил ли он изменить свой стиль до боя или эта идея пришла к нему спонтанно, когда он вышел на ринг против грозного поляка. Ясно было одно: Клей изменил свой подход. Прежде всего он почти перестал танцевать, и вместо того чтобы обессилить противника левым джебом, он миксовал левые джебы с правыми прямыми ударами.

К концу первого раунда Петшиковский нанес Клею два мощных левых удара, но они не смогли утихомирить молодого американца. Кассиус нанес больше ударов, чем его противник, но большинство из них не достигло цели. Когда гонг огласил конец раунда, Клей не был уверен в своем лидерстве.

Во втором раунде Збигнев опустил голову и дрался более агрессивно. Он запустил в Клея два сокрушительных левых удара, но ни один из них, по всей видимости, не смутил Кассиуса. И вновь во втором раунде Клей использовал правую руку чаще, чем обычно. Когда Петшиковский принял закрытую стойку крауч, чтобы защитить себя, Клей начал бомбардировать грудную клетку поляка хуками слева.

В третьем раунде бойцы шли практически вровень. Вероятно, у Клея было преимущество, но ни один из бойцов не хотел рисковать победой. Удары Клея становились быстрее и больнее, он начал бить по корпусу, расчищая путь к голове противника. Он семенил ногами со скоростью света, а затем разрядил в соперника целую обойму хуков. На последней минуте Клей молотил без остановки. На каждый удар Петшиковского Клей отвечал тремя своими. Кровь хлынула изо рта и носа Збигнева, окропив его белую майку. Клея невозможно было остановить. Как у зверя, который почувствовал вкус крови, его глаза хищно вперились в голову противника, кулаки без устали свистели, а на лице читалось: «Ты мой». Он пробивался вперед и молотил кулаками, пока звон гонга не вернул его к реальности.

И вот на ринг вынесли подиум, на котором Клей занял центральную, самую высокую ступень. Представитель Олимпийских игр стоял перед ним, протягивая золотую медаль, самую высокую награду, доступную боксеру-любителю. Когда прозвучало имя Клея, он скромно помахал толпе, сказал что-то представителю Олимпийских игр, склонил голову, и медаль оказалась на его шее.

А затем, в редкий момент тишины, он выпрямился в полный рост и нежно улыбнулся.

8. Мечтатель

Уж теперь он что-то из себя представлял. Самый остроумный, самый привлекательный, самый наглый и самый быстрый. Полный надежд, живое воплощение уверенности, лучик света с молниеносным левым ударом.

Он сказал: «Черт возьми, должно быть, это здорово – быть великим».

Клей вылетел из Рима, сделав остановку в Нью-Йорке, прежде чем вернуться домой в Луисвилл. По пути он всматривался в каждого встречного, проверяя, узнаю`т ли его, а также не пропускал ни одной магазинной витрины без того, чтобы не полюбоваться на свое отражение. Он был высоким и стройным, с кожей цвета молочного шоколада, а его глаза были такого же оттенка, только чуть темнее. Черты его лица были нежными – никаких резких линий или грубых углов, всё в гармоничных пропорциях. Пожалуй, даже слишком милое лицо для боксера. Его мальчишеская улыбка сияла ярче, чем медаль у него на шее.

«Посмотрите на меня! Я прекрасен, – сказал он вслух во весь голос, потому что редко скрывал мысли, приходившие ему в голову. – Я останусь на коне, ведь на земле не существует настолько быстрого бойца, который был бы способен меня ударить!»

Он не снимал свою медаль даже в постели и спал на спине, чтобы она не поранила грудь.

Его тренер Джо Мартин встретил Кассиуса в аэропорту Айдлуайлд[8] вместе с Вильямом Рейнольдсом, вице-президентом компании Reynolds Metals Co и одним из самых богатых, известных и уважаемых жителей Луисвилла. Они отвезли Клея в отель «Уолдорф Тауэрс» и поселили его по соседству с герцогом и герцогиней Виндзорскими. Рейнольдс дал Клею пачку денег и велел ему купить подарки родителям. Для матери боксер выбрал часы за 250 долларов, а для отца и брата пару часов за 100 долларов. На обед в отеле он заказал два стейка за 7,95 долларов каждый, а золотая медаль до сих пор висела у него на шее.

В каком бы уголке Нью-Йорка он ни оказывался, его везде преследовал вопрос: не намерен ли он стать профессионалом. Всякий раз ответ был утвердительным. «Я хочу денег, целую кучу денег», – сказал он. Также он допускал, что со временем может стать поп-звездой, «как Элвис Пресли», но бокс стоял для него на первом месте. Он поклялся, что в течение трех месяцев станет чемпионом мира в тяжелом весе. Снедаемый нетерпением, он зашел в торговый центр на Таймс-Сквер и купил шутливую газету с передовицей собственного сочинения: «Кассиус бросает вызов Паттерсону».

«Дома это примут за чистую монету», – сказал он.

И вновь Дик Шаап стал гидом Клея по городу. Осенью 1960-го тротуары Нью-Йорка были заполнены мужчинами в фетровых шляпах и женщинами в норковых мехах. Фанаты джаза набивались в клуб «Виллидж Вангард», чтобы послушать Майлса Дэвиса. Билборды рекламировали пиво «Рейнгольд» и сигареты «Кент». Множество вещей в столице изумляли молодого боксера, включая высокую цену в 2,50 доллара за сэндвич с ростбифом и кусочек чизкейка в ресторане Джека Демпси[9].

Клей сказал Шаапу, что мечтает о доме за сто тысяч долларов, о красавице-жене, двух «Кадиллаках» и «Форде», чтобы «колесить по округе». У него была и другая уж совсем невероятная мечта: «Я мчусь по Бродвею – главной улице Луисвилла, – и тут внезапно путь мне перегораживает грузовик. Я еду прямо на него, а затем поднимаюсь в воздух и перепрыгиваю через грузовик. Все вокруг хлопают, кричат и машут мне. Я машу им в ответ на лету. Я часто мечтаю об этом».

В Нью-Йорке он испытывал блаженство каждый раз, когда его узнавали на улице, даже несмотря на то, что он прикладывал все усилия, чтобы обратить на себя внимание, щеголяя в олимпийской куртке с золотой медалью.

«Серьезно? Вы правда знаете, кто я такой? – изумлялся он. – Это чудесно!»

Город предстал перед молодым чемпионом словно стол, ломящийся от яств. На дворе стоял удивительный свежий дух 1960-х: молодой Джон Кеннеди был кандидатом на пост президента от демократов; девчонки укоротили юбки до колен и, кажется, не собирались на этом останавливаться; поступили в продажу противозачаточные таблетки, и все кругом обещало новый фривольный миропорядок. Кассиус Клей, похоже, намеревался поддаться каждому соблазну, словно огни большого города сияли только для него.

В два часа ночи, когда Шаап собирался закончить прогулку и вернуться домой, Клей все еще жаждал внимания: он пригласил репортера в свою комнату в «Уолдорф», чтобы посмотреть на его заметки из Рима. Шаап принял приглашение, но сказал Клею, что боксер должен будет объяснить миссис Шаап, почему ее муж гуляет где-то так поздно.

«Ты хочешь сказать, что твоя жена тоже в курсе, кто я такой?» – взволнованно спросил Клей.

А потом молодой герой растянулся на кровати и уснул, возможно, мечтая о своем полете над грузовиком.

Билли Рейнольдс поехал на встречу с молодым боксером, чтобы лично поприветствовать Клея и сделать ему предложение. Эти двое уже были знакомы. Летом Рейнольдс предложил Клею работу садовника в его имении. Клей приходил каждый день и плескался в бассейне с детьми бизнесмена. Он палец о палец не ударил, но все равно получал деньги. Рейнольдс не возражал. Он хотел помочь многообещающему спортсмену и завоевать его доверие, чтобы с его помощью заработать много денег, а для ухода за живыми изгородями у него были другие люди.

Рейнольдс намеревался запустить профессиональную карьеру Клея. Тренером Кассиуса он наймет Джо Мартина, а делами бойца будет управлять команда белых менеджеров из Луисвилла. Бизнесмены Луисвилла вместе с Мартином будут выбирать противников для боксера, продвигая его на чемпионат. Они будут выплачивать Клею оклад плюс процент от его заработка, покрывая при этом все расходы, связанные с его обучением и работой. Вдобавок они бы откладывали часть средств на налоги, чтобы убедиться, что у Клея никогда не будет проблем с налоговой службой. Вишенкой на торте станет целевой фонд, который будет призван сохранить часть доходов боксера до пенсии.

Рейнольдс приехал в Нью-Йорке не за тем, чтобы сразу же заключить договор с Кассиусом – скорее, он хотел показать свою готовность помочь. Клей уже знал, что менеджеры большинства профессиональных бойцов были спортсменами или бандитами, поэтому молодые и часто необразованные спортсмены имели риск вляпаться в темные дела. Неудивительно, почему так много бойцов закончили свою карьеру без гроша в кармане и ободранные как липка налоговой службой.

Рейнольдс и его друзья обладали таким богатством, что у них и в мыслях не было обманывать Клея. Они не нуждались в деньгах – этот аргумент лежал в основе их предложения. По их словам, они видели свою роль в качестве благотворителей. Они были родом из Кентукки, богатого края, где состояние делалось на жеребцах и кукурузном виски. В Клее эти люди видели возможность взять чернокожего из Вест-Энда и дать ему шанс на богатство и славу, одновременно с этим получая прибыль. Не стоит исключать, что они могли быть заинтересованы в Кассиусе по той же причине, по которой некоторые мафиози и бывшие спортсмены увлекались боксом – потому что смотреть профессиональный бой куда веселее, когда у вас есть места в первом ряду и на кону стоят ваши деньги.

Рейнольдс намеревался подождать, пока они с Клеем не вернутся в Луисвилл, а затем он озвучил бы свое предложение боксеру и его родителям. А пока бизнесмен просто хотел поздравить олимпийского чемпиона, сделать его возвращение в Соединенные Штаты незабываемым и, конечно же, произвести впечатление на Клея своим богатством.

По прибытии в Луисвилл Клей прочитал стихотворение:

Возвеличить Америку – вот цель моя,
Поэтому я одолел русского и поляка,
И золотую медаль завоевал для своей страны.
Итальянцы говорят: «Ты лучше, чем Кассий старины».

Этот рефрен был недостаточно хорош, чтобы заставить бывших учителей пересмотреть плохие оценки Клея, но вряд ли это имело значение для трехсот поклонников, которые приветствовали его в аэропорту Стендифорд Филд в Луисвилле. Конечно, среди присутствующих были родители Клея и его брат, а также мэр Брюс Хоблицель, шесть чирлидерш и кортеж из двадцати пяти автомобилей, который доставил золотого медалиста в Центральную среднюю школу на праздничный прием.

Этвуд Уилсон, директор, который щедро предоставил Клею справку об образовании, подошел к микрофону и сказал: «Учитывая всю подрывную деятельность против Америки, мы можем быть лишь благодарны, что у нас есть такой прекрасный посол, как Кассиус, который представлял нас в Италии». Мэр сказал, что он «сделал честь Луисвиллу» и стал «вдохновением для молодых людей города». Клей обратился к студентам. Он шутил, что на пути к золотой медали ему пришлось сразиться и победить нескольких бойцов, которые были членами армии США, и если ученик средней школы может победить самых крутых солдат страны, то «защита дяди Сэма никуда не годится, и ему не мешало бы что-нибудь с этим поделать». Его речь озадачила старых друзей. «Это тот самый Кассиус Клей, которого я знаю? – спрашивал себя одноклассник Клея Вик Бендер. – Откуда в нем взялась эта уверенность? Я думаю, что он приобрел ее на Олимпиаде, чтобы противостоять всем этим иностранцам. До этого он всегда был застенчивым».

А по возвращении домой на Гранд-авеню Одесса Клей испекла индейку на ужин, Кассиус Клей-старший пел «Боже, благослови Америку», а к дому направлялся нескончаемый поток соседей и поднимался по ступенькам, которые Кэш недавно покрасил в цвета американского флага: красный, белый и синий.

Осенью 1960 года перед Клеем выстроился целый ряд знаменитостей из мира бокса. Кас Д’Амато, который был тренером чемпиона-тяжеловеса Флойда Паттерсона, изъявил желание тренировать нового золотого медалиста, равно как и олимпийский чемпион 1956 года Пит Радемахер, бывший чемпион в тяжелом весе Рокки Марчиано и чемпион в полутяжелом весе Арчи Мур. Но у Билли Рейнольдса был припасен козырь в рукаве, и он оперативно предложил Клею десятилетний контракт на таких выгодных условиях, которые редко предлагают молодым боксерам. Согласно сделке Клею причиталось 50 процентов всей выручки, полученной в результате его боев. Его менеджеры покроют все расходы на обучение и поездки. Рейнольдс также сказал, что вложит 25 процентов доходов Клея в трастовый фонд, к которому Клей получит доступ по достижении тридцати пяти лет или когда он уйдет из бокса.

Гордон Дэвидсон, адвокат Рейнольдса, составил договор. «Я провел небольшое исследование и обнаружил, что большинство боксерских контрактов было составлено не в пользу боксеров», – сказал Дэвидсон. Но адвокат действовал по приказу Рейнольдса, который велел, чтобы контракт прежде всего учитывал интересы Клея.

Вот почему Дэвидсон удивился, когда Альберта Джонс, адвокат, представляющая семью Клея, позвонила и сообщила, что ее клиент решил отказаться от сделки. Оказалось, что Кассиус Клей-старший не желал, чтобы Джо Мартин был тренером его сына. Кэш сказал, что ему нужен более опытный тренер, который работал с профессиональными бойцами, хотя тот факт, что Мартин был белым полицейским, несомненно, мог повлиять на его решение.

Кэш Клей от души наслаждался успехом своего сына. Отныне отец олимпийского чемпиона сам стал местной знаменитостью. У него появилась замечательная новая тема для разговоров, которая могла обеспечить его бесплатной выпивкой и вниманием женщин. И без того странное поведение Кэша теперь стало еще более экстравагантным. Он бродил по району в сомбреро, притворяясь мексиканцем, заявлялся без приглашения на барбекю и угощался чужим пивом. Бывало, что Кэш не чувствовал себя мексиканцем, тогда он настаивал на том, что он арабский шейх, указывая на свой темный цвет кожи и широкий плоский нос. Он доставал из карманов корешки билетов на боксерские матчи и газетные статьи и говорил, что имя на билетах и в газетах – Кассиус Клей – было его именем. Он пел в ночных клубах, если ему позволяли музыканты, и горланил еще громче, после чего ковылял пьяным домой.

«Боже мой, он был так горд, что с трудом держался на ногах, – вспоминает одна из соседок Клея, Дора Джин Малачи, которую на тот момент звали Дорой Джин Филлипс. – Смех, да и только».

Распираемый чувством собственной значимости, Кэш Клей решил взять карьеру сына в свои руки, а значит, Джо Мартин должен был уйти. Это задело полицейского Луисвилла. «Старик заботился о своем парне не больше, чем о марсианах», – сказал Мартин.

После того как от услуг Мартина решено было отказаться, Рейнольдс тоже отстранился от сделки из уважения к своему другу. Однако почти сразу же с Гордоном Дэвидсоном связался еще один богатый бизнесмен из Луисвилла, Уильям Фавершам-младший. Это был крупный человек со скрипучим голосом, вице-президент Brown-Forman, одного из крупнейших заводов Луисвилла. Фавершам – бывший инвестиционный консультант, актер, боксер-любитель и сын смазливого актера британского происхождения – собрал синдикат из одиннадцати самых богатых людей Кентукки, чтобы поддержать Кассиуса Клея. Он попросил у Дэвидсона разрешение использовать контракт Рейнольдса в качестве основы для нового соглашения. Контракт заключался на шесть лет, и Клей имел право расторгнуть договор через три года. При подписании контракта боксер получал бонус в размере 10 000 долларов, гарантированный доход в размере 4 800 долларов в год в течение первых двух лет и гарантированный доход в размере 6 000 в год за оставшиеся четыре года, в дополнение к тому же обещанию выплачивать боксеру 50 процентов прибыли за его деятельность на ринге и за его пределами. Общий заработок будет равномерно распределяться между Клеем и синдикатом, а те в свою очередь будут покрывать все расходы Клея на обучение, включая поездки, проживание и питание. Пятнадцать процентов прибыли Клея пойдет в целевой фонд, пока ему не исполнится тридцать пять лет или он не уйдет из бокса. Чтобы уменьшить налоговые обязательства боксера, Клей будет назначен сотрудником синдиката с ежемесячной зарплатой и премией в конце года на основе своего заработка. Клей и его отец наделялись правом голоса при выборе следующего тренера боксера.

Члены синдиката Фавершама были одними из самых могущественных бизнесменов города, которые играли в бильярд в фешенебельном клубе «Пенденнис» и нерасторопно жевали листья мяты на веранде ипподрома «Черчилль-Даунс». Семеро из них были миллионерами. Само собой разумеется, все члены были белыми мужчинами. Среди них был Уильям Ли Лайонс Браун, председатель ликеро-водочного завода «Браун-Форман», где работал Фавершам, а также обаятельный любитель южных порядков («Интересно, знаете ли вы, – сказал он однажды «Sports Illustrated», – что тетя Кассиуса Клея стряпает для моей внучатой племянницы?»); Джеймс Росс Тодд, самый молодой член группы в возрасте двадцати шести лет, потомок старой семьи из Кентукки, который сказал, что будет работать с Кассиусом Клеем вместо своего отца, «потому что у папы и так было забот невпроворот»; Вернтер ДеГармо Смит, бывший менеджер по продажам «Браун-Форман» и бывший руководитель государственной комиссии по скачкам; Росс Уорт Бингем, помощник своего отца-издателя в «Louisville Courier-Journal» и «Louisville Times»; Джордж Вашингтон Нортон IV, известный своим друзьям по прозвищу Опоссум, дальний родственник Марты Вашингтон и секретарь-казначей WAVE-TV, местного филиала NBC, который транслировал «Чемпионов завтрашнего дня»; Патрик Кэлхун-младший, заводчик лошадей, который признался: «Все, что я знаю о боксе, может уместиться в игольное ушко»; Элберт Гэри Сатклифф, внук первого председателя U.S. Steel, который любил называть себя «фермером в отставке»; Дж. Д. Стетсон Коулман, который имел свою долю в автобусной компании Флориды, нефтяной компании в Оклахоме, конфетной фабрике в Иллинойсе и фармацевтической компании в Джорджии; Уильям Сол Катчинс, президент табачной компании Brown & Williamson, производители сигарет Viceroy и Raleigh, и Арчибальд Макги Фостер, старший вице-президент рекламного агентства в Нью-Йорке, которое оперировало прибыльными счетами Brown & Williamson.

Большинство членов группы придерживались официальной позиции: они должны были «сделать что-то хорошее для достойного и послушного мальчика из Луисвилла», как выразился один из них, и «вывести новую породу боксеров». Каждый участник спонсорской группы Луисвилла инвестировал 2 800 долларов, облагаемых налогом без особых надежд на получение прибыли. Казначей группы даже предупредил участников, что в первые шесть месяцев 1961 года ожидаемые расходы составят 9 015 долларов и 86 центов при небольшом доходе или его отсутствии. Кассиус Клей удостоился одного из самых выгодных контрактов, который когда-либо заключался с боксером без профессионального опыта, но для его благотворителей он был всего лишь развлечением. Таково было состояние расовых отношений в 1960 году. Белые воротилы бизнеса верили, что Кассиус Клей сочтет за честь вверить свою карьеру в руки столь привилегированных и бескорыстных господ. По крайней мере на тот момент времени они были правы.

* * *

Мечты Клея осуществлялись одна за другой. Сначала золотая медаль, затем чек на 10 000 долларов, а вслед за ним – розовый «Кадиллак», который стоил 4 450 долларов: первоначальный взнос за автомобиль составил 1 100 долларов плюс 120 долларов ежемесячных выплат.

Когда все увидели Клея за рулем новой машины, по Вест-Энду пошли слухи о том, что юный боксер истратил весь свой аванс. Чтобы опровергнуть слухи, Клей вручил одному репортеру свою банковскую книжку, показав баланс в 6 217 долларов и 12 центов. «Пусть мне только восемнадцать лет, – сказал он, – но я не настолько глуп». По его словам, после машины его единственным большим расходом были гонорары адвокату, которые составили 2 500 долларов.

Клей сказал репортеру, что «Кадиллак» был подарком для его родителей, но чаще всего за рулем оказывался именно он. С автомобилем каждый день превращался в кавалькаду, каждая поездка становилась шансом для красивого молодого чемпиона погреться в лучах всеобщего обожания, а каждая встреча с соседями – возможностью насладиться своими чудесными достижениями, как прошлыми, так и будущими. Никого даже не смущало, что Клей еще не удосужился получить водительские права. Вилма Рудольф, легкоатлетка олимпийской сборной США на играх в Риме, приехала из Теннесси, чтобы навестить Клея. Пара олимпийских чемпионов чинно разъезжала по улицам в автомобиле. Клей кричал из окна, чтобы объявить о своем королевском присутствии, в то время как Рудольф съежилась на своем сиденье, смущенная вниманием. «Единственная разница между мной и Флейтистом-крысоловом заключается в том, что у него нет “Кадиллака”», – однажды сказал Клей.

По словам некоторых из друзей Клея, во время визита Рудольф молодой боксер сделал ей предложение, на которое она ответила отказом. Он также предложил устроить гонку «Клей против Рудольф: боксер с золотой медалью против спринтера с золотой медалью», маршрут которой проходил вдоль Гранд-авеню. Мужчины, женщины, мальчики и девочки выстроились на улице, чтобы посмотреть на соревнование. Толпа зашумела, когда спортсмены сорвались со старта, и начала кричать еще громче, когда Рудольф вырвалась вперед и победила с убедительным отрывом.

29 октября 1960 года Клей начал свою профессиональную карьеру, с разгромным счетом одолев Танни Хунсакера, тридцатилетнего начальника полиции из Фейетвилля, Западная Вирджиния, который проиграл шесть боев подряд, прежде чем встретиться с Клеем. По окончании боя Хунсакер был впечатлен. У малыша был потенциал. «Во-первых, его рост под два метра, – сказал Хунсакер. – У него длинные руки и быстрые ноги… Он отступает и наносит удар, как Вилли Пастрано. Он очень хороший боксер для подростка; лучший среди всех начинающих боксеров, что я видел».

Не понравилось Хунсакеру только отношение Клея. «Наверное, избалован», – сказал он, имея в виду аванс Клея в десять тысяч долларов и розовый «Кадиллак». Кассиусу придется взять себя в руки и хорошо попотеть, если он намеревается стать чемпионом. «Я бы мог вразумить его хорошим ударом в нос, – сказал шеф полиции, – но в него было слишком трудно попасть».

Несмотря на легкую победу над Хунсакером, дебют Кассиуса не впечатлил спортивных журналистов. По их мнению, если он намеревается конкурировать с лучшими тяжеловесами в стране, то просто был обязан нокаутировать такого увальня, как Хунсакер. Джозеф Либлинг, журналист, который ярким слогом писал о боксе и акцентировал внимание на деталях в журнале The New Yorker, охарактеризовал ранние бои Клея как «привлекательные, но не убедительные», добавив, что у олимпийского чемпиона был «скользящий стиль, словно брошенный камешек-блинчик. На него было приятно смотреть, но казалось, что он наносил только скользящие удары».

Готовясь к бою с Хунсакером, Клей устраивал пробежки по парку Чикаго и тренировался со своим братом Руди. Он также работал с тренером по имени Фред Стоунер, которого Кэш Клей предпочел Джо Мартину, преимущественно потому, что Стоунер был чернокожим и не работал в полиции. Этой подготовки хватило, чтобы одолеть начальника полиции Хунсакера, но члены команды спонсоров из Луисвилла все еще находились в поисках настоящего тренера, который научил бы Клея бороться с настоящими соперниками в тяжелом весе и умел бы выбирать для него нужных противников. Одна из самых важных задач тренера – обучать боксера, подвергать его различным испытаниям, медленно, шаг за шагом закаляя своего подопечного, при этом не убив его. В идеале тренер выбирает противников, которых его боец может одолеть по мере того, как он усваивает уроки. Разумеется, тут есть подвох. Если тренер переоценивает готовность своего бойца или недооценивает противника, карьера молодого боксера может оборваться. Подобная участь постигала немало новичков. При должном везении за всю жизнь тренер может найти одного бойца, чьи слабые стороны останутся тайной для окружающих, который исправляет свои ошибки и постоянно совершенствуется, одерживая одну победу за другой против все более опытных противников на пути к чемпионату.

Арчи Мур, в возрасте сорока четырех лет все еще удерживающий титул чемпиона в полутяжелом весе, руководил спортивным лагерем недалеко от Сан-Диего. Мур послал Клею телеграмму после его победы в Риме, предложив свои услуги тренера. Клей и Мур казались чудесной парой. Как и Кассиус, Мур обожал красоваться. Он был коренным жителем Миссисипи и любил говорить с наигранным британским акцентом. Помимо этого Мур был рассудительным бойцом, который полагался отнюдь не только на грубую силу для победы над более мощными противниками, особенно когда он стал старше. Если кто-то из тренеров мог оценить необычный стиль Клея и его безудержную индивидуальность, то это был Арчи Мур.

У группы спонсоров Луисвилла была еще одна причина выбрать Мура в качестве тренера. Если бы Клей переехал в Калифорнию, то его контракт с группой был бы юридически обязательным. В Калифорнии был принят закон, защищающий «детей-актеров», согласно которому несовершеннолетние могут подписывать контракты при условии, что штат будет следить за их доходами до достижения совершеннолетия. Данный закон был призван обезопасить деньги детей от жадных родителей.

Через несколько дней после победы над Хунсакером Клей держал путь в Сан-Рамон, штат Калифорния. Мур назвал свой тренировочный лагерь «Соляной шахтой», и это было идеальное место для молодого боксера, нуждающегося в дисциплине. Территория лагеря была украшена валунами, расписанными именами великих бойцов прошлого, включая Джо Луиса, Джека Джонсона и Рэя Робинсона. Ребята рубили дрова, сами готовили себе еду и мыли посуду. Они пробегали четыре или более миль в день и сражались под присмотром одного из величайших бойцов эпохи. Клей не жаловал такую дисциплину, хотя и нуждался в ней. У него были «Кадиллак», золотая медаль и месячный оклад в размере 363 доллара (и 63 центов в те времена полицейский патрульный зарабатывал примерно столько же).

«Арчи, – сказал он, – я тебе не посудомойщица. Я вообще-то не тарелки пришел сюда мыть».

Через несколько недель Мур позвонил Биллу Фавершаму и сообщил о расторжении договора. Спонсорская группа Луисвилла выплачивала ему двести долларов в неделю за обучение Клея, но Мур не мог взять их деньги, если боксер не собирался сотрудничать.

– Мне кажется, парнишке нужно устроить хорошую взбучку, – сказал Фавершам.

– Я согласен, – сказал Мур, – только кто на это способен?

В поисках нового тренера Фавершам обратился к человеку, который казался полной противоположностью Арчи Муру. Анджело Данди был тихоней. Ему было тридцать девять лет, итальянец, отец двоих детей. У него были черные волосы, мощные предплечья и лицо, которое можно было назвать красивым, если бы не нос, на который сразу обращаешь внимание. В свободное от работы время ему нравилось ловить рыбу или танцевать с женой кадриль. Во время боя Данди спокойно стоял в углу ринга и неустанно жевал кусок клейкой ленты с безразличным выражением лица.

Данди был сыном неграмотных иммигрантов из Калабрии, пятым из семи детей. Первоначально его звали Миреном, но один из его братьев изменил свое имя на Джо Данди в честь итальянского чемпиона в полулегком весе 1920-х годов Джонни Данди, и вслед за ним братья Анджело и Крис тоже взяли себе это имя. Анджело Данди обслуживал самолеты во время Второй мировой войны, а затем устроился на работу на ракетный завод. В 1948 году он работал со своим братом Крисом, который управлял командой из пятнадцати боксеров в Нью-Йорке. Вскоре братья переехали в Майами, где открыли «Тренажерный зал на Пятой улице», который находился в запущенном помещении с крысами и термитами над аптекой на углу Вашингтон-авеню и Пятой-стрит в Майами-Бич.

Тренажерный зал был той еще помойкой. Он выглядел ветхим, хотя таковым и не являлся. Там пахло деревом и кожей, спиртом и мазью, сигаретным и сигарным дымом. Но больше всего там пахло по́том, потому что боксеры приходили в спортзал, чтобы тренироваться до изнеможения под присмотром придирчивых тренеров, которые под конец дня смотрели на пропитанный потом пол с тем же удовлетворением, что и продавец, любующийся пустыми полками.

Неудивительно, что «Тренажерный зал на Пятой улице» не отличался красотой, ведь его дизайном занимались люди, которых совершенно не заботил стиль. Боксерский ринг окружали разбитые стулья из старого кинотеатра. Примечательными предметами декора были скоростные и тяжелые боксерские груши, скакалки, «ракушки» для защиты паха, столы для обтирания, медицинболы, боксерские лапы, боксерские шлемы и пожелтевшие плакаты с борцами, освещенные парой голых лампочек. Под ногами был обшарпанный пол с кусочками фанеры в тех местах, где прохудились изношенные доски. Солнечный свет проникал сюда сквозь грязные окна, на одном из которых кто-то нарисовал боксерскую перчатку и написал слово «ЗАЛ» желтыми буквами сверху вниз. Приходя сюда, любой мужчина чувствовал себя бойцом.

В то время как Анджело Данди более тесно работал с бойцами, Крис Данди заправлял делами тренажерного зала. В углу у него находился стол, за которым он никогда не сидел, потому что всегда был на ногах, суетился, то и дело извлекая из кармана своих мешковатых штанов пачки визиток и счетов, обмотанные резинкой. Он всюду заводил друзей и налаживал связи. Спортивный журналист Эдвин Поуп из Miami Herald назвал Криса Данди «самым обаятельным человеком», которого он когда-либо встречал в мире бокса. Начав свою карьеру в десять лет, разнося и продавая батончики на поездах, которые курсировали между Филадельфией и Нью-Йорком, Крис вскоре переключился на боксерский бизнес. Он был наделен деловой хваткой и всегда выполнял свои обещания. Он хорошо ладил со всеми, независимо от расы, этнической принадлежности или криминальных связей.

В своей картотеке Крис Данди вел учет каждого боя, к которому он когда-либо имел отношение, и всех выплат, которые он когда-либо осуществлял: от тридцати до трехсот долларов. Он использовал только инициалы – никаких имен – для обозначения спортивных журналистов и обозревателей светской хроники, которых умасливал в обмен на хорошую рекламу. Предполагается, что более крупные выплаты боссам мафии, таким как Фрэнки Карбо и Блинки Палермо, в картотеке не упоминались. Крис Данди также не отражал в записях свои регулярные акты щедрости: в «Тренажерный зал на Пятой улице» он приглашал людей без видимой поддержки (таких, как «Бормотун» Сэм Собел и «Злой глаз» Бен Финкель) и находил для них работу. Заручившись помощью знаменитого кубинского тренера и массажиста Луиса Саррии[10], он привлекал в спортзал самых лучших кубинских бойцов. Крис Данди руководствовался философией, согласно которой пьянчуги будут пьянчугами, воры – ворами, идиоты – идиотами, но каждый из них имеет право зарабатывать на жизнь.

Клей прибыл в Майами 19 декабря 1960 года, чтобы подготовиться ко второму профессиональному бою с Хербом Силером, который, как и Кассиус, только один раз участвовал в профессиональном поединке. В свой первый день в Майами Клей настоял, чтобы Анджело Данди отвел его в спортзал для спарринг-боя. Он красовался в своей золотой олимпийской медали везде, куда бы ни шел, и разрешал незнакомцам примерить ее, пока золото не начало стираться.

Клей впервые жил сам по себе. Данди арендовал своему молодому бойцу комнату в отеле «Мэри Элизабет» в районе Овертаун. «Мэри Элизабет» и стоящий по соседству отель «Сэр Джон» были излюбленными местами для гастролирующих чернокожих артистов. Сэмми Дэвис-младший, Редд Фокс, Нат Кинг Коул, Элла Фицджеральд и Кэб Кэллоуэй приезжали в город и выступали в шикарных отелях для белых зрителей в Майами-Бич, но темнокожим гостям проход в эти фешенебельные места был заказан, поэтому после своих шоу знаменитости удалялись в отели «Мэри Элизабет» и «Сэр Джон», где часто устраивали неофициальные вечеринки, гораздо более увлекательные, чем их предыдущие выступления. Фойе заполоняли сутенеры и проститутки, но Клей избегал их общества. Каждое утро он бегал по Бискейн-бульвару, наблюдая, как небо окрашивается в оранжево-желтые краски. Он бегал до седьмого пота, пока его серая толстовка не чернела под мышками и на груди.

«Его тренировки были похожи на реактивное движение, – сказал Анджело Данди, который в прошлом был авиаинспектором. – Стоит только дать толчок, и вот он уже мчится на всех порах».

Клей действительно летел, как реактивный истребитель. Меньше чем за два месяца после своего прибытия в Майами он успел поучаствовать в четырех боях. 27 декабря 1960 года он отправил Херба Силера в технический нокаут в четвертом раунде. Три недели спустя, в свой девятнадцатый день рождения (и за три дня до инаугурации нового президента Джона Фицджеральда Кеннеди), Клею понадобилось всего три раунда, чтобы одолеть Тони Эсперти, который вскоре после этого ушел на пенсию и стал рэкетиром. Еще через три недели Клей победил Джимми Робинсона, в последнюю минуту заменившего Вилли Гулатта, который не явился на бой, и через две недели Клей избил техасца Донни Флимана – «ковбоя», как назвали его в Louisville Times, – который после поражения завершил свою карьеру.

Ранние профессиональные схватки Клея мало отличались от его любительских боев: он танцевал, нырял и отводил назад голову, чтобы избежать ударов. Спортивные репортеры лишь презрительно фыркали. По их словам, техника Кассиуса была беспорядочной. Она могла быть эффективной против таких бродяг, как Джимми Робинсон, но ее будет недостаточно, чтобы победить по-настоящему талантливого бойца. Любопытно, что приверженец традиционного бокса Данди не пытался изменить стиль Клея. Тренер даже терпел излишнюю болтливость молодого человека. Несомненно, опытный тренер слышал о разногласиях между Кассиусом и Арчи Муром и понял, что Клей не очень хорошо реагирует, когда ему читают нотации. Вероятно, Данди уяснил, что лучший способ удержаться на работе за двести долларов в неделю – это не расстраивать бойца. С другой стороны, чрезмерное образование могло навредить его природному таланту: Клей был словно одаренный певец, который не знал нот. Данди оказался настоящим психологом. Увидев, что Клей обладал непомерным эго, тренер продолжал подогревать его. «Есть только один способ справиться с таким парнем, – сказал он. – Реверсивная психология. Если вы хотите научить его чему-то, вы притворяетесь, что это изначально была его идея… После тренировки я подошел к нему и сказал: “Эй, здоровский апперкот ты показал. Один из лучших, что я когда-либо видел”. Конечно, никакого апперкота он не показывал, но мне страсть как хотелось, чтобы он поработал над ним. На следующий день я прихожу, а он уже вовсю отрабатывает апперкоты».

Ничто не могло разубедить Клея в его собственном величии. Он начал носить белые футболки со своим именем, напечатанным красными буквами, вероятно, вдохновившись логотипом «Coca-Cola». Бойцы всегда выходили на ринг в одежде, на которой были напечатаны их имена, но это было только для поединков, когда на них было сосредоточено внимание фанатов и телекамер. Быть может, это был первый случай, когда американский спортсмен придумал свою собственную фирменную одежду для повседневного использования. Он уже становился одним из самых искусных самопиарщиков во всем мире спорта.

После победы Клея над Донни Флиманом его пригласили на показательный бой в три раунда с Ингемаром Юханссоном, тяжеловесом с мощной правой рукой, рекордом в двадцать две победы и только одним поражением. На тот момент Юханссон готовился к третьему бою с чемпионом в тяжелом весе Флойдом Паттерсоном. Шведский боксер одолел Паттерсона в 1959 году, одержав победу на чемпионате, а затем проиграл матч-реванш в 1960 году. Несмотря на то, что бой был показательным, для Клея, должно быть, было очень волнительно впервые выйти на ринг с прославленным тяжеловесом и вдобавок перед аудиторией в тысячу человек, которые делали ставки на бой. Для Юханссона этот бой должен был стать очередной тренировкой, но Клей отнесся к нему со всей серьезностью. Он начал быстро двигаться по рингу, чтобы распалить Юханссона, нанося джеб за джебом и пропадая из зоны досягаемости. Швед неуклюже спотыкался, пытаясь догнать соперника. После двух раундов менеджер Юханссона положил конец показательному бою.

Когда ему сказали, что он получит двадцать пять долларов за этот спарринг, Клей дерзко ответил, что ему причитается доля с проданных билетов.

Через несколько недель Юханссон дважды сбил с ног Паттерсона в первом раунде их боя за титул, но тот все-таки реабилитировался и нокаутировал своего соперника в шестом раунде. Для Кассиуса вывод напрашивался сам собой: он хвастался, что может одолеть обоих бойцов.

Тем не менее в боксе существовала иерархия, и Клею придется преодолеть свой путь на пути к чемпионату. Его первым сильным противником стал Ламар Кларк, слаггер из Юты, который одолел сорок три из своих сорока пяти противников, из них сорок два нокаута и двадцать восемь в первом раунде. Бой состоялся в Луисвилле, перед толпой из более пяти тысяч человек, включая многих друзей и родственников Клея.

Пока Клей тренировался в Майами, в его родном доме разворачивалась драма. По словам друга семьи, который дал интервью Джеку Олсену из Sports Illustrated, Кэш Клей буянил, выпивал, хвастался и ссорился с женой даже больше, чем обычно. «Старик ополчился на свою дамочку сразу после Олимпиады, – сказал друг семьи, – и Руди чуть было его не прикончил. Руди сказал, что больше не собирается это терпеть». После этого инцидента Руди съехал от родителей. В какой-то момент накал боевых действий достиг такого градуса, что Одесса начала угрожать мужу разводом. Кассиус-младший совершил экстренную поездку из Майами, чтобы убедить своих родителей разобраться в своих разногласиях.

Примерно в это же время Клей зарегистрировался в Службе призыва в армию при ограниченной воинской повинности. Большинство молодых американцев воспринимали данную процедуру не иначе как формальность.

В форме, подписанной 1 марта 1961 года, он написал, что его глаза темно-карие, кожа светло-коричневая, его рост шесть футов и три с половиной дюйма, его вес 195 фунтов, его род деятельности «профессиональный боксер», его зарплата триста долларов в месяц, его работодатель «Луисвиллская группа спонсоров», а его предыдущий опыт работы – «Победитель Олимпиады в Риме в полутяжелом весе».

Бой с Кларком состоялся 19 апреля 1961 года в «Фридом-холле» Луисвилла. В первом раунде Кларку почти удалось ошеломить местного героя. Правый в челюсть и левый в грудь заставили Клея пошатнуться, но молодой боксер старался ускользать от ударов и держаться на расстоянии, пока не пришел в себя. Во втором раунде он сломал нос Кларку и оставил его лежать ничком на мате.

После Кларка каждый новый соперник Клея становился серьезнее, но его бои продолжали вызывать сомнения у спортивных обозревателей.

«Мир бокса еще не решил: то ли Кассиус чудо-мальчик, то ли он просто еще один болтун, который вместо кулаков орудует языком», – писали в New York Times. Обществу было трудно преодолеть определенные предрассудки: балерина должна была быть гибкой и легкой, блюзовая певица должна источать печаль и горечь, а боксер-тяжеловес должен быть похож на Кинг-Конга, а не на Фреда Астера[11].

В следующий раз Клей должен был выступить против гавайца-великана по имени Дюк Сабедонг. Насколько же велик был Сабедонг? «Шесть футов двадцать дюймов, – шутил Анджело Данди. – Большущий, высоченный молокосос».

Это был первый бой Клея в Лас-Вегасе.

Он сказал: «Я не боюсь драться, я боюсь лететь».

И вновь Клей одержал верх, но его победа не переубедила скептиков. Бой продолжался десять раундов, за которые Клей не приблизился к нокауту. «Он бьется, как в среднем весе», – сказал Сабедонг, этим замечанием нанеся Клею самый ощутимый удар.

Перед боем с Сабедонгом Клей появился на местном радиошоу с Джорджем Вагнером по прозвищу «Великолепный Джордж», самым известным профессиональным рестлером своего времени, который отращивал длинные светлые волосы и появлялся на своих матчах в бигуди. Он ждал до самого начала боя, прежде чем позволить одному из своих ассистентов прикоснуться к своей волнистой шевелюре. Он красил ногти и носил серебристый халат. «Человек-орхидея», как называл себя Великолепный Джордж, был одним из самых знаменитых шоуменов своего времени. В 1950 году он заработал 100 000 долларов – столько же, сколько получил центральный аутфилдер Джо Ди Маджо, играя за «Янкиз». Великолепный Джордж потратил больше времени на формирование своего образа в медиа, чем на борьбу с оппонентами на ринге. Он, как никто другой, понимал, что злить фанатов может быть куда прибыльнее, чем очаровывать их. Люди платили, потому что хотели, чтобы кто-нибудь начистил Джорджу голову с этой его щегольски уложенной шевелюрой. Такие прославленные американцы, как Боб Дилан, Джеймс Браун и Джон Уотерс, признались, что Великолепный Джордж вдохновлял их.

После радиопередачи Клей наблюдал, как Великолепный Джордж выступал на битком набитой арене. «Я видел пятнадцать тысяч человек, которые собрались посмотреть, как ему надерут задницу, – сказал он. – И все благодаря его болтливому языку. Тогда я сказал себе: “А ведь это хорошая идея!”»

Клей был уже опытным шоуменом, но удвоил свои усилия после встречи с напыщенным рестлером. Готовясь к самому сильному противнику на тот момент своей карьеры Алонзо Джонсону, Клей во всеуслышание объявил, что готов сразиться с Флойдом Паттерсоном и что он, Клей, станет величайшим и самым молодым чемпионом в истории, единственным и неповторимым боксером-тяжеловесом, который был слишком быстрым, чтобы по нему попасть, и слишком сильным, чтобы причинить ему вред. Ни репортеры, ни Алонзо Джонсон – однажды результативный боксер, который проиграл шесть из восьми последних боев, – не купились на эту браваду. Джонсону удавалось близко подобраться к Клею, заставляя его смотреться плохо в глазах публики, но счет был в пользу Кассиуса. «Он сбил меня с ног, но я не пострадал», – вспоминал Джонсон много лет спустя, откинувшись на стуле в своем подвале, где на стенах висели плакаты с поединков и старые черно-белые фотографии.

Победа Клея над Джонсоном была настолько скучной, что на последних раундах болельщики освистали его. Это были не те возмущенные возгласы, которых добивался Великолепный Джордж, а праведный гнев клиентов, которые заплатили за развлечение и остались ни с чем. Учитывая, что бой произошел в Луисвилле, неодобрение зрителей еще сильнее задевало Кассиуса.

После боя Клей взял шестинедельный отпуск в Луисвилле, плотно налег на готовку своей матери и поправился на пятнадцать фунтов. Он вернулся в Майами, где остановился в комнате без кондиционера, чтобы прийти в форму. «Я просто сидел там ночью, как зверь в коробке, – сказал он. – Я не мог выйти на улицу и пообщаться с людьми, потому что не ждал от них ничего хорошего. Все, что мне оставалось, это сидеть и размышлять… Вот он я, девятнадцать лет, окружен танцовщицами, виски и доходягами, и никто не смотрит на меня. Все эти искушения и мои попытки тренироваться, чтобы быть боксером… Но для того, чтобы поступить правильно, требуются мозги. В детстве я говорил себе: “Кассиус, однажды ты выиграешь Олимпиаду, а потом купишь себе «Кадиллак», а потом станешь чемпионом мира”. Я получил золотую медаль и купил машину. С моей стороны было бы глупо поддаться искушению сейчас, когда я только собирался завоевать титул чемпиона мира».

Перед своим следующим боем с аргентинским боксером-тяжеловесом по имени Алекс Митефф Клей не только во всеуслышание пророчил себе победу, но и предсказал раунд, в котором закончится бой. «Митефф должен упасть в шестом раунде», – объявил он. В первых раундах Клей целился в голову Митеффа, в то время как аргентинец обрушивал удары в корпус Клея. К четвертому раунду лицо Митеффа распухло, словно ужаленное пчелами, но и Клей потерял в скорости, поскольку удары Митеффа изматывали его. Кассиус перестал танцевать. Он опустил ноги и начал вкладывать больше веса в свои удары. В пятом раунде он атаковал голову Митеффа пулеметными комбинациями, а в шестом легкий левый удар и мощный отрывистый правый отправили огромного аргентинца на мат. Митефф встал, но его походка была слишком шаткой, чтобы боксер мог продолжить сражение.

Без сомнения, это был лучший бой Клея за всю его пока непродолжительную профессиональную карьеру. Кассиус был так хорош, что после поединка Данди сказал ему, что тот может одолеть любого, если продолжит в том же духе.

Большинство бойцов на этом этапе карьеры начинали понимать обреченность своей миссии. Они жили в бедности, появляясь на ринге раз в три-четыре недели за такие гроши, что едва могли оплачивать аренду шкафчиков в спортзале, параллельно силясь получать достаточно питания, чтобы восстанавливать тысячи калорий, которые сжигали на ежедневных тренировках. Каждый раз, выходя на ринг, они понимали, что одна-единственная травма или поражение могут перечеркнуть их карьеру и отправить обратно на завод или за руль грузовика – работу, которой они хотели избежать, жертвуя временем, деньгами и мозговыми клетками. Но Клей был «золотым мальчиком». Он был боксером на окладе (случай для бокса неслыханный), а значит, не испытывал финансовых проблем. Если столь привилегированного отношения не было достаточно, чтобы молодой боксер чувствовал свое превосходство, то успех на ринге с лихвой восполнял это. Он предсказал, что отправит в нокаут Вилли Бесманоффа в седьмом раунде. Когда немец был готов упасть в пятом, Клей отступил, стал нарезать вокруг него круги и бросать джебы весь шестой раунд, а затем выполнил свое предсказание, добив противника в седьмом. И вновь журналисты взвыли. По их словам, было неэтично и опасно затягивать бой, чтобы воплотить собственное предсказание. И вновь Клею было наплевать на слова критиков. Ему нравился этот новый трюк, ему нравилось дополнительное внимание, которым награждались его дерзкие выходки, и он был убежден, что публичность поможет ему быстрее получить пропуск на чемпионат.

«Я устал от того, что меня кормят легкими противниками, – сказал он. – Я не получу титул, отшлепав кучу отживших свое боксеров или новичков».

Клей, конечно же, знал, что между его выходками и Великолепным Джорджем было одно большое различие: Клей был черным, а это означало, что каждый раз, когда он хвастался и дерзил, он примерял на себя роль нахального негра и рисковал получить жесткую ответную реакцию со стороны белых журналистов и фанатов.

Клей был молод и спешил. Но стремился ли он к чему-то большему? Неужели он вел подрывную деятельность и невзначай продвигал мысль, которая могла принадлежать Элайдже Мухаммаду – что чернокожему лучше идти своим путем, чем пытаться играть по правилам белого человека?

9. Изобилие двадцатого века

Одним декабрьским днем 1961 года Кассиус Клей вместе с друзьями катался на роликах на «Бродвейском роликовом катке» для черных на пересечении Бродвея и Девятой улицы в Луисвилле. Несмотря на растущую известность, он все еще был без пары недель двадцатилетним игривым юнцом, который по-прежнему наслаждался компанией старых друзей из Вест-Энда и Центральной старшей школы.

Когда он покинул каток около шести часов вечера, на улице уже стемнело. Мужчины и женщины возвращались с работы домой под светом уличных фонарей. На противоположной от катка улице Клей заметил группу людей и решил сходить посмотреть поближе, надеясь встретить «симпатичную девушку, с которой можно будет поболтать», как он вспомнил несколько лет спустя в одном письме. Перейдя дорогу, Клей понял, что происходит. Толпа слушала темнокожего мужчину в темном костюме, проповедующего мудрость Достопочтенного Элайджи Мухаммада, лидера «Нации ислама».

«Брат мой, – сказал мужчина в костюме, поворачиваясь к Клею, – не хочешь ли ты купить газету “Слово Мухаммада”, чтобы прочитать о своем роде, узнать правду о своей истории, своей истинной религии, своем истинном имени, прежде чем тебя поработит белый человек?»

Клей знал о существовании «Нации ислама». Он знал наизусть слова из песни Луиса Икса «Что для белого рай, то для черного – ад» и слышал похожую речь на углу улицы Гарлема перед поездкой в Рим, но газета привлекла его внимание. Это был лишь второй выпуск «Слова Мухаммада». Клей взял копию, и человек в темном костюме пригласил его посетить собрание в восемь часов вечера на перекрестке 27-й и Каштановой улиц.

«Хорошо, я приду», – сказал Клей.

Он взял газету и удалился, не намереваясь присутствовать на собрании. Однако позже, когда он пролистывал «Слово Мухаммада», его привлекла карикатура в верхней части тридцать второй страницы. Примерно через десять лет в рукописном письме он расскажет, как эта карикатура изменила его жизнь. Письмо, которое сохранилось лишь фрагментарно, поражает своей искренностью и наивностью. Вместо того чтобы обратить внимание на более веские причины, по которым «Нация ислама» могла найти отклик в его сердце, Клей подробно описал, как им овладело послание Элайджи Мухаммада, заключенное в картинке. С ошибками в орфографии, пунктуации и невпопад используя заглавные буквы, он писал:

Карикатура была о первых рабах, которые прибыли в америку, и она показывала, как Черные Рабы сбегали с Плонатций чтобы молиться на арабском Языке по направлению на Восток, и Белый Рабовладелец Бежал за рабом с хлыстом и бил бедного [раба] по Спине Хлыстом и говорил, Что ты делаешь молишься Неверным, ты знаешь что я велел тебе говорить, и раб сказал да, сэр, да, сэр, Господин, я буду молиться Иисусу, сэр Иисус, и мне понравилась эта карикатура, она что-то сделала со мной.

Вырвавшись за пределы Луисвилла и оказавшись вдали от родителей, он вот-вот был готов начать самостоятельную жизнь и смотрел, что еще мог предложить ему мир. К 1961 году Клей сталкивался с «Нацией ислама» не менее трех раз, что наглядно свидетельствовало о скорости распространения учения Элайджи Мухаммада по всей Америке. От «Нации ислама» невозможно было спрятаться – неважно, шла ли речь о чернокожих в американской тюрьме или работягах в американском мегаполисе. С помощью газеты Элайджа Мухаммад расширял свою аудиторию, а также нашел новый источник дохода.

Несмотря на раннее знакомство с «Нацией ислама», ничто еще не побудило Клея присоединиться к этой религиозной группе. В первую очередь у него на уме был бокс, а не расовые или религиозные вопросы. Кэш Клей нанял темнокожего адвоката, чтобы тот просмотрел первый профессиональный контракт сына и настоял на выборе чернокожего тренера в лице Фреда Стоунера. Но это мало заботило молодого боксера. Кассиуса Клея интересовал кратчайший путь к славе, а не философия или политические жесты; именно поэтому он доверил свою карьеру белой группе спонсоров из Луисвилла и тренировался с белым человеком. Во множестве интервью в 1960-61 годах Клей никогда не упоминал и не выражал солидарности с активистами «рейсов свободы», которые ездили на юг на автобусе и сталкивались с арестами и насилием, когда пытались проверить выполнение недавнего постановления Верховного суда, которое десегрегировало межштатный транспорт. Он также не высказался в поддержку студентов, участвующих в сидячих забастовках, или преподобного Мартина Лютера Кинга-младшего, которого забросали камнями, когда он выступал в церкви в Монтгомери, штат Алабама. Если Клей и знал об этих событиях, он либо не считал их важными, либо ему нечего было о них сказать. Но поскольку он неоднократно сталкивался с «Нацией ислама», послание Элайджи Мухаммада стало формировать в нем представление о том, что значит быть чернокожим в Америке в 1961 году. Как сказал Руди Клей, «он начал больше гордиться цветом своей кожи».

На первой полосе номера «Слова Мухаммада», попавшего в руки Клею тем декабрьским вечером, была статья, написанная Элайджей Мухаммадом, который указывался не иначе как «посланник Аллаха». Статья началась со слов: «Меня и моих последователей обвиняют в том, что мы антиамериканцы. На самом деле мы не знаем, что такое быть американцем и антиамериканцем, поскольку Соединенные Штаты Америки не удосужились просветить нас, что представляет собой американец или антиамериканец». Статья Мухаммеда ссылалась на отчет подкомитета сената штата Калифорния, который называл «негритянских мусульман» непатриотичными и обвинял «Нацию ислама» в пропаганде расовой ненависти. «Это неправда, – писал Мухаммад, – потому что мы всего лишь открываем людям правду о ВАС. Люди могут ненавидеть или любить вас, это им решать». Он продолжал писать, что белые люди были «убийцами негров номер один» и неприкрыто использовали свои школы, чтобы прививать белым детям ненависть к черным.

Многие из статей второго издания «Слова Мухаммада» постулировали главную философию «Нации ислама»: приближалась «война Армагеддона». Аллах позволил Америке и другим христианским странам поработить африканцев, «перемалывая человеческие кости в течение трехсот лет», как выразился Элайджа Мухаммад. Лидер «Нации ислама» сказал, что страдания были испытанием и те чернокожие мужчины и женщины, которые были готовы взять на себя ответственность и принять ислам, будут вознаграждены, когда белый человек будет побежден, а черный воцарится на земле. Мухаммед бранил своих чернокожих последователей: «Вы пребываете во сне, – писал он в другом номере газеты. – Белый человек бодрствует. Он далеко не дурак. Он построил мир. Его знания и мудрость позволили ему покорить космос».

Клей не был склонен к глубоким размышлениям. Ему не приходилось прозябать в бедности и страданиях, он не читал книг и не слушал учителей, поэтому не знал о разнообразии идей, существовавших в мире. Но призыв Элайджи Мухаммада к дисциплине и самосовершенствованию нашел отклик в молодом человеке, который пил чесночную воду, бегал за автобусами и избегал пьяных вечеринок с друзьями. Провозглашение Мухаммадом так называемых негров богоизбранными людьми, несомненно, отозвалось в сердце у паренька, который уже называл себя «величайшим». Карикатура в газете тоже не оставила его равнодушным: было легко понять, почему африканцы, привезенные против своей воли через океан, в штыки воспринимали религии своих поработителей, которые ни в грош не ставили их жизнь. Пускай Клей и не был жертвой насильственных действий на расовой почве, он понимал, что белый человек имеет право причинять ему любые страдания. Он усвоил это из бесчисленных историй отца. Белый человек обладал властью, и пока было так, каждый чернокожий жил в страхе. Целью черного человека было выживание, а не просветление и обогащение. Выживание было самым большим, на что он мог надеяться. На каждом углу и в каждом контакте с белым обществом для черного человека маячила угроза финансового краха, тюремного заключения и смерти.

Такое уязвимое положение закаляло некоторых чернокожих мужчин и женщин, постоянно напоминая им о борьбе. Теперь, когда Клей становился публичной фигурой, возможно, он попытается показать свою солидарность со страдающими афроамериканцами, припомнив скорбные увещевания своего отца. Приняв мысль, что власть это валюта человеческого существования, Кассиус Клей начал прикладывать все усилия к тому, чтобы влиять на окружающих людей и перестроить мир вокруг себя.

Философия Элайджи Мухаммада подарила чернокожим надежду на самоуважение и власть. Он помог черным понять, что они не нуждались в одобрении белого человека. Как говорил Люцифер в «Потерянном рае» Мильтона, «ведь разум – это тот же вольный выбор, сам по себе он создать может небеса в аду и ад в небесах»[12]. Мухаммад учил, что чернокожий человек не должен был терпеть муки ада только потому, что белое общество обрекло его на это. Черные обладали властью сами строить свою судьбу и выйти из навязанных им условий. Для этого им не требовалось ни чьего-либо разрешения, ни постановления Верховного суда. Они могли добиться этого силой своих собственных мыслей, воли и действий. Кассиус Клей не особо интересовался религией, но послание Элайджи Мухаммада нельзя было назвать строго религиозным по содержанию. Ислам был «фасадом», как выразился общественный активист Беннетт Джонсон, который работал в «Нации ислама» и встретился с Клеем в начале 1960-х годов. Элайджа Мухаммад сделал наследие темнокожих своим факелом, свет которого указывал афроамериканцам путь к свободе.

По словам Джонсона, эти слова нашли отклик в сердце Клея, потому что бойцовский дух был у него в крови.

С 1961-го по 1962-й Клей разрывался между Луисвиллом и Майами. Однажды в Майами, на углу Второй авеню и Шестой улицы, он увидел темнокожего мужчину в полосатом костюме, который продавал газету «Слово Мухаммада». На этот раз, прежде чем продавец газеты успел выдать свою заготовленную речь, Клей крикнул на всю улицу: «Почему нас называют неграми? Почему мы глухие, тупые и слепые?» Клей цитировал слова песни Луиса Икса: «Что для белого рай, то для черного – ад».

Продавец газет оказался фанатом бокса и узнал Клея. Он представился ему под именем Капитан Сэм, хотя настоящим его именем было Сэм Саксон, а позже оно изменится на Абдула Рахмана. Прежде чем попасть под крыло «Нации ислама», Саксон был наркоманом и прожженным игроком («Перед тобой третий лучший игрок в бильярд в Атланте», – хвастался он). В промежутках между продажами газет Саксон работал на ипподромах «Майами-Хайалиа», «Гольфстрим» и «Тропический парк», где он раздавал полотенца и полировал туфли в мужских комнатах, надеясь на чаевые от белых клиентов.

Клею не терпелось показать Саксону свой альбом газетных вырезок, поэтому они сели в старый «Форд» капитана Сэма и направились в отель боксера. По пути Клей завел свою старую шарманку, красочно описав, как он собирался сначала сразиться с Ингемаром Юханссоном, а затем с Флойдом Паттерсоном, чтобы стать самым молодым чемпионом-тяжеловесом в истории бокса. Саксону понравились энергия и уверенность молодого человека: «Я слушал и думал: “Да, этот малый точно станет чемпионом. Какая уверенность!”»

Между ними моментально завязалась дружба, и Саксон решил привести Клея в «Нацию ислама». «Он знал о ее существовании, но еще не вступил в наши ряды», – сказал Саксон. Они говорили об учении Элайджи Мухаммада, о рабских именах и значении слова «негр», которое многие мужчины и женщины предпочитали использовать на протяжении большей части двадцатого века – слово, слетавшее с уст людей, которые управляли самолетами-истребителями во время Второй мировой войны, строили предприятия, основали бейсбольные лиги и университеты. Но в начале 1960-х это слово, кажется, начало терять свой первоначальный смысл и не подходило для таких людей, как Капитан Сэм, которые стремились заявить о себе миру на своих условиях.

«Я помог ему встать в ряд зарегистрированных мусульман, как мы это называем», – сказал Саксон, напомнив, что обращение в ислам было простой процедурой без всяких психологических уловок. «Черному человеку нетрудно выйти из христианской религии, поскольку в ней нет ничего для черных. Белый христианин поработил нас и нарек нас своими именами, и он все это видел. Любой чернокожий без труда в этом убедится. Большинство людей, которые не осмелились прийти сюда, носили страх в своих сердцах. Он же был бесстрашным. И я был бесстрашным. Он сразу обрел веру. Он начал приходить на собрания и участвовать в них наравне со всеми, правильно думать и соблюдать диету».

В Луисвилле Клей не был готов посетить собрание «Нации ислама», но теперь, почувствовав независимость вдали от родного города и родителей, он осмелился посетить Храм № 29, пустующий магазин, преобразованный в мечеть. Услышанное там произвело на юношу неизгладимое впечатление.

«Священник начал учить нас, и его слова действительно потрясли меня, – рассказал он писателю Алексу Хейли годы спустя. – Например, двадцать миллионов темнокожих в Америке не знали о своей истинной сущности или даже своих настоящих фамилий. Оказывается, мы были прямыми потомками чернокожих мужчин и женщин, похищенных с богатого черного континента, лишенные всякого знания о себе и приученные ненавидеть себя и свой род. Как мы, так называемые «негры», стали единственной человеческой расой, которая любила своих врагов? Я быстро понял, что к чему, и сказал себе: а ведь этот человек говорит дело!»

В преддверии своего двадцатого дня рождения Клей готовился к первому профессиональному бою в «Мэдисон-сквер-гарден», главной святыне бокса Соединенных Штатов. Его противник Сонни Бэнкс не был выдающимся бойцом и мог похвастаться скромным рекордом в десять побед и два поражения против ряда посредственных противников. Для Клея это событие предлагало возможность не только выступить в «Мэдисон-сквер-гардене», но также показать себя в Нью-Йорке, медийной столице страны. Со времен своей первой поездки в Нью-Йорк, по пути домой с Олимпиады, Клей превратился в одного из самых храбрых и горячих бойцов бокса, и репортеры с удовольствием клюнули на него. Правда, журналисты не знали, что есть одна тема, о которой Клей предпочитал умалчивать: его недавнее присоединение к «Нации ислама».

6 февраля 1962 года Клей выступил на обеде Столичной ассоциации журналистов, пишущих о боксе. «Бокс утратил зрелищность былых лет, – сказал он. – Нам нужно больше парней, чтобы оживить его; думаю, я смогу помочь». Он предсказал, что нокаутирует Сонни Бэнкса в четвертом раунде.

Вечером порывы холодного ветра обуяли Манхэттен, вынудив многих фанатов остаться дома и смотреть бой по телевизору. Зрители «Мэдисон-сквер-гарден» встретили Клея свистом, когда тот вышел на ринг, но парню еще было далеко до кровожадных криков, которые вызывал у зрителей Великолепный Джордж. Люди, пришедшие посмотреть, не положит ли Бэнкс конец неуловимому Клею, ликовали, когда в первом раунде Бэнкс распрямился из крауча и поразил Кассиуса коротким левым хуком. Клей упал на свой зад и тут же отскочил обратно, проведя на мате меньше секунды. Однако это был первый случай в его профессиональной карьере, когда его отправили в нокдаун. В ходе раунда Бэнкс наносил больше левых хуков, надеясь, что он обнаружил слабость Клея, но Кассиус быстро понял тактику соперника и начал оказывать сопротивление. Сэм Лэнгфорд – один из могучих панчеров и мудрецов бокса – однажды дал совет бойцам: «Что бы ни хотел сделать ваш противник, не позволяйте ему этого». Клей отвечал на удары и быстро исчезал прочь, не позволяя Бэнксу больше причинить ему вреда. Ко второму раунду Клей полностью контролировал ситуацию. Краткий миг, который он провел на своей заднице, был в прошлом, и уже к третьему раунду он использовал Бэнкса в качестве своей боксерской груши. Бэнкс шмякнулся на пол и после не мог ровно стоять на ногах, пока рефери не остановил бой на первых секундах четвертого раунда. Когда все было кончено, Гарри Уайли, секундант Бэнкса, прокомментировал: «В мгновение ока все пошло наперекосяк».

Этот бой нельзя было назвать битвой титанов. В конце концов, Клей занимал лишь девятое место среди претендентов на титул чемпиона в тяжелом весе, а Бэнкс туда даже не входил. Но пережив нокдаун и вскочив на ноги, чтобы затем сбить с ног своего противника, Клей, по крайней мере, заработал очки среди репортеров, которые считали его бойцом со «слабым телосложением», как выразился Либлинг. Казалось, что до журналистов дошло очевидное: несмотря на все разговоры о невероятной скорости и рефлексах Клея, он вдобавок был больше и сильнее большинства своих противников.

В течение 1962 года Клей продолжал одерживать победу за победой над сильными, но непримечательными бойцами, которые работали за жалованье и не отличались особыми амбициями, такими как Джордж Логан и Дон Уорнер. Они были счастливы сразиться с таким хвастуном, как Клей, потому что с ростом его популярности росло и число зрителей боев. Единственным боксером, который доставил Клею неприятности, был двадцатилетний житель Нью-Йорка по имени Билли «Парикмахер» Дэниелс, который нырял и наносил джебы, заставляя Клея отступить. Дэниелс, с рекордом в 16 побед без поражений, отвешивал мощные удары. Казалось, он держал ситуацию под контролем, пока не пропустил два удара в левый глаз, что побудило рефери остановить бой на седьмом раунде из-за беспокойства о здоровье бойца. Рефери присудил победу Клею техническим нокаутом.

Наконец в июле Клей вышел на ринг против боксера из первой десятки рейтинга, аргентинца Алехандро Лаворанте, который годом ранее нокаутировал американца Зору Фолли. На глазах у двенадцати тысяч болельщиков на «Мемориальном колизее Лос-Анджелеса» Клей накинулся на своего более крупного и сильного соперника и спустя всего пару минут рассек левый глаз Лаворанте. Во втором раунде Клей выдал столько ударов, что Лаворанте едва успевал отвечать. Один из ударов Клея – правый прямой – угодил в челюсть гигантского аргентинца и заставил его пошатнуться. В пятом раунде другой правый удар сплющил левую сторону лица Лаворанте. Алехандро рухнул на мат. Когда раненый боксер вскочил на ноги, Клей поразил его яростным левым хуком и снова сбил с ног. Лаворанте упал так внезапно, что его голова сначала отскочила от верхнего каната, прежде чем приземлиться на нижний, словно на подушку. Рефери, обеспокоенный состоянием упавшего боксера, даже не удосужился начать отсчет. Он взмахнул руками, объявив конец матча и подавая сигналы тренеру или врачу, чтобы те незамедлительно позаботились о раненом. (Два месяца спустя Лаворанте снова вышел на ринг, снова был нокаутирован, после чего впал в кому, из которой так и не вышел.)

15 ноября 1962 года, через четыре месяца после избиения Лаворанте, Клей столкнулся с Арчи Муром, человеком, который некоторое время был его тренером. Через месяц Муру исполнялось сорок шесть лет (по некоторым сведениям, сорок девять), он был боксером-старожилом с ошеломляющим профессиональным рекордом в 185 побед, 22 поражения и 10 ничьих, а его карьера началась еще в 1935 году, когда Бейб Рут играл в бейсбол, а Франклин Делано Рузвельт представил свой Закон о социальном страховании. Мур завершил 132 боя нокаутом, что было рекордным показателем.

«Я относился к нему со смешанными чувствами, – сказал Мур о Клее. – Он как человек, который красиво пишет, но не умеет расставлять знаки препинания. Он был продуктом эпохи изобилия, но где-то в нем чувствовалась горечь… Безусловно, он появился в нужное время, когда боксу требовалось новое лицо, свежая кровь. Но в своем стремлении стать этим человеком он мог заиграться и недооценивать людей. Он хвастался, даже не заботясь посмотреть, кому переходил дорогу».

Мур сказал, что поразит Клея новым ударом под названием «губозакаточная машинка», ссылаясь на прозвище, недавно присвоенное Клею прессой: «Луисвиллский болтун».

Ответ Клея был прост и лаконичен: «Мур падет в четвертом раунде».

Клей с нетерпением ждал самого большого чека и самой многочисленной аудитории в своей карьере. Чуть ли не в каждом интервью он описывал роскошь, в которой скоро он будет купаться: дом за 175 000 долларов, туфли из кожи аллигатора за 55 долларов, в кармане по 500 долларов наличными, в сопровождении красоток, в новеньком красном «Флитвуд Кадиллаке» со встроенным телефоном. Клей говорил об этом так романтично, словно художник, грезивший запечатлеть идеальную игру света на закате. Когда его спрашивали, дрался ли он ради денег или ради славы, он без колебаний отвечал: «Деньги идут рука об руку со славой». Чем смелее он говорил, тем более скандально известным становился. Однажды во время тренировок в зале на Мэйн-стрит в Лос-Анджелесе разгневанные фанаты спорта так сильно ополчились на Клея, что пришлось вызывать полицию, чтобы предотвратить беспорядки. Джим Мюррей, обозреватель «Los Angeles Times», с горькой усмешкой подметил, что «роман Кассиуса с самим собой получился настолько страстным, что, будь жив Шекспир, он непременно написал бы об этом пьесу. История еще не знала таких сильных чувств, любовь Кассиуса к Клею так восхитительна, что ни одна девушка не могла бы встать между ними. Если он когда-нибудь женится, то это можно будет назвать двоеженством».

Анджело Данди перед боем сказал журналистам, что Мур слишком стар, чтобы эффективно отступать, и поэтому будет двигаться только вперед. Тренер предсказал, что удары Клея помешают Муру приблизиться к себе, и тогда Мур окажется беспомощным, почти обездвиженным. Данди оказался прав. Мур прятался в крауче. Клей кружил и обрушивал на него джебы. В это время Мур напоминал черепаху в панцире, которая ненадолго высовывала голову, чтобы взглянуть на своего противника, прежде чем снова спрятаться. Через несколько минут лицо старшего бойца распухло. К середине третьего раунда Мур выглядел как загнанный в угол человек, отчаянно желающий оказаться как можно дальше от ринга. В какой-то момент он даже съежился всем телом в ожидании удара. Наконец в четвертом раунде Клей сбил его с ног. Мур поднялся, снова упал, поднялся и упал в последний раз.

«Я готов сразиться с Сонни Листоном прямо сейчас, – сказал Клей после боя, – и я прикончу его за восемь раундов».

Это был тот самый Сонни Листон, который только что унизил чемпиона в супертяжелом весе Флойда Паттерсона, нокаутировав его всего за 126 секунд; тот самый Сонни Листон, который устроил молниеносную и жестокую расправу над Уэйном Бетеа. После боя секунданты извлекли семь зубов из капы проигравшего бойца и заметили кровь, льющуюся из уха.

Тем же вечером Клей столкнулся с Листоном в танцевальном зале в центре Лос-Анджелеса.

«Ты следующий!» – сказал Клей.

Но действующий чемпион и бровью не повел.

10. «Это шоу-бизнес»

Теперь Кассиус Клей был серьезным претендентом на чемпионским титул, занимал четвертое место в мире среди тяжеловесов, слава о нем шагала по стране, а его путь к чемпионату был свободен. Все, что ему оставалось делать, это продолжать говорить и побеждать.

Он отметил свой двадцать первый день рождения за завтраком в отеле «Шервин» в Питтсбурге вместе со своей матерью, отцом, братом и дюжиной местных репортеров с прессы, радио и телевидения. Он прибыл в Питтсбург, чтобы подготовиться к следующему бою против Чарли Пауэлла, гиганта, который не только боксировал, но и играл в обороне команд Национальной футбольной лиги «Окленд Рэйдерс» и «Сан-Франциско Форти Найнерс». Пауэлл был крупнее и опытнее, чем Клей, но Кассиус не преминул выразить свою обычную уверенность перед собравшимися. После поражения Арчи Мура Клей заявил, что не выйдет на ринг, пока Флойд Паттерсон или Сонни Листон не согласятся сразиться с ним. Что он докажет, одолев, как он выразился, «кучку бомжей»? Но он передумал и согласился сразиться с Пауэллом только потому, что этот бой сулил легкие деньги и он хотел поддерживать себя в форме, ожидая своего участия в чемпионате. На этот раз Клей предсказывал ранний нокаут.

Часть доходов от боя шла на помощь семьям тридцати семи шахтеров, которые погибли месяцем ранее в результате трагедии в округе Грин. Кассиус волновался, что плохая погода отпугнет зрителей и повлияет на сборы. «Я слышал об этом взрыве в шахте, – сказал он. – Поэтому я хотел бы привлечь большую толпу. По этой же причине я продлю бой до пяти раундов. Я не хочу, чтобы кто-нибудь пропустил бой, так что ранний нокаут отменяется».

Принесли торт и мороженое. Клей задул свечи.

«Они пришли посмотреть, как Кассиус падет, – продолжил он, обращаясь к самому себе в третьем лице. Возможно, то был признак нарциссизма или таким образом Клей хотел утрированно показать себя объектом, подлежащим уничтожению. – Но Кассиус не падет, потому что он нужен боксу». Он был прав. По крайней мере, у представителей СМИ были основания полагать, что он был прав. Со времен Рокки Марчиано – волосатая грудь, сильный кулак, американец до мозга костей – бокс превратился в скучное зрелище. Гангстеры управляли спортом, и слишком много бойцов смахивали на выходцев из гетто, а не на героев. Листона угораздило быть и выходцем из гетто, и чернокожим, что сделало его самым непопулярным чемпионом в супертяжелом весе со времен Джека Джонсона. Его биография, опубликованная в 1963 году, так и называлась: «Чемпион, которого никто не хотел».

На стороне Клея были молодость, индивидуальность и улыбка на миллион долларов. Он был как глоток свежего воздуха в затхлом подвале. Успех окрылял и без того горячего молодого бойца. Нередко звезды могли бросаться в крайности, но каким бы необычным ни казалось поведение Клея, в нем не было явных противоречий. Он был тем, кем казался – свежим и естественным, всегда желающим большего, о чем бы ни шла речь. Конечно, спортивные обозреватели любили бы его куда больше, будь он белым, но даже так Клей оставался самым интересным и удивительным явлением в боксе за многие годы. Одни репортеры стали называть его «Кассиус газообразный», другие считали, что бойцу не хватает изящества, но почти все, кто освещал этот вид спорта, признались, что он делал бокс более интересным. Бывший чемпион Джек Демпси сказал: «Мне все равно, может ли этот малыш драться. Я за него. Он все тут расшевелил».

Среди знаменитостей, посетивших Клея в Питтсбурге, были Лен Доусон, защитник «Даллас Техас», отставной бейсболист Пир Трейнор и телевизионный актер Себастьян Кэбот. Кассиус расписывался на салфетках и вручал их всем желающим.

Спустя неделю, наутро перед боем, Клей изменил свой прогноз, заявив, что ему очень жаль, но он не может дать Чарли Пауэллу продержаться пять раундов. Он прикончит его на третьем. «Я придумал для вас заголовок, – сказал он. – “Красавец побеждает чудовище”».

Пауэлл был взрослым мужчиной в возрасте тридцати лет. Бо́льшую часть своей жизни он провел в среде профессиональных спортсменов, где молодые ребята проявляли уважение к своим старшим товарищам, а парням поменьше хватало мозгов сидеть тихо. Во время взвешивания Пауэлл с серьезным выражением сжал кулак и сунул его под нос Клею. Тогда брат Пауэлла, Арт, который также был профессиональным футболистом, начал подтрунивать над Клеем: «Сразись со мной, мальчик! Сразись со мной, и я тебя убью!»

Клей бросился вон из комнаты.

Бой поставил рекорд для Питтсбурга: 11 000 проданных билетов и 56 000 долларов выручки. Толпа болела за Пауэлла и оглушительно ревела во втором раунде, когда тот глубоко вогнал кулак под ребра Клея. Ударив Кассиуса в корпус, он оттеснил его к канату и обрушил правый в подбородок. Ошеломленный Клей был вынужден обхватить Пауэлла, чтобы найти точку опоры, но быстро выпрямился и произвел ответный выпад, от которого «голова Чарли подпрыгнула взад-вперед, словно у болванчика», как выразился один из журналистов.

Прозвенел колокол, и Пауэлл свирепо уставился на Клея: «Давай, слабак, неженка. И это ты называешь ударом?»

В третьем раунде Клей бил если не сильнее, то чаще, нанеся сорок безответных ударов в голову соперника. Пауэлл кружился и кричал, словно зверь, загнанный в угол. Кровь хлынула из его левого глаза и стекала в рот. Наконец, больше от совокупного эффекта, чем от одного удара, Пауэлл медленно сполз на мат с закрытыми глазами и ползал на четвереньках, пока рефери вел отсчет до десяти. Позже Пауэлл представил свою оценку боя: «Когда он впервые ударил меня, я подумал, что один мой удар превосходит по силе два его. Но вскоре я почувствовал, как с каждым его ударом я ослабевал, а бил он больно. Клей наносит удары так легко, что ты не чувствуешь их эффекта, пока не станет слишком поздно».

В раздевалке после боя Клей, окруженный репортерами, сбросил с себя маску воина и вновь стал веселым парнем.

«До чего же я хорош, – сказал он. – Позвольте мне одеться. Снаружи меня ждет толпа милых девчонок».

Будь Клей обыкновенным бойцом с рекордом в семнадцать побед, без потерь, против далеко не самых престижных противников, его даже не стали бы рассматривать как кандидата на титул чемпиона. Но тут весьма кстати пришлись его гонор, точные прогнозы и красивая внешность. Он создал вокруг себя шутливую и таинственную атмосферу – очень соблазнительное сочетание для СМИ. Кажется, он сам осознавал это и стал настоящим профи агрессивной рекламы во время новой эры маркетинга, когда рекламные агентства на Мэдисон-авеню находились в поисках эффектных новых способов создания брендов, продвижения знаменитостей и увеличении богатства. Маркетинг был не просто средством для достижения цели – он стал произведением искусства, отдельным продуктом и отражением общества потребления. Ни одному спортсмену в американской истории еще не довелось ощутить столь большую выгоду от раскрутки бренда, как Кассиусу Клею, и этот молодой боксер делал это без помощи агентств с Мэдисон-авеню, промоутера или бизнес-менеджера. Образ, который он создал, был одновременно романтичным и волнующим: юноша, который верил, что благодаря усердной работе сможет стать чемпионом мира в тяжелом весе, что он всего добьется – богатства, славы, женщин, машин – без компромиссов, не потеряв и капли своей крови.

Однажды, лежа в постели, Клей объяснял свою стратегию в области медиа одному репортеру из «Miami News». «Взять хотя бы репортеров из Associated press, – сказал он. – Я всегда говорю с ними. Я не позволяю им уйти. Некоторые из них отправляют материал в тридцать восемь изданий. Потом возьмем такие издания, как “Ebony” и “Jet”. Я даю им интервью. Чернокожие хотят знать обо мне… Теперь возьмем “Time”… этот журнал читает интеллигенция. Люди, которые редко ходят на бои. Они читают обо мне и хотят посмотреть на меня. Они говорят обо мне. А теперь твоя газета. Она охватывает весь Майами и Флориду. Там много людей… Меня приглашают на радио и телевидение, и я рад этому. Меня видят миллионы людей. Единственное, я отказываю этим маленьким радиостанциям, которые ставят эфир в 16:30 дня, когда никто тебя не услышит». Клей даже начал окружать себя мифами. «Я был отмечен, – сказал он одному из репортеров. – У меня была большая голова, и, лежа в колыбели, я выглядел как Джо Луис. Все так и говорили. Я нанес свой первый удар, ударив маму по лицу, и выбил ей один зуб».

В другом интервью репортер спросил, какая часть из его хвастовства была искренней, а какая – для рекламы. Насколько сильно он верил в свое вечное «я самый великий и прекрасный на свете»?

Он без промедления ответил: «Семьдесят пять процентов».

Общественность была рада услышать, что его самолюбованию был предел. Быть может, и скромность была ему не чужда?

Прежде чем отправиться в объятия красоток Питтсбурга, Клей сидел в своей гримерной с Уильямом Фавершамом, лидером спонсорской группы Луисвилла. Фавершам сообщил боксеру, что его следующий бой может состояться в марте против Дага Джонса – занимавшего третье место в рейтинге тяжеловесов – на стадионе «Мэдисон-сквер-гарден».

«Что мы за это получим?» – спросил Клей.

Фавершам ответил, что они получат гарантированную сумму в размере 35 000 долларов, или 25 процентов от общей суммы с продажи билетов, в зависимости от того, какая цифра будет больше.

Когда Клей спросил, сколько из 35 000 долларов достанется ему, Фавершам удивился. Клей знал, что по контракту ему причитается 50 процентов. Затем его как поразило. «Он не мог поделить 35 000 на два, – сказал Фавершам в интервью несколько лет спустя. – И так всегда, – продолжил он. – “Какой сейчас месяц? Через сколько месяцев наступит февраль?” Возьмем колонку в газете, например, одну из заметок Реда Смита. Мы с вами можем прочитать ее за пять минут, у него же на это уйдет полчаса. По моему мнению, у Кассиуса не было никакого базового образования, независимо от того, что там считает школьная система Луисвилла».

У Кассиуса также было странное отношение к деньгам. Он останавливался на заправке и заправлял бак на пятьдесят центов, будучи уверенным, что сэкономил, а через пару часов, когда шкала уровня топлива указывала на E, он как ни в чем не бывало снова заправлялся на пятьдесят центов.

К счастью, члены спонсорской группы Луисвилла не рассчитывали на литературные или математические способности Клея. Они инвестировали в боксера, и до сих пор он их полностью устраивал.

К концу 1962 года финансовый отчет группы спонсоров выглядел следующим образом:

Валовой доход: $88 855,76

Компенсация Клею: $44 933

Коммерческие расходы: $2 287,14

Юридические расходы: $1 867

Компенсация руководителя: $950

Транспорт: $970,60

Телефон: $1 319,83

Тренировки: $17 989,76

Расходы на покрытие безнадежных долгов: $250

В результате чистая прибыль составила 18 287,77 доллара, или 20,7 % дохода. Каждый член луисвиллской группы заработал 1 828,78 доллара, а это наглядно свидетельствовало, что их первоначальные вложения окупятся до конца 1963 года. На закрытой встрече инвесторы обсудили вопрос о продлении контракта боксера и оформлении страховки на случай, если Клей будет ранен или убит. Все в группе согласились, что их вклад был мудрым шагом, и никто не мог сказать ничего плохого о Клее. Он получил несколько штрафов за превышение скорости, лишился водительских прав и время от времени просил денежные авансы со своей зарплаты, но мужчины согласились, что такого поведения следовало бы ожидать от юнца в возрасте двадцати одного года.

Первоначально члены спонсорской группы Луисвилла не возлагали особых надежды на Клея, но теперь они осознали, что после победы над Джонсом он сможет зарабатывать значительные суммы денег. Они уже обсуждали пути приумножения дохода Клея, организовав ему появление на телевидении и в кино. Не прошло и трех лет с тех пор, как Клей выпустился из школы. Он даже не дошел до чемпионата, но он уже был одним из самых удивительных молодых боксеров в стране. Если и оставались какие-либо сомнения относительно его растущей популярности, то они были развеяны 22 марта 1963 года, когда журнал «Time» с тиражом 10 миллионов экземпляров поместил молодого бойца на обложку. Борис Шаляпин нарисовал портрет Клея, изобразив его с поднятой головой и открытым ртом; над головой Клея художник изобразил руки в боксерских перчатках, которые держали книгу стихов. В статье, написанной Ником Тиммешом, говорилось: «Кассиус Клей – это Геракл, совершивший двенадцать подвигов. Это Ясон, преследующий Золотое руно. Это Галахад, Сирано де Бержерак, д’Артаньян. Когда он хмурится, силачи вздрагивают, от его улыбки женщины падают в обморок. Тайны Вселенной превращаются в безделушки в его руках. Он вызывает гром и мечет молнии».

В начале 1960-х журналы покоряли новые творческие высоты. Авторы статей заимствовали приемы у писателей-романистов, с головой погрузившись в предмет исследования и используя драматический слог и сложные описания, чтобы оживить своих персонажей и истории. Однако журнал не рассказывал ничего похожего на эту историю. Либо Тиммеш не смог проникнуть в суть личности Клея, либо попросту не нашел там ничего интересного. В статье, которая растянулась на четыре страницы мелким шрифтом, Клей не касался расовых проблем, почти не упоминал о женщинах и мало что рассказал о своей мотивации, помимо очевидного стремления к славе и богатству. Он декламировал свои обычные нелепые стихи, хвастался, что после боя с Дагом Джонсом купит «томатно-красный Кадиллак» с белой кожаной обивкой, и приправил интервью традиционными издевательствами над своими оппонентами. О Сонни Листоне он сказал: «Это большой уродливый медведь. Я ненавижу его, потому что он такой урод». О Джонсе: «Это страшный маленький человечек! Я раздавлю его!»

Том Вулф из «Esquire» больше преуспел в раскрытии Клея, потому что журналист пришел к выводу, что его надменность была напускной и вне ринга этот боксер был не кем иным, как актером, играющим на публику. Клей сказал ему: «Мне больше не хочется заниматься боксом. Это шоу-бизнес». С этой мыслью в голове Вулф создал искусную серию зарисовок, которые показывали жизнь молодой знаменитости: Клей ослеплен видом из окна своей комнаты на сорок втором этаже отеля «Американа» в Нью-Йорке; Клей репетирует новые стихи для записи в студии Columbia Records; Клей ведет целый парад хорошеньких девушек в кафе «Метрополь»; Клей дразнит человека в ночном клубе, который попросил автограф, но не смог достать ручку; Клей предсказывает победу над Сонни Листоном за восемь раундов, но добавляет: «Если он вздумает дурить, то ляжет в пятом»; Клей имитирует акцент белого населения южных штатов; Клей ревнует, когда замечает трио уличных музыкантов, которые приковали к себе все внимание; наконец, он снова перетягивает одеяло на себя, заведя свою шарманку об уродливом медведе.

Годы спустя Вулф признался, что ему «не удалось раскусить» Клея. Вероятно, Кассиус решил не пускать журналиста в свою душу. В «Метрополе», когда белый мужчина с южным акцентом попросил у него автограф и назвал Клея «мальчиком» («Вот ты где, мальчик, распишись-ка здесь»), Кассиус пропустил это мимо ушей. Он вел себя далеко не как преданный последователь Элайджи Мухаммада.

Существовало множество тем, которые можно было обсудить с Клеем, если бы только журналисты удосужились задавать ему правильные вопросы или он сам проявлял к ним интерес. В апреле 1962 года полицейский Лос-Анджелеса застрелил безоружного члена «Нации ислама» даже после того, как мужчина выполнил приказ офицера и поднял руки. Убийство спровоцировало мощную волну протестов и вывело на передовицы газет «Нацию ислама», лидеры которой пламенно призывали чернокожих выйти на митинг. Высокопоставленные члены «Нации ислама» называли Мартина Лютера Кинга «предателем негритянского народа» за его ненасильственный подход к борьбе за равенство и говорили, что движение, основанное на сидячих забастовках и «рейсах свободы», ни к чему не приведет. В «Нации ислама» настаивали, что требовались реальные действия – возможно, даже насильственные.

Писатель Джеймс Болдуин заметил, что чернокожим мужчинам и женщинам придется побороться за справедливость. «Чернокожие этой страны, возможно, никогда не смогут прийти к власти, – писал Болдуин в «Нью-Йоркере», – но они как никогда находятся в очень хорошем положении, чтобы спровоцировать хаос и опустить занавес американской мечты».

От Клея не последовало никаких публичных комментариев по этому поводу, а журналисты, бравшие у него интервью, почти поголовно были белыми и не затрагивали острых тем. Репортеры решили, что Клей следовал по стопам Шугара Рэя Робинсона. Молодой боксер, влюбленный в свои прекрасные машины и красивую одежду, грезил о будущем с прекрасными машинами и дорогими домами. Казалось, что его самая большая претензия к американской системе заключалась в том, что Департамент безопасности Луисвилла лишил его водительских прав. Одно из своих редких замечаний о расовом вопросе он сделал, когда фотограф попытался сфотографировать его вместе с молодой белой женщиной. Клей возразил, напомнив фотографу о неприятностях, с которыми столкнулся боксер Джек Джонсон за то, что развлекался с белыми женщинами.

В ходе подготовки к бою с Дагом Джонсом в «Мэдисон-сквер-гарден» Клею пришлось приложить двойные усилия, чтобы привлечь внимание общественности. Газетчики объявили забастовку, закрыв семь нью-йоркских газет (четыре из которых так и не открылись). Бокс, где не было четких графиков, больше, чем другие виды спорта, полагался на освещение в газетах. Но Клея это не смущало. Проезжая через Манхэттен, он останавливал свою машину наугад, выходил и разговаривал со своими поклонниками. Он смеялся и шутил с телеведущим Джонни Карсоном на передаче «Tonight Show» на NBC, шокировав телезрителей, которые полагали, что боксеры должны быть большими, ворчливыми верзилами с кривыми носами, а не обаятельными голливудскими красавцами, как Клей. Он заехал в Гринвич-Виллидж и читал стихи – конечно же, оду в честь себя – в излюбленном месте битников, кофейне «Bitter End», где на сцене обычно выступали такие фолк-исполнители, как Боб Дилан и Джоан Баэз.

– Какого ты роста? – однажды спросил он Джонса, когда они вместе участвовали в рекламе поединка.

– Почему ты спрашиваешь? – ответил Джонс.

– Чтобы заранее знать, сколько шагов назад сделать, когда ты рухнешь в четвертом раунде, – сказал Клей.

Его ораторское мастерство и уверенность росли на глазах благодаря постоянному обмену шутками с журналистами в ходе бесчисленных интервью.

«Гарден слишком мал для меня, – жаловался он. – Где большие площадки? Вот что мне нужно. Может быть, Колизей Лос-Анджелеса… Знаете, что этот бой значит для меня? «Кадиллак Эльдорадо» томатного цвета с откидной крышей, обивкой из белой кожи, кондиционером и hi-fi. Вот что [группа спонсоров из Луисвилла] предоставит мне в качестве подарка. Можете представить, чтобы я проиграл этому страшному бродяге Джонсу, когда меня ждет такая крутая тачка?»

По сей день эта рекламная кампания остается одной из его самых удачных. За тридцать восемь лет истории проведения боксерских матчей на «Мэдисон-сквер-гарден» еще никогда все места не распродавали еще до начала боя. Последние шесть лет вообще прошли без какого-либо аншлага… до боя «Клей против Джонса» 13 марта 1963 года. Максимальная цена билета на мероприятие составляла двенадцать долларов, но спекулянты за пределами «Гардена» продавали их за сто и более долларов. Почти 19 000 фанатов собрались на арене, еще для тысяч желающих не хватило места, а 150 000 смотрели трансляцию по телевизору в тридцати трех городах.

«Я глазам своим не верил», – сказал Гарри Марксон, организатор боев в «Гардене». Учитывая забастовку газетчиков, тот факт, что бой велся не за титул чемпиона и что Джонс, со своим скромным рекордом – 21 победа, 3 поражения, 1 ничья, был далеко не Джо Луис, оставалось лишь одно объяснение такому безумному ажиотажу. Клей предложил его в стихотворной форме:

Люди отовсюду приезжают,
Чтобы увидеть, как Кассиус проиграет.
Кто-то деньги теряет, кто-то рвет волосы на голове,
Но Кассиус Клей остается на коне.

Львиная доля привлекательности бокса всегда находилась в области первобытных инстинктов. В данном случае не было никаких сомнений в том, за кого болели зрители. Они покупали билеты, чтобы увидеть, как Кассиусу Клею, этому дерзкому молодому чернокожему, дадут по губам и разукрасят его нахальное личико.

Ночью перед боем Клей не мог уснуть. В 6:30 он незаметно выбрался из отеля, чтобы посмотреть на свое имя на рекламных щитах у «Мэдисон-сквер-гарден», затем вернулся в свою комнату и проспал до 10 утра. На взвешивание он явился с липкой лентой, обмотанной вокруг рта, – шутка, которая заставила улыбнуться даже Джонса.

В 21:47, когда настал черед боя, Клей вышел на ринг и начал размахивать руками, как лопастями мельницы. Из толпы послышались громкие неодобрительные возгласы. Появление Джонса, уроженца Гарлема, сопровождалось овациями. В зале присутствовали бывшие чемпионы по боксу Джин Танни, Джек Демпси, Шугар Рэй Робинсон, Рокки Грациано, Барни Росс и Дик Тайгер, а также такие знаменитые фигуры, как бейсболист Джеки Робинсон, теннисистка Алтея Гибсон, дипломат Ральф Банч, активист Малкольм Икс, ресторатор Тутс Шор и актриса Лорен Бэколл.

Пробили в гонг, мужчины смерили друг друга взглядами и на протяжении минуты обменивались легкими джебами, после чего Джонс вмазал Клею по голове своим правым хуком, который отшвырнул Кассиуса на канаты. Толпа возбужденно завопила, желая увидеть падение Кассиуса. Но непостижимым образом Клей отскочил от канатов, восстановил равновесие и продолжил драться. Он использовал джебы, чтобы держать от себя подальше низкорослого и более легкого соперника.

Ко второму раунду Клей снова стал самим собой: неуловимый боец, который наносил больше урона, чем получал. Он держался на подушечках стоп, подпрыгивал, словно большой резиновый шар, перемещался из стороны в сторону, двигая своими широкими точеными плечами влево и вправо, из-за чего было практически невозможно предсказать, когда он выдаст свой молниеносный джеб. Его глаза становились шире, когда он уворачивался от удара противника, а щеки надувались и выталкивали воздух, когда он шел в атаку. На четвертый раунд, когда Клей пообещал закончить бой, у Джонса были другие планы – он обрушил на Кассиуса мощные левые хуки, из-за чего голова молодого бойца пошла кругом. С трибун слышались насмешки: «Проучи этого хвастуна!»

Создавалось впечатление, что у Джонса был шанс. Впервые самобытный боксерский стиль Клея сделал его уязвимым. Опустив руки по бокам, Клей не мог удержать Джонса от метания хуков в голову. Попытки Клея уводить корпус от ударов, а не нырять под них, выводили боксера из равновесия и делали легкой мишенью для участившихся атак Джонса. Тем не менее Джонс не мог закончить работу. На каждый его удар Клей наносил ответный, иногда по два удара к одному. К шестому раунду оба мужчины выглядели обессиленными.

К концу седьмого раунда Анджело Данди был убежден, что его боец отставал по очкам. Возможно, на тренера повлияла толпа, которая более живо реагировала на удары Джонса, чем на удары Клея.

«Можешь распрощаться с этим томатным “Кадиллаком”!» – закричал Данди на Клея.

Может быть, слова тренера повлияли на него: в восьмом раунде Клей держал руки высоко и атаковал, нанеся 21 удар – больше, чем в любом другом раунде того боя. В девятом раунде он улучшил свой результат, доведя количество ударов до 22, а в последнем слетел с катушек, выдав 101 сокрушительный удар, и 42 из них достигли цели. В том же раунде Джонс сделал лишь 51 удар, и только 19 из них попали в противника. Почуяв опасность, Клей ринулся в полномасштабную войну, используя свой размер, силу и скорость в нападении, перед которыми зрители должны были испытывать трепет. Но как бы не так.

Когда звон гонга объявил об окончании боя, публика разразилась овациями, получив наслаждение от столь напряженной борьбы и свято веря, что Джонс одержал победу. По мнению комментаторов с телевидения, встреча могла завершиться ничьей.

Клей отправился в свой угол, игнорируя Джонса, и ожидал решения судей. Для судей и рефери битва еще не была окончена. Раздельным решением победу присудили Клею.

«Договорняк!» – взревела толпа.

Гнев затуманил им разум. Клей нанес больше ударов, чем Джонс, его удары чаще попадали в цель, и он осуществил больше перекрестных ударов, чем его соперник. Помимо этого он явно доминировал на ринге в последних двух раундах. Это был хороший тяжелый бой, и Клей завоевал впечатляющую победу, несмотря на враждебность аудитории.

Когда разгневанные фанаты начали швырять пивные кружки, программы и арахис, Клей высоко воздел руки, открыл рот и прошел по рингу, ревя в толпу.

Затем он подобрал арахис и победоносно съел его.

Человек с телевидения добрался до Клея, указал ему на камеру и спросил, не подумает ли он дать Джонсу реванш.

Клей ответил отказом: «Моя цель Сонни Листон. Мне не терпится добраться до этого большого медведя».

Более ста репортеров заполнили раздевалку Клея вместе со старыми друзьями из Луисвилла, Шугар Рэй Робинсоном, олимпийцем Доном Брэггом и звездой футбола Джимом Брауном. Кожа под левым глазом Клея распухла, и он был непривычно хмур. «Я не Супермен, – сказал он. – Если фанаты думают, что я могу сделать все, о чем я говорю, тогда они безумнее меня».

Чарльз «Сонни» Листон был одним из самых печально известных людей во всей Америке. Однако теперь, когда матч между Листоном и Клеем оставался лишь вопросом времени, многие фанаты пересмотрели взгляды на действующего чемпиона и решили, что были к нему слишком строги и по сравнению с Клеем Листон был не так уж плох. В частности, темнокожие фанаты настороженно относились к Клею, который казался чудаком, а не гордым сильным чернокожим мужчиной – достойным представителем их расы.

В своей статье в «Chicago Defender», самой влиятельной газете для чернокожих в стране, обозреватель Эл Монро оказывал поддержку Листону, заявив, что чемпион получил дурную репутацию из-за предрассудков белых репортеров. Монро привел примеры острого ума Листона и его здравых ответов на вопросы. В другой колонке Монро писал, что Листону следует отдать должное за то, что он усердно работал над собой и оставил позади криминальное прошлое.

«Фанатам нужен чемпион, с которого они могут брать пример, – писал Монро. – Сможет ли Кассиус Клей стать таким человеком за пределами ринга?» Насмешки Клея над Листоном Монро рассматривал как «неподобающее поведение для чемпиона». Он продолжил: «Будет ли Клей носить титул с должным достоинством или превратится в коронованного шута?»

Высокопарный язык статьи явно свидетельствовал о том, что титул чемпиона в тяжелом весе все еще имел большое значение для американцев. Для афроамериканцев он, вероятно, был даже важнее, ведь в 1963 году благодаря боксу они могли увидеть своих собратьев на вершине славы. Черные активисты по всей Америке организовывали акции по регистрации избирателей, шествия и сидячие забастовки ради улучшения условий жизни и продвижения идей равенства. Эти активисты напоминали людям, что уровень безработицы среди чернокожих был в два раза выше, чем среди белых. Во многих южных штатах интеграция чернокожих в школы все еще тормозилась. Осенью 1962 года первому чернокожему студенту Университета Миссисипи по имени Джеймс Мередит понадобился отряд из 320 федеральных маршалов, чтобы добраться до общежития, когда он стал первым темнокожим студентом. Президент Кеннеди призывал к спокойствию, но не смог усмирить вооруженную толпу, которая напала на федеральные войска. Историк Ванн Вудворд назвал это «повстанческим нападением на офицеров и солдат правительства Соединенных Штатов и самым серьезным вызовом Союзу со времен Гражданской войны». Беспорядки вспыхнули в Бирмингеме, штат Алабама, где полиция применила против протестующих пожарные гидранты и служебных собак. Мартин Лютер Кинг-младший и его союзники строили планы массового митинга в Вашингтоне под названием «Марш за рабочие места и свободу». Другие афроамериканские лидеры, в том числе сторонники «Нации ислама», призывали не только к маршам. По их мнению, белые американцы никогда не откажутся от власти, если черные американцы не заставят их это сделать.

Молодые активисты говорили о гордости чернокожих. Они не желали ютиться в загончиках белой Америки и мечтали, чтобы люди гордились цветом своей кожи: чем темнее, тем лучше. Кассиус Клей разочаровал некоторых из этих радикальных молодых активистов. На Листона активисты не возлагали особых надежд. Молодость, ум и открытость Клея делали его лакомым кусочком для лидеров протеста. Их смущали только полная незаинтересованность молодого боксера в вопросе гражданских прав и его привычка снисходительно выражаться о других чернокожих боксерах. В письме газете «Defender» Сесил Брэтуэйт, президент Африканского общества джазового искусства в Нью-Йорке, жаловался, что Клей отворачивается от движения и подливает масла в огонь расовых стереотипов, называя Листона большим уродливым медведем. Брэтуэйт обратился к Клею со стихотворением, которое гласило:

Сонни Листон это стандарт,
Который следует уважать.
Мы составляем авангард,
Призванный черных защищать.

О нем ты славу мог разнести,
Рассказать на весь белый свет,
Но в простодушии его обвинил.
«Милей тебя красотки нет»[13].

Неужели ты правда в газетах сказал,
Что «Джонс просто мелкий урод»?
Но когда к нему на ринг попал,
Бежал от него со всех ног.

Джонс – эталон для подражания,
Скажет тебе любой.
Он не только боксерское дарование,
Он африканский герой.

А про матушку-Африку нашу
Поешь старую песню свою?
Мол, «я не сражаюсь с аллигаторами
И в хижине не живу».

Для нас большая загадка,
Почему ты встал к нам спиной…
Ради красного «Кадиллака»
с обивкой белой и крышей откидной?

Хорошенько отныне подумай
Перед тем, чтобы что-то сказать.
Если сорвешься с вершины,
Где помощи будешь искать?

После боя с Джонсом Клей посетил вечеринку в честь своей победы в подвале ночного клуба «Small’s Paradise» в Гарлеме. Почетному гостю был подарен праздничный клубничный торт, который раскис из-за жары и влажности, царившей в переполненной комнате. Клей тоже раскис, измученный борьбой и нехваткой сна. Он плюхнулся на стул и изо всех сил пытался не уснуть.

Через несколько минут он извинился и удалился, сославшись на неважное самочувствие.

На следующий день он все еще был вялым. «У меня немного болит голова, – сказал он, готовясь покинуть Нью-Йорк. Суставы на правой руке распухли, ребра в кровоподтеках. – Я буду рад вернуться в Луисвилл… Мне не нравится этот большой город. Луисвилл мой дом… Там я смогу отдохнуть».

У гостиницы «Плимут» Клея поджидали красивые молодые девушки. Он согласился дать им автограф, а затем забрался в черный лимузин с водителем и двумя членами спонсорской группы из Луисвилла: Солом Катчинсом, президентом табачной компании Brown & Williamson, и адвокатом Гордоном Дэвидсоном. К ним присоединился репортер из журнала «Time». Когда лимузин проезжал через туннель Линкольна по дороге в Ньюаркский международный аэропорт, Дэвидсон показал Клею толстый контракт с агентством Уильяма Морриса, которое хотело представлять Клея, чтобы помочь ему заключать сделки в сфере телевидения и кино.

Клей был настроен скептически. «Они хотят половину выручки?» – спросил он.

«Нет, – ответил Дэвидсон, – только десять процентов. Вы платите пять, мы платим пять».

Катчинс вмешался в разговор: «Кассиус, это хорошая организация».

Клей либо не хотел довольствоваться девяноста процентами, либо не понял сути сделки. Он вспомнил слова отца, который учил, что обещания бесполезны – аванс это единственный вид оплаты, на который можно надеяться. А потом он вернулся к обсуждению Сонни Листона. «Я хочу больше денег, – сказал он. – Сейчас мы не должны мелочиться. Мы должны играть по-крупному. Нам больше не нужна эта подготовка. Теперь о нас все знают. Мы идем за Листоном и деньгами… Достанем эту большую обезьяну, этого безобразного здоровяка Листона».

Он сделал паузу, будто разговор о телевидении и кино только сейчас начал доходить до него – вместе с воспоминаниями о трепке, которую ему устроили прошлой ночью, – и продолжил тихо говорить: «Может быть, если мы сделаем достаточно появлений на публике, нам не придется столько сражаться и суетиться. Куй железо, пока горячо».

Это было удивительно. Клей в возрасте двадцати одного года, сидя в лимузине, в кои-то веки говорил о рисках бокса, о том ущербе, который этот спорт наносил телу и разуму, делился планами уйти из спорта, пока он был еще достаточно здоров, чтобы наслаждаться жизнью после бокса. Он мог петь! Он мог шутить! Он мог сниматься на телевидении и в кино! Но вскоре внимание боксера переключилось на более насущные проблемы, связанные с предстоящим авиаперелетом в Луисвилл.

«Когда в последний раз падали самолеты?» – спрашивал он в зале аэропорта, где они сидели в ожидании своего рейса. «Когда случилась последняя авиакатастрофа?» – повторил он так громко, что одному из попутчиков пришлось цыкнуть на него из опасений, что их могут снять рейса, если Клей посеет панику среди других пассажиров.

После ничем не примечательного полета Клей приземлился в Луисвилле, арендовал автомобиль и поехал в новый дом, который он недавно купил для своих родителей, на 7307 Верона-Уэй, в пригороде Монтклэр-Вилла, преимущественно населенном чернокожими, примерно в восемнадцати милях от бывшего дома семьи на Гранд-авеню. Он заплатил 10 956 долларов, согласившись на ежемесячные выплаты в размере 93,75 доллара. Кэш и Одесса Клей были в отпуске во Флориде, поэтому Руди и Кассиус остались в новом доме один. Они наняли повара, чьи услуги оплачивала спонсорская группа Луисвилла, который кормил их до возвращения матери.

На следующий день, когда к нему вернулись силы и хорошее настроение, Клей посетил офис Катчинса, чтобы обсудить контракт Уильяма Морриса. Кассиус согласился поставить свою подпись. «Имея все это, – сказал Клей, обводя рукой роскошно обставленный офис Катчинса, – ты не можешь быть мошенником. Я знаю, что ты меня не обманешь».

Затем Катчинс сказал, что у него приготовлен сюрприз для Клея: члены спонсорской группы Луисвилла дарят ему томатно-красный «Кадиллак» (или это сделает лично Катчинс, если группа не утвердит расходы), а Клею останется только оплатить налог на покупку. Катчинс спросил Клея, хочет ли он, чтобы его имя написали на машине золотыми буквами. Клей отказался, беспокоясь, что кто-нибудь из его недоброжелателей заметит имя и поцарапает машину. Кассиус был временно лишен водительских прав, но такие несущественные детали мало его беспокоили. Вскоре он направился в дилерский центр «Кадиллак» в центре Луисвилла.

«Томатно-красный “Кадиллак” с откидным верхом, я иду!» – крикнул он, распахнув стеклянную дверь и победоносно вскинув руки вверх.

Но увидев, какую машину заказал Катчинс, Клей мигом сник.

«Это не “Эльдорадо”, – сказал он. – Это совсем не “Эльдорадо”. Я не хочу ее. Мы договаривались на “Эльдорадо”. Позвоните Катчинсу и скажите, что мне не нужна эта машина».

Этот «Кадиллак» был на одну ступеньку ниже «Эльдорадо», с меньшим количеством хрома и отличался отделкой. Менеджер автосалона сказал, что может достать «Эльдорадо», но на это уйдет месяц. Клей остыл и сказал, что подождет.

Кассиус провел остаток дня, путешествуя по Луисвиллу в своем арендованном «шеви», за рулем которого сидел репортер из «Time» Ник Тиммеш, купаясь в славе и жалуясь Тиммешу, что ожидал от людей больше признания. «Я выиграл столько любительских боев и теперь побеждаю во всех этих профессиональных турнирах, что местные уже привыкли к этому, – сказал он. – Мои победы уже не имеют для них большого значения».

Устав под конец дня, он переоделся в комплект термобелья, которое использовал вместо пижамы, растянулся в гостиной перед большим телевизором, купленным для родителей, и переключал каналы, пока не наткнулся на «Шоу Энди Уильямса». Затем он выдал речь, возможно, спонтанный плод его размышлений, но, вероятнее, спланированное выступление для Тиммеша, который был рядом и записывал слова боксера: «Мои родители хорошо обо мне заботились, – сказал он. – Мой папа всегда говорил, что я стану чемпионом мира. Правила спорта научили меня правильной жизни. Моя мама была скромной и кроткой, но всегда приходила мне на помощь. Она хорошо меня воспитала. Она хорошая женщина. Я стараюсь относиться ко всем правильно и стараюсь жить правильно, и когда я умру, я уйду в лучшее место». Кассиус продолжил рассказывать историю своей жизни, перейдя к героическому олимпийскому путешествию и цитируя свои избранные ответы российским журналистам о славе Америки. «Именно экономическая зависть вызывает войны, – сказал он. – Если бы весь мир жил по законам спорта, не было бы ни оружия, ни войн».

Затем он описал, каким видел свое будущее.

«Для меня не существует такой вещи, как любовь, – сказал он. – По крайней мере, пока я сражаюсь за звание чемпиона. Но когда я получу титул, то надену рваные джинсы, нахлобучу старую шляпу и отращу бороду, и в таком виде пойду по дороге, пока не найду цыпочку, которая полюбит меня таким, какой я есть. А затем я приведу ее в свой дом за 250 000 долларов, покажу ей убранства за один миллион долларов, “Кадиллак” и двор с крытым бассейном и скажу ей: “Это все твое, милая, потому что ты любишь меня таким, какой я есть на самом деле”».

Потом он уснул.

Утром Клей вызвал своего брата, щелкнув языком. Это был их секретный сигнал, и Руди откликнулся, словно официант на звон колокольчика. Приняв поручение приготовить завтрак, Руди послушно пошел в магазин купить яйца, молоко и хлеб из цельной пшеницы. Пока брата не было, Кассиус снял рубашку и взглянул на свое отражение в каждом зеркале, что нашлось дома, делая выпады, нанося удары и останавливаясь, только чтобы полюбоваться на свой профиль. «Мммх, мммх, – удовлетворенно хмыкнул он. – О, если бы только у нас был томатно-красный кабриолет! Какое бы было зрелище!»

11. Порхай как бабочка, жаль как пчела

Рано или поздно вокруг любого великого бойца формируется команда. Сначала спортсмену льстит внимание людей, которые жаждут его компании: он думает, что подхалимы могут быть забавными и даже полезными. Звезда глазом моргнуть не успеет, как обнаружит себя в сопровождении разномастной толпы странных персонажей с непонятными должностями, которые к тому же требуют себе первоклассные отели, отличную еду, красивых женщин и оплату наличными.

На пике карьеры Шугара Рэя Робинсона в его окружении были парикмахер, инструктор по гольфу, массажист, тренер по голосу, преподаватель драматического искусства, секретарь и карлик, который служил талисманом. Время от времени к этой компании присоединялся Фрэнк Синатра.

Под рукой у Кассиуса Клея всегда был его брат Руди, универсальный солдат, лучший друг, спарринг-партнер, личный секретарь и мальчик на побегушках в одном флаконе. Но теперь, когда слава о Клее облетела всю страну, он привлекал все новых последователей и редко кого-нибудь отвергал. Его жизнь была похожа на бродячий цирк: чем больше народу, тем ему казалось веселее. Капитан Сэм Саксон, мусульманский уличный проповедник из Майами, стал одним из первых, кто присоединился к каравану Клея. Саксон пригласил повара, чтобы тот готовил еду в соответствии с диетой «Нации ислама». В 1962 году в Лос-Анджелесе, перед боем с Джорджем Логаном, Клей подружился с фотографом из газеты «Los Angeles Sentinel» по имени Говард Бингем. Вскоре Клей пригласил Бингема присоединиться к его команде, ведь единственное, что боксер любил больше зеркал, – это объективы фотоаппаратов. Арчи Робинсон, полный мужчина в форме водителя, стал личным секретарем Клея. После к ним примкнул Ферди Пачеко, врач из медицинской клиники в бедном районе Майами в Овертауне, который околачивался в «Тренажерном зале на Пятой улице», пока не стал неофициальным врачом для подопечных Криса и Анджело Данди. Его прозвали «триппер-доктором», потому что бо́льшая часть его работы с боксерами была связана с лечением болезней, передающихся половым путем. В чем же крылась выгода для доктора? «Я мог ходить на матчи бесплатно», – сказал Пачеко.

Одним из самых важных новых лиц в истории Клея в 1963 году стал Дрю Браун-младший, также известный как Бундини Браун (или «Бодини», как Клей и другие произносили его прозвище). Бундини был поэтом и шаманом из гетто, который попал в окружение Клея через Шугара Рэя Робинсона или кого-то из его приближенных.

Клей встретил Брауна в Нью-Йорке перед боем с Джонсом. На первый взгляд они были совершенно разными. Клей все еще чувствовал себя неловко в присутствии женщин, а Браун был знатным донжуаном. Клей никогда не употреблял алкоголь, в то время как Браун мог пить по-черному и принимал наркотики. Клей был выходцем из черного рабочего класса, который редко высказывался по политическим и расовым вопросам, в то время как Браун вырос в Гарлеме и никогда не отказывал себе в удовольствии разглагольствовать о невзгодах темнокожих людей. Браун, который называл Бога «Коротышкой», носил звезду Давида как дань уважения белой еврейке, на которой он женился. Он говорил о всеедином Боге и считал расу концепцией ошибочной, но никак не божественной или естественной. «Голубые глаза и глаза карие видят траву зеленой», – звучало любимое выражение Бундини Брауна.

Браун, как никто другой, бросал вызов Клею, сказав ему, что Элайджа Мухаммад заблуждается, называя белых людей дьяволами, и что Богу нет никакого дела до цвета кожи человека. Порой он ругал бойца, порой баловал, но почти всегда заставлял его улыбаться. Как и Дон Кихот, Кассиус Клей следовал позывам своего сердца и часто принимал страсть за истину. В Бундини Брауне Клей нашел своего Санчо Пансу.

«Он не был выдающимся человеком – просто забавный шут, который радовал короля», – отозвался о Бундини Гордон Дэвидсон из спонсорской группы.

Браун выполнял еще одну более специфическую роль в команде Клея: он вдохновлял и направлял в нужное русло поэтическое творчество боксера, которое до этого момента ограничивалось короткими стихами не сложнее детских считалок. Браун был преданным читателем Клея и чувствовал себя писателем. Куда сильнее, чем Клей, он был связан с гетто и поэтому придал рифмам боксера более мрачный, уличный вид.

В статье 1962 года, вышедшей в «The New Yorker», журналист Джозеф Либлинг писал о «бабочке Кассиусе», вооруженном «проворными руками, которые жалят как пчелы». Неизвестно, читал ли Бундини Браун описания Либлинга или он сам пришел к мысли, что стиль Клея похож на движения бабочек и пчел, но ясно одно: именно Бундини придумал и запатентовал фразу, которая станет самым известным слоганам боксера. Девиз из шести слов впервые появился в американских газетах в феврале 1964 года, и за всю свою карьеру Клей произнесет этот слоган тысячу раз, пока вклад Либлинга и Брауна не будет полностью забыт, а сами слова не перейдут в единоличную собственность бойца, чей стиль они так точно передавали: «Порхай как бабочка, жаль как пчела!»

Пока вокруг Клея концентрировались разнообразные последователи, он сам стал поклонником одной бунтарской личности. Человеком, которого он уважал и которому подражал, стал Малкольм Икс, или Малкольм Литтл – как он был известен до присоединения к «Нации ислама». Если Элайджа Мухаммад был лидером «Нации» и источником ее духовной силы, то Малкольм Икс предстал в образе пламенного молодого рыцаря. Жесткий, суровый и пылающий страстью, Малкольм был человеком, который действительно бросал белых в дрожь. Он говорил и вел себя так, будто чернокожие уже обрели свободу. «Если он испытывал ненависть, – как позже сказал писатель Та-Нехиси Коутс, – это лишь потому, что для раба в высшей степени естественно ненавидеть своего поработителя – так же естественно, как та ненависть, которую Прометей испытывал к орлу, клевавшему его печень».

История жизни Малкольма смахивает на мрачную версию американской мечты. Он родился в Омахе и бо́льшую часть детства провел в Мичигане, недалеко от Лансинга. Его отец Эрл Литтл был странствующим проповедником-баптистом, который испытывал живой интерес к чернокожим ассоциациям Маркуса Гарви. Активизм Эрла стал причиной смертельных угроз от «Черного легиона», организации, выступавшей за превосходство белых, члены которой дважды вынудили семью покинуть свой дом. В 1929 году дом Литтлов в Лансинге сгорел дотла, а два года спустя Эрл Литтл был найден мертвым у трамвайных путей. Полиция признала оба инцидента несчастными случаями. Когда мать Малкольма поместили в психиатрическую больницу, семья окончательно развалилась. Малкольм погрузился в мир преступлений и наркотиков и провел около семи лет в тюрьме за кражу со взломом. Ко времени его условно-досрочного освобождения в 1952 году он стал последователем «Нации ислама», оставил свое так называемое рабское имя и заменил его буквой X, которая обозначала потерянное имя его африканского племени. Он оказался энергичным оратором, привлекал большое число последователей, помогал основывать новые мечети и быстро стал второй самой влиятельной фигурой в организации.

Клей впервые встретился с Малкольмом Иксом в июне 1962 года перед митингом «Нации ислама» в Детройте. Малкольм обедал в студенческой столовой неподалеку от детройтской мечети, когда туда вошли Кассиус и Руди. Как и большинство людей, Малкольм был поражен размерами братьев Клей и их внешностью. Несколько лет спустя он описал этот момент в своей автобиографии: «Кассиус подошел и энергично пожал мою руку… Он вел себя так, будто я должен был знать, кто он такой, поэтому я притворился, что знаю. Впрочем, до этого момента я никогда о нем не слышал. Мы были из совершенно разных миров. На самом деле Элайджа Мухаммад наставлял нас, мусульман, против любых видов спорта».

Позже тем же днем Кассиус и Руди Клей посетили проповедь Элайджи Мухаммада и «аплодировали громче всех», как вспоминает Малкольм. Во время поездок по стране Малкольм время от времени слышал, что братья Клей посещали мечети и мусульманские рестораны. Если им случалось оказаться в одном месте и в одно время, он искал встречи с братьями Клей. Согласно некоторым людям из близкого окружения братьев, в те дни Руди был более страстным приверженцем Элайджи Мухаммада, но из них двоих именно Кассиус заинтриговал Малкольма. «Мне он понравился, – писал Малкольм. – Есть в нем что-то притягательное, из-за чего он стал одним из немногих людей, которые удостоились приглашения в мой дом». Кассиус очаровал жену и детей Малкольма. Он стал частью семьи: для детей он был веселым дядей, а для Малкольма младшим братом.

Малкольм понимал, что дружелюбие и наивность Клея могут сделать его уязвимым для мошенников, поэтому счел своим долгом вразумить Клея, что «успех его как общественной фигуры зависит от того, насколько он внимателен и осведомлен об истинных мотивах окружающих». Включая женщин. «Я предупредил его о “цыпочках”, – писал Малкольм. – Я сказал Кассиусу, что на самом деле это были волки в овечьих шкурах».

Клей пропустил этот совет мимо ушей.

Разумеется, у Малкольма были свои причины интересоваться «истинными мотивами» окружавших его людей. Были у него свои причины и на то, чтобы дружить с Кассиусом Клеем, человеком, чья солнечная улыбка прогоняла все заботы. В 1963 году в жизни Малкольма царил бардак. Он узнал, что его великий учитель, Достопочтенный Элайджа Мухаммад, был прелюбодеем, который, по некоторым сообщениям, более десяти лет состоял в интимной связи с некоторыми из молодых секретарш «Нации ислама» в Чикаго. Мухаммад говорил молодым женщинам о смерти своей жены и что он обязан распространить свое святое семя среди девственниц. В конце концов семь женщин из числа его личных секретарш заявили, что родили в общей сложности тринадцать детей от лидера «Нации ислама». В соответствии с кодексом «Нации ислама» женщина несла наказание за детей, зачатых вне брака: ее изолировали и запрещали участвовать в мероприятиях местных общин организации. Но Элайджа Мухаммад не понес подобного наказания, несмотря на то, что к 1963 году его интрижки были хорошо известны как в самой организации, так и сотрудникам ФБР.

Такое поведение не пошатнуло репутацию Мухаммада среди его учеников – по крайней мере, это случилось не сразу. В «Нации ислама» с женщинами обращались как с людьми второго сорта (даже в большей степени, чем в обществе в целом): они должны были принадлежать мужчинам, им запрещалось использовать противозачаточные средства и, разумеется, вступать в неформальные отношения с белыми мужчинами.

Приближенные Элайджи Мухаммада много лет знали о его сексуальных похождениях, но никто не осмеливался протестовать. В чикагской штаб-квартире «Нации ислама» сложились порядки, по которым лидер организации получал неконтролируемую власть. Родственники Мухаммада были поставлены на высокооплачиваемые посты, а фонды «Нации ислама» поддерживали комфортный образ жизни Небесного посланника. Это легко объясняет, почему Мухаммад, как и многие другие на руководящих постах, чувствовал себя вольготно, не отказывая себе в удовольствиях, которые порицались среди последователей. Если истории о его утехах получили бы широкую огласку, это навредило бы имиджу «Нации ислама» и, следовательно, сказалось бы на вербовке новых членов и привлечении финансирования.

Поначалу Малкольм Икс не поверил слухам, посчитав их ложью, но по мере того как всплывали все новые истории, а члены чикагской мечети дезертировали, он пришел к выводу, что обвинения имели под собой почву. «Я почувствовал, будто что-то в мироздании сломалось, – писал он, – словно солнце и звезды исчезли с небосклона».

Делился ли он с Клеем своими подозрениями по поводу Элайджи Мухаммада? В своей автобиографии Малкольм не упоминает об этом. Если у Клея и были какие-либо дурные предчувствия по поводу Мухаммада или «Нации ислама», он держал их при себе. В августе 1962 года они с братом приняли участие в митинге «Нации ислама» в Сент-Луисе. Год спустя репортер «Chicago Sun-Times» приметил красный «Кадиллак» Клея в переулке за Университетом ислама на 5335 Саут-Гринвуд-авеню в Чикаго. Клей вышел из школы, служившей для обучения молодых членов организации, и расположился на заднем сиденье машины, а его брат за рулем. Две другие машины, полные мусульман, присоединились к каравану Клея, а за ними последовал репортер «Sun-Times». На перекрестке 54-й улицы и Лейк-Парк-авеню машина репортера поравнялась с «Кадиллаком» Клея, ехавшим «со скоростью, которую вряд ли бы одобрил начальник полиции Чикаго Орландо Уилсон». Тут же началось спонтанное интервью, мужчины выкрикивали вопросы и ответы прямо из открытых окон своих автомобилей.

– Что вы делаете в Чикаго?

– Меня случайно занесло сюда, и я рад этому. Мероприятие, которое я посетил вечером, стало самым чудесным за всю мою жизнь.

– Вы черный мусульманин?

Клей размышлял над ответом половину улицы.

– Нет, – наконец ответил он и добавил: – Я не знаю. – Он снова сделал паузу, прежде чем продолжить: – Я за черных мусульман.

– Вы верите во все их идеи?

– Послушайте, – сказал Клей, – я тщательно изучил каждую организацию для черных людей. Эта самая лучшая из всех. Черные мусульмане ближе всего к Богу.

Он повысил голос, чтобы перекричать шум машин, и выдал рифму:

– Лучшего места для души нет – обойди ты хоть весь белый свет.

Репортер спросил, собирался ли Клей посетить одну из предстоящих демонстраций в защиту гражданских прав на юге страны.

– Я за интеграцию, – сказал он, улыбаясь. – Разумеется, я за интеграцию. На меня работают десять белых менеджеров.

– Вы планируете пойти по стопам активиста Дика Грегори?[14]

Улыбка исчезла с лица Клея.

– Я за все хорошее, что может случиться с чернокожими. Но я не собираюсь лезть на рожон. Я не хочу, чтобы на меня натравили собак.

Когда машина Клея свернула на Чикаго-скайуэй и направилась в Индиану, интервью оборвалось.

Два дня спустя в статье, опубликованной в «Louisville Times», Клей отрицал, что заявил о своей приверженности «Нации ислама». Он сказал, что много читал о движении и действительно присутствовал на банкете, но при этом оправдывался: «Я ничего толком о них не знаю». Он продолжил: «Я был удивлен, увидев, что сотни тысяч черных выступают против интеграции. Создается впечатление, что белых больше заботят они, чем те, кто хочет интегрироваться». Наконец, он сказал, что воздержался от присоединения к «Нации ислама» или любой другой группе по защите гражданских прав, потому что еще не нашел людей, которые предложили бы «универсальное решение». Вдобавок к этому он не хотел «превращаться в политика». Клей уворачивался от неудобных вопросов подобно тому, как избегал ударов на ринге.

По мере того как шансы Клея на бой с Листоном возрастали, члены луисвиллской группы начали обсуждать, как еще их боец мог бы зарабатывать деньги за пределами ринга – не только с целью пополнить кошельки бизнесменов, но и на случай, если Кассиус потерпит поражение или будет вынужден оставить спорт из-за травмы. Бизнесмены полагали, что из Клея мог получиться чудесный артист. Ему уже поступило предложение на 7 500 долларов от популярной «Программы Джека Бенни». Продюсеры комедийного телешоу о говорящей лошади «Мистер Эд» хотели, чтобы Клей снялся в эпизоде. Фрэнк Синатра спросил, сможет ли боксер сыграть в фильме при участии Синатры, Дина Мартина, Бетти Дейвис и Джека Пэланса.

Но команду менеджеров Клея охватило беспокойство, поскольку они не знали, как реагировать на слухи о связях боксера с Элайджей Мухаммадом и Малкольмом Иксом. Малкольм был «очаровательным сукиным сыном», как выразился Гордон Дэвидсон, адвокат спонсорской группы Луисвилла, но связь Малкольма с молодым боксером представляла опасность. Если бы Клей действительно связался с черными мусульманами, то вряд ли предложения от «Джека Бенни» и «Мистера Эда» остались бы в силе. Клей был еще молод, ему только предстояло стать мужчиной, но впервые в душе боксера столкнулись два его сильнейших побуждения: жажда славы и бунт. Его сложно было назвать осторожным человеком, но он наверняка знал, что связь с «Нацией ислама» усложнит его отношения с белыми покровителями, белым тренером и белыми репортерами, внимания которых он так жаждал. По всей видимости, Клей понимал, что его имидж бесповоротно изменится, если он публично начнет поддерживать Элайджу Мухаммада, тем самым наслав на себя такой уровень враждебности, которая даже не снилась Великолепному Джорджу. Одно дело, когда мужчина носит бигуди и изображает из себя гомосексуала, а совсем другое – когда боец выступает за уничтожение всей белой расы.

В своих публичных заявлениях Клей целиком сосредоточился на Листоне. Он не говорил ни о каком другом боксере, кроме Листона. Кассиус верил, что только одолев непобедимого Листона, он сможет доказать свой талант и исполнить свое предназначение.

Но Листон вновь подписал контракт на бой с Паттерсоном, а Клей должен был поддерживать форму и зарабатывать деньги. Ему придется встретиться как минимум еще с одним противником, прежде чем он получит шанс побороться за титул. К середине 1963 года Клей занимал третье место среди тяжеловесов после Листона и Паттерсона. Даг Джонс был четвертым, но Клей во что бы то ни стало хотел избежать реванша с опасным Джонсом. По этой причине он согласился на бой с боксером, который занимал пятую строчку в мировом рейтинге, англичанином по имени Генри Купер: двадцать девять лет, двадцать семь побед, восемь поражений, одна ничья. Уязвимым местом Купера была тонкая кожа вокруг глаз, хрупкая, словно фарфор. Как писал спортивный журналист Джимми Кэннон, достаточно было моргнуть, чтобы на лице Купера открылся шрам. Но при этом Купер обладал одним из лучших левых хуков в спорте, который получил прозвище «Кувалда Генри». А если так, то англичанин будет пытаться хорошенько стукнуть Клея своей «кувалдой», прежде чем американец успеет моргнуть.

Бой был запланирован на 18 июня 1963 года на лондонском стадионе «Уэмбли». Клею, который на сей раз не добрался до Листона, оставалось утешать себя, что в ходе визита в Англию он очарует целую новую страну.

«Это было что-то неслыханное, – писал Питер Уилсон из «Daily Mirror». – Он пришел, увидел… и начал говорить».

Клей начал с того, что назвал Букингемский дворец «пристанищем шишек», а затем оскорбил величайшего боксера страны. «Генри Купер для меня ничто, – объявил он. – Если эта задница продержится пять раундов, то я месяц проведу за пределами Соединенных Штатов, и баста! Я даже не беспокоюсь об этом увальне. Купер будет только разминкой перед тем, как я расправлюсь с этим здоровым уродливым медведем, Сонни Листоном». Во время взвешивания Клей заметил, что в Англии есть королева, но раз так, то у нее должен быть король. Затем он достал картонную корону, нахлобучил ее на голову и объявил: «Я король!»

Король весил 207 фунтов [≈ 93,9 кг], пока что самый высокий показатель за всю его карьеру, и на 21,5 фунта [≈ 9,7 кг] тяжелее, чем Купер.

На ринге Клей появился в своей короне, а также в красно-белой атласной мантии за двадцать фунтов, которую он специально заказал для этого случая. Аудитория из 35 000 человек осыпала американца проклятиями и оскорблениями. Элизабет Тейлор и Ричард Бартон сидели в первых рядах: она в длинном пальто, бирюзовом платье и белых перчатках, а он в строгом костюме с галстуком.

Купер обычно долго раскачивался, словно «старый литографский станок», как выразились в «Sports Illustrated». На сей раз он обманул ожидания и начал бой агрессивно, раз за разом нанося свой лучший удар – левый хук. Через тридцать секунд ему удалось разбить нос Клея в кровь. Кассиус сморгнул слезы и утер их тыльной стороной перчатки.

«Первая кровь за Купером», – объявил британский телеведущий Гарри Карпентер.

Купер продолжил атаковать левыми, а затем обернул руку вокруг головы Клея. Когда тот повернулся к судье, чтобы пожаловаться, Купер снова нанес ему удар. Первый раунд был за британцем.

Во втором раунде Купер был более осторожен, заменив хуки на джебы. Клей тоже отвечал джебами и слегка рассек кожу под левым глазом Купера. Тем не менее Купер вел по очкам, нанося гораздо более сильные удары, чем Клей, и во втором раунде зрители заметно возбудились в надежде увидеть крах американца.

В третьем раунде Клей нанес еще одну рану, на этот раз над левым глазом Купера. Кровь меняет ход боя. Она служат напоминанием, что удары – это нечто большее, чем очки, которые бойцы зарабатывают в этом опасном спорте. Кровь – это красноречивый признак повреждения и опасности, а порезы над глазом особенно опасны, потому что капающая кровь ослепляет бойца и заставляет его действовать отчаянно: сломя голову бросаться вперед, нанося дикие удары, чтобы как можно скорее завершить бой.

«Эта особенность Купера всегда беспокоила нас, – взволнованно сказал английский телеведущий Карпентер. – Невозможно сказать, как долго он продержится с этим своим глазом».

Клей начал действовать более уверенно, в то время как Купер стал похож на человека, нырнувшего ласточкой в пустой бассейн. Опустив руки, Клей хищно вглядывался в покрасневшее лицо своего соперника. Он начал дразнить Купера, открывая рот и провоцируя его ударить. Но Клей нанес не так много собственных ударов – за весь раунд только одиннадцать его атак достигли цели. Возможно, он действовал так из-за желания воплотить свое предсказание нокаута в пятом раунде, поскольку на тот момент шел только третий. К тому времени Клей уже усвоил, что пресса была без ума от его пророчеств.

«Прекращай дурачиться!» – закричал с первого ряда Билл Фавершам, глава луисвиллской группы спонсоров.

В четвертом раунде Купер обрушил на Клея шквал левых ударов. Его единственной надеждой был скорейший нокаут, прежде чем он потеряет слишком много крови. Приблизительно за пять секунд до конца раунда Купер выдал идеальный левый хук, свою знаменитую «кувалду», который пришелся аккурат на челюсть Клея. Кассиус тяжело упал на канаты, его взгляд стал пустым, рот раскрылся. Он быстро вскочил на ноги, но следы ошеломления никуда не делись. Он выглядел так, словно не понимал, где находился и что произошло пять секунд назад. Шум толпы перекрыл звон гонга, который возвестил об окончании раунда. Клей проковылял в свой угол, сел на стул, попытался встать, но тренер Анджело Данди усадил его обратно.

В любой другой ситуации избитому человеку в полусознательном состоянии незамедлительно оказали бы врачебную помощь, но не в боксе. В углу Клея судорожно решался вопрос, как удержать его в бою. Если он не придет в чувство за шестьдесят секунд и не вернется на ринг за победой, то его команда вляпается в большие неприятности. При таком раскладе Листон будет сражаться с другим претендентом, возможно, с Генри Купером, а Клею придется ждать годы, чтобы вновь побороться за титул. Он растеряет свои навыки, а вместе с ними исчезнут выгодные контракты и золотые горы.

«Ты в порядке?» – спросил Данди, когда Клей осел на стул.

«Ага, – сказал Кассиус, еще не отойдя от удара, – но Купер вымотался».

Данди скептически взглянул на бойца, вытер его лоб и сунул под нос пахучую соль. Внезапно тренер воспрял духом. Перед боем Данди заметил небольшой разрыв шва на одной из перчаток Клея. Тогда он не обратил на это внимания, но теперь, когда его ошеломленный боец был на грани поражения, Данди среагировал молниеносно. «Я сунул палец в разрыв и расширил его, – написал Данди в своей книге «My View from the Corner» в 2009 году. – Затем я позвал рефери, чтобы тот подошел и осмотрел перчатку».

Пока Данди тянул время, Чики Феррара, один из секундантов Клея, распылил больше флаконов с пахучей солью под его носом и засунул кубик льда ему в трусы – обычный трюк, чтобы вывести бойца из ступора. Как гласили боксерские легенды много лет спустя, уловка с перчатками дала Клею три минуты на восстановление вместо обычного минутного перерыва между раундами. Однако если верить съемке матча, то дополнительное время для восстановления Клея составило не более пяти секунд. «Но даже те несколько секунд, – писал Данди, – были жизненно необходимыми».

Дополнительные секунды также шли на пользу Куперу, вокруг которого крутились тренеры, пытаясь остановить кровь, хлеставшую из глаза боксера. Тем не менее, когда судья подал сигнал к возобновлению боя, Клей вернулся на ринг с новым запасом энергии. Он двинулся на своего соперника как торнадо, дикий, яростный, сметающий все на своем пути. Удар за ударом Клей бил так сильно и быстро, что Купер не мог ни собраться с силами, ни ответить. Англичанин попытался удержать Клея, но тот был слишком быстрым, слишком сильным и не останавливал свою бойню. Вскоре кровь водопадом хлынула из глаза Купера. Клей продолжал кружиться. Примерно через полторы минуты рефери остановил бой.

Руди Клей выскочил на ринг после сигнала рефери, неся корону своего брата. Но Клей отказался от нее. Он выиграл в пятом раунде, как и обещал в своем предсказании, но чувствовал себя униженным.

В раздевалке после боя к Клею подошел маленький стройный мужчина в искусно сшитом костюме. Это был Джек Нилон, менеджер Сонни Листона.

«Нам не терпится встретиться с тобой в сентябре, Кассиус, – сказал он. – Я прошел 3 500 миль, чтобы заручиться твоим согласием».

Они обсудили возможность проведения боя с Листоном 30 сентября на Муниципальном стадионе Филадельфии на 100 000 мест, подразумевая, что Листон вновь одолеет Флойда Паттерсона в предстоящем поединке.

Тем временем в США пришло горячее во всех смыслах лето. В июне 1963 года чернокожий активист Медгар Эверс был убит возле своего дома в Миссисипи. В Алабаме федеральные войска вынудили губернатора Джорджа Уоллеса принять чернокожих студентов в Университет Алабамы. На севере чернокожие мужчины и женщины устроили марш в знак протеста против жестокости полиции, несправедливой заработной платы и дискриминации в сфере жилья. Через четыре года после закрытия школ с целью препятствования интеграции чиновники в округе Принс-Эдуард, штат Вирджиния, наконец сдались и разрешили чернокожим ученикам получать образование. 10 августа Клей принял участие в митинге в Гарлеме, на котором Малкольм Икс объяснил, почему он не планировал присоединиться к предстоящему маршу на Вашингтон. Восемнадцать дней спустя Мартин Лютер Кинг-младший и необъятная толпа из более чем 200 000 человек собрались в Вашингтоне, чтобы принять участие в одном из самых знаковых событий движения за гражданские права. «У меня есть мечта, – возвещал Кинг, – что однажды на красных холмах Джорджии сыновья бывших рабов и сыновья бывших рабовладельцев смогут сидеть вместе за братским столом».

Но не об этом мечтали Элайджа Мухаммад и Малкольм Икс. Последний назвал марш Кинга «фарсом», детищем чернокожих мужчин с белыми сердцами, организованным на деньги белых либералов с подачи президента Кеннеди. Восемнадцать дней спустя после многотысячного марша на Вашингтон сторонники превосходства белой расы, вооружившись пятнадцатью динамитными шашками, подорвали церковь для чернокожих в Бирмингеме, штат Алабама, убив четырех чернокожих школьниц и ранив еще двадцать человек. Эта трагедия стала жестоким напоминанием о том, что далеко не все американцы были готовы сесть за братский стол.

В сентябре Кассиус Клей присутствовал на конференции в Окленде «Взгляд из гетто», организованной Ассоциацией афроамериканцев-националистов. Но даже там он предпочитал изображать клоуна, а не мятежника. «Я не занимаю никакой стороны, – сказал он. – Я не политик. Я не выступаю против. Я мирный человек. Католики, протестанты, члены ККК и Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения приходят посмотреть на мои бои. Я не обсуждаю проблемы. Я просто сражаюсь». Когда журналист прямо спросил о его отношении к «Нации ислама», он сказал: «Я не отождествляю себя ни с кем – ни с кем, кроме Кассиуса Клея».

Из Окленда он отправился в Филадельфию, чтобы присутствовать на лекции Элайджи Мухаммада, время от времени вскакивая с места, чтобы подбодрить его, пока Посланник предостерегал черных людей, что они так и продолжат погибать, если не смогут отделиться от белого общества.

«Отделение абсолютно необходимо», – сказал Мухаммад собравшимся. И добавил, что белые люди «являются нашими врагами. Их конец близок».

Далее он сказал, что чернокожих мужчин и женщин обманом заставили поклоняться христианскому Богу, «которого не существует». Но еще не поздно принять Аллаха, сказал лидер, считавший себя божественным посланником Аллаха. «Старая байка о том, как Иисус умер на кресте и поднялся на небеса, является одним из худших заблуждений, в которые вы можете поверить, – продолжил он. – Я несу истину и прошу полного отделения. Под американским флагом для так называемых негров нет надежды на хорошее будущее».

На Клее были «дорогой шелковый костюм и угрюмое выражение лица», сообщала газета «Philadelphia Tribune». Когда репортеры обступили боксера, тот отмахнулся, велев им поговорить с Малкольмом Иксом. «Он действительно может сказать что-то важное», – добавил Клей.

Хотя Клей продолжал отрицать свое присоединение к «Нации ислама», беспокойство членов спонсорской группы Луисвилла с каждым днем все возрастало. Состоятельные белые бизнесмены опасались, что связь Клея с радикальной группой, которая выступала против интеграции и окрестила белых людей «бесами», повредит его карьере и их инвестициям.

Неужели Клей держал в тайне свои связи с «Нацией ислама», чтобы избежать скандала? Или он просто хотел выкроить себе больше времени на раздумья? Однозначного ответа не было. Клей вел себя как молодой человек, который считал, что может получить от жизни все, что хочет, делать все, что хочет и говорить все, что взбредет в голову. До сих пор его жизнь подтверждала эту позицию. Как еще можно было воспринимать человека, который сначала участвует в митинге «Нации ислама», а затем изображает клоуна в ток-шоу белого комика Джерри Льюиса? Как еще объяснить появление Клея на шоу Джека Пара, где он декламировал стихи, в то время как знаменитый эпатажный пианист Либераче, одетый в жакет из бисера, играл на пианино с канделябрами? «Ради разнообразия расскажи что-нибудь про себя», – пошутил Либераче над Клеем, когда тот собрался читать стихотворение.

Если Кассиус верил, что черный национализм был единственным шансом на свободу его народа, то как объяснить его стремление записать комедийный альбом летом 1963 года?

Этот альбом был задуман спонсорской группой из Луисвилла на случай непредвиденных обстоятельств, если Клей проиграет Сонни Листону или решит прекратить боксерскую карьеру. Казалось, что Клей был прирожденным артистом, который болтал и шутил почти так же хорошо, как дрался. Альбом шуток и стихов стал бы сигналом людям из сферы кино и телевидения, что Клей обладал и другим талантами. До этого поэзия боксера была по-детски незамысловатой:

Этот парень – задница,
В нокаут он отправится.

Но для своего альбома «I Am the Greatest!» («Я Величайший!») Клей усовершенствовал свой материал, используя более изящный юмор и рифмы, не забывая показывать дерзость, которую ожидали фанаты и критики. Альбом был записан 8 августа перед живой аудиторией на лейбле «Columbia Records» в Нью-Йорке. Клей прочитал стих:

Клей против Листона.

Листон пятится назад,
Стоит сделать еще шаг —
И он рухнет в первый ряд.
Клей бьет левой,
Клей бьет правой.
Гляньте на Кассиуса,
Какой парень бравый.
Листон все пятится,
Но некуда бежать.
Его дни сочтены,
Клей пришел побеждать.
Клей правый наносит,
Какой мощный свинг,
Листон взмыл в воздух
И улетел за ринг.
Листон парит,
А рефери злится.
Нельзя начать отсчет,
Пока тот не приземлится.
Толпа сходит с ума,
Листон исчез с экранов,
Но радары его засекли
Над Атлантическим океаном.
Кто мог подумать,
Покупая билеты,
Что с ринга случится запуск
Человека-ракеты?
Кто мог представить,
Придя на битву,
Что Сонни покинет
Земную орбиту?

В дополнение к стихам альбом содержал набор банальных шуток, в том числе остроты в адрес классических английских поэтов восемнадцатого века Китса и Шелли, высмеивания лишнего веса Сонни Листона и остроумный пассаж в сторону Кеннеди: «Я не спрашиваю, что бокс может сделать для меня, но – что я могу сделать для бокса».

Материал Клея улучшился по одной причине – большая часть материала не была написана боксером. Человеком, который стоял за этим, был Гэри Белкин, ветеран комедийного жанра, который был указан в качестве продюсера на конверте альбома, но нигде не упоминалось его авторство. Предположим, что Клей не сам сочинил остроты на альбоме, но ему хватило ума запомнить стихи Белкина. Выступления с этим материалом на телевидении и пресс-конференциях способствовали росту популярности Кассиуса. Он становился первым героем бокса, будто специально созданным для телевидения: жесткий, но игривый, мятежный, но не пугающий.

«Кассиус – очаровательный юноша», – писали в «New York Times».

Только горстка журналистов – большинство из них чернокожие – чувствовали, как что-то назревает под игривым фасадом.

«Когда Кассиус Клей заявляет: “Я – величайший”, он имеет в виду не только бокс, – писал Алекс Поинсетт в журнале «Ebony». – За этими словами скрывается горький сарказм Дика Грегори, решительное неповиновение Майлза Дэвиса, тотальное презрение Малкольма Икса. Он очаровательно улыбается, но за внешним фасадом стоит… доменная печь, в которой пылают гордость и боль за свою расу».

12. Страшный медведь

«Только посмотрите на этого здорового страшного медведя. Этот увалень даже в кости играть не умеет».

Более полувека назад спор из-за игры в кости подтолкнул деда Кассиуса Клея на убийство, что закончилось для него тюрьмой, но боксер, вероятно, был не в курсе этой истории.

«Посмотрите на этого большого страшного медведя», – дразнился он.

Клей приехал в Лас-Вегас, чтобы увидеть, как Сонни Листон дерется с Флойдом Паттерсоном. Позже Кассиус заметил Листона в казино и воспользовался возможностью спровоцировать своего противника.

Листон играл в кости. Четыреста долларов на кону. Он хмурился, а Клей щебетал: «Что случилось? Ты даже не можешь бросить кости».

Клей все не унимался: «Только гляньте на этого здорового медведя! У него все валится из рук».

Игроки за другими столами испуганно притихли. Листон швырнул кости и подошел к Клею. «Слушай, назойливый ниггер, – сказал Листон. – Если ты не уберешься отсюда через десять секунд, то я вырву твой язык и затолкаю его тебе в задницу».

В последующие недели Клей бесчисленное количество раз пересказывал эту историю друзьям и журналистам, словно сцену из его любимого вестерна, в красках описывая, как посетители казино замолчали, расступились, а по залу пронесся шепот: «Это Кассиус Клей, Кассиус Клей…»

С каждым новым рассказом его храбрость росла пропорционально угрозам Листона.

На деле его ответ Листону звучал не так храбро: Клей лишь поспешно ретировался.

Бой Паттерсона против Листона был классическим противостоянием между Добром и Злом, и Зло одержало победу нокаутом в первом раунде. Паттерсон боялся повторить свое фиаско, поэтому держал руки низко и опрометью бросался на своего противника. С тем же успехом он мог кинуться под колеса огромного грузовика. Листон сбил его с ног три раза в первом раунде и закончил бой через две минуты и десять секунд.

«Я чувствовал себя в порядке, пока он меня не ударил», – прокомментировал очевидное Паттерсон. Все равно как если бы он сказал, что с хрустальной вазой все было в порядке, пока ее не уронили.

Когда матч был окончен, Клей забрался на ринг, выскользнул из рук трех охранников и направился не к Листону, но к ближайшей телекамере.

«Этот был позор, а не бой! – вскрикнул Клей. – Листон охламон! Я чемпион!»

Он достал фальшивую газету с выдуманным заголовком: «У Клея очень громкий рот, и Сонни Листон его зашьет», и устроил спектакль, разрывая ее на клочки.

«Я хочу добраться до этого здорового уродливого медведя, – сказал Клей. – Чем скорее, тем лучше».

На этот раз Листон с удовольствием подыграл Клею и поднял руки в наигранном ужасе.

Джек Нилон желал, чтобы Листон как можно быстрее сразился с Клеем. Никакой другой боксер-тяжеловес не обладал обаянием молодого и горячего Кассиуса. Он был самой узнаваемой звездой бокса. Как выразились в «Sports Illustrated», Клей был «признанным спасителем бокса». Это был завуалированный способ сказать, что спорт нуждался в спасении от монстра, который в настоящее время носил корону чемпиона в тяжелом весе. «За что бы Клей ни взялся – ему удается удивлять, – писал британский журналист. – Этот невероятно привлекательный юноша, Гарри Белафонте с мускулами, взял и выбросил два с половиной века традиционного бокса в форточку, даже не удосужившись открыть ее».

Но перед тем как Нилон смог заключить сделку с Клеем и спонсорской группой Луисвилла, пришлось уладить кое-какие проблемы. Через несколько дней после второго боя между Листоном и Паттерсоном Нилон объявил о создании Inter-Continental Promotions, новой компании, которая будет продвигать все бои Листона. Сонни должен был стать президентом, а Нилон и его два брата заняли бы должности руководителей. Учитывая давние слухи о связях братьев Нилонов с криминальным миром, журналисты скептически отнеслись к их идее, решив, что дело пахнет мошенничеством. 28 июля Эстес Кефаувер, председатель Специального комитета сената США, занимающегося расследованием организованной преступности, объявил, что намерен обратить внимание на Inter-Continental Promotions. Три дня спустя чиновники из Пенсильвании отказались предоставить новой компании лицензию промоутера, заявив, что Листон не вправе владеть акциями компании, продвигающей его бои.

Это означало, что бой в Пенсильвании отменяется. Но другие штаты страстно желали получить деньги и рекламу, которые принесет чемпионат. После непродолжительных переговоров спонсорская группа Луисвилла и Нилоны достигли соглашения: бой состоится 25 февраля в Майами-Бич.

Спонсорская группы Луисвилла не привыкла иметь дело с сомнительными персонажами, белые бизнесмены еще слабо разбирались в боксерском бизнесе и посчитали некоторые условия контракта спорными, но тем не менее им удалось заключить выгодную сделку для Клея, которая сулила ему 22,5 процента от продаж билетов и поступлений от концессий, а также 22,5 процента от трансляций по телевидению. Репортеры, которые освещали сделку, сообщали, что Клей, вероятно, заработает почти один миллион долларов.

Хьюстон Хорн, журналист из «Sports Illustrated», сказал, что со стороны Клея было мудро заключить сделку как можно быстрее. Хорн ставил под сомнение мастерство молодого бойца и писал, что если бы не нежная лицевая ткань Генри Купера, Клей мог бы проиграть свой последний бой. Более того, по словам журналиста, шутки и поведение Клея уже набили оскомину. Характер боксера также вызывал вопросы у Хьюстона Хорна. «Он мало чему научился, посещая собрания черных мусульман, о которых он практически ничего не знал, – писал Хорн. – Не менее странно прозвучала недавняя критика в адрес его многострадального тренера Анджело Данди, которого он, словно малое дитя, называл “задницей”».

Нилоны и группа спонсоров из Луисвилла запланировали пресс-конференцию в Денвере 5 ноября, чтобы объявить о своей сделке. Клей отправился туда в недавно приобретенном подержанном автобусе. Он назвал автобус «Красным малышом» из-за красно-белой покраски. Кассиус Клей-старший украсил автобус надписями, которые гласили «величайший», «самый красочный боец в мире» и «Сонни Листон рухнет в восьмом».

Когда автобус приблизился к Денверу, Клей сделал остановку, чтобы позвонить репортерам, и посоветовал им собраться у дома Сонни Листона, если им нужен хороший сюжет. В час ночи репортеры уже были в сборе, когда автобус Клея добрался до дома Листона, который располагался в районе, преимущественно населенном белыми. По слухам, там появились тридцать два знака «выставляется на продажу» после того, как Листон переехал сюда в начале года. Клей надавил на гудок и включил фары. Затем он послал своего заикающегося друга Говарда Бингема, чтобы тот постучал в дверь Листона.

Сонни вышел в золотистой пижаме, сжав в руке трость с золотым навершием.

– Чего тебе надо, ты, черный сукин сын? – спросил он.

– Выходи сюда! – крикнул Клей из машины. – Я надеру тебе зад прямо сейчас! Выходи и защищай свой дом!

Листон вышел к нему навстречу, обмениваясь угрозами с возмутителем спокойствия, но вскоре автобус Кассиуса окружили семь полицейских машин и полицейская собака на поводке, которая рычала в нескольких дюймах от колен Клея. Когда полицейский поставил Клея перед выбором «ехать дальше или отправиться в участок», тот забрался в свой автобус и уехал.

На следующий день во время обеда для прессы Клей исполнил свой проверенный репертуар, чтобы очаровать репортеров и разозлить Листона. Он прочитал одно из стихотворений про улетевшего за орбиту Листона, которое Гэри Белкин написал для него тем летом.

Листон лишь смеялся.

«Я чемпион бокса, – сказал он, – а ты чемпион трепа».

Чемпион бокса продемонстрировал пару меховых боксерских перчаток и сказал, что любит использовать их против более слабых противников, таких как Клей.

Когда зал вяло отреагировал на шутки Клея, а остроты Листона встретил хохотом, Кассиус молча принялся уплетать тарелку с курицей.

«Ты ешь так, словно это твой последний ужин! – смеялся Листон. – Но бой-то не сегодня!»

Поединок назначили на февраль, после двадцать второго дня рождения Клея, а это означало, что он упустил шанс стать самым молодым чемпионом-тяжеловесом в истории. Но в конце 1963 года его заботило совсем не это, а приказ явиться на призывную медкомиссию в Луисвилле.

В то время на мировой сцене не разворачивалось международных кризисов. Пятнадцать тысяч военнослужащих США находились в Южном Вьетнаме, но правительство называло их советниками, а не солдатами. Никто не ожидал эскалации конфронтации в Азии. Клей остановился в чикагском мотеле, по пути из Денвера в Нью-Йорк. Там-то на него вышел репортер и спросил, что он чувствует по поводу службы в армии.

«Мне не о чем волноваться, пока я не получил официальное “добро” от призывной комиссии», – сказал он, отметив, что письмо было отправлено в Луисвилл и он еще не получил копию во время поездок. Затем он сострил: «Похоже, дядя Сэм хочет упустить налоги с 15 миллионов долларов, не так ли?» Тем самым он подразумевал, что вскоре будет зарабатывать огромные суммы денег, большой процент с которых будет уплачиваться в федеральное правительство подоходным налогом.

Две недели спустя прогремело убийство президента Джона Кеннеди. Боб Нилон, брат Джека Нилона и топ-менеджер «Inter-Continental», заявил, что бой состоится, несмотря на национальную трагедию и вероятность того, что Клея могут призвать на службу. По словам Нилона, Клей попросит отсрочку на четыре месяца у призывной комиссии, «чтобы воспользоваться величайшей возможность в своей жизни – побороться за корону в тяжелом весе и за богатство, которое к ней причитается».

Сонни Листон тоже не беспокоился о военной обязанности Клея. По его словам, в армии от Клея не будет никакого толка «после того, как я разделаюсь с ним».

13. «Что не так с мусульманами?»

Клей был чем-то из ряда вон выходящим: дерзкий чернокожий, который говорил и делал все что ему заблагорассудится, абсолютно не боясь наказания. Для одних он был «наглым ниггером», которого нужно было поставить на место. Для других он стал источником вдохновения. Но почти для всех он стал уникальным явлением, которое просто невозможно было игнорировать.

«Эта дерзость! Эта молодость! – вспоминал Джесси Джексон, который в то время изучал социологию и стал активным участником движения за гражданские права. – Порхай как бабочка! Жаль как пчела! Он на полном серьезе нес эту чушь!»

К 1964 году у Али были три «Кадиллака», туристический автобус, новый дом в Луисвилле для его родителей и арендованный дом в Майами. Он также подумывал о покупке дома в Лонг-Айленде, штат Нью-Йорк, чтобы проводить больше времени с Малкольмом Иксом. Неважно, победит он или проиграет в бою с Листоном, он получит кругленькую сумму, и порой создавалось впечатление, будто Клея большее волновали деньги, чем чемпионат.

«Я занимаюсь боксом с двенадцати лет, – сказал Клей, – и очень устаю от тренировок и от того, что постоянно кто-то рвется начистить мне физиономию. Но, пожалуй, денег мне всегда будет мало. Я люблю деньги… Иногда приятно думать о славе и ощущать гордость за то, что делаешь что-то лучше всех – например, становишься чемпионом мира, – но о деньгах, которые я зарабатываю, приятно думать постоянно. Я полагаю, что это единственный стимул, который меня поддерживает».

Если он хотел создать впечатление мелочного и эгоцентричного человека, то у него это успешно получилось. Клей готовился к самой большой битве в своей жизни против человека настолько опасного, что журналист из издания «Sport» назвал поражение Клея «почти неизбежным», отметив, что он использовал слово «почти» на случай, если бой неожиданно отменят. Однако молодой боец не выказывал никаких признаков волнения, никакой явной озабоченности, кроме того, как потратить внушительное состояние, которое он скоро скопит.

«Скоро мне нужно будет идти в армию, а что потом, я не знаю, – сказал он. – Может быть, я вложусь в большой проект по недвижимости, женюсь, остепенюсь и буду наслаждаться богатством».

Сведущие в боксе люди полагали, что у Клея скоро будет предостаточно времени для военной службы, спекуляции недвижимостью, романтики и новой карьеры. По их словам, Клей не был готов к Листону. Ему нужно было больше опыта на ринге, больше времени. Представители прессы и бывшие бойцы почти единодушно придерживались этого мнения.

«Я не могу представить, чтобы этот парень продержался больше одного-двух раундов, – сказал Майк ДеДжон, боксер, который проиграл Листону в 1959 году и провел тренировочный бой с Клеем. – Может быть, через год-два… Листон слишком силен».

Сам факт существования Клея оскорблял некоторых журналистов, которые освещали бокс, в том числе обозревателя Артура Дейли из «New York Times», который писал: «Скорее всего, Сонни Листон возьмет свой кулак и затолкает слова болтуна из Луисвилла обратно в его хвастливый рот». Джимми Кэннон из газеты «New York Journal American» считался самым влиятельным спортивным обозревателем того времени и самой значимой фигурой в мире спортивной журналистики эпохи газет. Он тоже полагал, что у Клея нет шансов на ринге против Листона.

– Только посмотрите! – сказал однажды Кэннон молодому журналисту Джорджу Плимптону, когда мужчины наблюдали за спаррингом Клея в «Тренажерном зале на Пятой улице» в Майами. Клей наносил молниеносные джебы, скользя по рингу на пальцах ног, будто не знал, что тяжеловесам не пристало танцевать и наносить точечные удары. – Мне кажется, это ужасно. Этот номер не пройдет. У него нет шансов».

– Возможно, он победит с помощью своей скорости, – сказал Плимптон.

– Он словно пятый битл, – сказал Кэннон. – За исключением того, что Битлз не занимаются ерундой.

– А неплохое прозвище, – ответил Плимптон. – Пятый Битл.

– Все же не совсем точное, – заметил Кэннон. – Этот парень сплошные ужимки и пыль в глаза… Никакой честности.

Для таких журналистов, как Кэннон, Клей был игривым ребенком, не способным понять свою собственную неполноценность, компенсируя недостатки своими грандиозными иллюзиями, ребенком, который способен в один момент презирать взрослых, а в следующий – любить их. Подобное неприятие было распространено среди пожилых белых мужчин. Поворчав с Плимптоном, Кэннон подробнее развернул свою мысль в колонке: «Клей является ярким представителем поколения “Битлз”. Он вписывается в эту компанию раскрученных певцов, которых никто не слушает… парней с длинными грязными волосами и неопрятных девушек – студентов, танцующих обнаженными на подпольных вечеринках. Он выходец из этой компании бунтующих студентов, которые получают от папы чек каждый месяц, и художников, которые копируют этикетки суповых банок, и бездельников-серферов, которые отказываются работать. Он часть этого трендового культа скучающей молодежи».

Настоящие «Битлз» были в Майами, чтобы во второй раз посетить «Шоу Эда Салливана». Неделей ранее они появились на шоу в Нью-Йорке, исполнили пять песен перед визжащей живой аудиторией и 73 миллионами телезрителей. Во второй раз «Ливерпульская четверка» появилась на передаче вместе с боксерами Сонни Листоном и Джо Луисом, а также находчивым рекламщиком Гарольдом Конрадом, который был нанят для продвижения боя «Клей против Листона». Конрад утверждал, что ему принадлежала идея привести ребят с длинными грязными волосами в «Тренажерный зал на Пятой улице», чтобы посмотреть, что произойдет, когда они встретятся с Клеем. Конрад был легендой пиар-бизнеса, организатором десятков профессиональных боев, бесчисленных бродвейских шоу и, согласно легенде, первым кандидатом известного гангстера Багси Сигела на должность организатора зрелищ в ослепительном Лас-Вегасе. Этот взбаламученный парень с энергичным говором будто сошел со страниц рассказов Дэймона Раньона[15]. Он происходил из эпохи, когда люди верили, что нет предела тому, насколько ярче, быстрее, выше и громче станет мир, равно как и тому, сколько денег человек с головой на плечах мог на этом заработать. Конрад полагал, что у Клея и «Битлз» было достаточно общего, чтобы оправдать их появление в одной комнате: они были молодыми, свежими, самоуверенными.

Когда музыканты поднялись по ветхой деревянной лестнице в зал, они не застали там боксера. «Битлз» не привыкли ждать.

– Где Клей, будь он неладен? – спросил Ринго Старр.

Наконец, когда молодые англичане готовились уходить, объявился Клей.

– Привет, Битлз, – сказал он, разыгрывая сцену перед собравшейся в зале прессой. – Мы должны отыграть вместе пару концертов и разбогатеть.

Битлз тоже любили деньги, эта черта их объединяла.

– А ты не так глуп, как кажешься, – подшутил Клей над Ленноном.

– Я нет, а вот ты – да, – парировал Леннон.

Фотограф журнала «Life» Гарри Бенсон пригласил «Битлз» на ринг, где они притворились, будто они вчетвером сражаются против Кассиуса. После этого Бенсон выстроил «Битлз» в ряд, чтобы Клей изобразил удар, который сбивал их, словно костяшки домино.

Битлз, не привыкшие к тому, чтобы им указывали, что делать, не радовал подобный расклад. «Нас сделали похожими на мартышек», – пожаловался позже Леннон фотографу.

Для некоторых представителей прессы этот трюк послужил еще одним доказательством того, что Клей был фальшивкой без внутреннего содержания. Но правда была за Гарольдом Конрадом. Он вместе с молодыми репортерами в зале понимал, что американская культура меняется. Клей и «Битлз» были не только по-настоящему талантливы – они также явили миру нечто новое. Они были клоунами-бунтарями, удивительным гибридом, который сулил прибыль и пугал некоторых людей.

Вечером 14 января 1964 года Малкольм Икс, его жена Бетти и три их дочери полетели в Майами на семейный отпуск. Кассиус Клей оплатил их поездку и ждал семью Малкольма на своей машине у аэропорта.

У обоих мужчин были веские причины для беспокойства. Менее чем через шесть недель у Клея намечался самый серьезный бой в его жизни, а у Малкольма были еще более насущные проблемы. Недавно он поверил в слухи об Элайдже Мухаммаде и обвинил своего лидера в интимной связи с секретаршами. Мухаммад, в свою очередь, временно отстранил Малкольма от организации, предположительно из-за того, что Малкольм ослушался приказа не комментировать убийство Джона Кеннеди.

Несмотря на тяготы жизни, Малкольм все еще воспринимал поездку как отпуск. Он сидел у бассейна в своем мотеле и отправлялся на долгие прогулки, вооружившись фотоаппаратом.

Клей знал об отстранении Малкольма, но не в правилах боксера было принимать чью-либо сторону в конфликте, поэтому он просто наслаждался компанией Малкольма. У мужчин было больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Оба любили внимание. Оба наслаждались битвой со своими врагами, манипулируя СМИ и разжигая страхи своими дерзкими речами. Оба отвергали признанные авторитеты. Возможно, Клей чувствовал, что время, проведенное с Малкольмом Иксом, укрепляло его связь с «Нацией ислама», и лишь один шаг отделял его от того, чтобы учиться у самого Посланника.

Малкольм тоже получал пользу от компании Клея. Если молодой боксер каким-то образом одолеет Листона, то может стать ценным активом для «Нации ислама». Заручившись поддержкой Кассиуса, Малкольм обретет бо́льшую ценность для Элайджи Мухаммада. Вместе Клей и Малкольм привнесут в движение образ молодости и силы, если Элайджа Мухаммад не увидит в этом опасности. Среди журналистов ходили слухи: если Клей одолеет Листона, то на следующий день после матча Кассиус и Малкольм отправятся в Чикаго на съезд «Нации ислама». Там Элайджа Мухаммад поприветствует Клея и снимет наказание с Малкольма Икса.

Для Клея Малкольм был словно старший брат, «Большой М», как он называл своего наставника, а сам Клей был для Малкольма многообещающим протеже.

Малкольм сказал журналисту Джорджу Плимптону, что не интересуется спортом. По словам Малкольма, за всю историю спорта с черными ни разу не обращались достойно. Плимптон заметил, что Клей может стать исключением, но Малкольм настаивал, что его не интересует Клей как боксер. «Я интересуюсь им как человеком. – Произнеся эти слова, Малкольм постучал пальцем по голове. – Немногие люди знают, каким умом он наделен. Он обманывает их… Он чувствителен, очень скромен, но проницателен – у него такие же запасы умственной энергии, как и физической силы. Он должен стать дипломатом. У него есть инстинкт видения сложной ситуации – например, мой визит в Майами – и умение разрешить ее… Он заряжается, находясь рядом с людьми. Одиночество для него невыносимо. Чем больше людей вокруг, тем для него лучше».

Малкольм понимал, что его приезд в Майами создавал, как он выразился, «сложную ситуацию». Сложность заключалась в том, что белые репортеры теперь ясно видели, что Клей был связан с «Нацией ислама». Вдобавок кто-то – возможно, агенты ФБР – передал прессе информацию о нарастающем расколе между Элайджей Мухаммадом и Малкольмом Иксом. Таким образом, присутствие Малкольма ставило Клея в положение между молотом и наковальней. Во время отпуска Малкольма в Майами Клей приложил все усилия, чтобы не комментировать свои связи с мусульманами. Он боялся, что, если газетчики заклеймят его членом «Нации ислама», это повредит продаже билетов. Однако вскоре он обнаружил, что эту тему просто невозможно игнорировать.

19 января жена и дети Малкольма улетели домой в Нью-Йорк. Два дня спустя Малкольм и Клей вылетели вслед за ними. Клей взял у Анджело Данди пару выходных без объяснения причин. До боя оставалось менее пяти недель.

В Нью-Йорке Клей поужинал с Малкольмом, перед тем как принять участие в съезде «Нации ислама» в зале «Рокленд пэлас». Там Клей выступил с короткой речью, сказав, что испытывал вдохновение каждый раз, когда посещал мусульманские собрания.

Когда до ФБР дошла информация, что Клей присутствовал на собрании, агенты слили эту новость белой прессе. Два дня спустя «Herald Tribune» опубликовала на первой полосе сюжет, в котором упоминался визит Клея на мусульманское мероприятие. Хотя Клей и не предоставил комментариев «Herald Tribune», он начал открыто говорить с белой прессой о своей поддержке черных мусульман. «Конечно, я разговаривал с мусульманами и вернусь к ним снова, – сказал он. – Мне нравятся мусульмане. Я не хочу, чтобы меня убили за то, что я навязываюсь людям, которые меня не принимают. Я люблю свою жизнь. Интеграция это ошибка. Белые люди не хотят интеграции. Я не верю в нее, мусульмане не верят в нее. Так что не так с мусульманами?»

Тем временем Элайджа Мухаммад смотрел и ждал. Газета «Нации ислама» «Слово Мухаммада» не отправила своего репортера освещать бой Клея против Листона и не упоминала о дружбе Клея с Малкольмом Иксом. Похоже, Посланник, как и большинство американцев, думал, что у Клея было мало шансов на победу. В случае проигрыша Клея не будет иметь значения, был ли боксер другом Малкольма Икса, равно как и то, был ли Клей членом «Нации ислама». Его быстро забудут и выбросят, как вчерашнюю газету.

Клей и Малкольм вернулись в Майами. Однажды за завтраком Малкольм показал Кассиусу фотографии Флойда Паттерсона и Сонни Листона в сопровождении белых католических священников, которые служили духовными советниками боксеров. Клей уже был знаком с позицией «Нации ислама», которая гласила, что христианство было навязано чернокожим американцам во время рабства. Теперь Малкольм подталкивал Клея сделать следующее логическое заключение: его борьба против Листона приравнивалась к борьбе ислама против христианства.

«Это бой за истину, – сказал Малкольм. С глазу на глаз его голос звучал нежно, но при этом сохранял силу и внушал спокойствие. – Впервые крест и полумесяц схлестнутся на ринге. Это современный крестовый поход: христианин и мусульманин столкнутся лицом к лицу, а телевизор покажет это на весь мир, чтобы все увидели, что происходит! Как ты думаешь, Аллах устроил все это для того, чтобы ты покинул ринг без короны чемпиона?»

Клей никогда не страдал от недостатка уверенности в себе, но теперь Малкольм подарил ему еще одну причину поверить в себя.

«Я сомневаюсь, что меня возможно одолеть, – сказал он. – Он собьет меня с ног, но я встану, он снова собьет меня с ног – я снова поднимусь, тогда ему опять придется сбить меня с ног, но я все равно буду вставать. Я слишком долго и усердно работал, чтобы получить этот шанс. Я скорее умру, чем проиграю, а убить меня будет ох как непросто».

По мере приближения боя каждый репортер в Майами узнал о связи Клея с «Нацией ислама».

Федеральные агенты взяли интервью у Анджело и Криса Данди. Данди предоставил им список мусульман, с которыми Клей проводил время. В интервью несколько лет спустя Анджело Данди сказал, что в те дни еще ничего не знал о «Нации ислама» и перепутал слово «мусульманин» со словом «муслин», тонкой хлопковой тканью. Он также заметил, что человек имеет право исповедовать любую религию, которая ему по душе. Несмотря на это, братья Данди не были рады новым друзьям своего бойца. Когда к ним нагрянули агенты ФБР, они с радостью согласились помочь. Их беспокоило, что белые фанаты будут бойкотировать бой с Листоном, если слухи о вере Клея распространятся. Согласно записке ФБР от 13 февраля 1964 года, за двенадцать дней до боя «Данди заявили, что будут полностью информировать офис в Майами о любых дальнейших событиях в этом направлении».

В Майами Клей проживал на 461 °Cеверо-Западной Пятнадцатой улице, в маленьком белом доме, расположенном в черном районе. На передних окнах были жалюзи, а на крыльце хватало места только для одного стула. Сетчатая дверь без остановки открывалась и закрывалась, поскольку дети, парни и девушки из окрестностей заходили без стука, чтобы посмотреть на местную знаменитость. Ночью Клей показывал фильмы на большом экране во дворе. Мотыльки кружились в лучах света проектора, а на улице шумели машины. По большей части никто не обращал внимания на фильм, потому что все шумели и смеялись. Клей объяснял происходящее на экране детям, сидящим вокруг него. Только страшные фильмы ужасов, например «Вторжение похитителей тел», заставляли гостей притихнуть. Когда фильмы заканчивались, команда Клея отправлялась спать по два или три человека в комнату. В спальне Клея на одной стене висела крошечная картина маслом с изображением гавани Новой Англии, а также газетные статьи о предстоящем бое. Каждое утро Бундини Браун будил Клея в 5 или 5:30, чтобы боксер мог зашнуровать пару больших тяжелых армейских ботинок и пробежать три-четыре мили. После пробежки Клей завтракал и отправлялся в «Тренажерный зал на Пятой улице», где молотил по грушам, проводил несколько спарринг-раундов и развлекал представителей прессы. После этого он шел домой и спал.

Все только и говорили, что о невероятной мощи Листона. Действительно, чемпион был одним из самых сильных панчеров, которых когда-либо видел бокс. Но спортивных журналистов так забавлял необычный боксерский стиль Клея и так восхищала сила Листона, что многие не заметили очевидного – Клей рос. Начав в 1960 году свою профессиональную карьеру против Танни Хансакера, обладатель золотой олимпийской медали весил 192 фунта [≈ 87 кг]. Теперь он весил около 210,5 фунтов [≈ 95,4 кг], набрав бо́льшую часть веса в груди и плечах. Он был силен как бык. Будь Клей с Листоном двумя незнакомцами, которые встретились лицом к лицу в барной драке, Клей мог бы стать фаворитом зевак. Он был примерно на десять лет моложе, на два дюйма выше, всего на семь с половиной фунтов легче и намного, намного быстрее. Помимо этого он усерднее тренировался. В то время как Клей бегал по улицам каждое утро и подвергал свое тело испытаниям жестокими спаррингами с мускулистыми противниками в «Тренажерном зале на Пятой улице», Листон двигался по инерции с допущения Нилонов. Он тренировался в зале с кондиционером в общественном центре «Серфсайд» в Норт-Майами-Бич, прыгал через скакалку, колотил тяжелую грушу, упражнялся с медицинболом и пробегал милю или две снаружи, когда у него было на это настроение, что случалось довольно редко. Он занимался спаррингом, но ни один из его спарринг-партнеров не был таким же большим и быстрым, как Клей. По ночам Листон ел хот-доги, пил пиво, играл в карты и веселился с проститутками. Он тренировался, как человек, который верил, что может одним лишь взглядом отправить своего соперника в нокаут.

«Был ли в истории тяжеловес, который обладал таким же сильным ударом, как Сонни, и при этом мог выдержать удар сопоставимой силы? – сказал тренер Листона, Вилли Реддиш. – Я отвечу вам: никогда!»

Клей, в свою очередь, был не только в отличной форме; он был прилежным учеником бокса, который отсмотрел бесчисленные часы боев на пленке, особенно бой Джейка Ламотта против Шугара Рэя Робинсона, здорового сокрушительного панчера, который дрался против более быстрого, проворного соперника. По его словам, он «вновь и вновь» смотрел схватку Робинсона против Ламотты. Когда Клея спросили, что он чувствует по поводу того, что его называют «аутсайдером 10: 1», Клей спокойно объяснил, почему считает этот прогноз ошибочным:

«Десять к одному? Не делайте из этого человека монстра. Он был никем, пока не избил испуганного Паттерсона… я настоящий боец. Я ложусь спать с мыслями о драке, ем с мыслями о драке и даже в снах вижу драку. Это будет мисматч и самый легкий бой за всю мою карьеру… С чего вы взяли, что он меня разобьет? Я вас еще не убедил? Думаете, я буду стоять там как истукан, пока он будет отвешивать мне оплеухи? Если он вздумает обрушиться на меня, я пресеку это дело на корню, оттолкну его и ударю левой. Флойд Паттерсон не шевелился, но я буду двигаться. Секрет моего успеха в скорости… я самый быстрый тяжеловес из когда-либо живущих. Вы думаете, что 230-фунтовый медведь сможет поймать меня? Весь мир думает, что Листон меня одолеет. Что ж, больше нечего писать и говорить. Я готов бороться сейчас. И когда я стану чемпионом, я как следует отпраздную. Я буду пользоваться таким спросом во всем мире, что мне понадобятся четыре шофера и два вертолета. Для охраны я найму двадцать пять полицейских. Мои автографы будут стоить по сто долларов за штуку. За каждое свое выступление я буду получать по 20 000 долларов. Зарубите себе на носу».

Места у самого ринга стоили 250 долларов (около 1 900 долларов по курсу 2016 года) – самая высокая цена, которую когда-либо знал бокс, и повод безудержной радости для Уильяма Макдональда, бывшего водителя автобуса, который стал миллионером и вложил 800 000 долларов, чтобы перенести бой в Майами. Клей был величайшим мастером самопиара за всю историю бокса. Он был храбрым молодым героем, который пришел уничтожить людоеда, наводящего ужас на округу. Даже «Битлз» рекламировали это событие. Что могло пойти не так?

Но с приближением даты боя становилось совершенно ясно – что-то явно пошло не так. Билеты не продавались. «Аудиториум» Майами-Бич вмещал 15 744 человека, но Макдональду показалось, что большой удачей будет продать хотя бы половину мест. Возможно, виной тому были высокие цены. Пресса тоже постаралась, ведь репортеры единодушно сошлись во мнении, что Листон сокрушит Клея. Конечно, зрители обожали насилие, но 250 баксов – слишком дорого за то, чтобы увидеть, как один человек делает три шага по рингу и одним ударом укладывает своего соперника.

Билл Макдональд считал, что существовала еще одна причина слабого интереса к матчу. Предполагалось, что Кассиус Клей будет отважной серой лошадкой, свежей кровью, новым лицом, который мог бы победить хулигана Листона. Однако новости об отношениях Клея с Малкольмом Иксом и «Нацией ислама» изменили сюжетную линию. Теперь это был черный мусульманский радикал против хулигана, и фанаты не могли решить, кто из них был главным злодеем. Сложные моральные выборы были совсем не тем, чего желали фанаты кровавого спорта.

За три дня до боя Макдональд в отчаянии отправился к Клею и сказал ему, что бой будет отменен, если тот не откажется от своих слов в поддержку «Нации ислама». Учитывая, что Макдональд готовился к многотысячным убыткам, он, скорее всего, искал предлог для отмены матча. Но его угроза не сработала.

«Я не отказываюсь от этого, потому что это истина, – сказал Клей, – и если вы хотите отменить бой, это ваше дело. Для меня религия важнее, чем борьба». Возможно, именно тогда Клей впервые назвал ислам своей религией.

Промоутер Гарольд Конрад призвал Макдональда не отменять бой.

«Предположим, Малкольм Икс сейчас же уберется из города, – сказал Конрад. – Это заставит вас передумать?»

Когда Макдональд сказал, что такой шаг может сыграть свою роль, Конрад посетил Малкольма и объяснил всю сложность ситуации. Малкольм согласился исчезнуть на несколько дней, при условии, что он сможет вернуться к началу большого события.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Одно из ключевых событий в истории чернокожего населения США в XX веке: массовое переселение около 6 миллионов чернокожих с Юга в северные, северо-восточные и западные штаты. До Великой миграции в северных штатах проживало лишь 10 % чернокожего населения страны, после их число возросло до 47 % (здесь и далее – прим. пер.).

Вернуться

2

Законы Джима Кроу – законы о расовой сегрегации в некоторых штатах США в период 1890–1964 годов, неофициально названные по имени комического персонажа из детской песенки.

Вернуться

3

Организации, выступающие за экономическую и социальную справедливость по отношению к афроамериканцам и против расовой дискриминации в США.

Вернуться

4

Мальчик, подносящий клюшки и мячи при игре в гольф.

Вернуться

5

«Дядя Том» – покорный, многострадальный негр-слуга (по имени действующего лица в романе Г. Б. Стоу «Хижина дяди Тома»).

Вернуться

6

Джеймс Артур Болдуин – американский романист, публицист, драматург, активный борец за права человека, отчасти последователь Мартина Лютера Кинга.

Вернуться

7

«Золотые перчатки» – ежегодный турнир по любительскому боксу, проводимый в США. В нем может принять участие любой боксер-любитель из США в возрасте от 16 лет.

Вернуться

8

с 1963 года переименован в Международный аэропорт имени Джона Кеннеди.

Вернуться

9

Джек Демпси (1895–1983) – американский профессиональный боксер, киноактер, чемпион мира в тяжелом весе.

Вернуться

10

Луис Саррия – кубинско-американский боксер, который впоследствии стал тренером и массажистом; посмертно введен в Зал славы бокса Флориды в 2013 году.

Вернуться

11

Фред Астер – американский актер, танцор, хореограф и певец, звезда Голливуда, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

Вернуться

12

Пер. Чюминой Ольги Николаевны.

Вернуться

13

Брэтуэйт ссылается одно из высказываний Али: боксер хвастался, что после боя его лицо останется невредимым и будет «милым, как у красотки».

Вернуться

14

Американский комик, гражданский активист, в своих комедийных постановках высмеивал фанатизм и расизм. Стал первым чернокожим комиком, который нашел успех у белой аудитории, появился на телевидении и выпустил альбомы с комедийными записями.

Вернуться

15

Дэймон Раньон (1880–1946) – мастер короткого рассказа, преимущественно об игроках, мошенниках, актерах и гангстерах, один из самых знаменитых газетчиков 1920–1930-х.

Вернуться