Дмитрий Аникин
Новая жизнь

ВСТУПЛЕНИЕ

Тень темная писателя по тени

клавиатуры – мелкий шрифт – спешит

тенями пальцев, чтобы – тень теней –

текст появился.

Мне здесь лимб, в котором

все будущее, прошлое известны,

а в настоящем пусто – никогда

концы времен не встретятся-сойдутся;

мне есть о чем писать не дописать,

выдумываю новые слова,

мосты над стылой хлябью навожу

неверные – их поутру не станет,

но и не все ведь бревна внутрь затянет.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

      1

Ни слуху и ни духу – умерла?

В каких краях-раях, где в эмпиреях

пристроилась? Как глубоко в аду

затолкана? С кем мне и весть какую

пришлешь? Слетает птица голубок –

порх на плечо. Глаз красен, торс чешуйчат,

в сажЕнь размаха кожистые крылья,

по-своему курлычет, кычет, грает –

все о тебе, как будто что-то знает

неладное. Хоть пить бросай, молись.

Я трогаю, кормлю, гоню виденье –

такое между нас теперь общенье.

      2

Ты где? И раньше бывшая непрочной,

совсем распалась связь. Я двадцать лет

ищу кой-как, лениво след: где, с кем

встречалась, разговаривала? Общих

знакомых обхожу; свой интерес

запрятав, заслонив пошлейшей сплетней,

веду беседы с ними. Что таиться

и от кого. А надо же – привычка,

как будто кто из них тебе расскажет,

тебя, беглянку, действовать обяжет.

      3

И ты поспешно соберешь вещички

и двинешь в путь за тридевять земель,

меняя паспорта, по три билета

с одною датой в три стороны света

заказывая, на вокзале путь

запутывая чехардой перронов,

узлами рельс, и дальше воздух редкий

полета. Ты куда? Куда ветра

погонят это чудище небесно,

уродливо, бело, тяжеловесно?

      4

Когда бы так, в неосторожной гонке,

следов наоставляла, я по ним

шаг-шаг – и к цели, хвать-похвать девчонку

и, к обоюдной радости, в постель –

да так и будет все; гуляет хмель

в повинной, бесталанной голове,

я представляю страстные соитья

(насколько-то хватает мне наитья).

      5

Я думаю, ты замужем. Кто он?

Каков? Приличен, строен, небогат –

во всем не так, как я. Вы всюду вместе –

в театрах и в походах, в магазинах,

на митингах: он оппозиционен,

но в проявленьях дерзости спокоен.

      6

Вы копите на отдых, вы маршруты

прокладываете: тут плыть, там встать

стоянкой; по чуть-чуть от скудных средств

откладываете…

А ведь могла бы

свободно жить, кутить, пусть не со мной,

бездельником счастливым, – сколько их,

готовых капитал у ног твоих

сложить несметный было, а, подруга?

А ты… ты стала этого супруга…

      7

Прекрасна, знаешь, общность интересов

в супружестве. Чуть-чуть он холодней,

чуть-чуть ты романтичней, и vice versa

в постели. И какие после дела

ведете разговоры там? Представить

боюсь, стесняюсь. Явно, что вы не

смакуете подробности процесса,

там бывшего. А может, мое мненье

о сильном целомудрии твоем

преувеличено: что хорошо для тела,

то не в ущерб и для души прекрасной –

становишься (о жуть!) румяной, страстной.

      8

А я не мог, не смел расшевелить

твоих подбрюшных демонов, я робко

исследовал изгибы, губы гнал

паломничать лишь по рукам, по пальцам,

потом сам распалялся, но огонь,

сырых поев, с гнильцой, трухой, дровишек,

дрожит, дымит, неверным жаром пышет.

      9

Я думаю, ты родила. Так мало

из женщин кто готов свою судьбу

жить до конца. Всех, всех вас тянет плоть

к деторожденью – разменять единый

и трудный божий дар на сколько можно

орущих, всюду пачкающих тЕлец.

Разверзнется и исхудает плоть,

дух оскудеет в этих упражненьях –

в них обретешь себе успокоенье.

      10

Ты выб…..ков своих оставь ему –

пусть он содержит в холе, всякой неге

как память о тебе. Ты так и так

плохая мать, поскольку сильно много

в тебе страстей и мыслей настоящих;

да, так я постарался: приучил,

вскормил, взлелеял, с рук с убытком сбыл.

      11

Аз мерзок и смешон – не прогадала

ты, отказавшись от моих услуг

телесных и других. Но связь осталась:

вполне реально, чувствую, саднит,

а где-то трет. Ты тоже ведь читаешь

не просто так пространные мои,

написанные потом, кровью письма,

натужно продираешься сквозь почерк

к лукавому их смыслу… Нас учил

В. Розанов, чтоб семенем писать, –

дрочу, чтоб эти письма обкончать.

      12

Ну ладно, хватит этих экивоков

таких многозначительных, пора

в бровь, в глаз гвоздить. Я по причинам личным

пишу тебе, испуганный, живой:

нас убивают, очередь за мной.

Нас убивают, как баранов режут,

ножа о ребра слышу мерзкий скрежет.

      13

Ага, забеспокоилась: твоих

любовников, как дичь какую, бьют,

матерых бьют и малых, здесь, в стране,

и заграницей. Помнишь Николая,

высокого такого? Так его

в Париже… Шел, гулял… Шанзализе…

И среди бела дня араб мятежный

зарезал. Но араб ли это был?

Ищи свищи: удар – и след простыл.

      14

Я слушал о той смерти равнодушно:

ну мало ли гуляет всякой швали

приезжей по Парижу? Беспокойно

во Франции.

Потом узнал – откуда,

уже не помню, из газет, наверно, –

что Федоров застрелен. Удивился

не слишком. Чересчур банкир зажился.

      15

Чужие смерти далеко мелькали,

внимание не слишком привлекали,

я в собственных печалях жил…

Потом

Аверина убили.

      16

Аверина убили. Мы с ним, помнишь,

дружили. Ревновали, но, общаясь,

мы даже не пытались избегать

известных тем, но не вдавались в них

намеренно. Как будто жен своих

два друга обсуждать не обсуждают,

но, не волнуясь, к слову вспоминают:

– Как там твоя? – «Да ничего… толстеет».

– Вот и моя размером богатеет.

      17

Его нашли в петле. Печальный мент,

склонившийся над вязью протокола,

в случившемся не видел преступленья:

кругом валялись шприцы, стклянки – вся

жуть обихода смертного; письма

он не оставил – что же тут искать

улик излишних, дело городить?

Кому он нужен, чтоб его убить?

      18

Висит тяжолым грузом,

затянутый в петлю;

глубок след, ровен, узок;

качну, пошевелю

под шепоток шуршащий:

«Кощунство… мертвеца…» –

но ужас настоящий

не понят до конца.

      19

Не просто смерть, законно

случившаяся, а

из тьмы, мглы беспардонно

подползшая змея

веревкой обернулась,

а пояском была,

с упавшего – вон – стула

на воздух подняла.

А поясок к хозяйке

вернется: принесу,

как пес какой, – давай-ка

за службу ласку всю…

      20

Я почему встревожен:

по делу твоему

допрошен, строго спрошен,

чуть не сведен в тюрьму.

Сумбурной, мятой, краткой

записки нет – ищу;

все спутано, все шатко,

что было, – не решу:

он спьяну или сдуру,

судим своим судом,

или на верхотуру

был замертво крюком

приподнят – майна-вира –

висит, туда-сюда

качается? Квартира

в разоре и следах,

но как их простофиле

найти, растолковать…

Что это – мусор или..?

Я лезу под кровать.

      21

Нет, пусть лучше менты самоубийством

считают происшедшее. Их скудный,

потертый разум если станет тут

искать, ловить, то кто пойдет под суд:

ты? или я? мы вместе? Справедливость

какая может быть от этих серых,

самодовольных тварей? Лучше так:

бумаги подписали, автозак

пустой уехал, мы с тобой остались

кто где. Мы на суде не повстречались.

      22

А он поэтом был. В его словах

тоска такая помещалась, жуть

последняя, предсмертная. Куда

тот делся вертопрах, кто эпиграммы

строчил тебе, послания ко мне,

кто слишком был умен и не хотел

отставить ум на время, кто писал

блистательно, острО и не умел

унять свой буйный дар, начать с листа

попроще и похуже. Ты ему

преподала урок, который нужен

поэту, был невыносим мужчине,

достался юноше, которого в помине

уж нет давно. Тому назад лет двадцать

скандально мы успели распрощаться.

      23

С тех пор он изменился, похудел,

обвисла кожа возле кадыка,

впитался в кожу запах алкоголя –

аскезы чистой страшные уроки

претерпевает плоть; к небытию

дух приучаясь, обретает свойства

мучительные, праздные, ничем,

нисколько не оправданные. Павел

чуть-чуть не дотянулся, не достиг

всамделишных высот. Ну да, не гений –

но сколько можно в нашем поколенье.

      24

Я не любил стихи его. Дух чистый,

безблагодатный в них витал, слагался

в советский стиль, стесняющийся низких,

навыказ, чувств; служилый      слог, унылый,

чуть-чуть морализирующий плелся,

платился долг, был без изъяна звук,

и я не понимал, зачем все нужно:

без бесовщины, наглости и лжи

какая тут поэзия?

Скажи,

теперь – в аду, в раю, в пределах света

или постылой тьмы – тебе, поэту,

не трудно ль переучивать язык?

Иль ботает там всяк, как здесь привык?

      25

Мы продолжали с ним общаться, я

сдавал его лечиться – бесполезно;

платил его долги – как в прорву деньги

кидал; носил продукты – он почти

не ел. Я выполнял постылый долг,

мне каждый раз был как серпом по яйцам

идти к нему.

Так нынешний Сальери

прислуживает Моцарту по мере

возможности – и травит только тем,

что в магазинах продают со скидкой.

Так прожили мы, лучшие губя

дни, двадцать лет в отсутствие тебя.

Но вот все изменилось…

      26

Он рассказал, как повстречались вы,

он рассказал несчастный инцидент,

печальный случай: пробежь пешехода

по серому ледку проезжей части,

нелепый взлет обеих ног, паденье

едва ль не роковое. – Паша, ты?

Да сколько лет прошло! Ты как, живой,

здоровый? Потряси-ка головой.

      27

Вожу я плохо, муж купил машину,

и я учусь – нет, не по пешеходам

упавшим ездить. Ты один такой

попавшийся мне на капот, добыча

всегдашняя моя. Я довезу

тебя до места. Говори куда.

– «Здесь поворота нет». – А, ерунда.

И по газам, вперед, не сомневаясь,

почти летя, дороги не касаясь.

      28

А ты ж ему поверила… Один

живет, мол, одинешенек, никто

не ходит, не поможет… – Да была

какая-то жена, с ней был недолгий

богатый обиход. Лихих доходов

остатки есть, вот и распродаю,

пока есть покупатели на них,

закупленных для счастливых двоих.

Друзья отстали там, в счастливом прошлом. –

И дальше так же… Речи в тоне пошлом.

      29

И как ты не почувствовала рядом

меня, мое дыхание, призор

всегдашний, неприязненный, пристрастный?

Выпытывал я каждую подробность.

«Неужто не спросила обо мне?»

– Ни разу. – «Если спросит, отвечай:

мол, счастлив и здоров – не надо лишних

подробностей». – Она, боюсь, не спросит,

не до того нам. – «Что ж, я рад за вас,

будь осторожней все же: ты не молод;

я понимаю, накопился голод…»

      30

Нет, встреча не случайна ваша, точно

ты рассчитала: снег, наезд, путь ночью

в постель. Да, я не верю ни в какой

порыв. Пусть страх торопит вожделенья,

но ведь не так же. Ведь такая грязь,

и не метафизического свойства,

а тутошняя, склизкая, годами

не мытая. И ты решилась так

вот запросто. Ну ладно б один раз,

но снова, снова – не боясь зараз.

      31

Встречались вы. Ты получила доступ

в его квартиру, осмотрелась там,

прикинула, когда соседей нет

и шума не услышат, – так ведь, да?

Любились вы недели три, а после

исчезла ты – он близок был к тому

действительно, чтоб сделать самому.

      32

Он, может, так и сделал. – «Нет». – Откуда

ты можешь знать? – «Я знаю». – Что ты знаешь?

– «Есть факты, есть следы. Когда бы я,

рискуя между прочим, не успел

прикрыть их пиджаком, с собой забрать,

ты бы сейчас имела бледный вид

в казенном кабинете». – Все ты врешь.

– «Тебе, убийце, правда – острый нож».

      33

Пойми, тебя желая и любя,

дыша одной тобою, все же… все же…

он тяготился новым обиходом –

делами плоти.

Так любой из нас

враг сам себе, желает всяких лишних

опасных чувств, невиданных прикрас,

острейших наслаждений.

Но долго продолжаться так не может,

и неестественность проходит – все

вернется на круги. Благословенны

нам смысл жить возвратившие измены,

благословенна жгущая мозг боль,

табак благословен и алкоголь.

      34

Ах, как бы не сорваться – каждый час,

миг с этой мыслью! Ты ушла, и стало

все проще, все логичнее: он сразу

безумно, безобразно закутил,

но все это привычно для него

и, знаешь, не опасно. Ну не ты –

другая кто нашлась бы, был бы повод,

чтоб ощущать себя и жить х..во.

      35

Он начал выкарабкиваться. Бог

заметно охранял его, из всяких

вытаскивал проблем. Другой бы кто

так издевался над своим здоровьем –

давно бы помер, а он отоспится –

и нов и бодр за дело – успевать

между двумя загулами писать.

      36

За день до смерти мы встречались с ним.

Он чуть болел, рука еще дрожала

над строчкою, но худшие прошли,

тоскливейшие дни. Он не любил

рассказывать о них или не помнил.

Вот бы о чем писать ему, когда

хотел бы настоящей, скудной правды;

какие-то приоткрывались бездны,

но для него, страдальца, бесполезно.

      37

Мы пили чай на кухне и курили,

он снова говорил о вашей встрече,

мы тихо, мило проболтали вечер.

      38

Нет, он не собирался умирать:

он занял денег у меня, они

при обыске нашлись почти что все –

из сорока тыщ семь пятерок, две

по тысяче. Все смятое в карманах.

Чтоб Паша так, не завершив дела,

на полуслове – нет…

      39

Нас собралось немного. Круг друзей

давно распался, скорбными вестями

их было не согнать на край Москвы

в больничный морг – вот родственники жались

в сторонке. Эта, в нищей серой куртке

захлюстанной, в сиротских синих ботах, –

сестра его Марина, а с ней рядом –

рахманный, богоданный этот твой.

Молчат все. Подхожу ко гробу. Надо

сказать хоть что-то, но стою, туплю,

гражданская проходит панихида,

скорбим мы о покойнике для виду.

Так я нашел тебя. Ты не скрывалась

и ни меня, ни Бога не боялась.

      40

Я на тебя смотрел в упор весь день,

и муж твой волновался, думал, как

окоротить меня, чтоб без скандала,

да что-то не придумывалось; ты

старательно меня не замечала,

все теребила черного платка

концы, все зябко куталась в шубейку –

а слез-то нет. Ты шла поцеловать

покойника в его холодный лоб –

я ждал, что, как положено, убийцу

труп жертвы опознает, выдаст, вздрогнет.

Шел мокрый снег. И вместо слез снег мокнет.

      41

Там, где мать похоронена его,

отрыли сбоку ямку. Гроб стоял

под неожиданно блеснувшим солнцем

открытый. – Забивать? – «Давай, стучи».

– Так денег бы прибавить. – «Будут деньги».

Пятерку им, другую…

Откупаясь

от мертвых.

Жизни собственной стесняясь.

      42

Поминки были в ресторане «Русь» –

ну где еще еврея поминать,

как не в такой тошниловке! Я дал

достаточно. Наверное, Марина

по нищенству благому своему

прикинула, что можно подешевле,

и уложилась много в половину.

Я думал, умыкнуть хотела деньги,

так нет же – принесла с убогой, жалкой

улыбочкой. – Возьми, Илюша, на. –

Худа, тиха… и в косах седина.

      43

Мы пили, пили, пили еще раз,

мы много пили – водка, водка, водка.

Сперва не чокаясь,

потом – как попадешь

в чужую рюмку рюмкою дрожащей

и плещущей (налито было с горкой).

Сивушный дух пластался над столом,

тарелка стала пепельницей, густо

наблевано вокруг.

А я весь вечер

подначивал тебя, не называя

по имени, в третьем лице клеймил

убийцу, б..дь б..дующую, – ты

не отзывалась на мои призывы,

пила, глотала зябко, торопливо.

      44

Я речь заговорил. Пускай они

послушают. Кипела злость моя,

и голова болела. Ясно было,

как я смешон. Но на похоронах

и надо быть смешным, шута корежить:

ну, смерть, смотри, смотри, ушедший друг,

как нас пронял не за тебя испуг,

как мы стараемся забыть скорее,

что тут!

Пустых бутылок батареи

свидетельствуют о большом труде

проделанном – залить глаза беде.

      45

Поэт, он как-то с вечностью в сношеньях

тяжолых, несвободных, ну а здесь

читающей России и родне

постыдно безразличен. Кто из нас

читал его, по памяти кто может

хотя бы строчку, а? Пусть будет пухом

тебе земля – твоих черновиков,

беловиков слагаем груду в гроб:

весь труд твой долгий так же мертв, как ты,

уныл, как намогильные цветы.

Труд трупа – нет-нет, я не каламбурю:

в моей душе смятенье, гнева буря.

Я встал качаясь и заговорил.

46. На смерть поэта

Испытаны условья смерти,

проделаны ее дела,

в декабрьской снежной круговерти

она на сердце так легла

легко, свободно и безбольно,

что верим в сказки смерти вольной:

мол, в райски области спеша

тропою узкой и короткой,

как вервь петли, как глоток водки,

спасется беглая душа.

47. На смерть поэта

Но он, качающийся в петле,

так не похож на беглеца

удачливого! Этот свет ли,

тот свет на лике мертвеца

отражены – свет, искаженный

страданием, по обнаженной,

по коже содранной – след свеж –

скользит, синеет, обвивает,

по шее тут и там мелькает…

Сними его, петлю разрежь…

48. На смерть поэта

Он был поэт, и он любую

смерть заслужил, а может быть,

он сам бы предпочел такую

двусмысленную, во всю прыть

дурную, собственную – прыгнуть,

в нелепой пляске тело выгнуть,

так приподняться над судьбой,

над даром малым: хочешь славы,

так выбираешь путь неправый

и ног не чуешь под собой.

      49

Я выпил не садясь и продолжал

в иной манере, чуть спокойней, что ли…

Убили. Как злодейская рука

давала яды, петли надевала,

подушками душила? Интерес

вполне сыскной я разумею к смерти,

ищу я доказательства, и есть

уже доход от поисков. Улики

лежат в моем кармане, я пока

их в дело не пускаю: разобраться

тут надо окончательно и только

потом определить кому и сколько.

      50

Прощай, друг Павел, в худшие края

отправившийся! Там тебе не будет

ни ампул счастья, ни труда благого,

ни стыдных здешних радостей, в которых

сподвижница твоя сидит тут, б..дь

пьянющая, подмигивает мне –

ее делили мы с тобой при жизни,

так что ж не позабавиться на тризне.

      51

Крик, шум. Визжали женщины, мне кто-то

несильно в морду, я кому-то в морду

и даже протрезвел чутка. Потом

сел, плакал, угрожал, винился, пил,

все как-то позабыли про меня,

свои пошли меж ними разговоры;

трезва, Марина сквозь дрожащи слезы

смотрела на меня в упор, и так

уныло, преданно, что мне неловко стало:

не может быть, чтоб так меня желала…

      52

Мы расходились медленно, была

ночь мутная, мне плохо было, но

смог пересилить дурноту свою,

за вами увязался легкой тенью

и проследил. Ты, жившая в Кузьминках,

в панельном старом доме у оврага,

казалась мне опаснее той прежней –

незнаемой, таинственной, кого

искал так неудачно. Дом стоял,

и я твою окрестность узнавал.

      53

Ты обросла приметами из жизни

теперешней, всегдашней, настоящей,

и стало ощутимо мной твое

присутствие; сходились, расходились

в пределах МКАДа наши расстоянья;

я сразу понял до конца опасность

наставшую…

Такая стала ясность.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

      1

Я начал осторожничать, сменил

замки: а что, вдруг сохранила ты

ключи с времен тех давних, когда я

ждал, к дому подходя, окно увидеть

раскрытым, освещенным – гостья в доме,

и, значит, счастлив я, тобой любим;

но и сейчас, сквозь страх и неприязнь,

почти надеюсь – вдруг увижу свет,

где быть его не может, теплым, желтым

залитое пространство. Передерну

затвор, в квартиру крадучись войду –

сам погасить забыл, сам смерти жду.

Играюсь сам с собой в дурные игры,

где выиграть нельзя, такие выбрал.

      2

Декабрь к концу катился. Новый Год

маячил невдалёке, и, казалось,

что хватит мне событий с этой датой

почти прошедшей: что-то ведь зависит

от наших мет, границ, и потому

до января затишье обеспечат

мне боги зимние. Оборонят, подлечат.

      3

А там я, отлежавшись, отоспавшись,

сам захочу движухи, сам начну

ломиться в двери, донимать звонками,

сам погоню событья в хвост и в гриву,

сам подчинюсь им полно, торопливо.

Но мне пришлось в остатках декабря

заняться делом и пропасть зазря.

      4

Я спал полдня, и снег летел с небес,

заваливал дороги – подоконник

и тот сугробом стал. Когда проснулся,

уже было темно и голова

со сна болела. Ночь и день равняя,

сбиваем время с толку, и оно

щадит нас. Я встал, чаю заварил,

я жадно папиросу закурил.

      5

Тогда и позвонила мне Марина.

Был голос ее слаб, и с придыханьем

отчаянным поведала она,

что зван я на прочтенье завещанья

покойника. Нотариус просил

к шести быть завтра, но она меня,

ах, просит, молит ей назначить встречу

с утра, ну или днем, как пожелаю

и как смогу: ей переговорить

со мною надо, это важно… важно.

Гудки вслед запипикали протяжно.

      6

Я ей перезвонил. Куда, когда

подъехать? – Я сама приеду. – «Ладно,

тогда в двенадцать. Хорошо?» – Да. Буду. –

Я посмотрел на грязную посуду.

      7

Она пришла. Я раздраженно, робко

ей руку протянул: мы не встречались

с тех самых похорон. – «Ну, проходи,

не стой в дверях. Чай будешь?» – Нет, неловко

мне отвлекать тебя. – «Я ничего

не делал – ждал, сидел, смотрел в окно».

– Но все равно. Я с неприятной темой,

я с просьбою. Могу я попросить?

– «Попробуем давай: я как бы джинн,

а ты как Аладдин». – Или как Волька.

Хотя мне страшно, не смешно нисколько.

      8

Я все про Пашу, про его дела.

Ты знаешь, он оставил завещанье.

– «Которое сегодня нам прочтут?»

– Его. – «И что?» – Зачем он написал

его, что в нем такое? – «Я не знаю,

послушаем сегодня». – Точно ты

не знаешь? – «Зуб даю. Тебе оставил,

конечно, все имущество он». – Мне

оно б досталось и без завещанья:

одна родня, сестра, я у него.

– «Ну, я тогда не знаю». – Обещай,

что, если он оставил все тебе,

ты мне поможешь: у меня есть сын –

от армии чтоб откупиться, надо

мне двести тысяч, больше не прошу,

отдать их не смогу, пусть это будет

не в долг, а в память Паши; а квартиру

бери себе, мне ничего не надо,

мне только б сына уберечь от ада

армейского; ты мне поможешь, да?

– «Готов помочь, служить тебе всегда.

      9

Но только это бред. С чего б ему

мне оставлять наследство? Разве книги…

Он написал, чтоб мне достались книги».

– Я их отдам тебе и так и так –

они, считай, твои. – «Считай, квартира

твоя. Чужого мне не надо. Вы

поссорились?» – Когда он с этой шлюхой

встречаться начал, я к нему пришла,

одуматься просила. – «Представляю

(я хохотнул) реакцию его».

– Нет, ты не представляешь: он меня

избил. – «Вот как?» – Тут шрам остался. – «Вижу».

– О, как я эту суку ненавижу.

      10

Меня избил он, выставил за дверь,

ключи отнял, не соглашался видеть

и на звонки не отвечал; ходила

к нему – он не пускал; тогда со зла

он и сказал, что все тебе оставит…

все достоянье… Я тебе готова

служить, я буду приходить сюда

и убираться. – «Ничего такого

не надо». – Ты сиди, я прям сейчас

все сделаю, управлюсь до пяти,

и вместе мы пойдем, нам по пути.

– «Не стоит, право». – Как ты тут живешь?

Где тряпка, швабра, мыло, губка, ерш?

      11

Сидел, читал, смотрел – она металась

по кухне и прихожей, пыль столбом

стояла. И откуда в этом малом,

тщедушном тельце столько сил? Совсем

не запыхалась, будто только надо

ей тяжкого семейного уклада,

чтоб счастливо скончать благие дни.

Такие доживают жизнь одни.

      12

Потом мы пили чай, о том о сем

болтали. Развлекался я похабной

и потаенной мыслью: писку, визгу

вот будет, если сисек жидкомясых

коснуться мне, испачканный в варенье

поцеловать рот, руки запустить

под юбку – отбиваться будет слабо,

слабеюще, потом решит остаться,

чтоб заново, где были мы, прибраться.

      13

Я вызвонил такси. Веселых мыслей

не воплотил. Мы ехали стремглав

на Сретенку, мелькали светофоры,

визжали тормоза, свистели вслед

городовые, гонка продолжалась,

как от погони. Ночь солнцеворота

к нам приближалась, чтобы замер мир,

как на весах. Мы добрались к семи.

      14

И я был неприятно удивлен,

тебя увидев; муж твой тихо рядом

устроился. Мы вчетвером собрались

последнее прослушать сочиненье

усопшего – и в этот раз его

не перебьют: сюжет нас занимает;

нотариус пьет, горло прочищает,

откашливается, и текст законный

доносится из сени похоронной.

15. Завещание

Такой-то и такой-то в некий час,

в уме своем и памяти, все, что есть

имущества (вот список, ну а если

забыл чего – туда же), завещаю

Ирине Емельяновой – она,

в девичестве Ланская, мне одна

душа родная. Ей и поминать

меня за упокой, и приз ей взять.

      16

Мне было б интересно посмотреть,

как ты в лице меняешься, но крик

истошный, рьяный чтение прервал,

когда Марина ринулась к тебе,

раскидывая важные бумаги,

топча одежды, в волосы вцепилась.

Твой муж сидел, бледнел, шептал чего-то:

Остановитесь, хватит, Ира, нет! –

Чего ей нет, когда ее мутузят,

того гляди все патлы оборвут –

ату-ату! хрясть! – по мордасам бьют.

      17

Закончили вничью. Седой, солидный

нотариус, таких сражений жарких,

запальчивых и рукопашных споров

усталый постоянный зритель, нас

просил из кабинета вон. – Кто хочет,

оспаривает пусть по всем судам

гражданским, высшим, конституционным

несправедливость, тратит деньги, нервы –

с сомнительным, неверным результатом…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.